Разумовский

Глава 3 Инферно

— Катаев моя фамилия.

Сразу соврал, потому что фамилия была ненастоящая. Когда пришлось менять документы, взял эту фамилию в память о старом ремесле, с которым пришлось завязать. Саня был каталой — шулером высшего класса: с ним играли и погоны, и депутаты — и ничего, всегда выходил сухим из воды, а потом, когда время изменилось и пошли коммерсы, жить стало труднее. Ещё хуже сделалось, когда при деньгах осталась только братва. Один раз еле ноги унёс, второй — и понял, что надо менять сферу деятельности. И документы заодно.

Тогда Саня где-то месяц сидел в гостинице, пил кефир, чистил тело и душу и думал, что теперь делать. В какой-то момент пришла в голову стоящая идея: он сел у зеркала, взял тетрадочку и начал в столбик записывать, в чём он хорош и что умеет. Вышло так: язык подвешен; умею сойти за своего в любом обществе; по лицам читаю, что люди на самом деле думают, умею торговаться без азарта, потому что азарт — это надежда поймать удачу за хвост, а если катала надеется на удачу, значит, у него не всё схвачено и он не катала, а одно название. По-всякому выходило, что можно идти в торговлю: втюхивать людям товары народного потребления с наценкой, стремящейся к бесконечности. Мысль была дельная, осталось только понять, чем торговать и где это что-то достать, потому что скопленной валюты оставалось не так уж много.

По первости поставил на то, на что было принято: на компьютеры. По знакомству устроился сторожем на репетиционную точку к одной группе, которая два-три раза в год моталась в загранки, выступать. Сел ребятам на уши, мол, чего вхолостую гонять, можно же и подзаработать. Ребята начали привозить с гастролей IBM’ы, и Катаев потихоньку пристраивал их за неплохие деньги во всякие частные конторы. Денег стало столько, что можно было жить, но в глубине души Катаев понимал, что всё это — ерунда. За игральным столом он всегда ощущал свою силу, был в своей колее, а вот торговать машинами, в которых он ни черта не понимал, ему не нравилось. Тогда возникла мыслишка, чем ещё себя занять, можно сказать, не отходя от кассы. У ребят из группы не было директора, который бы обо всём договаривался, записи на радио носил, пробивал бы гастроли. Ну, был, точнее, ещё в 80-х, но потом, чудак-человек, повесился. Катаев и предложил: «Давайте я буду заниматься. За процент». Музыканты, которых ничего, кроме треньканья на гитарах, особо и не интересовало, согласились без вопросов. Чего там, они вопросов не задавали и тогда, когда у сторожа откуда-то деньги на IBM’ы нашлись. Может, им плевать было, а может, просто всё понимали. Они ж были металлисты, волосы до плеч — на рожу свисают, по лицу ничего не прочитаешь толком.

Ну и ничего, было интересно… Какое-то время. Группа по-прежнему изредка гоняла за рубеж, но в основном просто чтобы потешить самолюбие. В России даже в самое безденежное время парни ДК собирали, иногда даже стадиончики, а там лабали в каких-то клоповниках, с местными группами, в которых чуть не школьники играли. И Катаев решил узнать: а нельзя ли так сделать, чтобы наших парней продвинуть за бугром. Задача показалась интересной и даже по его профилю: блеф, обман, введение в заблуждение — чудо, а не работа. Когда поехали в Швецию, набрал контактов — узнал, кто на радио работает, ставит пластинки, кто на фирме грамзаписи. Вспомнил молодость и позвал больших людей сыграть в покер, выпить. На ломанном английском вёл переговоры и в процессе понял, что всё без толку: его волосатые ребята, вот сколько им? К сорока годам почти всем. Музыку они играют устаревшую, и на сцене в Швеции им ловить нечего. Самый максимум — можно попробовать в наёмные композиторы пойти, смазливым ребятам и девчонкам музыку писать. Под конец вечера, когда перепились все, удалось даже мужику с радиостанции втюхать диск. Тот долго его разглядывал, потом пошёл ребятам из фирмы грамзаписи показывать. Катаев понадеялся было, что, может, толк и будет, но зря. Оказалось, им обложка приглянулась. Очень сильно, фирмачи прямо оживились: мол, а что за художник, а есть ли его контакты?

«Понятно всё, — подумал тогда Катаев. — Картинки-то, они нагляднее музыки и понятнее». Сказал, что художник — молодой и перспективный, очень популярный в России. Заказов у него выше крыши, но можно устроить, чтобы он рассмотрел предложение. Врал, разумеется, потому что художнику было 60 лет, его звали Левон Казарян, и заказов у него не было уже год. Там смешная была история: ему заказали иллюстрации нарисовать для книжки про каких-то гномов и драконов, так он дракону нарисовал огромный зазубренный прибор; денег, само собой, ему никаких не заплатили, был скандал, а он стоял на своём, говорил, что драконы — они именно такие, он видел во сне, и этот сон значит, что грядут последние времена. Персонаж, короче.

Договорились с фирмачами по факсу связаться, потом разошлись. Приятный выдался вечер, и вектор наметился, куда дальше двигаться, и руки размял, вспомнил ремесло в краю непуганых идиотов, поднял нелишней валюты.

Потом, когда Катаев поразбирался, что к чему, всё окончательно разъяснилось: шведам смертельно нужны были художники, чтоб пластинки оформляли. Ихних всех завалили заказами американцы, и расценки, соответственно, взлетели. И фирмачи стали искать оформителей подешевле. Но по нашим меркам это «подешевле» всё равно означало дикие деньги. Шанс упускать нельзя было. Поэтому Катаев сначала по факсу подтвердил, что художник на расценки согласен и ожидает ТЗ, и только после этого поехал Левона уговаривать.

Вышло со скрипом, но вышло.

— Саш, ты не понимаешь… Я видел сон, и меня в нём отец мой покойный водил по девяти кругам ада, показывал, куда я попаду, если талант свой продам. В первом круге всё вроде как и не в аду: трава зелёная, домики, но ходят монахи в клобуках, а там у них не лицо, а чернота… Или, наоборот, сияние. Во втором круге — чаща, кони с рогами во лбах людей терзают, и деревья путников опутывают корнями. В третьем — снег, и лёд, и синий джинн чахнет над златом, метая молнии. В четвёртом — черти, и псы трёхглавые, и озеро лавы…

До девятого слушать не стал.

— Левон, тебя никто не заставляет талант продавать. Им там за бугром нужна твоя природная мощь, чтобы ты провал души своей на бумагу выплёскивал.

Сам удивлялся, как ладно врал, как подбирал нужные слова.

— Вот ты ад во сне видел? Вот его и рисуй, предостережёшь грядущие поколения.

Доводы не сработали, сработало слово «поколения».

— Ну, вообще… Они же эти диски, кассеты, они в магазинах продаются, стоят на витринах… Молодёжь пойдёт всю эту муть покупать, а с каждого диска, как из маленького окошечка, ад видать. Пятый круг писать хочу: там мертвецы и машина, которая мертвецов в ходячие скелеты превращает.

— Будешь, Левон, какой хочешь круг писать.

Какой хочешь не вышло. Первый заказ был — обложка диска с музыкой для сна и отдыха. Там свистульки всякие, вода льётся. Катаев потом уже послушал, когда диск из Швеции по почте дошёл. Снова пришлось воевать с Левоном: он, кроме своих кругов ада, ничего рисовать не хотел, поэтому Катаеву пришлось слушать про все, а потом выбирать, какой круг ближе всего к техзаданию. Оказался последний.

— В девятом ходят люди из огня, воды, земли и воздуха. А в огненном вихре вечно перерождается птица-феникс.

— А там тоже лава? Или болота? Или выжже-

— Нет, там благодать. Его казнь в том, что туда людей не пускают, там обитают только духи. Грешники из других кругов на него смотрят и страдают, что не могут обрести такой силы, такого покоя.

— Вот его и рисуй. Как видел.

Так замучился уговаривать Левона, что вместо тридцати процентов взял половину. Левон, правда, про деньги вообще не спрашивал. Платят — хорошо, нет — ну, бог как-нибудь пропитает.

Когда через полгода диск вышел с левоновской обложкой и Катаев его в руках повертел — снова ощутил себя в своей колее. Сам не понял, почему. Всю жизнь думал, что ему все эти картинки — кроме королей, вальтов и дам — совершенно побоку, а вон как оказалось.

Поначалу думал, что одного Левона будет достаточно, но шведы постоянно слали новые заказы, и пожилой художник начал бунтовать. Тяжело, зрение не то, и вообще, слишком сильно от своих снов он зависел. Иногда рисовал вообще не то, что заказывали, приходилось фирмачей убеждать, что вышло даже лучше: пока что удавалось, но чёрт знает, когда перестанет везти. Начал ходить по учебным выставкам, смотреть молодых ребят из худучилищ. Кого-то брал на карандаш, присылал копии работ шведам. Каждому, конечно, предварительно придумывал биографию. Если давали добро, обрабатывал кандидатов. Проходило не так трудно, как с Левоном, но всё равно. Творческие люди — слово не так скажешь, и всё: «Я так работать не могу». Хлеще, чем в карты играть. Каждому польсти, подбери ключик.

В общем, когда накопилось у Катаева человек десять, он решил расширять сферы влияния. И тут внезапно пригодилась братва, из-за которой пришлось Сане когда-то всё бросить и начать жизнь с чистого листа. Как оказалось, не с листа, а с холста, ха!

Когда заказов от шведов было мало, худбригада Катаева в десять-двенадцать рук малевала полотна для тех братков, что за 90-е годы остались в живых и теперь строили из себя уважаемых господ с провенансом: типа не выскочки они, которые десять лет назад палатки крышевали, а графья, коммерсанты и вообще аристократы тела и духа. В их представлении у аристократа дома должен висеть портрет жены или любовницы — голяком — и какой-нибудь Геракл с дубиной. Накаченный.

Катаев и эту публику придумал, чем купить — говорил своим ребятам: «Рисуйте им, допустим, Геракла с лицом Шварценеггера». Бывшие бандюки такое искусство с руками отрывали. Очень скоро денег за такую мазню стало падать в разы больше, чем за обложки дисков — у них там продажи стали падать из-за пиратов, Саня особо не вдавался.

С одной стороны, Катаев радовался, что зашибает больше, чем в лучшие годы за игральным столом. С другой, что-то в душе свербило: не то это всё, муть, мусор. Сам себя за это чуть по башке не бил. Тебя, дескать, что, Казарян покусал? Скоро батя покойный во сне явится и будет по кругам ада водить?

Вроде и помогало убедить себя в том, что всё как надо, а с другой стороны, всё равно каждый раз, когда ему звонили на рабочий, надеялся, что в этот раз обойдётся без Ахиллов-Брюсов Виллисов и бывших секретарш в стиле ню. Брал трубку и с деланной бодростью говорил:

— Алло, приветствую. Катаев моя фамилия.

У Катаева на столе стояло маленькое круглое зеркальце в разноцветной стеклянной оправе — подарок от бывшего клиента, который на ПМЖ в Уругвай свинтил, — и Саня стабильно раз в час в него поглядывал. И каждый раз удивлялся: посмотри, кем ты стал, бывший катала, бывший сторож на репбазе… Арт-дилер. Галерист. Очень трескучие слова, которые к твоей роже, Саня, никак не подходят, но вот только никто, кроме тебя, этого отчего-то не замечает. Ты же ещё несколько лет назад кривился, когда думал о своих тогдашних клиентах — братках, которые решили покорчить из себя дворян с родословной, а сам ты, скажешь, не такой же? Ты научился смотреть на холст так, будто видишь больше остальных, выучил пару сотен слов, значения которых ты не понимаешь, но это не страшно, потому что их на самом деле никто не понимает, все просто притворяются… Ты заигрался, Катаев, ты сидишь со своими шестёрками и уже столько лет ведёшь себя так, будто у тебя тузы. Блефуешь. И выигрываешь почему-то. Но ведь однажды везти перестанет. Тех же братков, для которых молодняк в твоей студии писал Гераклов, сажают, и в газетах пишут о том, как они крышевали рынки, — никто не купился на их купленный провенанс. Вдруг и с тобой будет так же?

Нет. Не будет. Потому что ты обманываешь не просто так, не ради себя одного.

Встал из-за стола, поднялся по лестнице на второй этаж двухэтажной квартиры (такой кайф: думал раньше взять себе частный дом, а потом узнал, что бывают двухэтажные квартиры, и сразу взял — это ж получается частный дом внутри многоэтажки, с видом и не в глуши какой-нибудь). На первом этаже всё было обставлено для клиентов: картины, которые производят нужное впечатление, умеренный китч, чтобы нежные натуры решали, что господин арт-дилер на самом деле быдло позолоченное; самый кайф, когда тебя недооценивают — пространства для манёвра больше…

А вот второй этаж был чисто его, Катаева. Он туда перевёз почти все работы Казаряна, который тот не успел раздарить перед смертью. Те, что он раздарил, считай, потеряны. Левон, уже когда был лежачий, почти отошёл — заставил ему пообещать, что он, Катаев, ни одной его картины не купит и не продаст. А если будет выставлять, то задаром.

— Санюш, мне отец снится каждый день… Голову мою обнимает и повторяет: тебе Бог дал золотое перо, продашь — медяки под землю утащат. Я не хочу под землю, Санюш, там темно и стены из чёрного камня, через которые не пройти. И грязь, по которой мразные змеи и безглазые лягухи ползают, как по маслу, а люди в грязи вязнут, как в смоле. Пообещай, Санюша…

Ну и чего ему было отвечать? Старый дед, который тебе в отцы годится, помирает и плачет, как маленький. Конечно пообещал. И теперь у него, Катаева, осталось всего с десяток казаряновских работ. Он, как и обещал, выставлял их бесплатно. Но только для самого себя.

Второй этаж — единственное, что отваживало поганые мысли, которые в последнее время тучей в башке клубились и не рассасывались. Смотрел на работы Левона. Думал: да нет, всё нормально, всё правильно. Я ж не обманываю, я играю роль. Вру для смеху. Никого ни к чему не принуждаю. Если попадётся человек, который поймёт, что Катаев продаёт не искусство, а понты, — просто пройдёт мимо. А если они не понимают, то какая разница, кто им будет продавать мазню, заставлять банкиров чувствовать себя меценатами и бошки к небу задирать? Вот именно. Сиди спокойно, подмечай в левоновских картинах то, чего не видел раньше, и помни: тебе в аду, который Казарян на разные лады до конца жизни писал, делать нечего. Есть люди, у которых за душой настоящие тайны, — вот они пускай и боятся. Да никакой ты не арт-дилер, а просто катала, который продолжает лица читать и выкладывать картинки на стол, чтобы остальные были в проигрыше, а ты — в выигрыше. Ты даже ад-то видишь только на одной картине, называется «Инферно» — это, если снам Левона верить, четвёртый круг: черти, лава. Остальные круги чудны́е, конечно, но на ад непохожи. А вот «Инферно» — другое дело.

Сегодня вот в глаза бросилось, что страшный дворец на заднем плане чем-то цирковой шатёр напоминает.

— А ты в этом цирке карточные фокусы показываешь. Видишь, вот и тебе место в аду нашлось.

Шлёпнул себя по виску, чтобы больше о таком и думать не смел.

Пошёл дальше листать каталоги, подбирать работы для проекта «Охотничий домик».

Задача была не из простых. Очень уж непростой заказчик, хотя поначалу Катаев подумал иначе.

Пришёл молодой парень. Секретарь пытался объяснить Сане, откуда он такой взялся. Что-то там с Интернетом было связано, Катаев в этом ничего не понимал, поэтому не стал и слушать. Деньги есть? Хотите мазни за большие деньги? Милости просим.

Сидели, естественно, на первом этаже. Гость сначала обошёл все стены по периметру. По несколько минут изучал каждое полотно. Потом сел в кресло (специально для посетителей стояло: само позолоченное, а обивка с принтом из картин художников, которые в дурке лежат; фьюжн). Сходу начал строить из себя умника:

— Вас мне очень рекомендовали, но что-то мне начинает казаться, что зря. Уж не знаю, кому вы пыль в глаза пускаете, но подборка, конечно, не то что на грани безвкусицы, она через эту грань на полкорпуса свешивается. Вот-вот рухнет.

— Угу… — Катаев анализировал мимику гостя, делал на ходу занятные выводы.

— С другой стороны, некоторые вещи меня поразили, прямо сказать. Рисунок на шторах… Что-то удивительное. Напоминает начертания на берестяных грамотах. Я в школе проходил.

Обычно говорят «мы проходили», потому что, очевидно, не тебе одному повезло с единой школьной программой столкнуться. Ещё штришок к портрету.

— В общем, одно из двух: либо вы просто чересчур удачливый делец, который не заслужил своей репутации, либо всё это… — он обвёл комнату рукой, — …просто ловушка. Испытание на остроту зрения. Потому что банальные полотна соседствуют с удивительно интересными предметами интерьера, куда более достойными звания произведений искусства.

«Дружище, люди так не разговаривают. То, что ты сейчас сказал, — это строчка из диктанта, а не фраза, сказанная живым человеком. Занятный ты парень…»

— И вы считаете, что это испытание выдержали? — Катаеву было интересно, куда зайдёт этот разговор. Клиента потерять он не боялся — их хватало, а вот почувствовать себя за игральным столом, пытающимся узнать, какие у оппонента карты, было приятно.

— Понимаете ли, я не из тех, кто любит проходить испытания. Я из тех, кто ставит ловушки.

Катаеву в голову пришла настолько хамская фраза, что он себе даже немного изумился. И тут же сказал гостю:

— А вам точно нужны услуги арт-дилера? А то у меня такое чувство, будто вы произведением искусства себя считаете. Я такой, я сякой… Вы точно хотите купить полотно, а не занавески и кресла, на фоне которых вы бы сами смотрелись как экспонат на выставке, а?

Гость ухмыльнулся, и голос его сразу изменился, стал чуть более доверительным.

— Ладно, значит, второе. Человек, который так разбирается в людях, не мог бы так настолько плохо разбираться в искусстве, чтобы окружить себя всей этой мазнёй. Картина — это срез души, а тут у вас висят одни… ксерокопии душонок.

Катаев ощутил нечто очень опасное — азарт. Будто играл без краплёных карт и получил шанс поставить ва-банк. Не сказать, чтобы он рисковал чем-то, просто… Если всё получится как-то не так, будет очень обидно. Но всё равно рискнул, сам себя не до конца понимая.

— А хотите, я вам настоящий срез души покажу? У меня дома есть временная экспозиция, а есть постоянная. Временная вам не понравилась, и мне стало интересно, что вы скажете про постоянную.

— С удовольствием посмотрю. День уже прошёл не зря. Резона покупать у вас полотна я пока ещё не вижу, но как минимум поставщика тканей я уже нашёл. Если покажете что-то действительно стоящее, будет совсем прекрасно.

— Пойдёмте наверх. Только уговор: если вам не понравится, держите комментарии при себе.

Гость понял просьбу неправильно:

— Так господин арт-дилер ещё и художник?

— Боже упаси, — отмахнулся Катаев и жестом позвал гостя за собой.

По второму этажу гость ходил минут сорок. Очень долго простоял у картины «Исторгатель/Истребитель». Разглядывал огромного змея, собранного из ржавых листов металла, внутри змея полыхало алое пламя, а вокруг сновали маленькие человечки, задыхающиеся в облаках зелёных испарений. Этот ржавый дракон месяца два мучил Левона: старик говорил, что змей явится и город будет гореть. А потом Казарян успокоился: сказал, что отец во сне сказал, что до явления змея Левон не доживёт. Он и не дожил. Интересно, доживёт ли Катаев.

Перед «Инферно» гость и вовсе застыл. Даже попросил стул ему подать. Смотрел на рогатые дома, как заворожённый, однажды даже пальцем потрогать пытался — забылся, наверное, — пришлось цыкнуть.

Когда гость встал со стула, Катаев сразу будто в кулак сжался. Что скажет? Промолчит, потому что не понравилось? Или наплюёт на просьбы Катаева и начнёт поносить Казаряна? Саня ему тогда врежет!

— Вы были правы, господин арт-дилер. Это — настоящий срез души, это я понимаю. Готов вам за одну эту экскурсию заплатить.

— Нет, — отрезал Катаев. — Пойдёмте вниз. Расскажете, зачем пришли. Сомневаюсь, что только ради того, чтобы о вкусах поспорить.

Тогда и начался проект «Охотничий Домик». Так молодой богач в шутку называл загородный особняк, который собирался для себя построить. Здание пока существовало только на чертежах, но клиент уже принялся собирать картины, которые должны будут его украсить. Говорил, что хочет въехать туда вместе с полотнами. И Катаев уже несколько месяцев старательно выбирал для «Охотничьего Домика» работы. И чем больше каталогов он перебирал, тем острее чувствовал, что не годится для этого. Он не понимает искусство, он понимал только Левона, и то только потому, что часами с ним разговаривал, чтобы уломать заняться оформлением какой-нибудь пластинки. А теперь он подбирает картины по-настоящему, пытается в них что-то разглядеть. Это трудно, неподъёмно, потому что тут не поблефуешь.

Поначалу он даже хотел отказаться. Чёрт с ними, с деньгами. Но потом этот парень ему позвонил и сказал:

— Знаете, я вспомнил… У меня друг был, Олег… Так вот, я у него кассету видел, какая-то шведская группа, хэви-метал, и вот эта картина с адом вроде бы была на обложке. Могло такое быть, или это мне кажется?

Катаев тогда наорал:

— Ничего не знаю! Не отвлекайте от работы!

А сам понял, что теперь точно не откажется. Не для этого золотое перо Левона прошло через все эти жизни, как игла, сажая их на одну нитку.

Над «Охотничьим Домиком» работа шла уже порядочно, и за это время Сергей купил всего четыре картины. Будто извиняясь, платил за каждую на порядок больше, чем просил Катаев, умножая, соответственно, и комиссию. Саня понимал, что для клиента это уже давно не про попытки стены завесить сюжет. Ему нравится играть в мецената: выискивать что-то уникальное, раздувать драгоценные искры. Если бы это была не жизнь, а сказка, Катаев бы просто предложил Сергею махнуться не глядя: это ему надо быть арт-дилером. У него для этого есть полный комплект качеств: уверенность в собственном выборе, умение этой уверенностью заражать и — самое ценное — презрение к тем, кто его выбор не одобряет. Этот бы так затравил клиентуру, что вся Рублёвка была увешана только тем, что ему нравится, Сергею. Никто и пикнуть не смел бы.

Катаеву даже начали нравиться почти еженедельные бдения над каталогами. Сергей отбраковывал то, что Катаев выбрал. Катаев задавал вопросы. Как бы наводящие, чтобы лучше понимать чаяния клиента, но на самом деле пытался разобраться в клиенте до конца. Были некоторые моменты, которых он до сих пор не понимал. Вот, допустим, есть у парня вкус или нет? Про себя вот Катаев знал — он искусства не понимает и вкуса у него нет, зато с годами развился талант подбирать картинам хозяев. Как бы по мастям карты раскладывать. А вот Сергей — непонятно.

— Для меня художественная точка отсчёта — это Боттичелли, — повторял часто клиент. — Буквально — золотое сечение, идеальное проникновение в суть человеческой природы, в которой угадывается и божественное начало, и земное.

А вот Катаеву казалось, что так можно было сказать про любого мастера. Но Сергей твердил про Боттичелли, как заведённый. Тут, конечно, дело было не в том, что клиент вынес окончательное суждение по итогам долгий раздумий. Просто влюбился. И эту любовь пытается оправдать словами про золотое сечение. У Катаева, ещё когда он братве Шварцев в львиных шкурах поставлял, был один клиент — урла из палаты мер и весов, он так Крамского любил. У него в детстве был набор открыток с его картинами, он ими играл. Батя там на фоне мать колотит, жрать нечего, а он играет с открытками, и вроде нормально. Тому урлану Катаев просто рассказал про то, что можно копии картин заказывать, тот счастливый ходил. Вот и у Сергея, видимо, что-то похожее с Боттичелли — история наверняка другая, а эффект всё равно тот же. Только он не урлан, его копии не устраивают. Он ищет то самое впечатление. Дело совершенно бестолковое, но ведь порой находит.

— Знаете, Александр, мне иногда кажется, что в какой-то момент вся история искусства свернула не туда. Чтобы не сломаться под тяжестью Возрождения. Трудно жить, понимая, что пик был пройден до тебя и максимум на что ты можешь рассчитывать — это покорение взятой до тебя вершины. А когда вершина была взята до тебя, то это уже не подвиг, а так… туризм. И после этого пика, после Возрождения, изобразительное искусство пошло не вверх, а вбок, какими-то обходными тропами, убеждало себя в том, что вершина где-то впереди, а на самом деле от неё только отдалялась.

Тогда даже Катаев, которому история искусства была вот совершенно до фени, возмутился.

— Ну, знаете, Сергей, с тем же успехом можно сказать, что и медицина на пике была в Средние века. Трупы сжигать научились, чтоб зараза не распространялась, — вот вершина и взята, остальное уже от лукавого. Обходные тропы. Если заболел — Бог тебя наказал, если выздоровел — простил. Вон, я радио слушал — там онколог Зильченко что-то такое говорил, так что вы даже не одиноки будете.

— Я понимаю, что вы нарочно преувеличиваете, Александр, но в какой-то степени так оно и есть. Не в плане эффективности, конечно, а в плане отношения. Если бы люди до сих пор считали, что небеса могут за что-то карать, мы бы жили куда спокойнее.

— Да я разве спорю… Могут небеса карать, конечно. У меня, вот, тётку листом шифера прибило. С неба упал, в смысле с крыши. Явно за что-то.

— Вы всё шутите, Александр. А я серьёзно… Слишком вы легкомысленны в таких вещах, особенно для человека, который ценит искусство, основанное на концепции кары небесной.

Сергей показал пальцем на потолок, имея в виду, очевидно, картины Казаряна на втором этаже.

«Тебе будто во сне тоже кто-то является и адом грозит. Вот вряд ли… Ты мне Левона не приплетай. Он был больной человек, хоть и талант».

В такие моменты Катаев на парня злился, но несильно. Чаще клиент его смешил.

— Александр, я бы хотел обговорить важную для меня тему. По поводу вашей коллекции со второго этажа…

— Даже не начинайте, не продам ни за какие деньги, я слово дал.

— Нет, нет, вы меня не поняли. Я и хотел попросить, чтобы вы не продавали. Я просто себя который раз ловлю на мысли, что хорошо бы купить того рыжего змея…

— Ржавого дракона то есть?

— Ну да… Так вот, вы мне его не продавайте, какие бы я вам деньги не сулил. Понимаю, что просить торговца что-то не продавать ни при каких обстоятельствах — это какая-то запредельная глупость, но… Всё равно попрошу. И… Не пускайте меня наверх. Я когда на него смотрю, на этого змея… Мне как-то не по себе становится.

«От картин Левона не по себе, ха! Я, брат, тебя лучше всех понимаю…»

— Ладно, по рукам!

— Спасибо большое! Я вам заплачу…

Когда речь о деньгах заходит, этот Сергей так странно себя ведёт. Будто живёт и не помнит, сколько у него денег, и вспоминает внезапно. Занятный клиент, короче.

— Слушайте, Александр, а мы с вами могли бы обнести галерею?

Катаев чуть соком не поперхнулся.

— В каком таком смысле?

— Ну… Вот смотрите: мы делаем неотличимую от оригинала копию, а потом, подкупив персонал, меняем оригинал на копию. Оригинал уезжает в мою коллекцию под видом копии, а копия висит на месте оригинала. Мы какое-то время платим сотрудникам галереи за временную некомпетентность, а потом — как пойдёт. Если они поднимут кипиш, можем поменять картины обратно, дождаться экспертизы, а потом провернуть всё снова, чтобы сотрудникам больше никто не верил!

— Как в кино, хотите сказать?

— Именно. По-моему, всё должно сработать.

— Сергей, скажите… А в вашем бизнесе вы отвечаете только за сам продукт, не за то, как на нём зарабатывают?

— Ну, вроде того.

— Немудрено.

— В смысле?

— Я представляю, какой бы из вас вышел бизнесмен, с такими-то безотказными планами.

Оба как-то неловко замолчали. Катаеву пришлось разряжать обстановку.

— Что тырить-то будем?

— «Апофеоз войны».

— А как же «золотое сечение» и «суть человеческой природы»? Я думал, вам другие полотна нравятся…

— Так и есть. Хочу иметь эту картину дома как жупел… Как напоминание о том, что дойти до безмерной пошлости может даже большой мастер.

— Это «Апофеоз войны» — пошлость?

— А как же? Вздумал учить народы, пугать горой черепов. Пошлость и лицемерие вдобавок. И недостойное художника показное чистоплюйство.

Катаев понял, что разговор может зайти в политико-философские дебри, поэтому быстро сменил курс:

— «Апофеоз» так-то в Третьяковке висит… Не удивлюсь, если там ваш план выгорит.

Заулыбались оба.

— Скажите, Александр… А у вас есть на примете какая-нибудь мастерская для скульпторов?

— Полно.

— Просто… Такое дело. Я очень хотел бы попробовать себя в скульптуре. В крупных формах…

— Сразу в крупных? А насколько? С дом?

Ишь, скульптор оказался. Опять насмешил Катаева. Неужели ты, парень, не такой сложный, в плане понимания, как Катаеву когда-то показалось? Ругаешься на то, что искусство свернуло куда-то не туда, потому что хочешь его своими руками в нужную сторону повернуть? Богач, который метит в гении? Катаев таких достаточно повидал. Кому-то даже выставки организовывал. Дело прибыльное, но мерзкое. Ходить, делать вид, что клиент — большой талант… Не удержался, вместо улыбки состряпал чёрт-те что.

Но Сергей, видимо, понял и бросился переубеждать арт-дилера.

— Не бойтесь, крупные формы — это не симптом гигантомании. Просто мне в голову пришла забавная мысль: поставить в саду статуи, метафорически изображающие главные современные пороки. Скажете, банально? А я скажу — самое то, чтобы эпатировать инвесторов. Вы представьте: собираю я у себя толстосумов обмыть заключение сделки, и вот какой-нибудь банкир в подпитии выходит подышать, а на него глядит чревоугодие… Или гордыня… Не знаю, как вам, а мне от такой мысли делается весело. Заодно займусь каким-никаким физическим трудом, не всё же колотить по клавиатуре, верно?

— Ну да, ну да. Кто-то для таких целей садик разбивает, а кто-то скульптуры ваять идёт. Ничего не скажешь, Сергей, вы у нас человек эпохи Возрождения…

А клиент, кажется, иронии не уловил. Пробубнил:

— Я ещё не определился, к какой эпохе принадлежал бы, если бы мог выбирать сам.

В итоге Катаев нашёл парню мастерскую где-то на выселках. Учёл все требования: чтобы не пересекаться с рабочими, которые будут привозить материалы, чтобы никто не беспокоил, чтобы в бумагах его имя не фигурировало.

«Нет, приятель, ты, может, спасителем всемирного искусства себя и не считаешь, но это явно не для того, чтобы размяться. Ты от людей скрываешься, чтобы никто не видел тебя за работой, никто не высмеял того, что получается. Как ты себя ни обманывай, ты в душе всё равно художник», — думал Катаев и понимал, что с тех пор, как он начал новую жизнь, подолгу он разговаривал только с художниками. Левон, ребята из его первой студии, в которой он много времени проходил. Теперь ещё и этот парень. Кажется, именно поэтому Саня и начал замечать в себе всё новые и новые тревоги. Эти художники — нездоровый душой народ. Ну, обычно. Вот он и нахватался.

Надо что-то с этим делать.

С горем пополам закончив набивать картинами «Охотничий Домик», Катаев начал впервые в жизни собираться в отпуск. Нет, он и раньше не дурак был на море съездить, но когда отдыхаешь после того, как пощипал кого-то на деньги за игорным столом, — это одно. А тут отпуск — в том смысле, что ты отрываешься от работы, а потом к ней возвращаешься. Похоже, за все эти годы арт-дилер, да и вообще Катаев, потихоньку взял в Сане верх. Раньше-то думал, что он — шулер, который напялил маску и теперь под ней живёт. А теперь получалось как? То ли маска к лицу приросла, то ли не было никогда никакой маски и он просто стал новый человек. Ну, занимается он тем, в чём, если покопаться, разбирается только по наитию. Зато ведь получается? Может, и у всех остальных то же самое? И у арт-дилеров, и вообще. Короче, как перестал считать, что занимается ловким надувательством, так и решил: пора в отпуск.

С Ариной ещё вроде получается что-то. Ещё не решил, звать её или нет, — вдруг подумает, что он форсирует события. И вот когда уже обстоятельно сел выбирать, куда полетит, пришло приглашение.

Сначала вертел его в руках. Думал, ошибка какая-то.

«Социальная сеть Vmeste… Запуск открытого тестирования. Фуршет, приглашение на два лица».

Он-то здесь при чём? Было бы открытие выставки — тогда понятно, а тут — чёрт разберёт.

И буквально через час позвонил Сергей.

— Алло, Александр, здравствуйте. Приглашение получили?

— Какое? А… Понял. Это от вас, что ли, Сергей? Здравствуйте, кстати.

— Да-да. От меня. Мой проект запускается. Является городу и миру, так скажем. Почти все приглашённые — это люди, которые мне там нужны: журналисты, бизнесмены, прочий светский зоопарк. А вот из тех, которых я там хочу видеть, что-то всё никто приехать не может. Разорвёте порочный круг? Что скажете?

— Ну, как скажете, приеду, покомпрометирую вас знакомством с моей персоной.

— И прекрасно, очень меня обяжете.

— Да вы мне, Сергей, и так обязаны неоплатно! По гроб жизни буду припоминать, как к той однорукой художнице в Кострому ездил и две недели упрашивал продать вам эту «Пляску Белых Ворон»…

Оба рассмеялись.

Ладно, отпуск ненадолго откладывается, зато, может, что-то с Ариной прояснится за это время. Вместе рвануть на юга было бы, конечно, совсем прекрасно.

На вечеринке по поводу запуска этого Vmeste сразу почувствовал себя паршиво. На арт-тусовках всегда держался молодцом, смотрел на всех свысока: на журналистов, на богатых спонсоров, даже на художников порой. Считал: «Это мой мир, одни из вас у меня с руки едят, а другие покупают, что я скажу». А тут всё было по-другому. Каждый гость ходил как в пузыре, упиваясь своей важностью, пузыри эти сталкивались и друг об дружку скрипели — по крайней мере, Катаев это так видел. Отличались от толпы только телеоператоры: они угрюмо таскали оборудование, искали, куда поставить камеру, и вообще, казалось, замечали только друг друга и друг с другом обсуждали какие-то междусобойные новости.

Чего делать-то? Куда приткнуться? Взял со стола бокал красного, чтобы хоть руки занять.

— О, пришли всё-таки. Очень рад видеть!

Сергей был совсем другим, не таким, каким Катаев привык его видеть: белая рубашка, укладка вроде даже какая-то. Клиент — уже бывший, по идее, — прочитал мысли арт-дилера по лицу и ответил на незаданный вопрос:

— Сегодня важный день для моего бизнеса и для моего будущего. Пришлось отдать себя в руки стилистов, чтобы инвесторов успокоить. Они почему-то волнуются, хотят, чтобы всё прошло идеально, и такие мелочи их успокаивают.

— А вы не волнуетесь?

— С чего бы? Я сам создавал эту соцсеть, я в ней уверен. Больше того скажу: я настолько уверен в ней, что, кажется, стал крепче верить в себя. Мне нравится видеть это так: сначала ты создаёшь нечто большое, отдаёшь всего себя идее, а потом идея становится твоим стержнем, который не даёт тебе упасть.

— Сначала ты работаешь на зачётку, а потом зачётка работает на тебя.

— Вообще не это имел в виду.

Посмеялись.

— Ладно, я пойду, мне речь говорить, на бутафорскую кнопку «Пуск» нажимать… Пошлость ужасная, но… Как я уже говорил, лишь бы инвесторы были спокойны. Вы не уходите только, я, как официальная часть пройдёт, ещё подойду, поболтаем.

Катаев немного расстроился: выразить почтение и свалить по-быстрому не вышло.

Всё было не слава богу сегодня — даже речь Сергей начал именно тогда, когда Катаев нашёл удивительно вкусные тарталетки с крабом и принялся их уничтожать. Когда вырубился свет в зале и все пошли к сцене, жрать в одно лицо стало неловко, и не поевший досыта арт-дилер поплёлся вслед за остальными гостями.

Какая-то невыносимо тонкая дамочка с огромными глазами (странно, что не фасеточными, при таких-то мушиных пропорциях), вцепившись в микрофон, представляла героя вечера:

— Представляю вам создателя и ведущего программиста социальной сети Vmeste — Сергея Разумовского.

Задребезжали аплодисменты, а Катаев мимоходом отметил, что всё это время, оказывается, Сергей в деловых бумагах писал ненастоящую фамилию. Или, наоборот, «Разумовский» — это псевдоним? Ладно, в любом случае, не Катаеву судить, с его-то историей взаимоотношений с фамилиями.

— Добрый вечер, дорогие друзья! Как было верно подмечено, меня зовут Сергей Разумовский, и я счастлив приветствовать вас на запуске первой фазы социальной сети Vmeste — проекта, который даст нашим согражданам, а в будущем, я надеюсь, и людям, живущим за пределами России, площадку для общения, обмена мнениями, для дискуссий и споров, для хранения своих фотографий, любимой музыки… Мы с моей командой долгое время держали этот проект в секрете, знали о нём только единицы инсайдеров на рынке интернет-технологий, узкий круг инвесторов и управленцев и единицы разработчиков, большая часть которых работала на условиях анонимности.

Зачем такая секретность? Чтобы продукт вышел на рынок и не сломался под тяжестью ожиданий. Первая российская социальная сеть — достаточно амбициозный проект, и мне не хотелось, чтобы Vmeste ещё до старта стала бы предметом для грызни в комментариях. Мне не хотелось, чтобы нас заранее сравнивали с западными аналогами, потому что на самом деле у сети Vmeste аналогов нет!

И если бы я сказал эту фразу за несколько месяцев до запуска, то меня обвинили бы во лжи. Но я говорю её сейчас, за пару минут до запуска соцсети, в которую на первой фазе можно будет получить доступ по приглашениям, их мы уже начали распространять среди студентов и абитуриентов. Свои приглашения получат, разумеется, и гости этого вечера.

В общем, мне бы хотелось, чтобы судьба Vmeste не была связана с завышенными ожиданиями или, например, с толками вокруг моей персоны. Господа журналисты, всё интересное, что я могу о себе рассказать, уже опубликовано на моей странице во Vmeste, и если вам так уж захочется покопаться в моём прошлом — милости просим в нашу соцсеть, я уже покопался там за вас и выложил всё, что может вас заинтересовать. Смотрите, не переусердствуйте с сиропом, когда будете писать про детдомовца, которому удалось создать первую российскую социальную сеть! Это была как бы шутка, поэтому можно смеяться.

Зал послушно захохотал. В это время девушка-цокотуха вынесла на сцену большую пластмассовую кнопку на пружинке.

— Итак, поздравляю вас с наступлением дня, который, я надеюсь, изменит не только Рунет, но и наши с вами жизни. И я особенно рад, что мы встретим этот день… Вместе! — Сергей нажал на кнопку, и на экране за его спиной появились какие-то строчки. Видимо, так выглядит этот сайт, который Сергей разработал, — в Интернете Катаев разбирался ещё меньше, чем в искусстве.

Все снова захлопали, а Катаев пошёл смотреть, остались ли ещё тарталетки.

— Как вам речь? А, Александр?

Прежде чем отвечать, дожевал, а то совсем бы комично смотрелся.

— Помните, когда вы меня про мастерскую спросили? Я тогда подумал, что вы из тех богачей, которые метят в гении, думают, что раз они при деньгах или при власти, то вольны ходу истории искусства хребет ломать. Знаете, Нерончики такие, я их много повидал…

— Потом, надеюсь, поняли, что это не так?

— Разумеется. Не представляю, как вы город сжигаете… Это я к тому, что вы не на историю искусства, а на историю вообще замахнулись. Наши с вами жизни — каково, а? Ладно, не тушуйтесь. Во-первых, мне до сих пор кажется, что это пыль в глаза, ну… Как вы там сказали? Чтобы инвесторов успокоить. А во-вторых, если я и в этом ошибаюсь и вы правда будете менять наши жизни, то мне хотя бы будет приятно думать о том, что делает это человек, у которого те же предпочтения в живописи, что и у меня. И я не про Боттичелли сейчас, имейте в виду!

Снова рассмеялись. Напоследок Катаев спросил:

— Сергей, кстати… Как там скульптура? Даётся?

— Да, вполне. До сих пор несколько часов в день железно там провожу.

— Тогда я на днях завезу вам туда подарок, раз у вас такой важный день сегодня.

— Александр, ну разве можно так усугублять мой неоплатный долг!

— Если у тебя в долгу такой большой человек, то не просто можно, а даже нужно!

Решение далось Катаеву очень нелегко. Сначала он вообще задумал шутку. Памятуя разговор про средневековую медицину и небесную кару, Катаев хотел прислать Сергею костюм чумного доктора. Не настоящий, разумеется, а новодел — увидел в магазине. Отчего-то ему показалось, что будет смешно. Но после запуска решил, что подарок должен быть настоящий. От души. Часа три ходил по второму этажу, разглядывал картины Левона, гадал, в какой из них его, Левона, было больше. С какой советоваться. Понял, что всё-таки в самой страшной, которую в последнее время избегал. Пересилил себя, сел перед ней.

— Дарить же ты не запрещал? Только продавать ведь, да? Если медяков не будет, то и под землю тебя не утащит, правильно?

В душе ничего не ёкнуло. Решил, что это значит «да».

Ну и славно.

«Разложу карты правильно, всё сойдётся… Как в пасьянсе. Как же ты, Катаев, с годами изменился… Перешёл на несостязательные карточные игры…»

На следующий день в мастерской, в которой Разумовский работал над скульптурными воплощениями грехов, оказался большой бумажный свёрток с запиской:

— А вам самому не обидно? А, Сергей? Все видят в вас богача, который бесился с жиру. Обманщика, который кровожадной риторикой «Гражданина» испортил жизнь множеству настоящих активистов, которые хотят что-то изменить, не прибегая к насилию и не имея ваших ресурсов… Вам самому не хотелось бы показать людям, что они неправы? Рассказать историю успеха, историю человека, который был не только гениальным программистом, но ещё и источником вдохновения… Я не про образ «Гражданина» сейчас, я про Сергея Разумовского. Вы понимаете, что благодаря вам у людей появилась вера в свою страну… В то, что в ней рождаются люди, которые будут вести в будущее весь мир!

— Поверили, и хватит. Теперь пусть думают, что исхода нет.

— Что, решили, раз у вас ничего не получилось, то и весь мир теперь обречён?

— Мир был обречён ещё до моего рождения, Вениамин Самуилович. Но я предпочитаю не думать в таких категориях: «мир обречён…», «источник вдохновения…» Пошлость одна…