Раскаяние

Глава 19

Розали

Опустошение. Это то, что ты чувствуешь, когда внутри не остается ничего. Ни злости. Ни гнева. Ни раздражения. Уходят даже светлые чувства: любовь, страсть, влечение, счастье, радость… Все они тонут в опустошении.

Это состояние, при котором ты чувствуешь себя пустым сосудом. Будто лишь минуту назад он был полон до краев, и вдруг кто-то взял и просто опрокинул его. И ничего не осталось, чтобы можно было наполнить его или хотя бы омыть сухие стенки. Так продолжается до тех пор, пока ты не найдешь новый источник, потому что человек отчаянно нуждается в этой наполненности эмоциями, чувствами и событиями.

Я испытывала это чувство на протяжении целого года. Когда очнулась в больничной палате, то была полностью опустошена, во мне ничего не осталось, даже сил для борьбы за жизнь. Единственные люди, ради которых я старалась выжить, — это моя семья. Хотя в действительности хотелось протяжно завыть и сдохнуть. Желательно где-нибудь в темном лесу, где мой труп разорвут волки, что ничего не останется.

Сложно передать ощущение, когда физически ты абсолютно здоров, но у тебя болит все тело: как внутри, так и снаружи. Невозможно описать словами, что ты при этом чувствуешь. В один момент тебе хочется схватиться за свою кожу и содрать ее всю, потому что она горит, а в другой — самой себе сделать трепанацию и просто вытащить мозг из головы, чтобы он прекратил напоминать обо всем, что ты так отчаянно хочешь забыть. Ну, или хотя бы пойти к мозгоправу и попросить его об услуге: загипнотизировать тебя и вызвать амнезию. Интересно, они вообще такое делают?

Я знала, что он был там. В больнице. Я чувствовала его присутствие. Не видела его и не слышала, но знала, что он там был. Джордж ушел из больницы в день, когда меня оттуда выписали. Никто не говорил о нем, даже не упоминал, но я знала, чувствовала. И от этого мое сердце рвалось на части. Я не хотела, чтобы меня обнимали и утешали. Я хотела только, чтобы Джордж ворвался в палату, растолкал всех, подхватил меня на руки и унес к себе домой. Но он этого не сделал.

Я знала, что он приходил в тот первый день, чувствовала, как он обнимает меня, шепчет слова раскаяния, клянется в любви и обещает быть рядом и все исправить. Я чувствовала его слезы на своей коже и знала, что он задыхается от безысходности, но не могла ничем помочь. Внутри я билась как птица в клетке, которой стало мое безвольное тело, разрывалась от крика о том, как ненавижу и люблю его в одно и то же время, но не могла никак показать, что слышу его и хочу знать обо всем, что привело его к этому предательству. Я так безоговорочно любила его, что не могла поверить в то, что все это было сделано специально, не могла принять тот факт, что его любовь была фальшивой, пластмассовой.

Когда я выписалась из больницы, мама уговорила меня посещать психиатра. Вы посещали такого врача? А три раза за одну неделю? А гипноз два раза в месяц? Я была уверена, что после последнего приема выйду на улицу, сяду в машину и поеду сразу в сумасшедший дом, чтобы коротать остаток своих дней, играя в шахматы с «Наполеоном» и разрабатывая стратегию развития Англии с «Королевой Елизаветой». Слава богу, не пришлось. А то черт его знает, что бы мы там разработали, я-то совсем не разбираюсь в политике.

Доктор Монро оказался настойчивым, немного грубым и весьма профессиональным специалистом. Он издевался надо мной, мучая вопросами и разговорами, заставлял переживать все снова и снова, пока пересказ истории не дошел у меня до автоматизма. Потом он включил в терапию гипноз и начал учить меня справляться с этим.

Однажды я пришла к нему на один из последних приемов со странной просьбой.

— Розали, в начале приема ты сказала, что хотела бы задать мне вопрос, когда мы закончим сегодня. Что ты хочешь знать?

Я поерзала в кресле и отвела взгляд, почувствовав румянец на щеках.

— Доктор, я не могу его забыть. Не могу разлюбить его. Знаю, что после всех его поступков должна, но не могу заставить себя. Я каждый день тоскую по нему, каждый день борюсь с искушением позвонить ему, найти его и встретиться.

— Роуз, это нормально — испытывать такое чувство. То, что тебя предали, еще не значит, что ты перестанешь любить предателя. Просто к тем чувствам, которые ты испытываешь, добавляется еще одно — ненависть. Ну, или просто злость. Романтические чувства — это квинтэссенция всего, что человек может испытать. Нет чистого чувства любви. К нему обязательно примешиваются другие, негативные или позитивные.

Я внимательно слушала его, и мне казалось, будто мое чувство к Джорджу док раскладывал на составляющие. Как книги на полке. Вот ненависть в красной обложке, вот вожделение — в синей, а там, немного дальше, в нежно-голубых тонах, обожание. Да-да, и обязательно возьмите вот эту, с зеленым градиентом. О, она прекрасна, это чистая ярость.

Я тряхнула головой, сама себе улыбнувшись от возникшей аналогии.

— Вы можете что-то сделать с этим? — тихо спросила я.

— С чем?

— Вы можете сделать так, чтобы я перестала его любить?

— Я — нет. — Он лгал, но я не стала перечить. Возможно, из страха лишиться своей привязанности к Джорджу. — Но ты можешь. Можешь начать двигаться дальше, найти себе другого мужчину и, возможно, построить с ним жизнь, выйти замуж, родить детей и не оглядываться назад. Единственное, чему тебе нужно научиться, — не сравнивать других мужчин с Джорджем.

Я так и не научилась. Каждого, с кем пыталась начать отношения, сравнивала с ним. В основном, не в пользу нового парня. Я старалась найти полную противоположность Муну: светлые волосы, светлые глаза, низкий, худой, толстый, в спортивной одежде и кроссовках. Никаких стильных, уверенных в себе брюнетов. И уж точно никого по имени Джордж.

Он вернулся в мою жизнь, когда я уже встретила Аарона. Мой парень былпридурок. Нет, ну правда, он обычный. Такой, который не будоражит кровь, не заставляет тебя идти на безумные поступки, только чтобы оказаться рядом. Тебе не хочется выставлять себя на посмешище, только бы еще раз увидеть его соблазнительную улыбку. От него не мокнут трусики и не переворачиваются внутренности. Он такой… удобный.

Да, Аарон был тем мужчиной, который не вызывает проблем. С ним было комфортно и спокойно, потому что он никогда не повышал голос, не выходил из себя и не ломал твою психику. Я никогда не ждала от него подвоха или экстраординарной выходки. Он был прост, как арахисовое масло: ничего сверхъестественного, но мы все равно употребляем его каждое утро.

Аарон любил меня. Я знала и чувствовала это. Но он меня не знал, не знал, что я помешана на автомобилях. Парень просто думал, что это часть моего бизнеса. Он не догадывался, что я с легкостью могу заменить карданный вал и промыть двигатель. У меня чесались руки оттолкнуть его и самой заменить пробитое колесо, когда мы ездили за город. Он делал это так неумело. Пока он отошел за запаской, мне самой пришлось подкрутить домкрат, потому что этот неумеха рисковал отбить себе пальцы на ногах. Когда он уносил испорченное колесо, я быстренько дотянула болты, потому что на высокой скорости мы могли остаться без колеса. Однажды я как бы невзначай открыла ему интернет-страницу с тормозными колодками, которые он искал. Потому что Аарон совсем не понимал, что ищет. Маркировка на выданном Майком листке выглядела для него как китайская грамота. Я не хотела делиться с ним своими знаниями и умениями. Не знаю, почему скрывала это, но в глубине души мне казалось, что эта моя часть принадлежит исключительно Джорджу.

Аарон не знал о моей любви к различным вкусам шоколада. Он вообще об этой страсти не знал. Парень предпочитал верить в то, что мой любимый десерт — крем-брюле. А все потому, что полгода назад у меня была аллергия и, чтобы исключить все факторы, врач запретил мне употреблять такие агрессивно-аллергенные продукты как шоколад. Целый месяц я мучилась отсутствием нежного вкуса во рту. Когда выяснилось, что аллергия была на косметику, Моника отвела меня в кондитерскую, где купила мне шоколадное пирожное, политое растопленным шоколадом и дополненное двумя шариками шоколадного мороженого. Да, и посыпанное все это какао. Я думала тогда, что не смогу открыть рот после такого десерта, потому что губы просто склеивались от сладости. Потом меня подташнивало весь остаток дня, но я была счастлива, потому что самое вкусное в мире лакомство вернулось в мою жизнь. Аарон не знал, и я не стала его просвещать. Мне было лень объяснять ему, почему я не рассказала о своей страсти раньше.

И сигары. Он свято верил в то, что я ненавижу запах сигарет и сигар. Сигареты — да, у них действительно омерзительный запах. Но сигары я любила. Вот только этот запах с некоторых пор ассоциировался у меня только с Джорджем. Я отчетливо помнила тот день, когда он с Морганом сидел на балконе, попивая виски и дымя сигарами. Я до сих пор безошибочно могу определить запах сигар, секса и самого Джорджа, которым он позже окружил меня в душе, занимаясь со мной сексом. Но этого Аарону я тоже не сказала. По понятным причинам. Но также я и не объяснила ему, почему не хотела слышать от него запах сигар. Потому что он мог навсегда испортить для меня это воспоминание.

В мою жизнь снова вернулся человек, который вместе со мной хранил все эти воспоминания. Я продолжала любить его неистово, но теперь не безоглядно. Я не доверяла ему, но хотела. Бог видит, как бы сильно я хотела верить ему, отбросить все сомнения и снова быть вместе. Но не могла. Это чувствовалось как самоубийство. Как будто я сама снова и снова добровольно загоняю себя в эту яму.

И теперь я сидела в арендованной квартире, перебирала цветные камешки в вазе в гостиной и потягивала обжигающе горячий чай. На мне все еще было надето платье из клуба, только туфли я сменила на теплые тапочки с зайчиками. Аарона я отправила домой, не могла на него смотреть в ту ночь. Он пытался сопротивляться и выяснить, в чем причина перемены моего настроения, но я не была готова рассказать ему, что в сравнении с Джорджем он значительно проигрывает. И что, когда Мун рядом, я просто не могу смотреть на Аарона. Каждое его прикосновение к моему телу хотелось смахнуть, как назойливую муху. Я не спала с Аароном в этот его приезд, сославшись на критические дни. Как он ни пытался меня уговорить, я, откровенно говоря, хотела сохранить на себе воспоминание о касаниях Джорджа и не могла себе представить, чтобы отпечатки Аарона появились на моей коже после всего того, что мы с Муном разделили.

Я официально становилась сукой: изменила своему парню, скрывала от него настоящую Роуз и не могла пересилить себя, чтобы хотя бы улыбнуться ему на прощание. Аарон, уходя, наклонился и нежно прикоснулся губами к моей щеке.

— Я люблю тебя, Рози, — прошептал он мягко. — Надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор и позвонишь мне. Я буду скучать по тебе, детка.

С этими словами он развернулся и вышел из квартиры. И я подозревала, что и из моей жизни тоже.

Мне оставалось только справиться с гневом и сумасшедшей ревностью, накатившей на меня, когда Джордж подцепил ту девицу в баре и уже через пять минут они ушли вместе. Он спал с ней? Он шептал непристойности ей на ухо?

Я знала, что теперь была моя очередь сделать шаг навстречу, но не знала как. Мои мысли и чувства превратились в такой бардак, с которым мне пока было сложно справиться. И я не хотела нести этот бардак в наши отношения, поэтому решила воспользоваться приглашением Беатрис и полететь в Париж с ней и Пьером.