Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль!

Глава 15

После того неприятного разговора в больнице проходит четыре дня, а я до сих пор не переварила новость и не приняла нужное решение.

Страх удушливой волной заставляет меня оттягивать неизбежный момент и надеяться, что всё само собой рассосется.

Вот только чуда не произойдет.

Вера не станет моей биологической дочерью.

Ирина Малявина не перестанет быть ее родной тетей.

В их жилах течет одна кровь, и я до трясучки боюсь, что, когда правда всплывет, Вера потянется к этой женщине, захочет узнать ее поближе.

Возненавидит меня и оттолкнет. А Роман этим воспользуется, обставит всё так, что я в итоге окажусь козлом отпущения.

— У тебя есть неделя на подумать, Полина, — говорит он мне напоследок, когда я ухожу из больницы. — Либо мы вдвоем, как одна семья, идем к Дороховым и даем им понять, что никакой свадьбы между нашими детьми быть не может… Либо мы разводимся, и тогда Вера узнает правду от самой Ирины. Отец у Веры один, а вот мать… может появиться и новая.

Намек на то, что после развода Рома найдет, где утешиться, повисает между нами на все эти дни, так что я никак не могу выкинуть его слова из головы.

Вот только время идет, а работу никто не отменял.

— Полина Матвеевна, мне не удалось связаться с фондом, а в банке разводят руками, ни о каком транше не знают. На счетах пусто, сотрудникам нечем зарплату в следующем месяце выплачивать.

Ко мне подходит Виолетта, моя правая рука в галерее.

Я поднимаю на нее взгляд, но ее лицо размывается, как будто я смотрю сквозь мутное стекло. Голова гудит от перенапряжения, а в желудке неприятно тянет от постоянного стресса.

В последние дни моя жизнь рушится, и я цепляюсь за выступы, пытаясь удержаться на вершине, но проблемы возникают роем и наваливаются раз за разом, не позволяя мне сделать и глотка свежего воздуха.

Сжимаю пальцами переносицу, пытаясь унять тупую боль. Даже обезболивающие уже не помогают.

— Неужели на резервных счетах тоже пусто?

— Всю имеющуюся выручку мы потратили на выплату налогов и закупку новых картин для июньской выставки. Если не будет притока денег в ближайшие дни, или мы не продадим новые картины, придется…

Она запинается, но ей нет нужды договаривать.

Придется закрываться.

Либо временно.

Либо навсегда.

Но в таком случае наработанной годами репутации конец. Ни один художник не станет больше сотрудничать с галереей, которая мало того, что задерживает выплаты после продаж их картин, так еще и не сможет дать гарантий обещанной поддержки раскрутки.

Всё под угрозой.

Несколько раз по привычке порываюсь позвонить Роману, но грубо одергиваю себя, напоминая, что не дам ему очередной рычаг давления на меня.

— Полина Матвеевна? — вкрадчиво не в первый раз зовет меня Виолетта.

Я вздыхаю и провожу ладонью по задней части шеи. Меня едва не накрывает паникой, так как я разрываюсь на части и не знаю, за что хвататься в первую очередь.

Черт.

Соберись, тряпка. Ты ведь взрослая женщина, ты сама всё сможешь. Без Романа и его поддержки.

Стараясь сохранить лицо перед помощницей, я киваю ей, что услышала, а сама отхожу, набирая мужа. За навалившимися проблемами я так и не подала на развод, и оттого злюсь сильнее, что мне до сих пор приходится обращаться к Роману, хочу я того или нет.

Он долго не берет трубку. Будто специально тянет время, треплет мне нервы и демонстративно показывает, кто главный.

Вот только отвечает мне вскоре не он.

— Ромаш в душе, Полина, что-то ему передать?

Голос Малявиной звучит слишком томно и хрипло. Она часто дышит, будто только вернулась с пробежки, но никаким спортом там и не пахнет.

— Передай ему телефон, — холодно требую я, а сама внутри дрожу от обиды.

Как ни крути, а нельзя по щелчку пальцев вытравить из себя образ любящего мужа, которым он был все тридцать лет брака. И когда всё меняется на сто восемьдесят градусов, каждая женщина надеется, что муж после череды измен хотя бы извинится, скажет, что сожалеет, пообещает, что этого больше не повторится…

Простила бы я тогда Рому?

Нет.

Не смогла бы.

Но мне стало бы хоть чуточку легче, не тыкай он меня, как бездомного котенка, мордой в грязную лужу. Не демонстрируй так открыто, что теперь он спит с Ириной в любой день недели и даже не собирается больше скрываться.

Неужели сложно хотя бы сделать вид, что ты порядочный семьянин?

— Мам, ты что, папин телефон взяла? — вдруг слышу я ломающийся мальчишеский голос, и моментально прихожу в себя.

Замираю, глотая ртом воздух. Кружится голова, и я стекаю спиной по стене, пытаясь уловить сходство голоса этого мальчика с моими сыновьями. А ведь до этого момента этот ребенок, зачатый мужем на стороне, казался мне миражом. Не реальностью, а иллюзией.

— Он же снова психанет и уедет к своей семье.

Голос ребенка пропитан горечью, и Малявина будто забывает, что я до сих пор на линии.

— Мы тоже его семья, сынок! Ты имеешь такое же право видеть отца, как и другие его дети! Он любит тебя не меньше!

Даже мне слышится в ее тоне отчаяние, но когда ее сын отвечает ей, что-то во мне ломается с хрустом.

— Неправда, мам, хватит уже мне врать. Пусть он больше не приходит, я не хочу его видеть!

С трудом дышу, чувствуя, как горят от нехватки воздуха легкие. Мысль о том, что Рома регулярно навещает мальчика, не приходила мне в голову. И эта новость бьет по мне сильнее, чем мысль о том, что он снова спит с Ириной.

Слышу в трубке возню, крик ребенка, женский плач, а затем хлопок двери. Малявина ревет, а затем, видимо, вспоминает обо мне.

— Ты ответишь за боль моего ребенка, ты слышишь меня?! Я не дам больше вашей семейке над ним издеваться!

Я уже было хочу завершить звонок, но она вдруг говорит то, что заставляет меня напрячься.

— Вы не заставите меня больше молчать, я поеду и всё расскажу Вере. Пусть знает, что вы испортили жизнь не только мне и моему сыну, но и ей.

Голос ее на этот раз звучит холодно и решительно.

Она первой отключается, и сколько бы раз я в панике не набирала номер мужа, абонент всё время теперь отключен.

Вера тоже не отвечает, сбрасывает мои звонки и пишет, что на паре, так что я судорожно подхватываю сумку с ключами от машины и выбегаю из галереи, оставив проблемы на потом. Сейчас куда важнее добраться до дочери первой.

Но когда я спустя полчаса подъезжаю к универу, сразу вижу у входа в здание хмурую дочь, напротив которой стоит Ирина Малявина и, активно жестикулируя, что-то ей втолковывает.

Меня бросает то в жар, то в холод, и я на деревянных ногах выхожу из салона и иду в их сторону. Меня буквально корежит и ломает, лицо горит, а ладони потеют, и больше всего в этот момент я боюсь поймать взгляд дочери. Ненавидящий. Болезненный. Потерянный.