Разумовский

Глава 5 Разносчики

Проснулся из-за того, что солнце прямо в лицо хреначит. Всегда плотно шторы закрывал, а вчера вот вернулся домой никакущий, сразу вырубился, и вот, на тебе. Думал отоспаться как следует и вечером поехать к Пете Шмайсеру, смотреть, чё там могут эти его новые разрывные пули из Африки. А теперь и башка болит — сил нет, раскалывается просто, и обратно не уснёшь. Чё теперь? Похмеляться? Кофе заварить? Зря ту чёрненькую вчера продинамил. Сейчас было бы кого в магазин отправить… Ладно.

Гречкин поднялся с дивана, открыл ноутбук. На экране рабочего стола голая девка, на правом соске значок «Корзина», на левом — браузер. Кликнул на него. Пытался проверить почту, а перед глазами плывёт всё. Делать нечего, пошёл на кухню — чай из пакетика заваривать.

Заварил, вспомнил, что в каком-то фильме чайные пакетики на глаза клали, типа успокаивает и для кожи полезно. Собрался тоже так сделать — резь в глазах из-за недосыпа была пипец злая, — но в последний момент опомнился, что пакетик горячий. Швырнул его в мусорное ведро, промазал, поплёлся обратно за ноутбук.

Чё там во «Входящих»? Спам, «Хотите увеличить свой…». Не, не хочу, всем доволен. «Ваши счета арестованы, чтобы их разблокировать, нужно…». «С вашего компьютера было скачено запрещённое порно. Чтобы избежать уголовного преследования, нужно…» Нужно бате позвонить, лошары. Самый тупорылый спам, который только можно сыну прокурора прислать.

О, во… Что-то дельное, кажись. Тема письма: «Резня в Пальмире». Прикол. Резня — это круто, позырим, чё там, кого режут: мы их, или они — нас.

Оказалось, приглашение на реслинг-шоу. Это фуфло для детей Кирюха никогда не любил, ему нравилось, когда по-настоящему хреначатся, а не напоказ, чтобы никого не зашибить. Но тут в письме очень вкусно описывали «самый кровавый спектакль в истории Питера», что будет «разрешено любое оружие». Гречкин сразу представил, как какой-нибудь боец вытаскивает ствол на ринг и тупо башку сопернику простреливает. И ему типа за это никто ничего сделать не может, потому что по правилам «разрешено любое оружие». Поржал. К письму были приложены электронные копии билетов, а к пресс-релизу кто-то дописал: «Г-н Гречкин, нам рекомендовали Вас как искушённого любителя опасного спорта. Нам бы очень хотелось сделать наш дебют незабываемым для всех петербургских любителей настоящих боёв, поэтому мы приглашаем Вас насладиться зрелищем из VIP-ложи. Напитки и общество прекрасных спутниц — за наш счёт».

Ишь как подлизываются. Ну понятно: думают, что, если на их детский утренник сам Гречкин придёт, это будет типа знак качества. Что, мол, мероприятие культовое. Ну и народ, который врубается, косяками пойдёт смотреть, чё они там такое намутили, что сам Гречкин соблазнился. Ха, а батя ещё гонит, что у него сынок никчёмный вырос. Во, отец, выкуси, как с твоим сыночком носятся! Отправить ему копию, что ли? Не, не поймёт.

Пошёл в толчок, по дороге увидел какой-то конверт у входной двери. Вчера выронил, когда домой невменько приехал? Да не, не было у него никакого конверта. Поднял, открыл — всё стало ясно. Опять «Резня в Пальмире»: приглашение с тем же текстом, что по электронке прислали, и билеты. Красивые, на них куча накаченных мужиков и баб с битами. Это чё, там девки тоже до крови драться будут? Прикольно. Да и то, что чуваки заморочились, пробили, где он живёт, — приятно… Не то чтоб это большая тайна — где Гречкин квартирует. Ха, да у него половина питерского фанатья бухала, подъезд разносила. Но тут что ценно? Внимание. Ну и кайф.

Из толчка вышел, уже твёрдо решив, что поедет. Ну и что, что реслинг — это постанова? Кровища-то небось настоящая будет, не кетчуп?

От мыслей о кровище и башка, надо сказать, прочистилась.

Подумал, надо в Интернете поискать, что за «Резня в Пальмире» такая.

И только больше запутался: билеты продают (дорогие, кстати, от семнадцати кусков), а кроме афиши — голяк, никакой информации. «Резня в Пальмире», мордовороты и мордоворотихи с дубинами, спонсор — фирма ZOMARO Inc. Не слыхал про такую. Походу, реально новички. Ну, тем более повод поторговать хлебалом, помочь пацанам. А если там будет какая-то муть, можно встать и уйти прям посреди какого-нибудь матча, чтобы вообще похоронить их. Чтобы все говорили, типа: даже Кирюха Гречкин оттуда трезвый ушёл, на хрен такое мочилово.

Гречкин сидел на VIP-балконе один, хотя стульев там было штук пять. (Типа они не одного его приглашали, просто остальные их прокинули? Или это для «прекрасных спутниц»?) Девчонки-официантки носили шоты, Гречкин потихоньку начислял, чтобы к началу матчей быть в кондиции. Тут свет в зале потух, заиграла какая-то вырвиглазная музыка, и на ринг ломанулись здоровые лбы. Толстый мужик объявил, как кого зовут, что-то там затирал про правила, Гречкин запомнил только то, что тип матча называется «Тушите свет». Заметил, что вокруг ринга лежат лампы и лампочки разных форм и размеров. А, типа они будут друг об друга их разбивать — догадался Кирюха. Главное, чтобы стекло было настоящее, а не киношное.

Когда самый здоровый лоб разбил лампочку о стол комментаторов, а потом начал резать острой кромкой спину соперника, Гречкин захлопал — полилась нормальная, не бутафорская кровь.

Может, зря он на реслинг гнал, если там и такое бывает? Тут же плевать, постанова это или нет, они ж друг друга по-настоящему режут…

Кто-то заговорил с Гречкиным (и как так бесшумно подошёл, а?):

— Это ещё чего… В последнем матче на ринге вместо канатов повесят колючую проволоку. Вот это будет прямо пытка.

— Ваще кайф… — Гречкин сначала восхитился и только потом как-то отреагировал на то, что на VIP-балкон зашёл кто-то кроме девчонок-шотоносиц. Это был какой-то рыжий парень в зелёной рубашке. Он уже обосновался на стуле, на соседний положил плащ. Криво улыбаясь, он смотрел на ринг.

— Тебя тоже пригласили? Странно… Я тебя впервые вижу. Я думал, что всех, кто в мордобой врубается, я более-менее знаю.

— Ну так немудрено. Это я тебя пригласил. Моё шоу. Ну, как моё… Мои вложения, идеи — ребят. Они в Зеленограде в гараже вот таким же занимались примерно. Билеты продавали по сто рублей. Калечили друг друга, потом у них один чуть от заражения крови не помер. Они думали закрывать лавочку, но тут я появился. И теперь, как видишь, у них всё по высшему разряду.

— Нормально аще… — одобрил Кирюха, который выпил достаточно шотов, чтобы ему всё начало нравиться. И реслинг, и кровища, и этот чел. Надо бы с ним закорешиться. Раз он в кровище толк знает, значит, свой.

— Меня… Кирюха зовут, лови краба, — с размаху протянул ладонь. Рыжий как-то неловко пытался её пожать.

— Сергей.

— Ты прям нормально тут устроил всё, Серёга. Чётко. И это… Хорошо, что позвал. Я всем пацанам расскажу, что у тебя тут нормально рубятся. Мы просто… Обычно ходим на… ну… нормальные драки зырить. Ну, там, у фанатов когда зарубы, у правых бойцовский клуб есть — там тоже чуть не до смерти метелят. Ещё есть промзона, мы туда бомжей привозим драться. Типа платим им. Кто на своих двоих ушёл — пятихат даём, победителю две тыщи. Отбоя нет, и рубятся насмерть… Но я… я скажу, что у тебя тоже… нормально.

— Слушай, ну от тебя такое слышать — высшая похвала, Кирилл. Не знал, что в Петербурге у любителей… зрелищного насилия… такая богатая социальная жизнь.

Гречкин всё сильнее пьянел и с каждой секундой всё острее ощущал, что все люди — братья. Правда, в его картине мира люди — это те, кто сидит на трибунах, и в идеале — в VIP-ложе, а те, кто крушит рожи им на потеху, — нелюди, но это уже лирика. Кирюха крикнул:

— Убей её! Убей!

Отвернулся от ринга, на котором одна крепкая девчонка душила другую проводом, и состроил рожу змея-искусителя:

— Серёг… А тебе же вот… всё это нравится? Ты же не только ради бабок вложился, да?

— Ну разумеется! Это же древнее аристократическое удовольствие — смотреть, как для тебя люди зазря проливают кровь.

— Я просто к чему… Есть же, ну… не только бои. Мы с пацанами ещё вот… охотиться ездим.

— На людей? — оживился рыжий.

Лицо у Гречкина вытянулось:

— Ты вообще лютый, Серёга… На каких людей? На медведей, лосей… По Красной Книге, бывает, катаемся.

Рыжий засмеялся:

— Да это шутка была. Я вот на охоту никогда не ездил. Но всегда хотел. Не то чтобы мне было интересно убивать животных… Скорее, просто оружие завораживает.

— Серёг, ты… братан вообще. Та же хрень! Чё… Животные. Туша и туша. Тут сам процесс. Я… Можно я тебе тайну расскажу? Я вот как-то хреначил бухой на тачке, влетел на полной скорости в каких-то типов, пересрал и свалил. Думал, батя замнёт, если что. Он и замял: там экспертиза обнаружила, что они там все были бухие, да и вообще они сами под колёса выскочили. Но я когда узнал, что чуваки эти сдохли, меня… затрясло. Я… что-то ощутил такое…

— Сила в руках появилась? Как будто тебе по плечу то, чего не могут остальные?

— Как… Как с языка снял, Серёга.

Ему уже было не до ринга с проволокой вместо канатов. Он просто радовался, что нашёл челика, с которым можно побазарить по душам.

— Слушай, Серёг, а может, хрен с этим реслингом — погнали к моему корефану, Пете Шмайсеру. Он нам стволы достаёт, для охоты. Какие-то пули ему сейчас из Африки прислали. Говорит, тушу прям разносят…

— А этот… Шмайсер… только огнестрельным оружием занимается? Просто меня всегда интересовал не только огнестрел, а ещё капканы и ловушки.

— О, Серёг… У него этого добра — как игрушек в «Мире Детства». Тебе башню снесёт!

Раньше всю жизнь вот брился электрической, и нормально было, никто не загинал, а тут пришёл этот майор новый и начал загибать: ему, видите ли, нечисто выбрито. Устроил Сорокину разгон.

«Вы, товарищ прапорщик, не в кабинете торчите, вы с людьми работаете, ваш внешний вид располагать должен человека, а у вас, прошу прощения, физиономия как у забулдыги какого-то. Я всё понимаю: работа не марципанчик, — но уж побриться-то можно по-человечески?»

Пришлось скребать харю станочком. Пока скрёб, думал про этого майора поганого. Думал, что он явно нерусский. Имя-фамилия-то русские, а волос чёрный, и глаз какой-то… не такой. Не русский. И он вот решил русского человека унизить. «Взыскание, — говорит, — вынужден буду оформить». Да он бы знал, чёрт этот, какие у прапорщика Сорокина связи, — не загинал бы.

Так-то прапорщик Сорокин сам не особо знал, какие именно у него связи. Ну, по именам. Но знал, что его уволить ни за что не позволят. Когда-то прапорщик думал, что эти гады, которые его засняли тогда, жизнь ему поломали: всё, кранты — статья или ногой под сраку с волчьим билетом. Какое дело: митинг был — уже из башки выветрилось, по поводу чего. А у Сорокина и так день не задался, так ещё и эти мрази повылезали… Крысы. Сорокин тогда хорошенько душу отвёл, бил будь здоров, бил и приговаривал: нате, крысы, кому ещё? Кто-то на телефон снял — они ж ходят на митинги, эти все богатые, телефоны с хорошей камерой… Вот, засняли, выложили. Подняли кипиш. Сорокин трясся, спал и видел, как пальцы этим гадам ломает, по одному… А потом оказалось, что ничего страшного. Пальцы он, конечно, всё равно поломал бы, но чисто для острастки, не со зла. Потому что этот вот ролик, где прапорщик Сорокин всякую шоблу эту хреначит, крыс этих, обернулся не волчьим, а счастливым билетом. Шобла разошлась, начала требовать, чтобы его, Ваню Сорокина, уволили, посадили, а кто-то наверху, видать, решил, что хрен им с бантиком. Дашь палец — они руку откусят по локоть. Сорокину на словах сказали, чтобы больше под камеры не лез, а больше ничего не сделали. И он всё сам понял: теперь если его, Сорокина, из органов попрут, все эти студентики, очкарики-еврейчики эти все, они решат, что их взяла, что они теперь вес имеют. И поэтому ногой под сраку отменяется навсегда. Можно делать чё хочешь, можно за своё гузно не трястись.

Остались только мелкие трудности временного характера, вроде этого майора. «Ошанин» фамилия. Тоже небось ненастоящая. Он не Ошанин, а какой-нибудь Ашкенази — еврей, значит. Сорокин сначала на него болт клал, мол, всё равно не уволит, сверху не дадут, а потом понял, что этот хитрый и пытаться не будет, он его по уставу замордовать попробует. Взыскания, объяснительные — потом до каждой запятой докапывается. Бывает, у него три часа в кабинете проторчишь, слушая его муть, бывает — четыре. А работа-то стоит. Не ментовская, конечно, работа. Денежная. Когда он на прошлой неделе из-за Ошанина не успел на бои восьмерых бомжиков найти и мимо хороших денег пролетел, Сорокин понял, что с майором надо что-то делать.

В идеале, конечно, надеть бы масочку, подкараулить его после работы и отходить по рёбрам стальным прутком. Желательно, при его бабе, чтобы он, если за себя не испугается, испугался бы за неё. Будет потом трястись, гадать, кому дорогу перешёл, — и не до Сорокина сделается. Одна беда: он, Ошанин, мужик крепкий и драться умеет ничего себе. Сорокин разок видел, как он молодым пацанам приёмы по рукопашке показывал: руками-ногами машет, и быстро так, главное. Короче, тут даже с прутком — себе дороже.

Так что пока надо терпеть и ждать, пока майор не накосячит. Ну и башней по сторонам вертеть, вдруг можно будет его поскорее как-то свалить…

А ещё надо перед пацанами вину загладить, поставить им не восемь, а шестнадцать бомжиков, а взять как за восемь. Вложиться в будущее, так сказать. Чтобы не думали другого поставщика найти. Шестнадцать же им систему не порушат, правильно? Им же надо, чтоб на четыре цифра делилась, они там с бомжами устраивают турнир: разбивают на пары, и потом победители друг с другом махаются. Победителю — бабки, тем, кто стоять может, — тоже чуток. Лёг и не встал — хрен тебе. Шестнадцать делится ж на четыре? Ну да. Всё правильно.

Когда уже побрился и оделся, позвонил Кирюхе.

— Алё, Кирюх… Да не ори ты, я понял-осознал, готов загладить в одностороннем порядке. Мы там притон накрыли, мужичкам теперь на ночлежку собрать не помешает. Два раза по восемь будет, за те же деньги. Ага. От души, Кирюх.

Вот Кирюха — нормальный пацан, хотя и мажор. Так-то Сорокин мажоров ненавидел, но и то без огонька. Ему в полиции от мажоров зла не было. Наоборот. Возьмёшь какого-нибудь сучонка с травой — и за один вечер тринадцатая зарплата. Просто обидно было, что кто-то жирует, а это не ты. Но Кирюха — другое дело. Он и сам по себе был ничё, и за бомжиков платил хорошо. Они случайно зазнакомились. «Зенит» тогда продул крупно, и со стадика все разбрелись бухать. Кирюха Гречкин нажрался и начал всех подбивать пойти на улицу, отметелить кого-нибудь, кто под руку попадётся, чтобы злобу выместить. Сорокин напросился с ним, чтобы потом снять побои и пьяного дурака на бабки поставить, но тот удивил. Вышли на улицу, и он, Кирюха, Сорокину говорит:

— Вообще нормально… Я думал, если кому-нибудь не тому рожу сломаю, меня батя отмажет, а тут и бати не надо будет, сам «крысиный прапор» со мной. Подсобишь в случае чего, по-братски?

Сорокин прихренел тогда. Его никогда ещё не узнавали так, чтоб узнать, — и обрадовался, после плёнки той грёбаной. Кого отметелить, не нашли, просто шатались, разговаривали. Оказалось, что это того самого Гречкина сын. Сначала за футбик затирали, потом за мордобой. Прапор рассказал мажору про то, как возил бомжей на фабрику подпольную, где кроссовки шили. И там охранники, когда нажирались, заставляли бомжей за хавку драться. Тогда-то Гречкин и придумал всё это, с боями. И Сорокину зажилось сильно сытнее.

Так что подводить Кирюху было себе дороже.

— Кирюх, я чё спросить хотел… У тебя вот батя, он вот уголовкой только занимается?

— Ванёк, мы базарили уже: не будет он ничего твоему майору делать. Так что ты уж реши там сам, разберись.

— Да не, я не про Ошанина, Кирюх. Замудохался в однокомнатной квартире жить. Думаю, я у сеструхи хату могу как-то по закону отсудить? Она, по идее, на нас обоих записана была, а мать под конец всё на сеструху мою переписала, потому что та за ней ухаживала, сиделок оплачивала. Не сука ли, а? Змея!

— Ну… Я спрошу у бати. Но не обещаю. Он меня вообще не особо слушает. Жопу прикрывает только. На мне-то крест давно поставил, но на внуков до сих пор надеется.

Докурили. Из ворот доносились глухие звуки ударов, стоны. Ещё крики: «Мочи его!», «Наступи ему на рожу, полтинник дам» — и всё в этом роде. Сорокин дожидался финала, чтобы отжать у победителей половину бабок (не из-за денег, чего ему эти копейки, а чтобы помнили, кому обязаны тем, что похавают сегодня, и имели уважение). А вот Гречкин непонятно что тут делал сейчас. Обычно он кричал: «Мочи его!» — громче всех.

— Вань, тут такая тема есть… Один братан мой, не с боёв, ты его не знаешь… Короче, он меня тут расспрашивал, на тебя хотел выйти. Я ему по пьяни сболтнул, что ты нам бойцов возишь. И он, ну… очень заинтересовался, короче.

Сорокин перебздел, хотел схватить мажора за грудки, но вовремя вспомнил, что его безымянный фарт в верхах против прокурора Гречкина может и не попереть.

— Ты чё, Кирюх? Я ж просил — никому. Ты башкой-то думай! Мне не надо, чтоб все зна…

— Вань, Ванёк, Ванище… Отставить кипиш, воин. Я же русским языком говорю — братан. Братан, потому что не сдаст. Он нормальный, он как мы с тобой — правильный мужик. Любит махач. Не любит крыс.

— Ох, Кирюха ты мой… посадишь меня голой жопой на муравейник, а я тебе и сделать ничего не смогу.

— Ты мне только спасибо скажешь. У него там такие бабки… Бате моему не снились. Не ломайся. Я ему твой номер дам, скажу, что тебе интересно. Он наберёт — всё расскажет. Ну чё? По-братски, а?

— Ну, тока если по-братски…

— Вообще мужик… Не пожалеешь.

Хлопнул прапора по плечу, свернул за ворота и через минуту уже орал: «Зубами его, зубами давай!»

Ну, оказалось, что не зря поверил Кирюхе. Когда навскидку узнал, сколько его «братан» готов отстёгивать, сразу позабыл и про то, как трясся два дня за свою шкуру после того разговора с Гречкиным, и про сеструху, мразоту. Он скоро сам двушку купит, с ремонтом и мебелью сразу, чтобы потом не париться и сразу въехать. Теперь вот куда бы ни пошёл — всегда прикидывал про район, мол, сколько тут хаты стоят. Взять ли, нет ли. Даже сейчас, когда этот Сергей должен был его на тачке забрать, он думал, сколько в округе квадратный метр стоит.

Подъехала машина, открылась дверь — внутри сидел новый сорокинский клиент. Вот как жизнь сложилась: столько лет тошнило его, Сорокина, от всех этих бомжей, попрошаек, гастеров поганых этих — а теперь он на них въезжает в светлое будущее. Судьба у тебя, Ванюха, такая: крысы с митинга тебя бессмертным сделали, а теперь эта погань кормит. Усмехнулся.

— Чего улыбаетесь, Иван? — спросил клиент.

Поделился своими мыслями с ним. Раз Кирюха сказал, что Серёга этот тоже крыс не любит, значит, должен оценить. И правда, начал лыбу давить.

Перешли к делу.

Сколько, чего, куда привозить.

Потом Сорокин аккуратно спросил… Точнее, хотел спросить аккуратно, но тема была такая волнительная, что само собой вырвалось:

— Чё по бабкам?

— А сколько вы хотите? В тех рамках, что я вам задал на прошлой встрече.

— Штука за штуку? — у Сорокина аж сердце заколотилось от своей наглости.

— Э… Тысяча долларов за одного человека?

Теперь, когда Серёга это так проговорил, Сорокин понял, что как-то дохрена захотел. Но решил пока дурачка из себя строить.

— За штуку. Товар штуками считаю! — залыбился по-дурацки, специально.

— Хорошо. По рукам.

Поручкались.

— Мне очень с вами повезло, Иван. Особенно в том плане, что ваша сомнительная известность — это залог… бесперебойных поставок, скажем так. Как я понял, что вас специально не увольняют, чтобы э… крысы боялись. Кто-то видит в вас символ незыблемости режима, видимо.

Прапор от таких слов даже гордиться собой начал. Правду ведь говорит. Он — символ. Символ того, что спуску этим крысам никогда не будет. Гадам этим очкастым, всем этим жи… Кстати!

— Мне Гречкин ещё говорил, что вы сможете… в порядке особой услуги. А то объёмы очень страдают.

Протянул клиенту тайком снятую ксерокопию удостоверения Ошанина.

— Будет сделано, Иван. Всегда рад помочь другу, — сказал клиент и приятно так улыбнулся.

Не соврал Гречкин. Серёга этот — правильный мужик.

— Алё. Внимательно. Да позвони в какую-нибудь спортшколу, найми мальчишек, пускай их разгонят на хрен. Нашли, что защищать. Сарай этот. Пускай на пары ходят лучше, кретины. Да, силовыми методами, да, я разрешил.

Повесил трубку. Расстегнул верхнюю пуговицу. Рухнул в кресло с золочёными ручками. Как же заманали эти кретины, эти шахматы по переписке. Специально купил офис в Питере, чтобы вгрызться своими недавно за бешеные деньги сделанными зубами в местный рынок, чтобы не давать спуску, чтобы самому везде ездить, во всём разбираться… А теперь приходится торчать здесь, в городе, в котором пока не удалось запустить ни одного худо-бедно мощного проекта. Два ТЦ на выселках. И всё. Почти вся работа в провинции, потому что там тактика Бехтиева работала в полный рост: находишь старое говно, поджигаешь старое говно, строишь новый красивый дом. В Питере эта тактика тоже работала, только применял её не Бехтиев, а все остальные — ему не хватало денег на местных избалованных чинуш, которые брали в разы больше, чем в бесконечных райцентрах на полтораста тысяч жителей. В общем, работа вроде и шла, и деньги были, но всё по мелочи и далеко: по этим дырам на теле нашей необъятной не наездишься. И это было обидно. Когда твоя работа, твои дома… в других городах… Не чувствуешь себя мужиком, строителем, хозяйственником. Как будто играешь в симулятор. Кнопочку нажал — домик на карте построился, денежки приносит. Но… Оно всё равно не то.

Вдвойне обидно было то, что под его, Бехтиева, ногами трещала земля. Поначалу, когда к его стройкам выходили бабки с плакатами, которым не нравилось, что пришлось очередной ветхий сарай, которому 100 лет, снести, Бехтиев даже радовался. Ему представлялось, что он давит это старое говно кирзовым сапогом, а бабки эти — отрыжка, вонь, последний вздох. Только старики и старухи могут носится с этими развалюхами. Потому что им плевать на молодых, у которых в головах, в душе не старьё это гнилое, а желание хорошо жить. Чтобы была просторная квартира, с большими окнами… Но потом начали выходить с плакатами и молодые. Бехтиев иногда — когда ещё ездил на стройки сам, — сколько раз пытался поговорить, понять, чё им надо. Не понял. Несут ахинею какую-то. Мол, уничтожая своё наследие, мы сами себя теряем, наши города теряют лицо, а значит, перестают быть самими собой. Становятся человейниками на столько-то тыщ жителей, и люди в них превращаются из людей в цифры. Кретины, одно слово. Он с тех пор с ними начал жёстко, вот как сейчас велел.

Себя они теряют… Дети долбаные, вы бы вот росли в бараке, ходили бы зимой срать на улицу, потому что удобства во дворе, — я бы посмотрел, чё бы вы там потеряли.

Стараешься ведь, главное, делать по уму, красиво.

Поглядел на стену, увешанную фотографиями проектов фирмы «АльБехт»: стекло, металл, камень. Колонны много где, где бюджет позволяет, своды всякие — вот это красиво! Всё с умом: вон, на Шахматной улице строили жилой комплекс, его в форме ладьи сделали; бизнес-центр один был — вообще загляденье, картинка — «Лукоморье» назывался, и он, Бехтиев, придумал стёкла на средних этажах сделать с золотым отливом, типа «златая цепь на дубе том». А раньше там стояла какая-то серая срань советская с круглыми окнами. Тоже говорили, мол, «памятник».

За поддержкой обратился взглядом к бюстикам Столыпина и Ивана Грозного, которые стояли на столе. Легче не стало.

Не понимают. Никогда у нас не понимали людей, которые о народе заботятся. Вот хочешь сделать хорошо — красивые просторные дома, а они…

«Распустились…»

Это слово Бехтиев произнёс вслух. Он часто так делал. Это был его ответ на все проклятые вопросы, первопричина российского горя-злосчастия. Людишки распустились, перестали слушаться умных людей, которым положено о них печься. Один дурак сделал глупость в 61-м году, 150 лет назад, и с тех пор порядка не стало…

«Рас-пу-сти-лись…» — повторил Бехтиев размеренно, будто корил мальчишку, который нашкодил и стоит перед ним с повинной головой. Он так себе, собственно, народ и представлял. Мальчишка, которому всё бы баклуши бить и руки не мыть. «Вот их поэтому так и тянет это старьё защищать, потому что они дети, а дети любят в грязи возиться, у них понятия нет…»

Хороший был ответ, успокоительный. Объясняет, почему и в Муроме вышли, и везде выходят. Все эти «Руки прочь от памятников архитектуры». Ну ничего, ребята в спортивках им по башке настучат, может, они поймут, что единственный памятник, о котором человек должен думать, это его собственный, могильный. Чтобы на нём от даты рождения до даты смерти разрыв был как можно больше. А будешь старое говно защищать… Можно и закончиться раньше времени.

На время помирившись в душе с одной обидой, приподнялся, дошёл до окна, опёрся на подоконник и начал лелеять вторую обиду — на дорогой Питер, который никак не примет его любовь, его роскошные высотки-стекляшки, которые он уже напридумывал. Представлял на горизонте свои высотки, и внутри возникало томление… Да нет, должно однажды случиться… Ещё десяток строек в глуши, и можно будет тут на что-нибудь замахнуться, когда хватит денег, и какое-нибудь старое говно спалить. Годик-второй-третий подождать осталось.

«А может, и не придётся ждать…» — это Бехтиев спорил с собой вчерашним, потому что вчерашний Бехтиев не видел тех цифр, которые лежали перед ним сейчас (с таким количеством нулей, что пришлось пересчитывать, тыкая пальчиком). Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Подавил в себе непрошеный восторг, который может всё запороть, и сурово спросил:

— А чего ко мне пришли? Застройщиков полно в городе. Есть и покруче.

— Изучил ваш портфель проектов и понял, что мы с вами на одной волне.

Молодой заказчик посмотрел Бехтиеву прямо в глаза:

— Понял, что внутри нас с вами горит один и тот же огонь.

Последнее слово было сказано будто бы с особым значением. «Это он меня под… подстебать хочет, что ли?» — Бехтиева передёрнуло от страха, пришло в голову внезапно: «А вдруг он их — этих, которые стройки бойкотируют. Пришёл меня зарезать…» Мысль отогнал, эти сопляки только с плакатиками ходить умеют.

— Альберт Адамович, мой проект — он… очень амбициозный. И мне нужен исполнитель, для которого важны амбиции. Если бы я хотел типовой домик для среднестатистического богача, я бы пошёл в фирму Натальи Каменной. Но я хочу оставить след… Хочу построить что-то вызывающее, эффектное. Понимаете ли, я — молодой бизнесмен. Я привлёк неплохие инвестиции, но это только начало. Мне нужен особняк для переговоров, по которому сразу будет читаться моя индивидуальность. А ещё я хочу там жить, вдали от всей этой суеты. Вокруг будет сад — у меня много дорогостоящих идей, и я готов заплатить вам за воплощение каждой гораздо больше средней таксы по рынку. Мне кажется, это тот самый старт, который вам нужен. Возможность дать волю своим амбициям.

Бехтиев слушал, как заворожённый. Этот молодой нахал будто насквозь его видел. И что самое опасное, говорил именно то, что Бехтиев хотел услышать.

— Ну, вообще… Если Каменная узнает, что такой большой проект достался мне — её кондратий хватит. Она же думает, что я пустое место, никогда с ней тягаться не смогу…

Заказчик откашлялся и состряпал преувеличено скорбную мину.

— Понимаете ли, Альберт Адамович, кондратию придётся подождать. Моё главное условие — полная конфиденциальность проекта. Я уже какое-то время работаю над выводом своего продукта на рынок, и для меня важно устроить запуск в максимально благоприятной для себя среде. Я хочу, чтобы СМИ писали обо мне только то, что мне нужно. Чтобы моё прошлое в глазах общественности было… управляемым. Чтобы каждая строчка в моей биографии, известной городу и миру, была отредактирована мной самим. И мне кажется, что роскошный особняк с садом, стоящий как половина небоскрёба, не слишком соответствует образу молодого и открытого миллионера, который поражает всех близостью к народу и готовностью помогать сирым и убогим.

Бехтиев хмурился, не зная, что ответить. Иван Грозный и Столыпин, на которых он то и дело бросал быстрые взгляды, не помогали.

— Слушайте, Альберт Адамович… Я не сумасшедший. Напротив. Я — разумный и практичный человек. Кому, как не вам, строителю, понимать, что во всём — на стройке, в бизнесе, в стране — должен быть порядок. Подчинённые должны смотреть на начальство с уважением. И я хочу казаться людям таким, чтобы им нравилось смотреть на меня снизу вверх. Ведь по такому принципу строятся здания, да? Готические соборы возводились с учётом того, что на них будут смотреть снизу, задрав голову. Вот и я возвожу свой образ как собор. Как памятник. И мне нужна ваша помощь. Едва ли я смог бы объяснить это Наташе Каменной. А вот вам — могу. И, мне кажется, вы меня понимаете.

Бехтиев встал, плечи как-то сами собой расправились. Он давно не ощущал такого подъёма. И дело было не только в том, что проект обещал принести те самые деньги, которых ему не хватало для того, чтобы закрепиться в Питере. Слова молодого заказчика, это доверие, оказанное Бехтиеву, в какой-то степени вернуло его к жизни, задуло в паруса. На деньги этого… фактически мальчишки… он начнёт войну с конкурентами, которые его презирали, и во время войны этот город будет гореть. Старые никчёмные халупы вместе с их мнимой ценностью будут уступать место новым красивым домам. И это будет не через год, не через три, а уже вот-вот…

— Мне нравится ваш подход, Сергей. Кажется, внутри нас с вами и правда горит один и тот же огонь. Вы… хотите, чтобы моя фирма взяла на себя весь цикл?

— У меня есть некие соображения по поводу архитектурных решений, но я обещаю быть не слишком навязчивым. А вот сад я представляю себе очень чётко. Понимаете ли… Я рассчитываю на то, что мне придётся принимать у себя очень богатых людей. Очень богатых и очень искушённых. И для того, чтобы не затеряться в потоке перспективных бизнесменов, охотящихся на инвесторов, мне нужно будет впечатлять тех, кого, казалось бы, ничем не впечатлить.

— Понимаю. И спешу вас заверить: если вам удастся впечатлить их так же, как вы впечатлили меня, — их инвестиции будут у вас в кармане.

В кармане засвербил мобильник. Это Санька звонит, которого он оставил главным по муромскому проекту. Начнёт сейчас опять жаловаться. Ну его. Пускай своим умом разбирается. Уже не актуально. Даже трубку брать не стал.

У главврача Государственной онкологической больницы Зильченко была особая, «крысиная» папка. Он складывал туда копии всех заявлений об увольнении по собственному желанию. Зачем? Ну, когда-то он размахивал этой папкой перед жалобщиками и журналистами. Давно, когда он ещё во что-то верил и думал, что есть на свете элементарная логика. Пытался переубедить, доводы какие-то выдумывал. Папка была нужна, чтобы всем этим пришлым умникам наглядно доказывать, что в условиях такой текучки работать нормально нельзя. «Крысиной» папка называлась, потому что каждый человек, который уволился из больницы, в его представлении был крысой, которая с корабля бежит. Он тут пахал как проклятый, жонглировал ресурсами, как мог, а они валили, потому что чего-то там кто-то опять не выдержал, потому что кто-то на что-то там опять жаловался, а Зильченко его мягенько так на хрен послал. Нежные все стали, и никто не понимает, каково ему… А он пытался объяснить, он доказывал, почему по-другому больница работать не может и не будет. Персоналу объяснял, почему надо выходить работать в свои выходные, пациентам и родственникам (больше всех орали именно родственники) объяснял, что в свои выходные никто работать не хочет, поэтому тут уход не такой, как они себе в кино представляли. И вообще, это не курорт. Когда одному старику, у которого сын молодой лёг с онкологией, сказал про курорт, старик плюнул (по-настоящему, слюной), но ушёл. Вот тогда у Зильченко глаза открылись: не надо никому ничего объяснять, потому что никто ничего понимать не хочет. Надо скалиться и глумиться, тогда сами отстанут. И с тех пор «крысиная» папка была уже не для того, чтобы кого-то в чём-то убеждать, а просто чтобы себе напоминать, что люди — и в его больнице, и вообще — они с гнильцой.

Рак небось это тоже не просто так, это за что-нибудь кара. Вот к нему, Зильченко, не прикопаться — у него за душой ни единого грешка, стыдиться нечего, и он никакого рака не боялся. А раз кого-то к нему в больницу привезли, значит, чем-то заслужил. Зильченко верил, что все те, кто писал заявления по собственному, кто попал в «крысиную» папку, — все они к нему в больницу ещё вернутся. Не работать, а лежать и подыхать. Тоже, кстати, привилегия.

Когда-то вообще всё иначе было. Когда-то, тыщу, может, лет назад, если заболел — никто не будет с тобой носиться. Если сам не выкарабкался — значит, всё: выбыл из жизни. Списан вчистую. Зильченко слово «списать» со школы нравилось. В значении «со счёта списать» — так-то в его школе не списывал никто. Школа была для детей вахтовиков, народу там училось мало, и когда была контрольная, все садились через одну парту, по одному.

Тяжёлая «крысиная» папка приятно травила Зильченко душу: смотри, мол, какая толстая, сколько у тебя врагов, сколько крыс… Вот бы всех их списать, как лекарства. Вот это была бы жизнь.

Зильченко считал, что он — искренний человек, и всегда говорил прямо. От этого у журналюг просто скулы сводило, так они его ненавидели. И за что? За прямоту. За то, что он всех этих мыслей не скрывал. Раз они по-хорошему не понимают, чего их жалеть? Зильченко прямо говорил, что показатели смертности — это просто цифры и вообще не повод для паники. Разве что повод рожать больше. Говорил, что в Средние века никому, мол, не приходило в голову врачам выговаривать за то, что люди мрут. Бог дал — Бог взял, а сейчас взяли моду. Врач не волшебник, мёртвых оживлять не умеет.

Искренность главврача была всем как кость в горле. А сам он мысленно сравнивал её с царской водкой. Мол, разъедает она все примеси, и, если от его слов кому паршиво, значит, этот человек — гнилой. И чем больше он говорил всем этим дуракам и подлецам в лицо правду, тем больше этих гнилых людей давали о себе знать. На прошлой неделе Любка Авдеева из клиники «Доктор Любовь» — его однокурсница, между прочим, — напечатала в «Невском Рабочем» открытое письмо к нему, к Зильченко.

«Геннадий, цинизм — частый спутник нашей профессии, а ещё очень горький симптом. Я представляю, под каким нажимом тебе приходится работать, понимаю, как никто, но принять и оправдать твои попытки эпатировать публику, создавая себе образ человека без души и сердца, не могу. Мы видим, как наше общество делится в себе, дробится на части, как люди, которым нелегко живётся, ищут виновных, ищут врагов повсюду. Подняли зарплаты учителям? „А за что? Чего они там наработали, чтобы столько получать? Мой оболтус двойки носит, а им платят?“ Ввели новые выплаты для врачей? „Врачи-убийцы, нас залечивают, деньги на нас делают“. Я своими ушами слышала, как на врачей орут: „Вам зарплату подняли, а вы меня вылечить не можете?“ И дело не только во врачах и учителях: люди ищут повода озлобиться друг на друга ещё сильнее, и в этой ситуации давать им этот драгоценный повод — едва ли не преступление…»

Целая страница такого бреда. За одно ей спасибо — напомнила, что надо по учителям проехаться. Дармоеды долбаные — ничего не знают, ничего не умеют, детям «жи-ши» объясняют. Разве это профессия? Нет такой профессии «учитель». Учитель — это профессиональный школьник, от которого требуется, чтобы он программу средней школы знал, и всё. А с ними носятся всё — смех один. Сходил на радио специально, рассказал правду про учителей. В эфир звонили, орали на него матом, а он улыбался. Плеснул «на золотую монетку царской водкой», а она и зашипела. Ну, не золотая, значит.

Из-за этого интервью, про учителей, скандал вышел. Из министерства звонили, запретили выступать. Но ему плевать. Если его, Зильченко, снимут, больница развалится, коллапсирует. Только он знает, как этим горящим кораблём править. Как снимут, так обратно позовут.

Постучали в дверь.

— Кому понадобился?

В кабинет вошёл парень в чёрной бейсболке и солнцезащитных очках.

— В помещении можно и снять, или вам моя врачебная слава глаза слепит?

Понял, кто такой. Этот парень неделю аудиенции добивался. Намёками пытался объяснить, чего хочет. Не знал про то, что Зильченко — человек искренний и всегда говорит прямо.

— Мне так комфортнее.

— Ясно.

Зильченко потянулся, зевнул, а потом спросил:

— Вы же по поводу промедола?

Несмотря на очки, Зильченко заметил, что своей искренностью удачно фраппировал посетителя. Тот не знал, что и ответить.

— Я просто человек прямой. Юлить не люблю. К тому же в онкоцентре все слишком заняты работой, чтобы подслушивать. Моя бы воля — везде так было, но, увы, властен я только над своим маленьким царством.

Посетитель без приглашения сел на стул. Похоже, адаптировался к правилам игры быстрее, чем рассчитывал Зильченко.

— Приятно иметь дело с прямым человеком. В наш век повсеместного лицемерия — это редкое качество, и оттого особенно ценное.

Зильченко не поверил ни единому слову. Говорит как по написанному. Пытается влезть собеседнику в голову, подстроиться под него. Хочет понравиться. Наверняка будет корчить из себя такого же человеконенавистника, как и главврач. Только облажается. Потому что Зильченко не человеконенавистник. Он просто считает, что видит мир чётче остальных.

Посетитель продолжил:

— Жаль, что я не таков. Мне нравится держать свои планы при себе. Не люблю светить карты, даже в шутку. Ведь никогда не знаешь, когда игра на интерес превратится в партию с жизнью на кону.

Зильченко хихикнул. А парень ведёт себя так, будто его фразы на цитаты растаскивать будут. В кабинете у онколога, конечно, все эти попытки покрасоваться выглядят жалко. Но расположить к себе главврача посетителю всё же удалось. В конце концов, он его повеселил. Уже немало.

— Но вообще вы правы. Я по поводу промедола. Если моя информация верна, в городе только вы можете наладить его поставки в нужных мне объёмах, не задавая вопросов.

— Ага, я вопросы задавать не люблю. Вопрос — это вызов на разговор, маленькая трибуна для другого человека. А я люблю, чтобы я говорил, а меня все слушали.

Чёрт, вроде и не хотел, а само вырвалось. Захотелось потягаться с этим хлыщом в красноречии.

— Так что промедол? — посетитель вопросительно кивнул.

— Да ничего особенного. Боль снимает. Галюны с него поймать можно. А если передознёшься — откинешься.

— Это я и сам знаю. Предложение насчёт поставок вам интересно?

— Само собой. Я его тут пачками списываю, чтобы на закупках нагреться. Теперь ещё и на том, что списываю, нагреюсь. Обеими руками за.

Посетитель снял, наконец, кепку и очки. Вздохнул, ладонью пригладил рыжие волосы.

— Признаюсь, не думал, что всё будет так просто. Думал, придётся вас уговаривать, торговаться. Приготовился располагать вас долгим разговором про ужасы средневековой медицины.

— Вы расположили меня желанием покупать промедол, всё остальное — мерехлюндии и томленье духа.

— Тоже верно.

Помолчали оба. Помянули несостоявшийся разговор о чуме, крысах и бессильных врачах в птичьих масках.

— Я вам тогда позвоню завтра, обсудим… каналы поставок и способы оплаты.

— Валяйте.

— Ну… Тогда я пойду, Геннадий.

— Идите… Как вас бишь?

— Сергей.

— Вот и познакомились.

— Ага.

Вышел.

Зильченко порадовался, что с промедолом так хорошо и удобно всё устраивается, но радовался недолго. Надоело.

Он открыл верхний ящик письменного стола — там лежал маленький бумажный макет онкоцентра, который главврач сам потихоньку клеил из бланков и красил простым карандашом. Ну не работать же на рабочем месте, правильно?

Достал макет и агрессивно шлёпнул им по «крысиной» папке.

Шепнул: «Все тут будете!»

В открытом письме Любка ещё говорила, что со стороны кажется, будто Зильченко в своём онкоцентре чувствует себя распорядителем и судьёй смерти, Миносом в подземном царстве, — и упивается этим. «Нет, Любань. Я искренний человек, чтобы упиваться, мне достаточно чувствовать себя собой».

— Знаете… После того… несчастного случая в вашей камере… Когда вам пришлось обороняться от напавших на вас людей…

— Когда я одному вспорол горло, а другому отрезал голову?

— Не суть. В ту ночь вы написали на стенах несколько слов…

— Кровью.

— Не. Суть. «Чума», «Кара», «Смерть», «Пожар» — это всё вполне укладывается в символику, которую принято атрибутировать с «Гражданином», убийцей в маске чумного доктора, который вырезал язвы и выжигал чуму. Но ведь «Гром» — это не «гром небесный»… Речь об Игоре Громе. Полицейском, из-за которого вы оказались здесь, верно?

— Не писал я на стене слова «Гром».

— Я бы вам показал, у меня на телефоне были копии снимков, только телефон вот куда-то запропастился. Мне просто кажется, что образ этого полицейского оказал на вас какое-то серьёзное влияние. Быть может, даже разрушительное. Кажется, что…

— Когда кажется…

Не договорил, а просто перекрестил Рубинштейна одним пальцем.