Развод. Когда рушится мир

ГЛАВА 6

Я сидела на полу, среди осколков разбитой кружки, и чувствовала, как время застыло. Тишина в доме была оглушающей — не привычный уютный покой, а пустота, которая давила на грудь, словно тяжёлый камень. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я строила этот дом, эту семью, эту жизнь, думая, что мы с Кириллом — одно целое, что мы вместе против всего мира. А теперь я сидела среди обломков, и каждый из них — от кружки, от нашей свадьбы, от детских улыбок — резал сердце, как стекло.

Слёзы текли неудержимо, горячие, обжигающие щёки. Я не пыталась их остановить. Зачем? Кому теперь нужна моя сила? Детей нет дома, Лида, у неё своих проблем выше крыши, а Кирилл… Кирилл ушёл к другой. К той, что «живая», как он сказал. К той, что не растворялась в кастрюлях и детских тетрадках. Его слова эхом звучали в голове: «Ты перестала быть собой». Они жгли, потому что в них была правда. Но эта правда, не оправдывает его предательство! Измену! Тайное заявление на развод, поданное за моей спиной? Нет. Никогда.

Я подняла взгляд и посмотрела на фотографию на тумбочке. Мы с Кириллом на свадьбе — молодые, сияющие, полные надежд. Я в белом платье, с фатой, которую он так нежно поправлял, пока фотограф суетился вокруг. Он тогда смотрел на меня так, будто я была его вселенной. Где тот Кирилл? Когда он исчез? Или это я исчезла, растворившись в роли жены и матери, забыв, кем была? Света, которая мечтала о дизайне интерьеров, которая ночи напролёт рисовала эскизы, вдохновляясь журналами и старыми зданиями. Света, которая смеялась до слёз над дурацкими шутками, которая танцевала с Кириллом под дождём, не заботясь о том, что подумают прохожие. Где она? И если она исчезла, то почему он не помог мне её найти? Почему вместо этого нашёл другую?

Я медленно поднялась, опираясь на спинку дивана. Ноги дрожали, но я заставила себя двигаться. Осколки кружки хрустели под ногами, и я вдруг подумала, что они — как моя жизнь. Разбита вдребезги, но, может, из этих кусков ещё можно что-то собрать? Или это всё — просто мусор, который нужно вымести и забыть?

Взяв веник, я начала собирать осколки, но руки дрожали, и я уронила совок. Осколки снова рассыпались, и я вдруг рассмеялась — горько, истерически. Вот она, моя жизнь: пытаюсь собрать, а всё рассыпается снова. Я опустилась на колени, собирая кусочки руками, и один из них впился в ладонь. Кровь выступила тут же, ярко-алая, и я смотрела на неё, как заворожённая. Боль была настоящей, осязаемой, в отличие от той, что раздирала меня изнутри. Эта боль была простой, понятной. Её можно было остановить, залепить пластырем. А что делать с той, другой?

Я сидела на полу, сжимая порезанную ладонь, и пыталась понять: кто я теперь? Не жена Кирилла — он ясно дал понять, что я больше не его «королева». Не та Света, которая мечтала и горела идеями. Мать Маши и Максима — да, но этого ли достаточно? Я вспомнила их лица утром, их радостные крики про блинчики, их веру в то, что папа — герой, который поведёт их в зоопарк. Как я скажу им, что папа больше не будет жить с нами? Как объясню, что их мир, такой же уютный и безопасный, как этот дом, тоже рухнул? Эта мысль была невыносимой, и я зажмурилась, словно это могло отгородить меня от реальности.

Но реальность не отпускала. Она была в запахе чужих духов, который всё ещё витал в воздухе после ухода Кирилла. В его сообщении «целую», отправленном после того, как он целовал другую. В его словах: «Я больше не люблю тебя». Реальность была жестокой, и я не могла от неё спрятаться. Но часть меня — та, что всё ещё цеплялась за надежду, — шептала: а вдруг это не конец? Вдруг он одумается? Вернётся? Скажет, что ошибся? Эта надежда была как яд — сладкая, но смертельная. Я знала, что верить в неё нельзя. Но как от неё отказаться?

Зазвонил телефон. Лида. Я не хотела отвечать, но её настойчивость пробивала мою броню. На четвёртый звонок я всё же взяла трубку, чувствуя, как голос дрожит, выдавая мою слабость.

— Жива? — голос Лиды был полон тревоги, но в нём была и твёрдость, которая всегда заставляла меня держаться.

— Вроде того, — выдохнула я, и мой голос был хриплым, чужим.

— Он приходил?

— Да.

— И? — она затаила дыхание, и я почувствовала её напряжение даже через телефон.

— Всё кончено, Лид. Он ушёл к ней. Сказал, что не любит меня. Что я… перестала быть собой.

— Сволочь, — Лида выдохнула это слово с такой яростью, что я почти увидела, как сжимаются её кулаки. — Прости, Свет, но он сволочь. И не смей верить в этот бред! Ты не перестала быть собой, ты просто жила для него, для детей, для семьи! А он… он просто сбежал, потому что так проще!

Я молчала, сжимая телефон. Её слова были правдой, но они не гасили боль. Они лишь подливали масла в огонь моей внутренней борьбы. Я хотела кричать, что она права, что Кирилл — предатель, что он разрушил всё. Но другая часть меня — та, что любила его одиннадцать лет, — шептала: а что, если он прав? Что, если я правда стала тенью? Что, если я сама виновата?

— Светка, ты не виновата, — Лида словно прочитала мои мысли. — Что бы он там ни говорил, это его выбор. Его предательство. Мужики всегда сваливают вину на жён, когда сами трусят. Не ведись. Он предатель, и точка.

Я слабо улыбнулась сквозь слёзы. Лида всегда была моим якорем, тем, кто не давал мне утонуть. Но сейчас даже её слова казались далёкими, словно доносились из другого мира.

— Спасибо, Лид, — прошептала я.

— Я завтра приеду. Нравится тебе или нет. И мы разберёмся, что делать дальше. Вместе.

— Хорошо, — я кивнула, хотя она не могла этого видеть.

Повесив трубку, я посмотрела на свои руки. Порез на ладони всё ещё кровоточил, но я даже не пыталась его остановить. Кровь стекала по пальцам, капала на пол, смешиваясь с осколками. Это было почти символично — моя боль, моя жизнь, всё текло, ускользало, и я не могла это остановить.

Я медленно поднялась, чувствуя, как всё тело ноет, словно после долгой болезни. Нужно убрать осколки. Нужно привести себя в порядок. Завтра Лида приедет, и мне придётся думать о практических вещах — о разводе, о разделе имущества, об алиментах, о том, как объяснить детям, что их папа теперь не будет жить с нами. Но это завтра. А сегодня… сегодня я позволю себе погоревать. О той Свете, которая верила в вечную любовь. О той семье, которую я строила с такой верой. О том Кирилле, которого я любила больше жизни.

Я подошла к окну и посмотрела на ночной город. Где-то там Кирилл. С ней. Может, они сейчас смеются, обнимаются, строят планы. А я стою здесь, в темноте, среди осколков, и пытаюсь понять, как собрать себя заново. Смогу ли я? Смогу ли стать той Светой, которая мечтала, горела, жила? Или я навсегда останусь этой — разбитой, потерянной, с кровоточащей раной в душе?

Ответов не было. Только боль. И тишина, в которой я тонула. Но где-то в глубине, под слоями горя и отчаяния, теплилась искра. Маленькая, слабая, но живая. Искра, которая шептала: ты справишься. Ради Маши и Максима. Ради себя. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. И я вцепилась в эту искру, как в спасательный круг, потому что это было всё, что у меня осталось.

Я вытерла слёзы и начала собирать осколки. Один за другим. Медленно, осторожно. Как собирать свою жизнь — шаг за шагом, даже если каждый шаг даётся с болью. Потому что жизнь продолжается, хочу я того или нет. И я не позволю ей — или ему — сломать меня до конца.