Разумовский

Глава 2 НИО. com

— Лей, лей, до краёв. Газета нас столько лет кормила, и за упокой, значит, пить надо от души. И чтоб никто не думал сачковать. До дна. Не чокаясь. За «Невского Рабочего»!

Двухметровый главред выпил залпом, занюхал локтем и громко выдохнул, позабыв обо всех приличиях. Какие приличия, когда у тебя на руках разваливается — да чего уж там, уже развалилось — Большое Дело. Он, Кожевников, лично, вот этими руками, поднимал «Рабочего», превратил его из заводской малотиражки в большую и важную газету, такую важную, что за первыми его перьями в 90-е бандиты по пятам ходили — хотели грохнуть. Но за этими бандитами ходили другие бандиты, свои, поэтому все, слава богу, остались живы. Система сдержек и противовесов, мать её за ногу. Только теперь великая цепь, на которой держалось Большое Дело, порвалась и вдарила обеими концами по нему, по Кожевникову, и ещё и противовесы эти пресловутые до сих пор рушатся, бьют по ногам. Все, кому Кожевников был должен, слетелись терзать его печень. Орлы, ничего не скажешь. А те, кто был должен самому Кожевникову, напротив, — разлетелись кто куда. В основном туда, где нет сети и не дозвонишься.

И вот, он хочет набухаться как следует, чтобы не думать о том, что за чертой пропасть, в которой водятся драконы, которые хотят его денег (которых нет) и его крови (с повышенным сахаром).

— Я… Я хочу речь толкнуть, если вы не против…

Главред «Невского Рабочего» думал, что вся кровожадная молодёжь, которую он набирал в штат, чтобы «Рабочий» не терял остроты зубов, разбежится, когда станет понятно, что газета закрывается и ловить здесь больше нечего. Но, вот, почему-то ошибся: не приехала только Катя, у которой мать болеет, а все остальные были здесь. Не искали судорожно, куда пристроиться, не набивались к конкурентам, обещая слить какой-нибудь компромат из его, Кожевникова, закромов. Нет. Сидели, вот, послушно выпивали, слушали сентиментальные бредни главреда.

— Я обычно не любитель играть в свободу, равенство, братство: если бы вас не держал в ежовых рукавицах, вы бы мне такой Содом устроили — я вас знаю, но… Надо признать, мне с вами очень повезло. Ну, или я просто настолько хорош, что смог выбрать лучших из лучших. У меня дома лежат подшивки «Рабочего», я каждую неделю перечитываю номера, которые выходили пять лет назад, десять. И да, бывало, что было острее, бывало жёстче, но так хорошо, как сейчас, «Невский Рабочий» ещё никогда не читался. Особенно по сравнению с тем мусором, который сейчас печатается. А я на своём месте был и пять, и десять лет назад, а значит, дело не во мне, а в вас. Тут собралась лучшая молодёжь из пишущей, а пишущая молодёжь — это всегда лучшая молодёжь… Тут собрались лучшие старики, которые не одряхлели, не исписались, а наоборот… То, что сегодняшний выпуск стал последним, — это не ваша вина, а… Не готов признавать её своей. Это вина обстоятельств — но я, определённо, виноват в том, что от этих обстоятельств вас не прикрыл…

Нюра заколотила вилкой по рюмке.

— Стоп, стоп, стоп, Никита Ильич. Хорош. Развели тут «кто виноват?» и «что делать?». Про первое надо было думать раньше, про второе — будем думать потом. Пока мы пьём, радуемся, вспоминаем минувшие дни…

Из другого конца кабинета раздался трескучий голос Валериана, самого заслуженного из «стариков», который начал поминать «Рабочего» ещё с утра, поэтому был уже в кондиции:

— «И битвы, где вместе рубились они!»

— Воистину, Валер! Так вот, я считаю. Я. Считаю. Что вам повезло с нами, а нам — с вами. Вы меня в неловкое положение поставили, Никита Ильич, когда на работу взяли. С бывшими однокурсниками когда собираемся — они начинают на разные лады говнить своих начальников, а мне и рассказать нечего. Потому что вы у нас — мировой мужик. В связи с чем предлагаю выпить за Никиту Ильича. За Никиту-Кожемяку, чудо-богатыря!

Кожевников даже опешил: все работники ломанулись доливать и чокаться. Кто-то панибратски приобнимал его. И про Никиту-Кожемяку… И не знал, что они его так называют. Хотя оно и понятно, имя-фамилия, два метра роста, в плечах косая сажень… И бритая башка блестит на солнце, что шелом.

Заулыбался по-детски. Забыл сразу про кредиторов и просто врагов, которые захотят на нём оттоптаться. И решил, что с главным сюрпризом тянуть не будет (а ведь сначала хотел устроить своим ещё одну проверку — и ввести в курс дела только тех, кто к концу поминок по газете останется при здравом уме).

— Ладно, ребят. Спасибо, ей-богу, но вы восторги пока приберегите, потому что я не договорил. Смотрите, тут такое дело, я должен вам кое-что прочесть…

Опять Нюра влезла. Судя по голосу, ей уже крепко дало. Да, она бы точно до конца поминок не продержалась:

— Вы чего, прощальное письмо написали? Тю, пошлости какие. Я про вас лучше думала…

— И правильно делала. Потому что письмо не прощальное и не от меня. И вообще — цыц. Не перебивай старших.

Нюра потешно изобразила сквайра Трелони из мультика: «Я буду нем как могила!»

Кожевников достал из нагрудного кармана сложенную вчетверо распечатку. Откашлялся, начал читать с выражением:

«Никита Ильич, мне стало известно о трудностях, с которыми столкнулось ваше издание. Я, как преданный ваш читатель, не могу спокойно смотреть на такую несправедливость, особенно учитывая тот факт, что я отягощён некоторыми средствами и могу в какой-то степени помочь вашему горю…»

— Кто вообще так пишет? Это городской сумасшедший какой-то?

— Цыц! — показал Нюре увесистый кулак. Продолжил:

«…к сожалению, инвестировать средства в печатное издание я не готов. По моему мнению, бумажные СМИ вот-вот отомрут как рудимент. Но профессиональные качества вашего журналистского коллектива сами по себе являются залогом успеха независимо от формата.

Я крайне заинтересован в создании популярного интернет-СМИ, сфокусированного на журналистских расследованиях. Я мог бы поднять шумиху в тусовке, пообещав огромные гонорары, и привлечь самые громкие имена, но мне не нужна банка с пауками, в которой каждый будет ощущать себя звездой и тянуть одеяло на себя. Мне нужна команда, каковой, без сомнения, является ваш коллектив…»

— Ишь, как подлизывается… — шептала Нюра Адине. Даже отвлекаться на неё не стал.

«Со своей стороны я могу гарантировать достойную и своевременную оплату, уважительное отношение и известную степень независимости издания от спонсора. Однако предупрежу заранее: я оставляю за собой право тактично подсказывать, какие конкретно личности и события в данный момент являются для нашего издания максимально любопытными».

Теперь встрять в чтение решил единственный человек в зале, не нарушавший таким образом заповедь «не перебивай старших», — Валериан:

— Никит, я правильно понимаю… Ты решил подсластить нам пилюлю тем, что нашёл какого-то богатея, который будет давать нам деньги за то, чтобы мы под его врагов копали?

Разговор коснулся самого скользкого момента всего предприятия, которое всё равно казалось Кожевникову счастливым спасением для его ребят. И он собирался сделать всё, чтобы они этот шанс не профукали. Тем более из-за дурацкого чистоплюйства. Отложил бумажку:

— Нет, неправильно. Ну, то есть в какой-то степени так оно и будет, но это не главное. Главное, что у вас будет спонсор, который даст вам денег на нормальное независимое СМИ. Сайт, блог — я в этом не особо разбираюсь, вы лучше меня всё понимаете… Мы после этого письма ещё общались какое-то время. Я хотел убедиться в том, что это не развод и не провокация. И понял, что спонсора не интересует сведение счётов. Ему нужны сенсации. Мощные и настоящие. Расследования, которые будут министров ронять. Тех, которые этого заслужили, разумеется… Ему нужна бомба для запуска этого СМИ, и вы ему эту бомбу нароете. Потому что если кто и может это сделать — то вы.

— «Вы». Не «мы». «Вы», — медленно процедила Нюра.

Когда он их хвалил, то именно это и имел в виду. Накидалась, а котелок варит. Задаёт правильные вопросы, а не заламывает руки, как Валера. Ну ладно, он не головой ценен, а пером. Гусар себя… в другом покажет.

— Вы. Потому что в новое плавание со старым якорем, который в иле напрочь увяз, не отправляются. Если мы перейдём на новое место вместе, если я снова буду главным редактором, то все копья тут же полетят в меня. Кредиторы, конкуренты, просто враги. Они и так появятся, потому что «Рабочий» закрылся, и у меня больше нет трибуны, с которой можно обороняться. Но сейчас эти копья заденут меня одного, а если я пойду с вами, удар придётся и на ваше Большое Дело. А так не годится. К тому же вы справитесь и без меня. Да и… Звонить советоваться тоже можно. Я ж не запрещаю.

Звонить советоваться тоже будет нельзя, на самом деле. Потому что тогда Кожевников снова почует власть, снова захочет встать во главе своего войска… И ностальгическая гордыня всё испортит.

— И вообще. Это ваша история. Не моя. Моя выходила двадцать лет и теперь закрылась. А сейчас у вас фора: вам можно будет назвать своё Большое Дело нормально. А не «Невский Рабочий».

Потом было много всего: споры, попытки угадать, кто такой этот С.П., приславший письмо, славословия и панегирики, а потом просто анекдоты один за одним.

Кожевникову казалось, что это и правда поминки. Не по газете, а по человеку. И на длинном редакционном столе между стопок, бутылок и заветрившейся нарезки лежит он, двухметровый и широкоплечий, как сам Кожевников, одетый в комбез и кепку и безвозвратно мёртвый невский рабочий.

Встреча бывшей дружины Никиты-Кожемяки с новым предводителем (а точнее, если уж развивать метафору, с князем, который будет показывать перстом на тех неразумных хазар, которым дружина будет мстить) прошла в старом офисе, который был оплачен до 31 числа.

Бывший главред заранее предупредил, что передал спонсору данные зарплатных карт всей редакции, чтобы им выплатили обещанный аванс, компенсировавший тот факт, что за последний месяц работы в «НевРабе» никто не получил ни копейки — все согласились скинуться, чтобы оплатить типографию.

Сам виновник торжества явился под аккомпанемент самых оглушительных фанфар на свете — звука смс-уведомлений о том, что на карту переведены деньги.

Адина подумала: «Вот же позёр». Валериан, который с каждым днём всё дольше разглядывал в зеркале свои множащиеся морщины, подумал: «А гадёныш молодой. И смазливый».

Гадёныш с порога заявил, что его зовут Сергей Петровский и его можно не гуглить, потому что он сколотил состояние, работая в сфере информационной безопасности, и не оставляет следов в инфополе ещё с первого курса института. Потом сел во главе редакционного стола и поначалу чуть не слово в слово повторял ту часть своего письма, в которой нахваливал журналистов. Когда по скучающим лицам понял, что на лесть они не реагируют, а эффект дождя из денег на карту уже начал проходить, решил брать быка за рога:

— Не подумайте, я не собираюсь делать из вас охотников за головами. Я просто хочу создать молодое и злое СМИ, которое мне самому будет интересно читать. И всем остальным тоже. А в наш грубый век одним слогом и профессионализмом этого не добиться, увы. Чтобы тебя слушали, нужно рассказывать то, о чём никто не знает, но все хотят узнать.

— Называйте уже имя той самой бомбы, которую мы должны жахнуть для громкого старта! — Нюра пообещала себе: если ответ её не устроит, она вернёт деньги и уйдёт.

— Кто из вас знает, кто такой Сергей Разумовский?

Нюра осталась.

Строить новый корабль было решено на костях «НевРаба»: переарендовали старый офис, чтобы никому не приходилось разрывать логистическую цепочку доставки своей драгоценной задницы на работу. Первым делом повесили на стене баннер с названием сайта — НИО. com. Сайта, собственно, ещё никакого не было — спонсор сказал, что его уже делают, но без большого расследования запускаться нет смысла — зато было название. Родилось из шутки, ходившей в редакции со дня поминок. Все судачили: «О ком писать-то придётся? О ком?» В какой-то момент это допекло Валериана, и он начал орать: «Ни о ком! Таких чудес не бывает! Это просто какое-то разводилово. Не будет никакого блога, и ни о ком мы писать не будем. Ни! О! Ком!»

Нюра сразу же пробила адреса и обрадовала команду: нет пока в природе ни nio.com, ни nyo.com, ни даже neeo.com.

— Жалко, neo.com есть, самый козырный адрес был бы, — резюмировала Нюра, а Валериан, которому самому от своего кипучего неверия стало тошно, парировал:

— И хорошо. У нас в самой читающей сказали бы, что с ошибкой написано.

Соображения передали Петровскому, он дал добро, сказал, мол, с написанием разберёмся потом. Так что на баннере красовалась рабочая версия — НИО. com.

В один день с баннером в старую редакцию нового СМИ въехала адски дорогая электроника и оргтехника. После «Рабочего», в котором у двух компов до самого закрытия были флоппи-дисководы, казалось, что это будущее раньше времени наступило. Петровский, кажется, и правда не врал про информационную безопасность: всем, что касалось техники, он свою дружину обеспечил по высшему разряду. Интернет-соединение было какой-то невиданной скорости (а в «НевРабе», когда дела стали плохи, ввели лимит на трафик), на всех машинах стояла какая-то кастомная операционка. Настолько навороченная, что Петровскому пришлось день проторчать в офисе, чтобы в двух словах объяснить, как в ней работать.

«Демократично, уважаю», — подумал Валериан тогда. А потом весь день хлопал глазами, потому что всегда с техникой был не то что на «вы», а по имени-отчеству и вообще по переписке.

А вот Гарика это напрягло.

Он вообще был скептик: в журналистику пришёл с интернет-форумов, посвящённых конспирологии. Сидел там, потому что не верил в те ответы, что давали родители, школа, институт. Потом, правда, разочаровался и в конспирологии: там все в основном верили (в пришельцев, в масонов, в целительную силу пирамид, а то и во всё сразу), а он наоборот. Вёл какое-то время ниспровергательский блог «Креативный иконокластер», но потом понял, что что-то нужно жрать, и пошёл писать злые статьи в «Невском Рабочем». Настолько злые, что Никита-Кожемяка в печать отдавал дай бог половину. Остальные держал в папке с шуточной надписью «Опубликовать в случае моей гибели».

Гарик тогда сразу сказал Нюре:

— Чёт я не верю нифига, что при таких бабках можно целый день околачиваться с плебсом, объясняя, как в его прокачанной «винде» работать. Был бы я…

— Владычицей морскою… — вольно развила образ Нюра.

— Ну, типа… Я бы просто айтишника прислал, кто более-менее с людьми разговаривать умеет. Не-не. Тут точно что-то не так. Я ещё раньше напрягся, когда он начал заливать про цифровой след… Надо его разъяснить, этого Сергея Петровского.

Нюра была согласна с Гариком на все сто, но всё равно шепнула:

— Если ты его раскроешь и у нас никакого сайта не будет, я тебя прикончу.

Гарик хищно залыбился:

— Так я не для общественности. Я для себя.

— Тогда, как узнаешь, колись!

И разошлись копать материал на двух Сергеев. На Петровского и Разумовского.

О, Разумовский.

Стоило признать, что фигуру для расследования спонсор подыскал ребятам просто роскошную.

Вот примерное досье (краткое, потому что у этого, кхм… гражданина… цифрового следа тоже практически не было).

Сергей (отчество ни в одном источнике не указано) Разумовский.

Сирота, выпускник МГУ им. Ломоносова. Выиграл несколько онлайн-кубков по программированию, пользуясь ником Raz00m. На оффлайн-мероприятия, на которых награждали победителей, не приезжал. Присылал название благотворительного фонда, куда просил перевести его денежный приз. (Очевидно, уже тогда понимал, что эта благотворительность — мощное вложение в будущее, потому что укрепляет образ. А может, правда хороший парень, фиг знает.)

В прошлом году устроил сенсацию в кругу IT-инвесторов: разослал презентацию своего проекта, соцсети Vmeste, с инвайтами в демо-версию и прямо там, в оболочке своей соцсети, провёл переговоры с теми инвесторами, которым хватило азарта подыграть нахалу, который, прежде чем разослать презентации, взломал устройства тех, с кем хотел посотрудничать. Разумеется, большая часть инвесторов начали грозить выскочке судом, но Vmeste-энтузиастам удалось успокоить разбушевавшихся Vmeste-скептиков, а часть и вовсе переманить в свой лагерь.

Долгое время история о Разумовском (тогда ещё без указания имени) ходила по анонимным бордам в качестве то ли байки, то ли городской легенды. В процессе история обросла кучей финалов: кто-то писал, что Разумовского нашли и прикончили, кто-то утверждал, что его завербовала разведка и теперь он крашит сервера американских банков. В общем, до этого года было такое ощущение, что Разумовский — это чисто интернет-персонаж, которого на самом деле не существует; герой, выкованный из сплава голливудских фильмов про хакеров и старых комиксов про какого-нибудь Фаэтона. Как оказалось, Разумовский существовал на самом деле. И существует до сих пор.

С момента своего «исчезновения» он просто работал над запуском коммерческой версии социальной сети Vmeste. Здесь подключается другой архетип: гениальный затворник, блестящий ум, которому чужды соблазны грешного мира, он живёт работой. Другой бы на его месте пошёл просаживать деньги инвесторов на тачки и девочек/мальчиков/слишком человекоподобных роботов, а работать усадил каких-нибудь подающих надежды студентов… Но Разумовский — перфекционист, всё делает сам, доводя продукт до идеала (Нюра читала как минимум два форумных треда про это — выводы обычно делались на основании разбора его кода, но чёрт их, очкариков, разберёт, может, по такому и правда что-то можно о человеке понять. Как по почерку. Хотя… Вроде же и по почерку нельзя, это же лженаука. Или нет…? Ладно, не о том сейчас…)

В данный момент железно известно только то, что Разумовский реален и что в течение этого года должно начаться тестирование сети по инвайтам среди студентов самых популярных столичных вузов. Очевидно, к этому моменту Разумовский выйдет из тени (или его вытащат из тени инвесторы, которым интернет-легенда нужна будет как лицо соцсети, которое будет продавать рекламу, или как они там собираются её монетизировать…). Само собой, он тут же станет интересовать всех и каждого: интернет-вундеркинд из России, «быстрый разумом Невтон», лицо со всех обложек одновременно.

И тут выходит огромное расследование на «НИО. com’е»: ху из мистер Разумовский.

Фанфары не смолкают (в смысле деньги на карточке падают в диких количествах), бывший коллектив «Невского Рабочего» на горбу лидера интернет-индустрии врывается в высшую журналистскую лигу. Осталось только написать это расследование. А пока в активе у «НИО. com’а» только форумные спекуляции и несколько размытых фоток, на которых вроде бы тот самый Разумовский, но как будто это что-то даёт: вроде длинные волосы, вроде брюнет, а может, это из-за освещения, чёрт разберёт.

Гарик испытывал какую-то странную смесь разочарования с облегчением. И если с облегчением всё было понятно: похоже, их новорождённую контору никто не закроет и их томатный спонсор (Гарик просто всех спонсоров после той рекламы называл томатными, ничего не мог с этим поделать) — настоящий человек. А вот разочарование…

Гарик думал, что столкнулся с настоящим вызовом, что ему предстоит в куче сена всемирной сети искать зайца, в нём — утку, в которой будет ещё и яйцо, и только в нём уже иголка. Он хотел вступить с самозваным специалистом по информационной безопасности в схватку и перегуглить его. Найти электронный след, о котором Петровский и не подозревал бы. Ну и что? Оказалось, что томатный спонсор просто брехло.

С какой радостью Гарик сказал бы ему в лицо: «То, что у тебя нигде нет открытых аккаунтов, а твоя фотка находится на четвёртой странице поисковой выдачи, — это не тот уровень анонимности, с которым тебя можно не гуглить». Но нет, обижать спонсоров себе дороже.

Да, есть такой Сергей Петровский, есть фирма «ЧуДо», которая занимается тем, что продаёт ПО для того, чтобы скрывать свою деятельность в сети. У них есть пошлейшая реклама: белая ворона в шапочке чародея говорит, что в наши дни сохранить анонимность можно только чудом. В смысле «ЧуДо»-м. И, судя по всему, Разумовский — это не какой-то архивраг Петровского, которого он хочет уничтожить, отыскав его страшные тайны… Это просто будущая звезда, которая вот-вот взорвёт инфопространство, и Серёга присоветовал его «НИО. com’у», чтобы сайт выстрелил и вложения окупились. Что ж…

Делать нечего, нужно брать такси и ехать в офис. Там сегодня летучка — будут решать, кто куда поедет и где можно побольше всего накопать про Разумовского.

Гарик вздохнул, обращаясь к герою, историей которого он будет жить ближайшие недели: «На тебя теперь вся надежда… Ты только пустышкой не окажись».

«Это ж надо — так жить. Как будто заживо себя замуровать», — подумалось Адине.

Серые занавески, серая тюль («Или серый? Хз»), всё как будто серое, а из окна видно серую многоэтажку, которая застит весь белый свет. Вроде и погода сегодня хорошая, солнце, а тут… серость.

И вещи как на подбор старые. Не так, чтобы это было красиво — ну, антиквариат типа, а вот неприятно старые. Даже жутко. Ну… Как будто человек умер много лет назад и его комнату не трогает никто, боится. И она сама, комната в смысле, превращается в труп. Набальзамированный. Вот эта комната — такая. И жиличка её на мумию похожа — ссохшаяся вся, бледная как смерть. Если бы Адина не знала, что это не так, то подумала бы, что бабку кто-то ужасно напугал — сказал, например, что из родственников кто скончался.

— Деньги-то принесли?

Адина положила десять тысячных бумажек на тумбочку, покрытую кружевной салфеткой. Бабка два раза пересчитала, потом раскрыла трельяжные створки, взяла там гжелевую фигурку какой-то жирной бело-синей птицы и сунула деньги в её полое тело.

Потом села на самый краешек кресла и со значением сказала:

— Десять тыщ.

Адина стиснула зубы. «Ага, десять тыщ. Знал бы Никита Ильич, что мы будем деньги за интервью давать… Хотя, может, он такой принципиальный был, потому что у „НевРаба“ денег никогда толком не было, а у Петровского, а как следствие, и у НИО. com их одним местом жрать можно. Петровский прямо сказал: „Если на интервью соглашаются за бабки — давайте бабки, давайте вдвое больше, чем просят, втрое, лишь бы толк был…“». Но вдвое Адина давать не стала — дала, сколько было спрошено.

На всё ту же тумбочку с салфеткой лёг диктофон.

— Так… Про Разумовского…

— Ах да, конечно… Сейчас… Соберусь с мыслями. А то я с утра хворая что-то. Мне и десять тыщ-то… на мáзи.

«Да мне всё равно, на что тебе десять тыщ. Ты рассказывай, каким Серёжа Разумовский был в детстве. Мы и так с барабанным боем нашли детдом, в котором он рос, так там ещё и персонал… Кто разбежался, кто помер. В Питере, считай, ты чуть ли не одна осталась, бывшая заведующая — Кедрина Елена Вадимовна».

— Ну… Серёжка… Я же, вы поймите… Я там год с лишним всего проработала, больше не смогла. И… Ребят-то плохо помню. Я всегда так считала: если хочешь, чтобы от тебя помощь была в педагогическом отношении, то горе чужое близко к сердцу принимать нельзя, вредно. Только покалечишься. Ну я и делала, что должна: следила, чтобы они одеты, обуты были. Сыты. Чтобы чистота была. Чистота — это очень важно. Чтобы бельё стира-

Бабка почему-то на мгновение изменилась в лице, будто призрака увидала.

— Вы про Серёжу… — Адина сама себе дивилась. Легко могла разговорить кого угодно, а сейчас… Как будто для школьной газеты интервью у ветерана берёт: «А расскажите про войну…» Это неуважительно. Ни к человеку, ни к профессии. «Соберись, попробуй её узнать сначала, работай нормально, а не за зарплату…»

Но оказалось, что дело было не в неловких вопросах Адины. В бабке будто сломался какой-то заслон, и она начала частить:

— Серёжка-то тихий был, ну, когда я работала, по крайней мере. Не докучал вот, ей-богу. Но… С ребятами сходился не очень. Наши, приютские, они и в школе наособицу держались, и вообще, а Серёжка — нет, один всегда. Всё в учебниках.

— А чем он увлекался? Он сейчас компьютерщик очень известный…

— Ба… Ну, не знаю, когда я работала, никаких компьютеров-то не было, ну, в приюте откуда взяться. В школе, может, что… Они в школу ходили, там депутат Верховного совета её кончал, богатый. И внуки его там учились, и он школу не забывал, в школе вот могли компьютеры быть. Там вот кто учителя были, у них поспрашивайте. А в приюте — навряд ли. Может, уже потом, когда я в садик работать пошла.

— При вас он чем увлекался?

— Да как сказать… Он всё в книжках. Рисовал ещё. Ах да… И эти. Стихи были.

Адина, кажется, нащупала что-то интересное. Хороший штрих к портрету технологического титана: рисунки, стихи…

А Кедрина вскочила, опять пошла к трельяжу. Достала какую-то папочку, а из неё — листок.

— Вот, я у него под подушкой нашла как-то… Подумала — страсть какая-то, забрала, хотела его потом вызвать на разговор, а потом… Ну, бардак у нас начался, я и забыла. Сама не знаю, почему храню.

Адина повертела в руках листок бумаги: нарисованные карандашом языки пламени обрамляли четверостишие:

— Это вот он своей рукой писал? Сергей Разумовский.

Бабка истово закивала, почему-то вцепившись в край листка пальцами.

— Сколько за листок возьмёте? — спросила Адина, которой уже было не до принципов Никиты-Кожемяки.

— Да я… — Кедрина опешила, зашарила по комнате взглядом, потом наткнулась на накрытые марлей крема и пузырьки с таблетками.

— Десять тыщ.

Адина порадовалась, что деньги ей выдавали по принципу «давайте вдвое больше, чем просят».

В утробе гжелевой птицы стало ещё теснее.

Нюра в Москве почти отчаялась — все ниточки в МГУ оказались бестолковыми. Ну да, был студент Разумовский, вот копия выписки из диплома. Хотите, учебный план покажем. Остальные документы уничтожили после сканирования в связи с цифровизацией университета, но сканов тоже нет, потому что компьютер сгорел, — и дальше куча оправданий своего деканатского раздолбайства.

Попробовала действовать с другого конца — опросить бывших однокурсников, коменданта общаги даже откопала. Оказался типичный инфантил, который торчит в системе образования до упора, чтобы не взрослеть и жить наивными детскими обидами и мечтами. Вместо того чтобы вспомнить что-то яркое и интересное про Разумовского, сначала нахваливал его минут десять за то, что у него за все годы учёбы не было ни одного взыскания (минус потенциальный сюжет), а потом начал крыть матом остальных студентов, на которых он до сих пор таил смертельную обиду, например, за то, что они в углу комнаты строили пирамиду из банок «Колы». Короче, субъект. Личность. Хоть про него расследование пиши.

Однокурсники тоже отпали: москвичи вспоминали только, как он с преподами на семинарах препирался, типа зачем они преподают это старьё. Ну, обычная история про бунт таланта, смотрящего в будущее, против косной системы — скука, одним словом.

Те, кто жил в одной с ним общаге, расщедрились на пару баек о том, как Серёжа строил из себя тонкую и высокоморальную личность — воротил нос от вечеринок (демонстративно), ныл, что учиться сюда только он один приехал. Судя по тому, что все остальные воспоминания его бывших однокашников касались студенческих бухачей, был он не особо далёк от истины.

По фоткам тоже был голяк. Не сказать, чтоб он был совсем парией, но… Всем, кажется, просто было не до него. А на всякие сентиментальные сборища вроде празднования экватора или обмывания дипломов он и сам не ходил. Так что никаких забавных снимков, на которых он пьёт «БодЯгу» из кубка по программированию. Ещё один потенциальный угол раскрытия личности — в мусорку.

Пока расследование выглядело примерно так: «Сергей Разумовский — именно такой, каким вы его себе вообразили, когда прочли пресс-релиз Vmeste. Мы утверждаем это несмотря на то, что никакого пресс-релиза пока никто даже не выпустил».

Купила в переходе пиратский DVD «Все фильмы с Дэвидом Боуи», чтобы посмотреть перед сном, но сон внезапно отменился. Как и позорное возвращение в Питер, запланированное на завтра.

В папке «Входящие» оказалось длиннющее письмо от Гарика.

Штатный скептик («золото, чудо, лучший человек на Земле после Петровского, и то только потому, что Петровский не требует отчитываться по расходам в командировках») прислал кучу ссылок и скриншотов. Нюра ознакомилась: чтобы разобраться в потоке бреда, написанного отбитыми на всю голову любителями городских легенд, перечла раза четыре, наверное. А потом её затрясло от восторга и предчувствия той самой бомбы.

«Меня трясёт, потому что бомба — ядерная, а я — счётчик Гейгера, а-а-а-а-а-а-а!»

Оказывается, приют, в котором рос Разумовский, фигурирует в одной спекулятивной теории, которую обсуждали как минимум на трёх форумах, одном общеконспирологическом (там обсуждение быстро перестало быть конструктивным и ушло в степь «правительство нас травит», и все переругались, чем же именно) и двух форумах про маньяков. Там уже было поинтереснее. Короче, всё сводилось к вспышкам отравления таллием — это такой металл, очень токсичный, его в промышленности используют. Кто-то считал, что в приюте ставили чуть ли не опыты над детьми, кто-то писал про серийного отравителя, который приехал из другого города. (Этот юзер находил цепочку чуть ли не из пяти отравлений в разных городах, но там всё не сходилось ни черта, так что фиг знает. Но вообще если серийный отравитель, то это самый кайф! Петровского затрясёт от восторга.)

По идее — руки в ноги, и езжай в Питер, рой носом землю, делай подкоп под здание приюта, ищи таллий. Но во всех обсуждениях постоянно мелькало слово «Специалист».

Тот самый, легенда сыска. Следак, группа которого когда-то задержала Гробовщика Рыбальченко — маньяка, которого несколько лет не могли поймать. А Специалист справился за три месяца. У него вообще много мощных дел было, но почти все — в 80-е и в самом начале 90-х. Потом он ушёл преподавать, а потом — на пенсию. Нюра знала, потому что пресса вспоминала Специалиста каждые пять лет — когда наступал очередной кровавый юбилей и нужно было делать рейтинги, снимая очередной фильм про Рыбальченко.

Ну что ж, тем лучше, что сейчас не юбилейный год. Больше шансов, что заслуженный дядька не пошлёт её к чертям собачьим, приняв за очередную дурочку, которой нужен рассказ про то, как именно Рыбальченко колотил свои гробы и в каком виде складывал туда людей.

Посмотрела на DVD. «Извини, Дэвид, в очереди крутых дедов ты чуток сдвинулся».

Нашла в сети номер и позвонила, ни на что особо не рассчитывая. В одиннадцать-то вечера.

— Алло, Муса Султанович?

— У аппарата. Кому понадобился в такую рань?

Когда легендарный Специалист открыл ей дверь, то — как это обычно и бывает, когда встречаешь людей, которых раньше видела только по телевизору, — он ей показался маленьким, будто бы игрушечным. Почему-то всегда кажется, что все, кто попадает в телевизор, — это другой биологический вид, великаны. А тут стоит дедушка, одного с ней роста, пушистую бороду чешет.

— Вы проходите, проходите.

Впервые видела, чтобы книжные полки были вдоль всех стен. Засмотрелась. Специалист заметил.

— Вы про меня слишком хорошо не думайте. Я прочёл — ну тридцать процентов, хорошо если. А собирал всю жизнь. Думал, выйду на пенсию — начну читать. А как вышел и начал, понял, что в самом лучшем случае осилю две трети. Это если новых не покупать.

— А вы покупаете? — чёрт дёрнул спросить. И зачем, главное.

— А как же! — по-озорному заулыбался. — Вон, в гостиной лежат на диване, ставить некуда. Поэтому пойдёмте лучше на кухню. Чай будете? У меня каркаде…

Пока легендарный следователь пил каркаде из громадной кружки, Нюра рассказывала ему про случаи отравления таллием, про параллели, которые отыскали странные люди в Интернете, у которых, судя по всему, нет нормальной жизни. Чтобы не казаться совсем помешанной, присвоила открытия «своей команде». Приводила какие-то цифры, пучила глаза, вставляла какие-то театраль-ные паузы в монолог — потому что с каждой секундой всё сильнее боялась, что бывший важняк после всех этих бредней выгонит её взашей. Когда закончила, сделала глоток из чашки. Подумала: ну всё, теперь точно конец.

А Муса Султанович рассмеялся только.

— Ну, собственно, как знал, что всё вскроется. Знаете, Анюта, я жизнь прожил, таская на себе гору. Думал, что скрываю страшные тайны и однажды с меня строго за это спросят. Скажут: «Муса, ты всё знал и ничего не сказал». В мыслях вечно оправдывался, мол… Я же всегда так жил, чтобы никто от этих тайн не страдал, ни одному подонку не спустил греха. А меня всё равно что-то изнутри съедало. А потом однажды вот пошёл в гастроном, по дороге у ларька «Союзпечать» встал, вижу — во всех газетах знакомая рожа, и заголовки такие: «Садист в погонах», «Мясник из военной части». Сенсация! Для всех вас. А ведь это дело через меня проходило, полковник Кадилов — отбитая мразь, правда садист и мясник. Меня тогда подключали, потому что вокруг части несколько человек в разное время зарезали: только дёргали зря, никакой связи я не установил, этот мучил только подчинённых. Упивался властью, что ему всё позволено. Нам сверху спустили тогда: что хотите делайте, но чтобы шуму никакого не было, а Кадилова мы найдём, за что расстрелять. Нашли, расстреляли. А потом всё равно вскрылось. Всё всегда вскрывается. Я раньше книгу написать хотел, раскрыть карты, маски сорвать, а потом опомнился — а и без меня справляются, и неплохо. Вот и вы, Анюта, справились.

Нюра снова превратилась в счётчик Гейгера, то есть затряслась. Даже если ничего про Разумовского больше найти не удастся, это уже сюжет. Молодой гений вырос в приюте, который терроризировал маньяк!

— Я, Анюта, ту историю, про таллий… вспоминать просто ненавижу. Обычно серийник — человек больной, трагическая аномалия. Когда видишь маньяка, веры в людей не теряешь — он ведь нелюдь, человек, вывернутый наизнанку. Ну, по-моему… А тут история про жадность и мелочность.

Сначала очень долго рассказывал короткий, в принципе, сюжет про озлобленную и жадную ведьму-кастеляншу, про её отравленные яблоки, в смысле пирожки, про то, как она досидела до моратория на смертную казнь и сидит, кажется, до сих пор. А потом сходил в гостиную и притащил оттуда пачку листов.

— Вот, Анют. Глава из моей книги, как раз про тот случай. Можете не возвращать. Там имена, даты, всё как есть. Одна к вам просьба: когда будете цитировать — если вообще сочтёте нужным, — мою фамилию не упоминайте. Не хочу, чтобы ко мне раньше времени слетелась та часть вашей братии, что меня каждые пять лет по поводу этого дурака Рыбальченко тиранит. Раз в пять лет я терпеть готов, но больше — слуга покорный.

— Честное журналистское!

Прыснули оба, хотя Нюра говорила всерьёз и в своё «честное журналистское» верила.

— Имейте в виду: впутаете меня в это дело, я уйду в отказ! В жёсткое отрицалово! Буду твердить, что ничего на самом деле не произошло. А я это умею.

Уже в прихожей у Нюры как-то само собой вырвалось:

— Давайте я вам свой номер дам. Вдруг решите всё-таки написать книжку. Готова быть редактором, корректором и менеджером на общественных началах. Скомпонуем всё, пристроим в приличное издательство — не сенсаций ради, а… Я просто сама ужасно хочу вашу книжку всю прочитать. И я такая точно не одна.

Рассмеялся, даже чуток покраснел (или показалось?). Но дал записать номер в толстом телефонном справочнике.

Летучка в редакции «НИО. com» выходила триумфальная. Конечно, история про кастеляншу-отравительницу заслонила собой находки Адины, и она с трудом скрывала досаду, но потом, когда было решено делать большой интерактивный материал, под которым будут стоят подписи всех участников, Адина вроде оттаяла. Вроде бы худо должно было быть Валериану с его муторными интервью, взятыми у судей программистских конкурсов (они анализировали код Разумовского, толковали его на разные лады и вообще врали, как заправские гадалки), но он, кажется, просто радовался, что их корабль не потонет при первом же сражении и ему не придётся идти с ним на дно, как сделал тот же Кожевников, от которого с момента закрытия «НевРаба» не было ни ответа, ни привета.

Гарик — не распространявшийся сегодня про то, как помог Нюре, — вспомнил про важное:

— А мы нашему томатному спонсору эти сказки Шахерезады рассказывать будем?

Валериан закивал:

— Обязательно! Это ж тянет на неслабую премию! Заодно узнаем, что у нас по срокам. Расследование, как я понял, надо к запуску этого Vmeste выпускать?.. А я пока ни рекламы не видел нигде… Ничего.

— К запуску тестирования, — уточнила Адина. — Но вообще я согласна. Пускай Петровский знает, что мы накопали. Может, он вообще решит, что всё это — туфта. И придётся всё заново начинать.

Весь остаток вечера «НИО. com» убеждал себя, что история про отравительницу не может быть туфтой. Валериан хорохорился и грозился взять интервью у Мокшевой, раз она до сих пор сидит. А Нюра просто позвонила Петровскому. Тот сказал, что свободен и будет часа через полтора.

Сергей долго слушал перебивающих друг друга журналистов (рассказ вышел странный: чёрт знает как, но Валериан своим подвешенным языком вывел свои дурацкие гадания по коду чуть ли не в главную сенсацию расследования — мастер, чего сказать).

Потом принялся изучать «улики» (их так называли, потому что сложили в коробочку, на которой было написано «Улики» розовым маркером). На листочек с детскими стихами Разумовского вообще смотрел не мигая минуты три.

Потом начал что-то набирать на телефоне.

Нюра почувствовала себя участницей передачи «Все хотят быть миллиардером»: дала ответ на вопрос и ждёт, какая музыка заиграет — бравурная, победная, или тревожная, и придётся уезжать домой с копеечным выигрышем.

Заиграли мелодии звонков. Петровский в своём амплуа — переводит благодарность прямо на карту.

— Это… Это блеск. У меня слов нет. Это… что называется, «на все деньги». Только начал сомневаться: не слишком много ли вам плачу, не зажиреете ли с непривычки. Вы же мне нужны голодные и проворные. Но, как я погляжу, сытость на проворство не влияет.

Сделал вид, что думает над чем-то очень важным, а потом сказал:

— До запуска не хотел говорить, но так и быть — скажу. Я вам адрес neo.com выкупил. Как Нео из кино. Круче некуда.

Валериан запротестовал: «Да я же говорил — скажут, что ошибка! „Ни о ком“ через „и“ пишется, а тут как будто через „е“».

Петровский парировал:

— Это ваши старые, Валериан Геннадьевич, читатели сказали бы. А ваши новые читатели врубятся, потому что так круче. Да и вообще… Чего препираться? Поедем-ка мы с вами кутить, а? И если что, отказы не принимаются.

Петровский произнёс по слогам: «Хо-чу-ку-тить!», на каждом слоге колотя по столу кулаком. Легонько.

И лукаво улыбнулся.

Люди в балаклавах убирали столы с выпивкой, расставленные на берегу.

Гарик был ещё жив, но кровь из ран лилась так быстро, что это, очевидно, было временно. Зачем он поверил, а? Но нет, самое обидное было не это.

А то, что он с самого начала считал их за дураков. Петровский. В Москве есть станция метро «Петровско-Разумовская», он же учился в Москве… Небось придумал этот… псевдоним… за секунду, даже имя менять не стал. И на то, чтобы создать в Интернете след для этой наскоро изобретённой маски, у него тоже ушло… не знаю… минут двадцать? Богатый… урод… Так хотел контролировать свой публичный образ… что нанял ищеек, чтобы они нашли следы, которые он не сумел замести, посадил на золотой поводок… А ищейки и рады стараться.

Теперь вот сами стали следами, которые вот-вот заметут. Или нет? Вдруг он и в этот раз решит, что они не представляют угрозы? И не проверит, и не узнает, что одного не добил?

Кто-то приближается. Ну да, как же… не проверит.

— Гарик… две вещи. Во-первых, про томатного спонсора смешно. В том смысле, что кетчуп часто вместо бутафорской крови используют. Со смыслом. Хвалю. И во-вторых… Чтобы ты не уходил на тот свет, считая себя героем: я режу вас не для того, чтобы замести следы, а для того, чтобы продажных журналюг стало меньше. Тех, что идут на сделку с совестью и роют под тех, кого им закажут. Вы — язва, а язвы надо вырезать.

Удар. Гарик захлёбывается кровью. Связанные тела, бывшие когда-то его коллегами, смотрят на него пустыми глазами.

— Язвы надо вырезать без жалости, — продолжал человек, назвавшийся когда-то Сергеем Петровским. — Я вырезал язву и вспоминать о ней не буду.

Стоя у воды, пообещал — чёрт знает кому:

— Я не буду вспоминать НИО. com.

Когда Мокшеву вызвали на допрос, она даже не подумала: «Зачем? После стольких-то лет?» Отупевшая от тюремного однообразия, превратившаяся в старую колоду на ножках, которая может только есть, пить, спать и ругаться, когда ей не дают этого делать, она послушно дошла до кабинета, послушно села на табуретку. Не заметила, что в кабинете её оставили одну. «Сижу. Сидеть-то легче, чем стоять, поди. Сижу, и хорошо».

Из животного отупения она вышла только тогда, когда в кабинет вошёл рыжий парень с ножом.

— Ты хто? — сказала Мокшева.

— Уловимый Мститель, — ответил парень непонятное.

А потом Мокшева умерла. Сидя.

«Ну, главное, не стоя, поди».

— Ну, не хотите о себе — давайте об искусстве. Вы же никогда не скрывали своей страсти к живописи, верно? Вы — тонкий человек, подлинный эстет.

— Не подлизывайтесь, а?

— Да нет, мне просто показалось, что вкус у вас какой-то… однобокий. Не подумайте, что я пытаюсь вас как-то задеть, но… Я тут изучал снимки вашего особняка, и подбор живописи там — за редким исключением — какой-то чересчур сиропный. Я понимаю, вы ценитель Возрождения, но… Такое чувство, будто искусство для вас — не отражение реальности, а попытка её заместить. Вы окружаете себя гуманистической живописью, чтобы создать иллюзию благостного и познаваемого мира, устремлённого к прогрессу. Настоящий же мир — судя по прокламациям «Гражданина» — кажется вам совершенно другим. Я ведь в чём-то прав?

— Это ваша новая тактика? Оскорблять меня?

— Нет, нет. Я же просто отметил тенденцию. Попробовал её для себя объяснить. Вкус-то у вас безупречный, какие могут быть вопросы.

— Вот то-то же.