Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль!

Глава 34

— Что ты делаешь, мам? — раздраженно интересуется Мелания, с недовольством разглядывая коридор моей новой квартиры.

За последнюю неделю я ее обставила и придала уют, но не сравнить с той роскошью, что была у нас в коттедже. Там я ориентировалась на вкусы мужа, который любил, чтобы нас окружало всё самое дорогое и современное. Здесь же сделала так, как нравится мне. Чтобы мне хотелось приходить домой с радостью и улыбкой на лице.

Но Мел в этом плане похожа больше на Романа, так что убранство ей не нравится. Как и картины, которые я развесила на стенах в коридоре.

— Что это за мазня? Ей место на свалке.

Она кивает на ближайшую картину, и я поджимаю губы.

— Я ее сама нарисовала, Мел. Буду рада, если ты проявишь хоть каплю уважения и прекратишь критиковать всё, что я делаю. Если тебе не нравится квартира, я не настаиваю, чтобы ты поменяла свое мнение. Но не тебе здесь жить, так что прекрати высказывать мне свои претензии. Тебе почти тридцать, ты уже давно не подросток.

Это самая длинная и обличающая тирада, которую я использую в ее отношении, так что ничего удивительного в том, что она теряет дар речи.

Открывает-закрывает рот и смотрит на меня словно рыба, выброшенная на берег. Не знает, что сказать, и просто пучит глаза, разглядывая меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Чай будешь? Я пирог вишневый испекла, так что проходи, — киваю я и иду первая на кухню.

Слышу за собой ее тихие шаги и горжусь собой. Давно пора было перестать потакать ей во всем. И почему я не замечала раньше, что она, как и Роман, пытается подогнать меня под свои стандарты?

— Что с тобой, мам? Ты изменилась. И меня это пугает, — признается Мел, растерянно стоя возле стола.

Мнется и не знает, куда себя деть. В глазах отражается эта ее неуверенность. Новое она ничего не любит, так что сейчас, когда моя жизнь так кардинально поменялась, старшая дочь теряется. Никак не может привыкнуть к переменам и усиленно им сопротивляется.

— Я просто начала уважать себя, Мел. Пусть фраза звучит пафосно, но она отражает действительность.

Не сказать, что она правдива до конца, но я на пути к тому, чтобы впервые делать именно то, что хочется конкретно мне. Не оглядываясь ни на мужа, ни на детей.

Слишком много лет я посвятила себя семье, и вот во что это вылилось. В предательство и потерю себя.

Сейчас мне даже не верится, что раньше я годами жила едва ли не по чужой указке, а в этот год будто очнулась после долгого сна.

— Ты ведь любишь папу.

В голосе дочери звучит надежда, и я прикрываю глаза. Не оборачиваюсь, а после того, как привожу свои эмоции в порядок, разливаю нам чай в чашки и ставлю пирог на стол. Мел садится, но ответ получает не сразу. Я его сначала тщательно обдумываю.

— Я любила Романа, ты права, Мел. Но предательство — это не то, что я могу простить.

— Если любишь, то простишь, — как-то обиженно произносит она, а я даже не злюсь.

Сколько бы ей не было лет, она всё равно мой долгожданный первенец и ребенок. Вряд ли я смогу вообще воспринимать ее взрослой, но в такие моменты мне хочется, чтобы она не была ребенком. Уж слишком по-детски ведет себя, словно мы с ее отцом — это ее игрушки, которые вышли из-под контроля.

— Всё несколько сложнее, Мел. Тебе это сложно понять, и я надеюсь, что ты никогда с таким не столкнешься, но развод — мое решение, и обсуждению оно не подлежит.

Дочь недовольно поджимает губы и отводит взгляд. Не хочет встречаться со мной глазами, а я и не настаиваю. Пройдет время, и даже она смирится.

— Платон и Вера с отцом не общаются, — добавляет она спустя минуту молчания. Явно хочет, чтобы я вмешалась, но я так устала быть миротворцем, что опускаю руки, решив заняться собой.

— Они уже достаточно взрослые, чтобы самим принимать решение, с кем общаться, а с кем нет.

На самом деле, этот их протест меня беспокоит, но я пока не вмешиваюсь. Думаю, должно пройти какое-то время, прежде чем дети остынут и смогут снова общаться со своим отцом. А если этого не произойдет, то уж тогда я и поговорю с детьми.

— Я пыталась объяснить им, как они не правы, но они не слушаются.

Мел качает головой, а я вдруг замираю. И вижу, что будто смотрю на себя в зеркало, когда общаюсь с Мел. В груди образуется сосущая пустота, между ребер стучит сердце, а я прикусываю губу и осознаю, что Мел похожа на меня. Пытается всё контролировать и взваливает на себя ответственности куда больше, чем способна выдержать.

— Не нужно, Мел. Ты их так только от себя оттолкнешь. Послушай меня, солнышко, — ласково шепчу я и касаюсь ее руки на столе, — ты не ответственна за их решения. Ты старшая, да, но они уже взрослые, сами разберутся, что им делать. Хорошо?

Я не знаю, какие слова подобрать, чтобы убедить ее, что в происходящем нет ее вины, но психолог из меня не ахти какой, да и слов не находится, чтобы успокоить ее.

В сердце поселяется тревога, что своим разводом я подставляю Мел, которая решит, что теперь она глава семьи, которая должна сплотить всех остальных, но я быстро прогоняю эту мысль из головы.

Я беспокоюсь за всех своих детей, но не готова снова лечь на жертвенный алтарь и проглотить предательство Романа, чтобы всем остальным было хорошо.

Нет.

Больше подобной ошибки я не совершу.

— Тетя Дарина говорит иначе, — признается мне Мел, и я злюсь.

Догадывалась, конечно, что без сестры Романа не обошлось, она любит плести интриги, но не думала, что после всего произошедшего у нее хватит наглости и здесь вмешаться.

— Не слушай ее, что она понимает вообще, Мел.

Мне приходится рассказать старшей о том, что из себя представляет ее тетка, и я корю себя, что не сделала этого раньше. Так замоталась с переездом и новым местом жительства, что совсем забыла об этой угрозе.

Видимо, разговор Ромы с сестрой не помог, так что я сжимаю кулаки, решив поставить ее на место. Лучше бы ей вообще уехать из города, иначе я за себя не ручаюсь.

Я так зла, что не сразу замечаю, какой расстроенной выглядит Мел. А затем и вовсе начинает плакать. Это сбивает меня поначалу с толку, а затем я чувствую растерянность.

— Мел, что случилось, солнышко? Ты из-за развода нашего с отцом плачешь, что ли?

Я так обескуражена, что не знаю, что делать. Стараюсь убедить ее, что в этом нет ее вины, что всё еще образуется, что со временем мы снова станем встречаться семьей, раз ей настолько это важно. Но когда она убирает руки с лица и начинает говорить, оказывается, что наш с Романом развод не имеет никакого отношения к ее состоянию.

— Мне кажется, Кирилл мне изменяет, мам, — сипит дочка, голос ее звучит так хрипло, будто ей наждачкой по горлу провели.

Я же нахожусь в ступоре, не зная, что на это сказать.

Не сказать, что я сильно удивлена, Кирилл всегда казался мне скользким типом, но я держу свои мысли при себе. В первую очередь мне обидно за дочь, я чувствую разгорающийся пожар материнского гнева, но до того, как вспыхнуть, узнаю, в чем дело.

— С чего ты взяла, Мел? Может, тебе показалось?

— Он поздно домой приходит, на работе задерживается, якобы на встречах, но я ведь и сама в отцовской фирме работаю, знаю, что нет у него никаких встреч. Я узнавала, я…

Мел всхлипывает, и я прижимаю ее к своей груди, как в детстве, когда утешала ее, если у нее случались неприятности в школе или на личном фронте. В груди щемит, и я прикрываю глаза, слыша, как рвано и бешено бьется мое сердце, ударяясь о прутья ребер.

— Может, у них какой-то новый контракт, и тебя отец с Киром просто пока в известность не поставили?

Я этому не удивлюсь, так как Роман не очень жалует женщин, стремящихся к руководящим должностям. Предпочитает иметь дела только с мужчинами, так что и дочь вряд ли бы допустил до своего кресла.

Себе на замену он всегда готовил Кирилла, особенно после их брака с Меланией. Ведь Платон не оправдал его надежд и выбрал другую сферу, не собираясь наследовать отцовский бизнес.

— Думаешь? — с надеждой смотрит на меня Мел, и я чертыхаюсь, видя, что она готова поверить и принять любое оправдание, какое бы ей не скормил Кирилл.

Но пока я не хочу нагнетать и поэтому киваю, чтобы она не расстраивалась раньше времени. А сама себе делаю зарубку сделать то, чего делать не сильно-то и хотела, но счастье и спокойствие дочери оказывается для меня в приоритете.

Мел уходит окрыленная, а вот я верчу в руках телефон, раздумывая, стоит ли мне звонить Роману. Так ничего и не решив, я откладываю разговор на попозже, а сама собираюсь, решая навестить могилки родителей.

Давно этого не делала, а теперь у меня появляется много свободного времени. Напускное исчезает, остается только самое главное.

Оказавшись на месте, прибираюсь там и после присаживаюсь на скамейку, разглядывая их памятники. Когда они были живы, я часто приезжала к ним, просила совета, а теперь, оставшись одна, мне так этого не хватает, что я сама не замечаю, как заговариваю с ними, рассказывая всё, что произошло со мной за последние недели.

Про измену Ромы и развод. Про Веру и Малявину. И высказываю страхи относительно того, что из-за последней в жизни Веры может появиться посторонний мужчина. Биологический отец Артема.

А еще переживаю и о себе. Чем я теперь буду заниматься на старости лет, ведь я ничего не умею.

— Не такая уж ты и старая, — звучит вдруг позади меня знакомый голос, и я вздрагиваю.

А когда оборачиваюсь, в шоке смотрю на Мишку Любимого, которого после той судьбоносной странной встречи на лестничной площадке и не видела, хотя мы с ним фактически соседи.

— Как много ты слышал? И что тут делаешь? — вместо приветствия настораживаюсь я, ведь он меня напугал.

Становится стыдно, что он услышал куда больше, чем я бы того хотела. Я ведь так много тут понарассказывала, совсем не предполагая, что кто-то может подслушивать.

— Только подошел, — успокаивает меня Миша, и в его глазах я вижу смешинки. — Но успел услышать твою последнюю фразу про возраст.

Затем он кивает на соседние могилы.

— Мои тоже тут лежат.

Мне становится стыдно, что я вот так сходу на него наехала, но я молчу, разглядывая его с каким-то странным интересом. Не каждый день встречаешь вот так кого-то из далекого прошлого.

— Извини, что накинулась. Нервы ни к черту в последнее время, — говорю я спустя время, но Миша разозленным или раздосадованным не выглядит.

— Тяжелый год? — хмыкает он, и в его голосе мне слышится горечь, которая вторит и моим эмоциям.

— Не то слово.

Какое-то время мы оба молчим. Я сижу, он стоит. И неожиданно я ловлю себя на том, что чувствую себя комфортно. Меня не раздражает его присутствие, не беспокоит повисшее между нами молчание.

Я уже и забыла, что Любимов всегда был… уютным, что ли. Может, играет роль и то, что Миша ассоциируется у меня с беззаботным детством, в которое мне так сильно иногда хочется вернуться.

— Как ты, Миш? Жена, дети?

Не знаю, зачем задаю ему именно этот вопрос. Ловлю на себе его странный взгляд, но затем он прикрывает ненадолго глаза, а когда открывает их снова, выглядит совсем иначе.

— Вдовец, — отвечает он и дергает плечом. Даже морщится немного. — Была дочь. Умерла.

— Оу. Мне очень жаль.

Мне становится неловко за то, что я задала вопрос, который явно разбередил его раны, но свои слова взять назад я не в силах.

Несколько минут мы оба молчим, и я отворачиваюсь, но остро чувствую его присутствие. Его как будто слишком много вокруг меня, но это, на удивление, не напрягает. Хотя обычно я не люблю, чтобы кто-то нависал надо мной, особенно если это мужчина.

Я так долго была замужем, что отвыкла от чужого внимания. И хоть понимаю, что Любимов интересуется мной не как женщиной, а всё равно внутри что-то екает. Словно я и правда вернулась в годы своей юности.

— … поужинать… — слышу я вдруг отрывок его фразы.

Так задумалась, что пропустила его предложение.

— Прости, что ты сказал?

Оборачиваюсь, в голосе явно недоумение. Надо отдать Любимову должное, он не тушуется, а улыбается.

— Снова задумалась о чем-то?

— Снова? — хмурюсь я.

— Тридцать лет, Полин, прошло, а ты всё также выпадаешь из разговора.

Он мысленно явно щелкает меня по носу, и я краснею. Может, от того, что он помнит подробности, о которых я и сама забыла. А может, вообще от разговора с ним.

Я уже достаточно взрослая, чтобы не обманывать себя и видеть, что его присутствие волнует мое нутро. Чисто по-мужски.

Даже не стоит врать самой себе, что дело в том, что я его давно не видела. Ведь раньше он был совсем другим, а сейчас передо мной стоит мужчина. Крупный. Харизматичный. Обаятельный.

Сглатываю, когда фантазии улетают куда-то не туда, и отвожу взгляд, опасаясь, что он догадается о ходе моих мыслей.

— Меня всегда умиляла в тебе эта черта.

— А моего мужа наоборот раздражала, — хмыкаю я, неуместно сравнивая их. Но Миша не злится, как на его месте поступил бы тот же Роман. Ухмыляется и повторяет свое предложение с той же невозмутимостью, как если бы мы говорили о погоде.

— Как насчет совместного ужина, Полин? Так давно не виделись, я был бы не против узнать, как у тебя сложилась жизнь.

— Твоя женщина не будет против?

Я наклоняю голову набок и смотрю на него пристально. Встаю со скамьи и задираю голову, чувствуя, как ломит позвонки. Уж слишком он высокий, даже выше Романа. Надень я каблуки, и то вряд ли достану до его подбородка.

Если раньше он был просто долговязым парнем, то теперь стал медведем, рядом с которым я ощущаю себя дюймовочкой.

— Не будет, — как-то странно резко отвечает Миша, и я не развиваю эту тему.

В конце концов, у нас не свидание, а встреча старых друзей.

— К семи удобно? На углу нашего дома неплохой ресторан открылся, думаю, тебе должно понравиться.

— Да, к семи буду готова.

— Я за тобой зайду. Тебя сейчас до дома подвезти?

Он кивает мне за спину, намекая, что его машина стоит недалеко, но я качаю головой. Приехала на своей, так что отказываюсь от его помощи, а когда он уезжает первым, чертыхаюсь.

У Любимого талант подгадывать время встречи так, чтобы я выглядела неопрятно. Старый спортивный костюм, который я надела на кладбище, так как планировала тут прибраться, совсем меня не красил.

Успокаиваю себя тем, что мне нет нужды нравиться ему внешне. Такой, как Мишка Любимов, не обратил бы на меня внимания, даже будь я в вечернем платье.

Я ведь прекрасно видела, какая девушка ждет его дома.

А разочарование, которое царит в душе, полнейшая глупость.