Развод. Ты сделал свой выбор

Глава 9

Кристина

Я смотрю на него, и в горле стоит ком. Солнечный луч, пробивающийся сквозь шторы, освещает знакомые черты его лица. Те самые, которые когда-то заставляли мое сердце биться чаще. Теперь они кажутся чужими, словно я разглядываю незнакомца.

— Ты спланировал эту встречу? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло от сдерживаемых эмоций. — Хотел, чтобы я наконец увидела правду? — задаю вопрос, который сидит глубоко в груди и давно рвется наружу.

Он отводит взгляд, его пальцы нервно барабанят по тумбочке. Я вижу, как напряглись его плечи под дорогой рубашкой, как сжалась челюсть.

— Ты же знал, — продолжаю я, делая шаг ближе. Пол скрипит под моими ногами. — Знал, что мы с Сашей поедем именно в эту клинику. В ту самую, которую ты сам выбрал для нас с момента его рождения. Ту, в которой мы наблюдаемся всей семьей.

В воздухе пахнет его одеколоном и чем-то сладким. Возможно, ее духами и этот запах заставляет меня сжать кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Ты же не настолько глуп, — шепчу я, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев, — чтобы приехать туда в тот же день, когда туда поехала я с Сашей? Или...

Он резко поднимает голову, и в его глазах вспыхивает что-то опасное.

— Чего ты добиваешься? — его голос становится громким, резким. Даже стены, кажется, содрогаются от этого звука. — Истерику устроить захотела? Отлично! Истери, а я пока поживу там, где меня не считают за кусок дерьма!

Он разворачивается и идет к двери, его движения резкие, злые. Я вижу, как нервно он срывает куртку с вешалки, как звякают ключи в его кармане.

— Нет. Ты не хотел нашей встречи, — говорю я, осознавая, что он так нервничает неспроста. — Ты просто просчитался. Ты не слушал, что я тебе говорила. Пропустил мимо ушей, что твоему сыну плохо. Как всегда. Тебя же никогда не волнует здоровье наших детей. Зато ее…

Дверь внезапно открывается.

— Папа! — тут же кричит Кира. Ее голос звонкий и радостный. Она бросается к нему, не замечая напряжения, витающего в воздухе.

Мое сердце сжимается, когда он автоматически подхватывает ее, обнимает. Эта картина…он, держащий нашу дочь, кажется теперь какой-то кощунственной.

— Кирюш, — мягко говорит Саша, появившийся в дверях. Его голос спокойный, но я вижу, как напрягаются его плечи, когда он встречается взглядом с отцом. — Ты хотела взять своего мишку, помнишь?

— Точно!

Кира тут же спрыгивает, скидывает туфельки и бежит в свою комнату, оставляя нас в тяжелом молчании.

Саша стоит в дверном проеме и его высокий силуэт почти заполняет пространство. Он смотрит на отца, и в его глазах не детская обида, а холодная, взрослая оценка.

— Что, отец? — его голос звучит непривычно низко. — Уже нагостился?

Максим застывает. Я вижу, как его пальцы непроизвольно сжимаются.

— О чем ты? — он пытается сохранить спокойствие, но я замечаю, как дрогнул его голос.

— Ты же не собираешься здесь жить после того, что натворил?

— Это мой дом. А ты лучше бы помолчал. Не дорос еще, чтобы указывать мне, как жить.

Саша делает шаг вперед.

— А я не указываю. Говорю как есть. Тебя здесь больше никто не ждет. Да и ты же знаешь, что я никогда не оправдывал твоих ожиданий. А в этой ситуации уж тем более. Кстати…Не вижу чемодана в твоих руках. Или ты налегке?

— Какого чемодана?

— С твоим тряпьем, — пауза. — Или думаешь, что после всего случившегося тебе здесь будут рады?

Тишина становится почти физически ощутимой. Максим смотрит на сына, потом на меня. В его глазах не злость, а что-то другое... растерянность? Страх?

— Ты…, — начинает он, но Саша уже поворачивается ко мне.

— Мам, — говорит он тихо, но так, чтобы слышал отец, — давай закроем дверь. Здесь сквозняк и чем-то воняет.

Я понимаю. Это не просто слова. Это выбор.

Мой взгляд встречается с Максимом.

— Да, — говорю я ровно. — Давай закроем.

— Мы еще не закончили, Кристина, — предупреждающе выдает Максим, и в его голосе столько холода, что я невольно ежусь.

— Правильно, Максим. Мы не закончили. Потому что я не позволю тебе закончить так легко.

Я делаю шаг к двери, чувствуя, как что-то внутри окончательно рвется. Максим отступает, но в его взгляде намного больше, чем он говорит. Он не отступит так просто, и я это понимаю.

Глава 10

Кристина

Утренний свет льётся через кухонное окно, окрашивая всё в бледно-золотистые тона. Я стою у плиты, механически помешивая овсяную кашу. Пар поднимается кругами, обжигая пальцы, но я почти не чувствую боли. Только тупое онемение где-то глубоко внутри. Каждая ложка кажется мне невероятно тяжёлой, будто наполненной свинцом.

— Смотри, мама!

Кира врывается на кухню, её белокурые волосы растрепаны после сна, а на лице сияет улыбка. Я опускаюсь на корточки. В руках она сжимает лист бумаги, который тут же тычет мне в лицом, и перед глазами возникает детский рисунок: жёлтый дом, зелёная трава и четыре фигурки — папа, мама, Саша и она.

— Это мы все! — восторженно объявляет Кира, указывая пальчиком в каждую фигурку.

Мои руки дрожат, когда я беру рисунок. Бумага тёплая от её ладошек.

— Красиво, солнышко, — целую ее в макушку, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но внутри всё сжимается, будто кто-то сжал сердце в кулаке.

— Когда папа придет, я и ему покажу, — беззаботно заявляет Кира.

В груди возникает резкая боль, будто кто-то воткнул нож и провернул.

— Кирюш, папа... он сейчас не может, — говорю, отворачиваясь к плите, где уже начинает пригорать каша.

Сашка, сидящий за столом с телефоном в руках, резко поднимает голову. Его глаза точь-в-точь как у отца, но взгляд другой. Твердый. Взрослый.

— Кир, иди собери рюкзак, — говорит он, откладывая телефон. — Сейчас в садик пойдем. Ты ведь уже не болеешь, а пропускать нехорошо. Тем более там твои друзья скучают.

— Но я хочу папу! — она топает ножкой и ее голос становится капризным. — Он обещал мне зоопарк!

Кастрюля выскальзывает у меня из рук и падает в раковину с оглушающим грохотом. Молоко разбрызгивается по стенкам, капля попадает мне на руку, горячая, как слеза. Я закрываю глаза и глубоко дышу. Собираюсь с силами, чтобы ответить дочери, но теплые руки вдруг обнимают меня сзади.

— Мама, я с ней разберусь. Поговорю. Придумаю что-нибудь, — шепчет Саша на ухо. — Отдохни. Приведи себя в порядок. Подумай, как мы будем жить дальше. Узнай, в конце концов, про то, как разводиться, — его слова такие тихие, что их слышу только я. Но в них столько уверенности, что мне хочется плакать. — Хватит изматывать себя таким, как он. Пусть он валит туда, откуда пришел, раз ему там так хорошо живется. А мы и без него справимся. Договорились? — продолжает он, и я чувствую, как его пальцы слегка сжимают мои плечи.

Едва заметно киваю, чувствуя, как ком застревает в горле, не позволяя проглотить слюну.

Саша берет Киру за руку и молча уводит в комнату. Я слышу, как он спокойно говорит:

— Папа заболел. Надолго. Он пока будет жить в другой квартире, чтобы и нас не заразить. Но мы вместе с тобой сходим в зоопарк, ладно? Я тебе всех зверей покажу.

— Правда? — голос Киры звонкий и уже без слез. — А мы пойдем к обезьянам?

— Пойдем. И ко львам, и даже к змеям.

— Фууу, змеи. Не хочу к ним.

— Значит, обойдемся без них. А пока давай не будем напоминать маме про папу, а? Ей и так тяжело. Ты только выздоровела. Я вон все еще чешусь, а тут еще и он со своими болячками. Хорошо?

— Хорошо, но с тебя сладкая вата!

— Договорились.

Я прижимаю ладони к лицу. Саша никогда не был таким со своей сестрой. Их отношения были, как и у большинства. Ссоры, приступы ревности, деление на моё-твоё, но сейчас все иначе. Слезы жгут кожу, но я быстро смахиваю их, когда слышу топот ножек Киры.

— Мама, Саша отведет меня в садик, а вечером мы пойдем в зоопарк! — кричит она из коридора, уже одетая и с рюкзачком за спиной.

Беру себя в руки и выхожу.

— Сам отведет?

— Да. А еще купит мне вату, — облизывается она, и в её глазах столько радости, что мне становится легче.

— Саш, возьми деньги, — открываю кошелек и протягиваю ему пару тысяч наличкой.

— Не смеши, мам, — он качает головой, улыбаясь. — Лето на дворе, и мне не пять лет. Я уже успел чутка заработать.

— Но это твои карманные и…

— Мам, давай без этого, — перебивает он, надевая кроссовки. — Я могу позволить себе отвести сеструху в зоопарк. И даже на вату найду денег. Ты лучше отдохни. О себе подумай.

— Пока вас нет, я лучше возьму пару уроков и проведу их в тишине, — улыбаюсь, чувствуя, как ко мне вновь возвращается желание жить.

— Вот и отлично! Заодно потом не забудь узнать, как…, — он опускает взгляд на Киру. — В общем, посмотри, что там и как.

— Спасибо, Саш.

Дверь за ними закрывается, а я не могу не улыбнуться. Мой муж сделал свой выбор, когда рванул за Лерой, вместо того, чтобы позаботиться о здоровье Саши, и я это запомнила на всю жизнь. Но, кажется, это сделала не только я.

Глава 11

Кристина

Дверь распахивается с оглушительным грохотом, и в квартиру врывается ураган по имени Кира.

— Ма-а-ам!

Ее голос звенит так громко, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Я стою на кухне, сжимая край стола, пока пальцы сами собой белеют от напряжения. В груди звенящая пустота, но почему-то болит, так будто кто-то выскоблил все нутро острым ножом.

— Мы видели слона! Настоящего!

Кира влетает на кухню, ее волосы растрепаны, щеки раскраснелись, а глаза горят так ярко, что больно смотреть. Она размахивает руками, показывая, как огромное животное двигало хоботом, и я автоматически опускаюсь на колени, чтобы помочь ей снять кроссовки, о которых она в очередной раз не подумала.

Руки дрожат. Пальцы скользят по мокрым шнуркам.

— И потом Сашка купил мне вату! Такую большую! — Кира разводит руки в стороны, показывая размер. — И я съела всю!

— Вижу, — улыбаюсь я, вытирая ей липкие щеки влажной салфеткой.

Саша заходит следом, бросает рюкзак Киры на стул. Его лицо усталое, но довольное.

— Она бегала как заведенная, — говорит он, и в его голосе не только усталость, но и что-то теплое, чего раньше не было. — Уморила меня вконец. Я даже не представлял, что эта сорвиголова обладает таким запасом энергии. Ощущение, что она заряжается от солнца.

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что он стал старше. Не на день, не на неделю. На годы.

— Неправда! Я была очень хорошая!

Кира топает ногой, и я ловлю себя на мысли, что не могу вспомнить, когда в последний раз Максим водил ее куда-то. В зоопарк, в кино или просто гулять. А про выходы вместе с семьей, я вообще не говорю. Таких на моей памяти практически нет.

— Иди собирайся в ванную, — говорю я Кире, и слова даются с трудом.

Она убегает, а я остаюсь стоять посреди кухни, глядя на свои руки.

— Мам, ты как? Узнала по поводу..., — он выглядывает за дверь. Я слышу, как Кира гремит шкафчиками, собираясь в ванную.

— Ничего такого. Пока только поверхностно. Сегодня весь день проводила уроки, и знаешь, оказывается, я все еще довольно востребованный педагог, — мои губы трогает легкая улыбка, а в груди зажигается огонек надежды, что все не так плохо.

— Еще бы! С твоим-то опытом и образованием. Я вообще не понимаю, почему ты раньше не занималась этим всерьез.

— Сама не знаю. Все время крутилась вокруг дома и, видимо, забыла, кто я есть.

— Зато сейчас у тебя будет уйма времени, — он подходит ближе и его теплые ладони ложатся на мои плечи. Мам, сейчас есть только мы втроем, и я не буду как отец. Я не брошу тебя одну вариться во всем этом быте.

— Я знаю, — в горле застревает тугой ком, и я чувствую, как слезы подступают к глазам, но это слезы радости. Даже гордости, за то что мой мальчик вырос таким. За то, что я смогла его воспитать достойным мужчиной. — Ты принял лекарства?

— Конечно. Если бы не они, то я бы зачесался до смерти, — смеется Саша. — Не волнуйся обо мне, мам. Я смогу позаботиться не только о себе, но и о вас с мелкой.

— Мама, я готова! — кричит Кира, отталкивая Сашу от меня.

— Спасибо, Саш, — обнимаю сына, и Кира тут же утягивает меня за собой.

Вода в ванной шумит, но не заглушает голос Киры.

— А потом была птица! — продолжает Кира, не унимаясь ни на секунду.

Я намыливаю ей спину, а она вертится, и брызги летят во все стороны.

— Сиди спокойно, — прошу я, но голос звучит как-то отдаленно, будто это говорю не я, а кто-то другой.

В голове каша.

Надо разобраться с тем, как разводиться. Максим точно будет вставлять палки в колеса. А потом алименты. Раздел имущества. Кто заберет детей? Как сделать так, чтобы он не отнял у меня Киру? А нужна ли она ему вообще? Сомневаюсь. Если бы была нужна, то он бы не вел себя таким образом. А значит, ему не нужен никто, кроме самого себя.

Глава 12

Кристина

Мысли путаются, накатывают волнами, и я вдруг понимаю, что понятия не имею, как это все работает. Как подавать заявление. Куда идти. Что делать в первую очередь и какие документы нужны… Куча вопросов ворохом крутятся в моей голове.

— Мам, а папа все еще болеет?

Вопрос Киры застает врасплох.

— Болеет, — отвечаю я, и губы будто сами собой растягиваются в какой-то жуткой улыбке.

— А что у него болит?

— Голова, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

И совесть. Если она у него вообще есть.

— Мам, а папа больше не придет к нам? — ее вопрос такой простой, такой детский, что у меня перехватывает дыхание. — Он нас не любит?

Я застываю с полотенцем в руках, чувствуя, как что-то внутри рвется на части.

Я не знаю. Не знаю, что сказать. Что ответить? Я не была готова к этому. Я не думала, что когда-нибудь нечто подобное коснется меня. Это могло случиться с кем угодно, но чтобы со мной…

— Иди сюда. Давай я сначала тебя вытру, и ты оденешься.

— Хорошо, — с легкостью соглашается она, пока у меня в груди поселяется тревога. Кира быстро натягивает пижаму и тут же выскакивает в коридор. — Мам, так папа придет к нам сегодня? — оглядывается она, вспоминая свой вопрос, который я предпочла бы забыть.

— Мелочь, ты опять за свое? — Саша появляется в дверях, как гром среди ясного неба. — Ты же обещала не докучать маме вопросами.

— Я просто подумала…, — ее голос дрожит, и мое сердце сжимается, — что когда мы придем, папа будет дома.

— А я думал, ты придешь и хорошо поешь, как ты мне и обещала, когда я покупал тебе сладкую вату, — говорит Саша, и в его глазах столько понимания, что мне хочется плакать.

— А ты еще не подогрел мне суп!

— Как это не подогрел? А что тогда стоит на столе и ждет тебя?

— Правда? — ее глаза округляются, и она тут же бежит на кухню. Я слышу как звякает ложка. Как Кира шуршит пакетом с хлебом и все становится так по-домашнему. Так по-семейному.

Уплетая суп за обе щеки Кира то и дело болтает без умолку, но с последней ложкой бульона вдруг затихает.

Я смотрю, как она ковыряет ложкой в тарелке, и понимаю, что не могу смотреть на то, как сильно она переживает. Я должна ей объяснить ситуацию. Должна донести, что папа теперь редкий гость в нашем доме, но…

Как объяснить маленькому ребенку, что папа просто... ушел. Что у него есть вторая семья. Что он выбрал их, а не нас.

— Все? — спрашиваю я, когда она отодвигает тарелку.

Она кивает и тут же зевает.

— Саша, проводи сестру в кровать.

— Я сама! — ворчит она, но сама чуть ли не засыпает на ходу.

Саша подхватывает ее на руки и несет в комнату. Я слышу, как он читает ей сказку, как она пытается возражать, но голос ее становится все тише, пока не затихает совсем.

Мой муж предпочел сбежать от ответственности. От разговоров. От нормального диалога, а я осталась расхлебывать все одна. Сама должна выкручиваться, подбирая нужные слова для Киры, но я не всесильная и рано или поздно я буду вынуждена объяснить Кире, что папа теперь не будет к нам приходить.

Вечером нахожу Сашу на балконе. Он курит, но я никогда не видела его с сигаретой. Не чувствовала запаха табака.

— С каких пор? — спрашиваю я, и голос звучит хрипло. Я не злюсь. Не одобряю, но и не ругаю. Просто понимаю его.

— С сегодняшнего утра, — он делает затяжку, морщится. — Гадость, кстати.

Я забираю сигарету и тушу.

— Не надо становиться им. Он не тот на кого стоит равняться.

Саша смотрит в темноту. О чем-то думает, а затем очень тихо произносит:

— Он звонил, пока мы были в зоопарке. Говорил, что привезет Кире игрушку. Хочет подмазаться к мелкой, чтобы она не возненавидела его.

Ледяная волна накатывает на меня.

— И что ты ответил?

— Что если подойдет к дому, то я вызову полицию. Заявлю о домашнем насилии. Сделаю все что угодно, чтобы он не посмел подняться в квартиру, — он поворачивается, и в его глазах столько боли, что хочется кричать. — Мама, я не дам ему вас ранить. Ни сестру, ни тебя.

Я обнимаю его, чувствуя, как он дрожит.

Мой мальчик.

Мой ребенок, который стал взрослым вместо своего отца.

— Мы справимся, — шепчу я и впервые за эти дни верю в это.

Ночью Кира забирается ко мне в кровать. Ее ручки обвивают мою шею.

— Мама, ты спишь? — шепчет она.

— Уже нет. У тебя что-то болит?

— Нет. Просто мне снился папа, — ее голосок такой маленький, такой потерянный. — Он сказал, что больше не любит меня и Сашу.

Я прижимаю ее к себе, вдыхая запах детского шампуня.

— Это просто сон, рыбка.

— А он вернется?

Молчу. Не могу ей врать. Кира обнимает меня крепче.

— Не знаю, но у нас есть Саша. Он любит нас.

И в этот момент я разрываюсь на части.

Потому что… у нас есть Саша. Но он все еще ребенок. И ему не нужно было так рано становиться тем, кто защищает свою семью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глава 13

Кристина

Я просыпаюсь не от солнечного света, который обычно ослепляет, пробираясь сквозь тонкие шторы, а от того, что телефон настойчиво вибрирует прямо у меня под подушкой.

Первая мысль: “Кто вообще звонит в такую рань?” На часах пять часов семнадцать минут, за окном только светлеет. Кира начинает ворочаться рядом со мной, но не просыпается. Хмурит бровки и зарывается глубже в подушку.

Экран светится в темноте спальни.

“Любимый”.

Горькая усмешка сама собой появляется на моих губах. Надо бы поменять это имя в контактах. “Предатель” подойдет идеально. Или “Лжец”. А может просто “Чужой”? И это самые ласковые слова, которые всплывают в моем сознании в столь ранний час.

Телефон не унимается. Вибрация разносится по всей кровати. Я осторожно выскальзываю из-под одеяла, стараясь не разбудить Киру. Прохладный паркет холодит босые ноги, когда я пробираюсь к двери и прикрываю ее за своей спиной.

В коридоре наконец решаюсь взглянуть на экран, когда телефон замолкает. Уже семь пропущенных. Все от него.

Секунда, и телефон вновь оживает в руках.

Что за чертовщина? Что ему вообще понадобилось так срочно, чтобы названивать без остановки? Рука сама тянется к кнопке ответа, хотя все внутри кричит: “Не бери”.

— Слушаю — мой голос звучит хрипло от недавнего пробуждения. Я прикрываю рот ладонью, будто это может скрыть дрожь в голосе.

— Наконец-то! — его голос режет слух. — Я уж думал, что ты вообще не собираешься отвечать.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь. Бесшумно ступая по прохладному полу, иду на кухню и на автоматизме ставлю чайник.

— Что тебе нужно, Максим? Еще и в пять утра? Ты хоть на секунду задумался, о том что твои дети спят в это время? Ладно я, но они… у тебя совесть вообще есть?

— Не истери. Сходи сегодня в магазин, купи что-нибудь типа торта. Или пирожных. Ну, ты поняла.

Мир вокруг будто замирает. Я слышу только собственное сердце, которое колотится где-то в горле от столь неприкрытой наглости.

— Что... прости, что ты сказал? — переспрашиваю и слова выходят шепотом.

— Не притворяйся глухой. Торт. Ну или что-то подобное. Ты же умеешь выбирать.

Я опираюсь о стену, потому что ноги вдруг становятся ватными. Это какой-то сюр. После всего, что произошло...он звонит с утра пораньше и просит купить… торт? Серьезно?

— Милый, — мой голос звучит сладко-ядовито, с сарказмом, который я даже не пытаюсь скрыть. — А ты номером случайно не ошибся? Или, может, внезапно обрел проблемы с памятью и забыл, что наговорил мне три дня назад? Мне кажется, тебе там есть кому прислуживать и покупать торты.

— Кристина, — его тон становится опасным, — ты угомонишься или как?

“Угомонишься”. Это слово поджигает что-то глубоко внутри. Я сжимаю телефон так, что пальцы немеют.

— Угомонишься?! Я даже не начинала ещё. Поверь, что рано или поздно я сделаю так, что ты ещё пожалеешь о том, что сделал, — мой шепот превращается в шипение. — Ты предал меня! Ты разрушил нашу семью! Ты годами врал мне, пока бессовестно жил на две семьи! А теперь звонишь в пять утра и просишь купить тебе чертов торт?!

— Вот именно, Кристина. НАШУ семью! — он орет в ответ, и я невольно отстраняю телефон от уха. — И я имею право на...

— Ты больше ни на что не имеешь права! — перебиваю его, и мой голос звучит спокойно, но от этого не менее опасно.

— Послушай меня сюда, Кристина. Не играй на моих нервах. Думаешь, если наш сын встал на твою сторону, то у тебя внезапно крылья за спиной отрасли?

— И не только крылья, Максим. Знаешь, с твоим уходом я внезапно осознала, что в нашем доме всегда был только один мужчина, и это не ты.

— Кристина! — орет он, и слезы внезапно подступают к горлу, сжимая его в тугом спазме, с которым становится все труднее бороться.

— Ты больше никто! Тебя не существует в нашей жизни. Пусть твоя любовница бегает тебе за тортами и подтирает твою задницу. Ты... ты…, — голос предательски срывается.

Я задыхаюсь, в груди будто раскаленный шар. За спиной тихо скрипит дверь, заставляя меня обернуться и взять себя в руки.

Саша стоит на пороге кухни. Его глаза внезапно такие осознанные, и сейчас в них читается только холодная ярость. Он смотрит на мои дрожащие руки, на лицо, на котором, скорее всего, отражается вся гамма моих чувств в этот момент, на глаза, которые уже пощипывает от наглости Максима.

— Отец? — шепчет он одними губами, практически беззвучно.

Я могу только кивнуть. Если попытаюсь заговорить, то разрыдаюсь. Не смогу сдерживать эту бурю в груди. Не смогу контролировать эмоции, которые бьют через край. Не перед ним. Не сейчас.

Саша молча протягивает руку. Я без раздумий отдаю ему телефон, чувствуя, как от этого простого жеста что-то щелкает внутри.

— Отец? — его голос звучит с ледяным спокойствием.

— Саша? — тон Максима мгновенно меняется. Становится мягче, но все равно остается раздраженным, и я слышу это даже стоя рядом. — Сын, это не твоего ума дело. Ты еще не дорос, чтобы влезать в разборки родителей. Тем более, чтобы отвечать на звонки, которые не адресованы тебе, поэтому…

— Заткнись, — Саша произносит это так тихо, что мне становится страшно. — Ты вообще какое право имеешь так разговаривать со своей пока еще женой? Ты хоть когда-то был мужиком? Знаешь, что такое банальная вежливость? Откуда в тебе столько дерьма, что ты позволяешь себе выливать все это на нее?

— Ты как со мной разговариваешь?! Я твой отец!

— Отец? — Саша усмехается, и в этом звуке столько презрения, что у меня по спине бегут мурашки. — Отец не бросает своих детей. Не предает собственную жену. Не заводит вторую семью за ее спиной.

— Я вас не бросал! — кричит Максим, но в его голосе уже слышится неуверенность.

— Врешь. Ты выбрал ИХ. Свою любовницу. Своего ДРУГОГО сына. — Саша делает паузу, и в тишине слышно, как он тяжело дышит. — Знаешь что? Больше не смей ей звонить. Не приходи. Не возвращайся. Живи там, где тебя готовы целовать в зад, а нам…Ты нам не нужен. Никому из нас.

Он вешает трубку. Бросает телефон на стол с таким видом, будто только что вытер о него руки.

Я смотрю на сына. Моего мальчика, который стал мужчиной, и понимаю: это только начало войны. Но теперь я не одна.

Телефон снова загорается. Максим. Опять.

Саша берет аппарат, смотрит на экран, затем спокойно выключает его и кладет в ящик.

— Хватит, — говорит он. — С сегодняшнего дня мы живем по-новому.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Впервые за все эти дни я чувствую, что мы действительно справимся. Потому что в этом доме есть кто-то сильнее боли. Сильнее предательства.

Сильнее Максима. Мой сын, моя дочь, я. Мы уже семья, и мы есть друг у друга, а значит, у нас нет шанса не справиться.

Глава 14

Кристина

Телефон вибрирует в моей ладони, заставляя пальцы непроизвольно сжаться.

“Катя” — светится на экране.

Я задерживаю дыхание, наблюдая, как имя подруги мерцает в такт звонку. Почти две недели молчания. Почти две недели вопросов без ответов.

— Привет, — мой голос звучит неестественно ровно, будто я разговариваю с кассиром в магазине, а не с подругой, которую знаю практически половину своей жизни.

— Крис! — её голос слишком бодрый, но при этом слишком натянутый. — Как ты? Как самочувствие? Дети? Как... как Сашина аллергия?

Каждый вопрос, как удар тупым ножом. Раньше я с радостью могла болтать с ней часами обо всем что происходит в моей жизни, но сейчас… Я сжимаю телефон, чувствуя, как подушечки пальцев немеют от напряжения.

— Всё нормально, — отвечаю коротко, глядя в окно. За стеклом начинается дождь. Тучи затягивают последние лучи солнца, превращая солнечный день в пасмурный.

— Слушай, Крис. Мне так жаль… Так стыдно, что Лера…, — Катя начинает, и в её голосе появляются фальшивые нотки. — Что моя сестра... что она так подло поступила и... я просто…

— Ты не можешь отвечать за ее поступки, Кать. Почему ты извиняешься?

— Не знаю, просто она столько времени лгала не только тебе, но и мне, и маме.

Я молчу. Мне нечего ей ответить, а если бы и было, то я бы не стала, потому что все еще не верю ни единому ее слову.

— Крис, ты сегодня как? Дома? Может, мне к тебе приехать? Посидели бы, выпили винишка. Поговорили. Я могу хоть сейчас. Или после обеда. Как тебе будет удобно. Когда ты будешь свободна? — тараторит она, и что-то в ее вопросах заставляет меня напрячься.

— Я сегодня дома, но приезжать не стоит.

— Почему? Ты злишься на меня за то, что Лера…

— Дело не в этом. Мне нужно поработать пока Кира в садике.

— Понятно, значит, ты весь день будешь дома, — говорит она, больше констатируя факт.

— Кать, прости, мне тут звонят, — перебиваю я, наблюдая, как Саша на кухне наливает себе чай. Его движения точные, уверенные, совсем не как у того мальчишки, который ещё месяц назад не мог даже яичницу себе пожарить.

— Хорошо, но…, — Катя замялась, — ты, получается, сегодня весь день дома будешь?

— Скорее всего, — отвечаю автоматически, уже нажимая красную кнопку и голос подруги обрывается на полуслове.

Телефон снова загорается. Опять тот же незнакомый номер, что звонил минуту назад. Я вздыхаю, проводя ладонью по лицу.

— Слушаю.

— Добрый день, это из клиники “Здоровье”, — приятный женский голос звучит как глоток свежего воздуха после фальшивого тона Кати. — Результаты анализов Александра готовы.

— Добрый день. Спасибо, — говорю я, чувствуя, как плечи непроизвольно напрягаются. — Когда можно записаться на прием к врачу?

— Ваш врач будет работать сегодня с трёх до семи. Есть свободное время в три часа. Записываем?

— Да, на три часа, пожалуйста, — киваю я, хотя знаю, что на другом конце провода меня не видят.

— Отлично. Записали вас на сегодня на три часа дня, — дублирует администратор. — Будем ждать вас. Хорошего дня.

— Хорошего дня, — сбрасываю вызов.

Саша подходит ближе, его бровь вопросительно изгибается. В глазах мелькает смесь любопытства и беспокойства. Он стал таким внимательным к деталям в последнее время.

— Куда собралась? — спрашивает он, подмигивая. — На свидание?

Я фыркаю, чувствуя, как на мгновение напряжение покидает моё тело.

— Не смеши, — улыбаюсь, протягивая ему телефон. — Твои анализы пришли, надо к врачу. Надеюсь, у тебя не было планов?

— Нет, — он обнимает меня, и его объятия такие тёплые, такие искренние, что я забываю обо всём. — Пока Кира в садике — я весь твой, — его голос становится тише, когда он добавляет. — Мам, знаешь... мне так хорошо, когда его нет дома.

Мне не нужно уточнять, о ком он. И самое странное, что он прав. В последние дни я будто начала дышать заново. Больше не нужно гладить его рубашки, помнить о его предпочтениях, подстраиваться под его график. Я стала замечать мелочи. То, как Саша морщит нос, когда думает, как Кира шевелит губами, когда листает очередную книжку. Такие простые, но такие важные вещи.

— Собирайся, — говорю, отстраняясь и проводя рукой по его щеке. — Надо успеть.

По дороге в клинику замечаю, как Саша непроизвольно почесывает руку. Его пальцы нервно скользят по коже, оставляя красные следы.

— Опять чешешься? — спрашиваю мягко, касаясь его руки своей.

Он пытается улыбнуться.

— Да нет, просто... задумался.

Но я знаю своего сына. Знаю, как его тело реагирует на стресс. И сейчас оно кричит о помощи, даже если его губы молчат.

Глава 15

Кристина

Мы сидим на приеме в просторном, светлом кабинете, где пахнет медикаментами, и врач подтверждает мои опасения. Новая аллергия. Очередная, я бы даже сказала. В этот раз на цитрусы. Список того, что ему нельзя увеличивается в геометрической прогрессии чуть ли не с каждым днем.

— Кристина Олеговна, у вашего сына возможны обострения на нервной почве. Стресс на данный момент — сильнейший триггер. Нужно максимально оградить его от любых переживаний, — слова врача звучат как приговор.

Я киваю, чувствуя, как в груди завязывается тугой узел. Как я могу оградить его от стресса, когда наш мир перевернулся с ног на голову?

— Хорошо, мы постараемся сделать все возможное, — соглашаюсь с врачом, но сама пока не представляю, как это сделать.

— Тогда на первое время я пропишу вам новые лекарства. Судя по сыпи и разросшимся коростам, старые не справляются в должной мере.

— Спасибо, — я молча наблюдаю за тем, как он выписывает нам новый список лекарств. Еще один. Опять новые препараты.

— Вот, возьмите. Все рекомендации я вам так же написал. Постарайтесь их соблюдать. Особенно все, что касается стресса. Это очень важно.

— Благодарю. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему, — киваю я.

— Мам, не волнуйся ты так, — подбадривает Саша с его подростковым спокойствием, когда мы выходим из кабинета врача. — Избавимся от главного триггера, и аллергию как рукой снимет, — шутит он, намекая на отца, и я не могу не улыбнуться.

Он должен был оставаться подростком, который бунтует и живет беззаботной жизнью, а стал мужчиной, который позволяет мне уверенно стоять на ногах.

— Мам, я в уборную, лады? — спрашивает Саша после приема, и я вижу, как ему тяжело даётся это спокойствие.

— Да, я подожду тебя здесь, — улыбаюсь, садясь на скамейку в пустом коридоре.

Достаю телефон, механически просматривая объявления. Нужно больше дополнительных уроков, больше независимости. Пальцы дрожат, когда я ввожу запрос “репетиторство по английскому языку”. Каждая копейка сейчас на счету.

— Лера, ты идиотка! — знакомый голос из-за угла доносится до меня слишком внезапно. Катя. Моя Катя. Её шёпот резкий, злой, полный ярости. — Как у тебя вообще хватило ума пойти сюда вместе с ним?

— Я не хотела! — слышу я голос Леры — тот самый, который не так давно разрушил мою жизнь. — Максим сам настоял. Говорил, что тут врачи лучше. Что Денис будет в надежных руках. Что его вылечат здесь.

— Два дебила, блин! — почти шипит в ответ Катя. — Я же тебе три года назад по-русски сказала — залечь на дно! Предупреждала, что Кристина всё узнает!

Кровь стучит в висках. Руки холодеют, пальцы цепенеют, сжимая телефон. Они... они все знали. Все три года. Три долгих года. Катя. Ее мать. Лера, Максим. Они три года молчали, глядя мне прямо в глаза.

— Он любит меня, Кать, — слышу я слабый голос Леры, полный наивной уверенности.

— Ой, Лера, ну ты и дура! — фыркает моя уже бывшая подруга. — Не говори только, что он обещал на тебе жениться?

— Я не дура, Кать! — слова Леры звучат обиженно. — Он сказал, что уйдёт от неё, как только Кира пойдёт в садик!

Тишина. Затем ледяной смешок Кати.

— Дура, ты, Лера. Кира уже давно ходит в садик. А Максим, если бы и хотел уйти от Кристинки, то давно бы это сделал. А раз он все еще с ней, то ему, нахрен, не сдался развод, о котором ты так грезишь.

— Он разведется! Он обещал, Кать. Мы с ним второго ребенка планируем. А Кира… она наверное еще не пошла в садик. Ты что-то путаешь. Максим… он не стал бы мне врать.

— Я ничего не путаю, Лер. Я уверена, что Кира ходит в садик, потому что сама водила ее туда вместе с Кристиной.

— Х-ходит? — голос Леры срывается на какой-то неуверенный шепот.

Не помня себя, я встаю. Ноги несут меня вперед сами, будто против моей воли. За угол. К ним.

Они замирают при виде меня. Катя с телефоном в руках, Лера, бледная, с огромными испуганными глазами. В её руках — медицинская карта. На обложке знакомое имя: “Соколов Денис Максимович”.

Он дал ему свою фамилию. Признал этого ребенка своим.

Ребенок смотрит на меня снизу вверх и, кажется, он вообще ничего не понимает из того, что говорит его мать.

— Ходит, Лера. Ходит, — говорю я, покидая свое незапланированное “укрытие”. — Кира уже год как в подготовительной группе. А в этом году идет в младшую группу.

Катя роняет телефон. Звук падения эхом разносится по коридору. Её лицо становится серым, губы дрожат.

— Крис... я…, — она протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь.

— Три года, Кать, — шепчу я, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не даю им вырваться. — Ты смотрела мне в глаза, пила мой чай, нянчила моих детей... и знала.

Лера пытается что-то сказать, но я поворачиваюсь к ней.

— А ты... ты даже не догадалась проверить, ходит ли моя дочь в садик? — мой смех звучит горько. — Как же ловко он обвёл тебя вокруг пальца.

Саша появляется из-за угла. Его глаза перебегают с Кати на Леру, затем на меня. Он всё понимает без слов.

— Мам? — его голос твёрдый, как сталь. — Пойдём.

Я беру его за тёплую, живую, настоящую руку. На улице все еще идёт дождь. Но мне не спрятаться. Не убежать. Саша крепче сжимает мою руку, когда мы идём к машине. Его голос тихий, но твёрдый:

— Всё будет хорошо, мам. Они получат по заслугам. И Катька, и эта Лера. Они все узнают, что такое предательство, а ты в тот момент уже будешь счастлива. Потому что ты единственная из них, кто не замарал свое сердце в грязи.

Я хочу ему верить. Очень хочу. Но сейчас единственное, что я чувствую — это ледяное безмолвие, заполняющее меня изнутри. И одно осознание, которое жжёт сильнее слёз:

Моя лучшая подруга три года смотрела мне в глаза и лгала. Три года. А я... я верила ей и доверяла свои самые сокровенные переживания. Рассказывала ей свои секреты. Плакалась в трубку, когда Максим “задерживался на работе”, а в это время он просто был с ее сестрой, и она об этом знала. Каждый раз знала и молчала.

Глава 16

Кристина

Крупные капли дождя с силой бьются о лобовое стекло, превращая четкую картинку в смазанное пятно. Мои пальцы впиваются в руль так сильно, что суставы белеют. В груди как будто тяжелый камень, а в голове непрерывно крутятся одни и те же мысли, как заезженная пластинка.

“Он дал незаконнорожденному ребенку свою фамилию. Своё отчество. Он поставил его наравне с моими детьми”.

— Мам, — голос Саши вырывает меня из этого порочного круга.

Я резко поворачиваю голову. Слишком резко. Настолько, что на мгновение перед глазами вдруг рябит, но я быстро моргаю и все становится на свои места.

— Что такое, Саш?

Он смотрит на меня с беспокойством, его пальцы нервно барабанят по подлокотнику.

— Мы проехали поворот.

Быстро оглядываюсь в зеркало заднего вида. Чёрт. В животе сжимается комок. Я резко жму на тормоз, машину немного заносит на мокром асфальте.

— Прости, — бормочу я, разворачиваясь на пустынной дороге.

— Мам, да не думай ты о них! — Саша косится на меня с присущим ему в последнее время беспокойством. Его голос твердый, но в глазах тревога. — Пусть им всем вернётся. Пусть они узнают, каково это быть преданным самыми близкими.

Я молчу, потому что слова застревают в горле. Дело не только в них. Дело в том, что вся моя жизнь оказалась ложью. В том, что человек, которому я верила, оказался чужим.

— Саша, — наконец выдавливаю я, — я вообще не думаю о них. Мне просто... мерзко от осознания того, как они поступили.

Мой голос слегка дрожит, и я ненавижу эту слабость. Ненавижу, что до сих пор не могу говорить об этом спокойно.

Он хмурится, и его скулы напрягаются. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Желание двинуть этому уроду по морде, — сквозь зубы выдавливает он.

Неожиданная улыбка появляется на моих губах. Мой вспыльчивый подросток вернулся. Но за этой вспышкой гнева я вижу боль. Ту самую, которую он так старательно прячет.

— Это не поможет, — мягко говорю я. — Тем более я даже не удивлюсь, если после этого у него хватит ума заявить на тебя за хулиганство. Поверь, судя по всему, он и глазом не моргнет написать заявление на собственного сына.

— И что ты тогда предлагаешь? — его голос звучит почти вызовом. — Не говори, что у тебя все еще нет мыслей по этому поводу. Я же вижу, как изменился твой взгляд.

Я делаю глубокий вдох. Воздух заполняет легкие, и вместе с ним приходит странное спокойствие.

— Для начала я хочу поставить точку. Законную, чтобы у него не было никаких прав как-то влиять на вас и на меня.

— Хочешь сказать, что…

— Я подам на развод. Поплакали, пожалели себя, пора и приниматься за дело. На одной жалости далеко не уедешь, в конце концов.

Глаза Саши вспыхивают.

— Ура! Вот это я понимаю. Вот это настрой! — он бьёт кулаком в ладонь с такой силой, что звук эхом разносится по салону. — Вообще ни капли жалости. Пусть катится куда хочет!

Его энтузиазм заразителен. Я чувствую, как что-то тёплое разливается в груди, прогоняя ледяное оцепенение. Впервые за эти недели я чувствую не боль, а решимость.

Мы подъезжаем к детскому саду как раз к моменту, когда дети выбегают на улицу. Кира появляется в дверях первой. Её волосы растрепаны, а щёки розовые от возни с другими детьми. Она замечает нас и тут же бежит в нашу сторону, но вдруг...

Её шаг замедляется. Глаза скользят в сторону, где другой отец подхватывает свою дочь на руки, кружит её в воздухе под звонкий смех. Я вижу, как что-то меркнет в её глазах, как маленькие плечики опускаются. Как она практически останавливается.

Мы с Сашей выходим из машины и идем к ней, но оказавшись рядом, она ничего не говорит об этом. Ни слова. Просто подходит и берёт меня за руку. Её пальчики такие тёплые и доверчивые.

— Привет, ты скучала? — она пытается улыбнуться, но я вижу, как ее глазки то и дело возвращаются к мужчине с дочкой, которая уже сидит на его на плечах.

— Конечно, скучала. А как же еще?

— А по мне, хочешь сказать, не скучала? — спрашивает Саша и тут же подхватывает ее на руки, закидывая себе на шею. Я вижу, как он морщится, когда она цепляется своими джинсами за его раздраженную от аллергии кожу. Вижу, как он морщится от дискомфорта, но даже не думает ее отпускать.

— Саша! — смеется Кира, оживая на глазах. Он крутится, заставляя ее хвататься все крепче. — Я упаду!

— А ты держись! — выкрикивает он, подпрыгивая и сильнее раскручиваясь с ней на плечах. Кира смеется, напрочь забывая о других. О том мужчине с дочкой. Обо всех своих печалях.

— Мама, догоняй! — кричит она, и я замечаю, как далеко они успели уйти, пока я расписывалась в журнале.

— Спасибо, — быстро говорю воспитателю и тут же бегу за детьми. — Я догоняю! — выкрикиваю и Саша ускоряется, заставляя Киру смеяться еще громче.

Дома Саша первым делом идет на кухню и принимается за своё знаменитое “слишком сладкое” какао. Я наблюдаю, как он старательно размешивает шоколад в молоке, как его брови сдвигаются в сосредоточенной гримасе. Кира сидит за столом, её язык высунут от усердия, пока она рисует что-то яркими фломастерами.

Я стою в дверях и вдруг осознаю, что это будет долгий путь. Сложный. Болезненный. Но я не сверну с него.

Мои дети заслуживают большего, чем отец, который предал их без раздумий. Они заслуживают любви, которая не требует условий, хороших оценок или послушания. Они заслуживают защиты, которая не знает компромиссов.

Особенно Саша. Мой мальчик, который так старается быть сильным. Который уже взял на себя столько, что не по плечу многим взрослым.

Раньше я молчала, когда Максим вел себя с ними отстраненно, считая себя слабой. Думала, что терпение и молчание — это добродетель. Но сейчас я понимаю, что иногда молчание — это предательство.

И если мне придётся стать горой, чтобы защитить своих детей, то я стану этой горой. Если нужно будет превратиться в бурю, то я стану этой бурей.

Саша поворачивается, протягивая мне кружку. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу то же понимание. Мы больше не жертвы. Мы — семья. И этого достаточно, чтобы начать всё сначала.

Глава 17

Кристина

В горле назойливо скребет. Там словно застрял ком, от которого я никак не могу отделаться еще с возвращения из детского сада Киры. Сегодня важный день. Пальцы дрожат, когда я собираю документы в папку. Бумаги шелестят, будто смеются надо мной.

“Смотрите, без минуты разведенка, а собралась бороться!”

В спешке задеваю вазу. Хрустальный подарок на десятую годовщину свадьбы. Она падает с глухим стуком, катясь по полу, но чудесным образом остается целой. Как и наш брак все эти годы. Казалось бы, целый, но на самом деле давно пустой.

Из комнаты вываливается Саша, потирая сонные глаза. Его волосы торчат в разные стороны, а на щеке остался забавный след от подушки. В обычное время я бы рассмеялась, но сейчас не до смеха.

— Мам, ты чего вскочила, как ошпаренная? — хрипит он, зевая во весь рот.

— Прости, я тебя разбудила? — мой голос звучит неестественно бодро.

— Да нет…, — он морщится, пытаясь стряхнуть сон. — Ты куда-то собралась?

— На встречу с адвокатом.

Эффект как от ушата ледяной воды. Его глаза мгновенно проясняются, тело напрягается. Взгляд становится четким. От недавнего сна не остается ни следа.

— Чего?! А Кира? Мне с ней посидеть? Может, пока нам съездить к бабушке или…

— Не волнуйся, я уже отвезла ее в садик.

— Погоди, я тогда с тобой. Сейчас быстро оденусь и поедем вместе.

— Саш, отдохни лучше. Я сама справлюсь, — останавливаю его, нежно касаясь его запястья. — Ты и так сделал для меня намного больше, чем только можешь себе представить. Без тебя и твоей поддержки я бы не справилась со своими чувствами и эмоциями.

Он смотрит на меня долгим взглядом, и я вижу, как в его глазах борются тревога и уважение. Мой мальчик, который так быстро стал взрослым.

— Мам…, — он берет мои дрожащие руки в свои. — Ты уверена? Мне не сложно. Я могу поехать с тобой и…

— Я справлюсь, Саш. Я должна научиться быть сильной. Для вас обоих.

— Ладно…, — борясь с собой, отвечает он и тяжело вздыхает. — Но если что, то сразу звони мне. В любое время.

— Обещаю, — целую его в щеку, чувствуя знакомый детский запах, который все еще остается, несмотря на его взросление.

На улице сегодня довольно пасмурно. Словно сама погода говорит мне о том, что будет нелегко, но я почти не чувствую холода. В голове только одна мысль: “Сегодня все изменится”.

Кабинет адвоката встречает меня запахом дорогого кофе и кожи. Женщина за столом примерно сорока пяти лет, с острым взглядом и безупречным маникюром. Она разбирает мои документы с хирургической точностью.

— Итак… Кристина Олеговна, — ее голос звучит как приговор. — Двое несовершеннолетних детей. У вас нет постоянного места работы, только разовые подработки репетитором, — ее взгляд оценивающе скользит по моей скромной одежде. — Нет собственного жилья. Кредитная история... мягко говоря, не идеальна.

Я сжимаю руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогает не расплакаться.

— Понимаете ли…, — адвокат складывает пальцы домиком. — В вашем положении суд может усомниться в способности обеспечить детям достойный уровень жизни.

— Но они... мои дети…, — голос предательски дрожит. — Я занимаюсь их воспитанием.

— Безусловно. Однако суд будет учитывать финансовые возможности отца. Его стабильный доход, жилищные условия…, — она делает многозначительную паузу. — Если он захочет добиться полной опеки, то у него есть все шансы.

Мир вокруг меня плывет. В ушах звенит, а в груди будто разливается ледяная волна.

Полная опека? Мои дети... с ним? С тем, кто даже вряд ли помнит, когда у них дни рождения?

— Что я… могу сделать? — едва выдавливаю я.

Адвокат смягчает тон:

— Попробуйте договориться полюбовно. Возможно, он согласится на совместную опеку без лишних разбирательств. К чему вам судебные издержки? У вас и так каждая копейка на счету, — она недоверчиво буравит меня взглядом.

Я выхожу из кабинета, и ноги подкашиваются.

— Договориться? С человеком, который три года врал мне в глаза? Который сейчас, наверное, целует свою любовницу, пока я тут унижаюсь? Ну, уж нет. Я на этом не остановлюсь. Будь то кусок квартиры или его дурацкой машины, то я, может быть, еще бы и сдалась, но дети… Я не оставлю их с ним.

Руки сами открывают браузер, и я лезу в интернет, чтобы найти другого адвоката. Не может быть, чтобы кто-то мог так легко отобрать детей у родной матери.

Телефон внезапно взрывается звонком. Едва не роняю его на мокрый от ночного дождя асфальт. Максим.

И что ему надо на этот раз?

Подношу телефон к уху и чувствую, как сердце бросается вскачь.

— Ты купила торт? — без предисловий спрашивает он, и его голос режет слух.

Я замираю. После всего... он все еще думает, что я буду выполнять его прихоти?

— А ты разве не понял, куда тебе можно засунуть этот торт? — шиплю я, чувствуя, как гнев поднимается из глубины души.

— Хватит истерик, Кристина! — он рычит в трубку. — Я тебя нормально попросил. Купи нормальный торт и будь готова к семи. Я за тобой заеду.

— С чего вдруг такие гостеприимные порывы? — цепляюсь за сарказм, чтобы не расплакаться от его наглости.

— Семейный ужин у компаньонов. Бизнес требует твоего присутствия.

Мой смешок звучит слегка истерично:

— А почему свою новую семью не берешь? Стесняешься?

— Заткнись! — он шипит так, что я невольно отстраняю телефон. — Не заставляй меня применять меры. Напомнить тебе про детей?

Дети. Это единственное, что есть у него из аргументов. Он знает, что я их люблю больше жизни, и давит именно туда.

— А кто, по-твоему, будет сидеть с Кирой? — спрашиваю, уже зная ответ.

— Мать свою попроси! Тебе что, каждую мелочь разжевывать надо? На крайняк Сашке впарь, — его голос становится гадким, знакомым до боли.

Впарь. Он говорит о собственной дочери так, словно она кусок какого-то мяса, который можно просто взять и отложить в сторону, пока не пригодится.

— Максим…

— Торт. Напоминаю. Не подведи. И прекрати уже испытывать мое терпение.

Пауза. Я смотрю на свои дрожащие руки, на папку с документами.

— Хорошо…, — говорю я неожиданно спокойно. — Будет тебе торт.

— Вот и умница, — в его голосе сквозит удовлетворение. — Я знал, что ты еще не все мозги растеряла за эти годы у плиты.

Я сжимаю телефон так, что хрустят суставы.

— Ох, милый…, — шепчу я, глядя на свое отражение в витрине. — Если бы ты только знал, что у меня на уме…, — но он уже не слышит. Из динамика доносятся быстрые гудки. — На сладенькое значит, тебя потянуло. Ну-ну. Я обеспечу тебя тортиком.

Я стою посреди улицы, понимая одну простую вещь. Война только начинается. И на этот раз я буду сражаться до конца. Для Саши. Для Киры. Для себя.

Глава 18

Кристина

Я иду, и каждый шаг отдается в висках тяжелым, ровным стуком. Шаг за шагом. Тротуар кажется слишком твёрдым под ногами, а летний воздух обжигает лёгкие. В голове крутится только одна мысль.

“Он не заберёт их. Не посмеет. Не отдам”.

Кондитерская встречает меня сладким удушьем. Витрина сверкает, будто издеваясь. Вот кремовые пирожные, которые обожает Кира, вот миндальные круассаны, что Саша постоянно подъедал в детстве, измазавшись в креме.

— Помочь с выбором? — продавщица с розовыми ногтями улыбается слишком широко.

Мои пальцы сжимают ремень сумки немного нервно.

— Мне нужно два торта.

— Подбираете на какое-то конкретное мероприятие?

— На похороны. Моей наивности.

Девушка застывает. Я указываю на нежный бисквит с малиной. Любимый Кирин и Сашин тортик. Потом на тёмный шоколадный с перцем чили и морской солью.

— Второй... довольно острый, — осторожничает она. — Я бы сказала, что он на любителя. Не каждому придется по вкусу.

— Острый, говорите? — губы сами растягиваются в улыбке.

— Да. Обычно мы печем такие раз в неделю, не чаще. Ему сложно найти своего обладателя, но они есть.

— И насколько он острый?

— Его вкус раскрывается не сразу. Но я бы не сказала, что он прям жжет, но для чувствительных людей он может оказаться довольно серьезным испытанием.

— Для чувствительных говорите?

— Да. Крайне не рекомендуется для людей с гиперчувствительностью и аллергиями.

— Мне подходит. Именно так я и люблю. Думаю, на вкус будет как предательство. Упакуйте, пожалуйста.

Девушка кивает и быстро начинает суетиться, перевязывая торты красной ленточкой. Как же торжественно это выглядит.

Телефон жжёт бедро. Саша.

— Мам, я уже забрал Киру. Ты еще долго?

Его голос странно плоский, будто он говорит сквозь зубы.

— Саш, у тебя всё хорошо?

— Да, — пауза. — Я... в общем, картошку почистил и поставил варить. Сойдет на ужин или у тебя были еще какие-то планы?

Сердце сжимается. Мой мальчик, который ещё вчера не знал, с какой стороны подходить к плите, сегодня помогает мне во всем.

— Отличный выбор, Саш. Спасибо. Я зверски голодная.

— Правда?

— Да. Буду минут через пятнадцать.

— Хорошо. Ай, Кира, ты чего щипаешься?

— Нарисуй домик, — гнусавит дочь, и я не могу не улыбнуться.

— Мам, давай скорее. Мы тебя заждались уже.

Я расплачиваюсь за оба торта и не жалею ни рубля. Это будет лучший вечер, который только заслуживает мой муж.

Дверь квартиры поддается с привычной легкостью и открывается. Запах подгоревшего масла бьёт в нос. Снимаю обувь и прохожу в кухню. Кира сидит полу, ровно по середине и размазывает акварель по бумаге. Жёлтые кляксы похожи на взрывы.

— Мама! Смотри, Саша нарисовал мне домик.

— Красивый домик, милая.

Саша стоит у плиты. На ней стоит кастрюля с комковатой массой, которая когда-то была картошкой. Его спина напряжена, рука с ложкой застыла в воздухе, будто он разминирует бомбу.

— Что за праздник? — он бросает взгляд на коробки в моих руках.

Глаза Киры моментально загораются.

— Урааа! Торт!

— Я тебе все расскажу, — беру ложку, пробую его “шедевр”. Соль забыта, но я пережёвываю с преувеличенным удовольствием. — Только сначала убавим газ и добавим соли. Достаю из холодильника молоко, выливаю в кастрюлю, перемешиваю, и без малейших усилий вареная картошка превращается в пюре.

— А че так можно было? — Саша удивленно округляет глаза.

— Почему бы и не пюре? — подмигиваю. Он запускает ложку в кастрюлю, пробует и восхищенно выкрикивает.

— М-м-м! Обалденно! Я тоже так научусь.

— Обязательно научишься.

— Мама, а по какому поводу праздник? — он становится серьезным.

— Давай поговорим в комнате. Кирюша, прибери пока краски, сейчас будем кушать.

— А торт?

— Потом торт. Твой любимый, — целую ее в макушку, и она тут же принимается собирать свое творчество с пола.

Отвожу Сашу в его комнату. Дверь закрывается с тихим щелчком.

— Что случилось? — он сразу садится на кровать, пальцы впиваются в колени.

Достаю из сумки бумаги. Руки дрожат.

— Адвокат... она сказала, что если отец захочет, то он может отсудить вас.

Его лицо становится каменным. Глаза — чужими.

— Хочешь сказать…, — его голос срывается. — Мы будем жить с ним? С этой...

Он не договаривает и что-то мне подсказывает, что это из уважения ко мне.

— Хер там! — резко вскакивает он. — Я скорее в ментовку на него заяву накатаю, — Саша внезапно бьёт кулаком по стене. — Мама, я не пойду к ним! Не стану целовать эту... и её ребенка! Лучше сбегу! — его дыхание сбивчивое, шея покрывается красными пятнами. Впервые вижу его таким злым, до дрожи, до слёз.

— Сашенька…, — осторожно касаюсь его плеча. — Для начала успокойся. Тебе сейчас нельзя нервничать. Подумай о своем здоровье и о том, что сказал твой врач.

Он внезапно подходит ко мне и обнимает меня так сильно, что ребра ноют. Его сердце колотится где-то под моим подбородком.

— Саша, я не отдам вас отцу, — мой шёпот горячий, влажный. — Не дам отнять у меня ни тебя, ни Киру.

Мои пальцы впиваются в его спину. Он уже выше меня на голову, но пахнет всё тем же мальчиком в пеленках с синими машинками.

— Адвокат. Та женщина... она просто не хочет возиться, — говорю в его плечо. — Завтра найду другого. Того, кто поможет. Не может быть так, чтобы кто-то взял и отнял детей у родной матери. Я слышала, что до наступления совершеннолетия часто оставляют детей с матерью.

Он отстраняется. Глаза блестят.

— Мам…, — голос грубый, взрослый. — Ты уверена? Может, он… не знаю. Может, согласится на мирный развод?

В его взгляде вся детская надежда. Что его отец одумается. Что мы не будем опускаться до всей этой грязи.

— Сомневаюсь, Саш, — глажу его щёку. — Хотя, даже если и так, то лучше быть готовой ко всему.

Кира стучит в дверь:

— Ма-ам, а мы кушать будем?

Саша быстро вытирает лицо рукавом.

— Идём, — кричу в ответ.

На кухне мы едим его картошку. Она все еще немного недосолена, местами пригорела. Кира морщится, но мужественно жуёт.

— Вкусно? — Саша смотрит на неё с наигранной строгостью.

— Нууу…, — она крутит вилкой. — У мамы лучше, но ты молодец, — хихикает она.

Мы замолкаем. Потом Саша неожиданно фыркает.

— Это я только учусь. Вот увидишь, скоро сама начнешь клянчить, чтобы я приготовил тебе ужин.

— А вот и не буду. Мам, я все съела, можно мне торт?

Кира ловко спрыгивает со стула и хватается за коробку с моим “сюрпризом” мужу.

— Милая, этот тебе не понравится. Давай лучше вон тот, — открываю коробку с ее любимым тортом и отрезаю кусочек.

— Мам, ты же что-то задумала, да? — голос Саши меняется до неузнаваемости.

— Если только чуть-чуть. Ты же посидишь сегодня с Кирой, пока я отлучусь ненадолго?

Телефон в кармане оживает. Саша мрачнеет, а я уже предвкушаю то, что будет нас ждать этим вечером.

Глава 19

Кристина

Дверь в квартиру захлопывается за Максимом с такой силой, что дрожат хрустальные подвески люстры в прихожей. Каждый их звон будто бьёт по моим вискам. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.

— Терпение, Кристина, — шепчу я себе. — Ещё немного. Ты должна выдержать.

— Саша! Выходи немедленно! — голос Максима режет воздух, как лезвие по свежей бумаге.

Я стою на кухне, пальцы судорожно впиваются в край стола до побеления костяшек. Через полуоткрытую дверь вижу, как мой сын медленно выходит в коридор. Его плечи напряжены, как у загнанного зверя, а во взгляде столько ненависти, что мне становится страшно.

Боже, как он изменился за эти дни. Мой мальчик... Мой маленький защитник.

— Ну? Че тебе надо? — Саша расставляет ноги, принимая свою любимую позу победителя.

— Ты как с отцом разговариваешь? Имей хоть немного уважения! Ты никогда не умел разговаривать со взрослыми уважительно.

— Может, просто кто-то не заслуживает, чтобы с ним разговаривали уважительно или ты не допускал такой мысли?

— Александр!

Саша молчит. Скрещивает руки на груди и с вызовом смотрит на отца.

— Я с тобой разговариваю. Как ты смеешь…

— Максим, не смей! — одергиваю его, занимая место между ними двумя.

— Он мой сын.

— Не обольщайся. Он мой сын, а не твой. В другом доме будешь строить всех, если позволят. И вообще, ты приехал сюда, чтобы показать, кто тут главный? Если так, то советую тебе обратиться по другому адресу…

— Кристина, — его голос мгновенно меняется. Становится более мягким, сладким, как и всегда, когда ему что-то от меня нужно. — Я только требую, чтобы мой сын нормально со мной поздоровался.

Скулы Саши напрягаются, когда он медленно поднимает руку и демонстративно показывает средний палец. В груди что-то сжимается. Гордость смешивается с болью, и я с трудом нахожу в себе силы, чтобы сдержать улыбку.

— Сынок, не опускайся до его уровня. Ты лучше него. Проверь лучше сестру.

— ЭТО ТВОЁ ВОСПИТАНИЕ?! — муж бьёт кулаком по стене, и я вздрагиваю, хотя знала, что это произойдёт.

— Или отсутствие твоего, — спокойно говорю я, поднимая на него уставший взгляд. Голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Как думаешь? Может, если бы у него был настоящий отец, то он вел бы себя иначе?

Дыши, просто дыши. Не показывай ему, как тебя тошнит от одного его присутствия. Не показывай, как все внутри тебя дрожит от страха и ненависти.

— Не начинай! — он резко разворачивается ко мне, и я ловлю знакомый запах его одеколона, смешанный с запахом табака. Когда-то этот аромат заставлял меня трепетать. Теперь вызывает лишь тошноту. — Где Кира?

— О-о-о, ты вспомнил, что у тебя есть дочь? — губы сами растягиваются в улыбке, хотя внутри — только горечь.

Он даже не поинтересовался, как она, не спросил про её болезнь. Просто “где”.

— Кристина! — его лицо становится багровым. — Не порти вечер.

— Даже не думала. Еще слишком рано, — накидываю пиджак, специально выбранный для сегодняшнего вечера — чёрный, строгий, как доспехи. Беру коробку с тортом, чувствуя, как подушечки пальцев впиваются в картон.

Это оружие. Моё маленькое, сладкое оружие.

— Что ты сказала?

— Ничего.

Он фыркает, но открывает дверь. В лифте его пальцы нервно барабанят по корпусу телефона. Каждый стук отдаётся в моих висках.

— Что за торт? Не припомню, чтобы ты брала такой раньше.

— Новинка, — улыбаюсь, чувствуя, как уголки губ дрожат. — С сюрпризом. Тебе понравится.

Если бы он знал... Если бы только знал…

— Куда едем? — спрашиваю, и он прищуривается, изучая моё лицо.

— Ты слишком легко соглашаешься. Неужели поняла, что глупо со мной тягаться? Наконец-то до тебя дошло, что с такими, как я, шутки плохи?

О боже, он действительно верит в это. Он настолько уверен в своей победе, что даже не допускает мысли о сопротивлении.

— Конечно, — говорю сладким голосом. — Ты же сказал, что отнимешь у меня детей, которые тебе не нужны.

— Кристина, прекрати! — он делает вид, что вздыхает с сожалением. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. Нам не к чему портить то, что вполне нормально укладывалось в нашу жизнь. Если бы ты не узнала о Лере, то все было бы как раньше.

— Но я узнала.

— Это ничего не меняет. Прекрати создавать проблему на ровном месте. Будь нормальной женой. Сделай вид, что ничего не было, и живи в свое удовольствие.

Двери лифта со скрипом открываются.

— Этого не будет, — шепчу я, оставляя кабину лифта. — Никогда. Ни за что. Ни при каких условиях, — но он не слышит этого за скрипом дверей.

Мы выходим в прохладный вечер. Поднимаю голову. Там за темными шторами мои дети, и я сделаю все, чтобы они не стали такими, как их отец.

— Кристина! Хватит летать в облаках. Нас ждут.

Дверь машины распахивается перед моим носом. Всё внутри пылает, но я держусь. Должна держаться. Потому что именно сегодня мой муж узнает, что я не сломалась. Что и у меня есть гордость.

Глава 20

Кристина

Ресторан сверкает хрусталём и золотом, как фальшивая улыбка Максима. За столиком собрались его компаньоны. Дорогие костюмы, часы стоимостью с нашу квартиру, улыбки, за которыми прячутся акулы бизнеса.

Я видела их всего пару раз и то, когда Максим только начинал свой путь. Тогда он долго разорялся на тему того, что они его не замечают. Видимо, он решил попробовать еще раз.

— Максим! Ну наконец-то! Кристиночка, милая, как же давно мы тебя не видели!

— Столько лет в браке, а я всё поражаюсь, как вы живёте вместе! — подхватывает жена одного из его собравшихся. С ней мне доводилось уже общаться ранее. Прекрасная женщина с самым чистым сердцем и свято верящая в любовь.

О, если бы они знали. Если бы только знали...

— Да, по вам фильмы можно снимать! — смеется ее муж. — Даже мы с женой, кажется, ссоримся чаще, чем вы.

— Ты прав. Они такая красивая и чистая пара! У них столько любви!

— Вы правы, мой муж правда крайне любвеобильный, — киваю я, чувствуя, как кислота поднимается в горле. — Я бы даже сказала, что слишком…

Настолько любвеобильный, что решил жить на две семьи.

— Кристина! — фыркает Максим, сжимая мою руку так, что кости хрустят. Его пальцы, как капкан, сжимаются, не оставляя шанса на спасение.

Он наклоняется, его губы касаются моего уха, горячее дыхание обжигает кожу:

— От этих людей зависит, сколько я заработаю. Так что давай без выкрутасов.

— Я и не думала, милый, — крепче сжимаю ленту от коробки, чувствуя, как она впивается в мои пальцы.

Нет. Я думала. Я очень много думала. Каждую ночь. Каждую минуту с тех пор, как узнала.

— Кристина, вы в порядке? — один из мужчин наклоняет голову, и я замечаю в его глазах искреннее беспокойство.

— Да, — улыбаюсь, чувствуя, как трещит маска на моём лице. — Просто волнуюсь немного.

Мы садимся за стол. В бокале вино. Я делаю глоток, и оно кажется мне уксусом.

— Кристина, расскажите, как вам удаётся поддерживать такую тёплую атмосферу в семье? — женщина напротив смотрит на меня с подобострастным интересом.

Рука Максима ложится поверх моей, как змея. Его пальцы сжимают мои — предупреждение, угроза, напоминание.

— Всё просто. Я просто очень люблю своего мужа, — говорю я, и мой язык кажется свинцовым.

Касаюсь его пальцев, и он тут же с гордостью задирает подбородок, как павлин, демонстрируя свою победу.

Посмейся, пока можешь. Совсем скоро ты не будешь смеяться.

— Значит, во всём виновата ваша чистая любовь? — спрашивает самый старший мужчина. Седой, с холодными глазами хищника. Скорее всего, он тот, ради кого все собрались в этом ресторане.

— Конечно, — киваю я, чувствуя, как гнев поднимается по спине горячими волнами. — Я смотрю, ваша супруга сделала для вас не меньше, — указываю на его жену, которая сидит рядом с ним с горящим взглядом.

Женщина улыбается, кладёт руку на руку мужа.

— Дай бог, и мы доживём вместе, как вы, — подхватывает Максим, целуя мои пальцы. Его губы влажные, липкие, как у слизня. Выдергиваю свою руку и это не укрывается от всех присутствующих.

Боже, как же мне противно. Как я ненавижу его прикосновения.

Официант ставит передо мной купленный торт. С него уже сняли коробку, и теперь он выглядит как нечто прекрасное.

— Какая красота! Кристина, милая, прошу, порадуйте нас таким прекрасным творением. Вы сами его испекли?

— Нет, что вы? Я не настолько сильна в этом деле, но мне обещали, что он будет довольно необычным.

— Необычным? Давайте скорее попробуем.

— С радостью, — встаю, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Только бы не упасть. Только бы выдержать.

— С чем он? — кто-то тянется поближе, любопытство написано на его лице.

— Перец чили и морская соль, — говорю я, и голос звучит удивительно спокойно.

Море слёз. Огонь гнева. Всё, что копилось в глубине моей души.

— Ух ты! Интересный выбор!

— Я готовилась, — медленно кручу торт в руках, чувствуя его вес. Отрезаю каждому по кусочку, раскладываю. Все как положено идеальной жене.

Смотрю на Максима, который уже предвкушает свою победу.

Сейчас или никогда.

— Кристина, вы же знаете, как для нас важно, чтобы наши компаньоны были семейными людьми, — говорит мужчина на полном серьезе. — Ведь если мужчина не может создать семью, то куда ему до бизнеса? Вы так не думаете?

Я молчу. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышно всем.

— Тогда я сомневаюсь, что мой муж вам подходит, — мои слова звучат как приговор. Максим бледнеет на глазах. Я чувствую, как мои руки пробирает мелкая дрожь. Я справлюсь. Я сильная. Ради детей. Ради себя.

Тишина становится оглушительной. Все застыли, вилки замерли на полпути ко ртам.

— Что? — переспрашивает мужчина во главе стола, слегка приподнимаясь. — Вы хотите сказать, что…

— Все что вы видите ни что иное как игра. Для вас. Мой муж любитель изменять своей жене. У него есть не просто любовница, а вторая семья, — голос не дрожит. Он звучит чётко, ясно, как колокол.

— КРИСТИНА! — Максим вскакивает, стул с грохотом падает на пол. — Вы не так поняли! — лебезит он, приклоняясь перед собравшимися. — Моя жена любит шутить! — его голос дрожит от ярости.

— А ещё он тот кто угрожает, что отнимет у меня детей, — продолжаю я, чувствуя, как наконец-то сбрасываю оковы. — Хотя даже не помнит, когда у них дни рождения.

— КРИСТИНА!

Он замахивается. Я вижу это как в замедленной съёмке. Его искаженное яростью лицо, руку, сжатую в кулак.

Нет, дорогой. Не сегодня.

Я уворачиваюсь с грацией, которой сама от себя не ожидала. И впечатываю остатки торта ему в лицо со всей силой, на которую способна.

Крем, перец, соль, шоколад — всё сливается в одну липкую массу. Он орет, пытаясь стереть глаза, но только размазывает.

— ТЫ... ТЫ... СУКА...

— Я предупреждала, — бросаю нож на стол с таким звоном, что все вздрагивают. — Тебе меня не запугать, Максим. Тем более угрожая детьми.

Его компаньоны застывают в шоке. Жена мужчины во главе стола прикрывает рот рукой, но в её глазах — не ужас, а... восхищение.

— Боже! Какая сильная женщина! — выкрикивает она.

— Всё, — говорю я, беря сумку. Голос звучит спокойно. — Приятного аппетита, любимый, — последнее выдавливаю из себя с трудом.

— Максим Владимирович, кажется, я поторопился с решением помочь вам с инвестициями, — откашливается мужчина с сожалением глядя на меня. — Думаю, вам больше не стоит приезжать к нам в компанию и просить о поддержке. Да, и не только к нам.

Он поднимается из-за стола. Его супруга сжимает в руках бокал с вином.

— Мерзавец! — бросает она поравнявшись с ним и выплескивая остатки вина ему в лицо. Остальные собравшиеся также поднимаются со своих мест с брезгливостью глядя на моего мужа.

Я выхожу не оглядываясь. Не бегу. Иду гордо, с высоко поднятой головой.

На улице первый раз за долгие годы дышу полной грудью. Воздух кажется слаще, звёзды — ярче, а мир — справедливее.

В кармане звонит телефон. Саша.

— Мам... ты где? — в его голосе тревога.

— Еду домой, — говорю, и голос наконец не дрожит.

— А... а отец? — он боится спросить, но не может не спросить.

— Он отведал свой торт, — представляю, как Максим будет объясняться перед своими драгоценными компаньонами, и уголки губ сами поднимаются.

— Ты реально… отдала ему торт? — в голосе Саши звучит надежда, страх, ожидание.

— Да, сынок.

— И... как? Надеюсь, ты подала его в лучшем виде?

Я смеюсь. По-настоящему. Впервые за несколько дней.

— В самом лучшем. Думаю, получилось довольно… остро.

— Ты хоть оставила ему антигистаминное?

— У него есть та, кто позаботится о его состоянии.

— Умница. Я горжусь тобой, мам. Жду дома.

— Кира спит?

— Да. Как уснула сразу после ужина, так и не просыпалась. Как бы опять не простыла.

— Не думаю. Скорее переутомление. Она давно не ходила в садик.

— Надеюсь. Мам…, — Саша немного мнется. — Мы же не опустим руки?

— Ни за что.

В груди все сжимается. Я бы никогда не подумала, что способна на подобное, что когда-то смогу вот так постоять за себя, за своих детей. Со всей своей интеллигенцией педагога и…

Боже… мне должно быть стыдно, но почему-то в груди нет и намека на это, а только спокойствие.

Я отключаюсь, понимая, что это только начало. Но впервые за долгое время я чувствую — я больше не жертва. Я воин. И я только что выиграла свою первую битву.

Глава 21

Кристина

Тишина. Она разливается по квартире густым сиропом, давящим на виски, заползающим в каждый уголок. Вчера я сделала то, о чем до сих пор не жалею, но есть то, что вызывает тревогу. Уже вечер второго дня без единого звонка, без сообщения, без привычных злобных голосовых от Максима. Это неестественно. Он никогда не молчит так долго. Его гнев всегда взрывной, моментальный, как удар хлыста. А сейчас вокруг лишь звенящая пустота, от которой по спине бегут мурашки.

Я сижу на кухне, пальцы нервно мнут край скатерти, оставляя на ткани влажные следы от потных ладоней. Чашка с чаем стоит нетронутой, на поверхности уже образовалась маслянистая плёнка. В горле стоит ком. Глотать больно, будто я проглотила битое стекло.

— Почему он молчит? Он же не мог так спокойно отреагировать после того, что я сделала на встрече с его партнерами. Этого просто не может быть. Что он замышляет? Может быть, он...

— Мам, — Саша резко распахивает дверь, его телефон с глухим стуком падает на стол. — Это уже не просто странно. Это пугает. Он даже мне не писал. До этого каждый день с какой-нибудь хренью прикапывался.

Его голос дрожит, хотя он изо всех сил старается этого не показывать. Я вижу, как напряжены его плечи, как часто дёргается веко — всё те же признаки волнения, что были у него в детстве перед контрольными.

— Может, просто психует? — мои собственные слова звучат фальшиво даже в моих ушах.

Саша резко фыркает, проводя рукой по лицу.

— После того, как ты уничтожила его перед партнёрами? Да он должен был вломиться сюда с криками в ту же ночь! Он же не из тех, кто...

Он замолкает, но мы оба понимаем. Максим не из тех, кто просто зализывает раны. Он всегда мстит, всегда наносит ответный удар, причём в самое больное место. И если молчит — значит, затаился. Значит, готовит что-то ужасное.

Меня начинает трясти. Сначала внутри, потом дрожь разливается по всему телу. Предчувствие бьет тревогу. Я встаю так резко, что стул с грохотом падает на пол.

— Проверим счета. Карта, — осеняет меня слишком неожиданно. Я не подумала об этом. Совершенно вылетело из головы. Но ведь он бы не опустился так низко? Не посмел бы… или…

Компьютер включается мучительно медленно, будто издевается над моим страхом. Каждая секунда ожидания как настоящая пытка. Наконец экран оживает, пальцы сами набирают знакомый пароль. И тогда...

— Нет. Нет, нет, нет!

— Мам? — голос Саши звучит издалека, сквозь нарастающий звон в ушах.

Я не могу оторвать взгляд от экрана. Цифры горят красным, как свежая рана. Пустой баланс. Совершенно пустой.

— Он... он вывел деньги, — голос срывается на полуслове.

— В смысле вывел? Все? — Саша бросается ко мне, заглядывая через плечо.

Мои пальцы бессильно скользят по клавиатуре, переключая вкладки, проверяя все счета. Везде одно и то же — ноль. Жалкие копейки, которых не хватит даже на пакет молока.

— Абсолютно все, — выдыхаю я и понимаю, что это только начало. Только первый удар. Предупреждение. Максим не из тех, кто отступает. Он из тех, кто уничтожает. Мучает, но добивается своего.

Саша отшатывается, и его кулак с грохотом обрушивается на стол.

— Бл… Урод! — исправляется он. — Да как он посмел?!

Мои пальцы уже набирают номер банка. Каждая цифра дается с трудом. Пальцы не слушаются, будто налиты свинцом.

— Здравствуйте, мне нужна ваша консультация, — голос звучит чужим, слишком высоким. — Мой муж снял средства с общего счёта без моего согласия. Могу ли я их вернуть?

На том конце провода вежливый женский голос начинает заученную речь о том, что поскольку счёт общий, формально он имел полное право. Каждое её слово как удар ножом.

— Но это семейные деньги! — перебиваю я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — На них оплачивается квартира, детские вещи, продукты!

— Простите, но без решения суда мы ничего сделать не можем, — звучит беспристрастный ответ.

Вешаю трубку, чувствуя, как ком ярости и бессилия разрывает мне горло. Саша стоит рядом, его лицо искажено гримасой гнева и боли.

Дура! Какая же я дура, что сразу не подумала об этом! Но сначала болезнь Киры, потом Сашка, да еще и муж со своей изменой… Голова была совершенно забита другими мыслями. Главное было поставить детей на ноги, а потом все остальное, но сейчас…

— Мам, что нам теперь делать? — в голосе Саши вдруг прорывается что-то детское, беспомощное, то, что он так тщательно скрывал все эти дни.

— Выкрутимся, — автоматически отвечаю я, но в голове — пустота, и лишь панический вопрос: “Как? Как мы выкрутимся?”

Единственный человек, к кому я могу сейчас пойти — мама. Но мысль об этом вызывает новую волну страха. Её слабое сердце, её давление... она не выдержит такого удара.

— Ты пойдешь к бабушке? — Саша словно читает мои мысли.

— Пока нет.

— Почему? — он хмурится. — Она же всегда помогала...

— У неё сердце, Саш, — перебиваю я. — И давление. И…, — голос срывается, — я не хочу, чтобы она видела меня такой. Не хочу её жалости.

Саша молчит, его взгляд становится мягче. Он понимает. Понимает слишком хорошо.

— Попробуем сами, — твердо говорю я, больше убеждая себя, чем его. — Встанем на ноги. А если не получится... тогда пойду.

Но внутри я знаю, что пойду только тогда, когда уже не будет другого выхода. Когда мы будем на самом дне. Потому что не могу вынести мысли о её глазах, полных немого вопроса.

“Как же ты, моя умница, моя гордость, довела себя до такого?”

Я обязана попытаться сама. Обязана самостоятельно встать на ноги. Во что бы то ни стало.

Глава 22

Кристина

Вечером я не выдерживаю и все же набираю номер Максима. Кира уже спит, а значит, не услышит столь неприятного разговора, который мне только предстоит. Первый звонок — тишина. Второй — Максим, по всей видимости, смахивает мой вызов. К пятому звонку пальцы дрожат так, что едва попадают по кнопкам, но я даже не думаю сдаваться.

На шестой раз он наконец берет трубку.

— Чего тебе нужно? Не устала трезвонить? — его голос ледяной, без эмоций.

— Ты вывел все деньги с общих счетов. Как у тебя ума вообще хватило? Совесть есть? Это деньги на наших детей, — мои губы дрожат, но голос твёрд.

— И? Это семейный счет, и я делаю с ним то, что считаю нужным. Раньше ты не сильно-то отчитывалась, куда тратишь деньги с них, — он растягивает каждое слово, наслаждаясь моментом.

— Ты знаешь, что я тратила все только на семью и на детей. Это наши общие средства! — голос срывается, несмотря на все усилия. — На них оплачивается квартира, детские вещи, продукты! Для твоих детей, Максим! — не выдерживаю я и все же повышаю голос, хотя клятвенно обещала себе, что не сорвусь. Не дам волю эмоциям. Не покажу ему, что сейчас нахожусь в уязвимом положении.

— Это мои средства, — поправляет он, и я слышу в его голосе ту самую ухмылку, которая всегда появлялась, когда он знал, что победил. — Заработанные мной. А значит — мои. Сколько там твоих? Тыщ пять-то накапало? Ты ж у нас предпочитаешь дома работать и свои копейки получать.

— Я не от безделья мало работала, а потому что наши дети болели.Потому что им постоянно требовалась помощь, и ты это прекрасно знаешь. Ты настаивал на этом! И там было немало моих средств,— начинаю я, но он перебивает.

— Это ваши проблемы. Твои, в частности. Думала, что стала независимой? Смелости набралась? Посмела пойти против меня? Устроила представление и надеялась, что я закрою на него глаза? Нет, милая, — говорит он, и в его голосе звучит странное удовлетворение. — Я тебя предупреждал, Кристина. Говорил, чтобы ты не выкрутасничала. Несколько раз повторил, но ты не послушала. Поиграть захотела? Я тебе покажу, как тягаться с таким, как я. Это только начало, Кристина, и скоро ты это поймешь.

Это “выкрутасничала” звучит как издевательство. Как последний плевок в лицо.

— Максим… это твои дети, — начинаю я, но в ответ уже слышу лишь короткие гудки.

Он положил трубку.

Я сижу, сжимая телефон так, что корпус трещит, и вдруг понимаю. Он что-то задумал. Что-то большое, продуманное, и он не отступит.

Потому что это уже началось. У него есть план, и он показывает мне, что если я пойду против его решения, то он не даст мне спокойно жить.

Саша застает меня за кухонным столом, заваленным квитанциями спустя несколько часов. Калькулятор показывает устрашающие цифры, а в блокноте — бесконечные столбики расходов, которые совсем нечем покрыть.

— Мам, давай лучше ляжем спать, — он кладет руку мне на плечо, и я вздрагиваю, не сразу понимая, кто это.

— Не могу, — признаюсь я. — Не могу, сынок. Мне надо все проверить.

Он садится напротив, его лицо в свете настольной лампы кажется взрослее, серьёзнее. В его глазах читается не детский страх, а твёрдая решимость.

— Я найду работу, — говорит он твёрдо.

— Нет! — хватаю его за руку так резко, что он вздрагивает. — Скоро начинается школа. Ты будешь учиться. Ты должен… Саша! Точно!

Вскакиваю со своего места.

— Мам, ты чего?

— Сейчас. Подожди, — бегу в комнату. Шкаф. Вторая полка, постельное белье, ближе к стенке, справа. Как же я раньше об этом не подумала? Руки нервно перебирают белье, пока не нащупывают знакомый сверток. — Да! — выкрикиваю и тут же закрываю рот рукой, заглядывая в комнату к Кире. Она спит.

— Мам, ты чего там? — Саша появляется за моей спиной.

— Все не так плохо. Смотри, — протягиваю ему сверток, завернутый в несколько листов бумаги.

— Это что?

— Сейчас! Саша… теперь мы точно справимся, — руки трясутся, когда я хватаю телефон, захожу в приложение банка и ищу нужный счет. — Саша! — на глаза чуть ли не наворачиваются слезы.

— Мам, как это понимать? Откуда…, — он уже развернул сверток, и теперь в его руках небольшая стопка купюр.

— Я некоторое время откладывала деньги со своих уроков. Сначала переводила на отдельный счет, — поворачиваю экран к нему. Он моргает. Присматривается, словно не верит собственным глазам. — Хотела накопить вам с Кирой на совершеннолетие. Думала, что смогу вам помочь с первыми запросами взрослой жизни. Потом испугалась. Подружки сказали, что нельзя держать все яйца в одной корзине, и я стала откладывать наличные. Снимала часть с карты и убирала. Там не так уж и много, Саш, но нам этого пока хватит. Плюс мои уроки репетиторства. Мы справимся.

— Мам. А он знает об этом счете? — он перебивает меня, и в его голосе звучит что-то новое, взрослое.

— Я говорила ему как-то о том, что хочу подкопить для вас, но сомневаюсь, что он воспринял это всерьез. Да и у него нет доступа к этому счету.

— Но даже так, я все равно не могу просто сидеть и смотреть, как ты пытаешься разобраться со всем в одиночку.

— Это моя война, — перебиваю я, сжимая его пальцы. — И я ее выиграю. Ты должен верить в меня.

Он задумывается, потом медленно кивает. Но в его глазах я вижу то же самое упрямство, что было у меня в его возрасте.

— Ладно. Но если что…, — он не договаривает.

— Никаких “если что”. Я найду более оплачиваемую работу. Кира ходит в садик. Не переживай, я придумаю, как выбраться, а то, что твой отец снял все деньги… пусть это будет на его совести. Пока что. Позже мы все вернем. До последней копейки, — улыбаюсь я, но внутри все кипит от злости.

Но как бы то ни было, я знаю, что смогу. Знаю, что справлюсь, ведь у меня нет ни единого шанса не справиться, когда рядом дети, которые меня поддерживают.

Глава 23

Кристина

— Мам, ты точно уверена, что дело не в… отце, а в твоем самочувствии? — Саша буквально выдавливает из себя слово “отец”, которое раньше произносил с легкостью.

— Уверена, Саш. Я просто немного недомогаю и боюсь заразить вас, если разболеюсь.

— Значит, мне точно не стоит переживать? — этот знакомый прищур его глаз заставляет улыбнуться.

— Правда, сынок, — треплю его по волосам.

— Мама, я готова! — Кира с растрепанными косичками выскакивает к нам. — А бабуля нас ждет?

— Ждет, конечно. Вы же соскучились?

— Да. Я ей нарисовала рисунок. Смотри, — она садится на колени, вытаскивает из рюкзака лист бумаги. На нем изображены дом, Саша, она и я, держащиеся за руки. Рядом с нами стоит кто-то похожий на мою маму. С такими же седыми волосами. А вдалеке. Где-то за домом мужчина.

— Это кто? — спрашиваю я, указывая на мужской силуэт. Кира отводит глазки в сторону, сворачивает листок и небрежно заталкивает его обратно в рюкзак.

— Папа. Он не хочет к нам приходить, поэтому будет пока жить там. Он наказан, — фыркает она, надувая свои пухлые губки.

Я киваю. Мне пока нечего ей сказать.

— Очень красиво, милая. Саша, ты же помнишь? — намекаю ему на маму и на то, что не стоит пока ее тревожить нашими семейными вопросами.

— Помню, но…, — беглый взгляд на сестру. — Хотя, не волнуйся. Я что-нибудь придумаю.

Я отвожу детей к маме. Говорю ей, что плохо себя чувствую, что мне нужен покой. Мама смотрит на меня с таким беспокойством, что хочется разрыдаться и рассказать всё как есть. Но я лишь целую её в щёку, судорожно глотаю ком в горле и говорю, что всё хорошо, просто мигрень. Просто слабость.

Просто моя жизнь рухнула в один день.

— Выздоравливай, мамочка, — обнимает меня Кира на прощанье, и её маленькие ручки сжимают моё сердце в тисках. Саша молча кивает, его взгляд тяжёлый, понимающий. Он знает, что дело не в болезни. Видит это по моим глазам, но не давит.

Я возвращаюсь к себе. Дверь квартиры захлопывается за мной с таким глухим стуком, будто это крышка гроба. Тишина. Давящая, абсолютная. И в этой тишине начинает нарастать гул — гул ярости, который копился месяцами, годами.

Я возвращаюсь домой. Иду в спальню. На комоде всё ещё стоит наше свадебное фото. Я с улыбкой, со светящимися глазами, во всем белом. Как принято. Чтобы жизнь была чистой, белоснежной. Рядом со мной он. С той самой улыбкой, что казалась тогда любовью, а оказалась маской. Я беру тяжелую стеклянную рамку. Руки не дрожат. Они твердые, как сталь. Я смотрю на наши улыбки, на его руку на моей талии, которая обнимает меня так по-собственнически.

— Всё, — шепчу я. — Всё кончено.

И со всей силой швыряю фото в стену. Стекло разлетается с оглушительным треском, тысячи осколков разлетаются по полу, сверкая под светом лампы. Я подхожу, смотрю на порванную фотографию. Моё лицо разрезано пополам. Его ухмылка искажена трещиной. Так и должно быть.

Я открываю шкаф. Пахнет его одеколоном. Этим дорогим, удушающим запахом, который когда-то сводил с ума, а теперь вызывает тошноту. Я сгребаю все его вещи в охапку. Костюмы, рубашки, эти чёртовы брендовые футболки, которые он всегда любил больше, чем детей.

— Будь с ними осторожней, они стоят целое состояние, — его голос звучит у меня в голове.

— Моя жизнь дороже, — отвечаю я вслух и тащу всё это в ванную.

Сваливаю горой. Иду на кухню, беру бутылку хлорки. Пахнет едкой химической чистотой. Чистотой, которой никогда не было в наших отношениях.

Возвращаюсь и начинаю поливать. Лью на его дорогие вещи, на его статус, на его показную роскошь. Хлорка разъедает ткань, цвета начинают расплываться, превращаясь в уродливые грязные разводы. Ярко-розовая футболка становится блеклой, чёрная рубашка покрывается желтыми пятнами. Это похоже на то, что он сделал с нашей жизнью — превратил всё яркое и красивое в грязное и испорченное.

Я смотрю, как вещи моего мужа умирают в ванне, и плачу. Не от горя. От ярости. От освобождения. Пусть так глупо, но я избавляюсь от того, что у меня в душе. От той любви, которую я ему дарила. От той Кристины, которая верила всему, что оно говорил и от этого становится легче. Спокойней.

Иду на кухню, открываю бутылку вина. Пью прямо из горлышка. Оно кислое, терпкое. Но оно греет, дает силы.

Звонок в дверь. Без единой мысли открываю и замираю.

На пороге стоит… Катя. Моя лучшая подруга. Бывшая лучшая подруга. Она стоит вместе с Лерой. Держит ее за руку. Эту... женщину. С её бесстыжими глазами. А рядом её сынишка, жмётся к ногам матери.

— Кристин, — начинает Катя виноватым шепотом, заглядывая мне в глаза. — Мы можем поговорить?

— О чём? — мой голос хриплый от слез и вина.

— Ну…, — она переминается с ноги на ногу. — Ты… ты же его больше не любишь, я понимаю, гнев, обида... Но отпусти его. Видишь же, Лере тяжело. Она одна. Ей сложно одной с ребенком на руках. Он часто болеет.

Слова повисают в воздухе. Я чувствую, как пальцы слабеют и бутылка вина начинает выскальзывать. Беру себя в руки и сжимаю ее крепче. Смотрю на Катю, на ее жалостливое лицо, и во мне что-то обрывается.

— Что ты сказала? Ей сложно? Катя, а ты обо мне подумала прежде, чем заявиться на порог моей квартиры? — спрашиваю я тихо, но в голосе звенят осколки разбитого стекла. — Хоть на секунду? Я разве не одна? У меня двое детей! И муж, который завёл себе новую семью, пока я рожала ему второго ребёнка!

— Кристина, не надо скандала, — бросает Лера, пряча сына за спину.

— Скандала? — я издаю звук, похожий на лай. — Ты пришла в мой дом и говоришь мне о скандале? Забирай его! — кричу я, указывая пальцем в сторону ванной. — Он мне не нужен! Забирай своего героя-любовника!

Я вижу, как в глазах Леры вспыхивает искра надежды. Глупая, наивная искра.

— Только ты ему тоже не нужна, — добавляю я, и искра гаснет. — Ему нужен статус. Примерная, покорная жена. Его работа с этим тесно связана. Он поэтому не уходит от меня. Это повлияет на его репутацию. Лишит его возможностей. Картинка “идеального” семьянина рухнет и похоронит его под своими руинами.

— Это не так! — говорит Лера, и я слышу, как ее голос надламывается. — Он меня любит!

— Тогда почему именно я ходила на встречу с его партнерами, а не ты? — вкладываю в каждое слово всю свою ненависть. — А знаешь почему? Потому что ему стыдно признаться, что он ходит налево. Потому что ему это не свойственно. Он же “идеальный” муж с безупречной репутацией. У такого, как он, не может быть любовницы на стороне.

— Это неправда! — она рыдает уже в полный голос. — Ты его держишь! Ты не отпускаешь его!

Эти слова добивают меня окончательно. “Ты его держишь”.

— Ещё одно слово, — говорю я тихо-тихо, подходя к ней так близко, что видно каждую слезинку на ее ресницах, — и я спущу тебя с лестницы и не посмотрю, что с тобой ребенок.

Она замирает, ее глаза становятся круглыми от ужаса.

— Уходите. Обе.

— Кристина, мы поговорим с тобой позже, — пытается взять ситуацию в руки Катя. — Ты сейчас не права. Тебе надо хорошенько подумать обо всем. Вспомни себя, когда Саша был маленьким. Тебе было трудно. Лера сейчас проходит через это же.

— Катя, лучше ничего не говори. Не продолжай. Между нами больше нет дружбы. Ничего нет.

Я захлопываю дверь перед их носом. Прислоняюсь к ней лбом, слушаю, как за дверью Лера рыдает своей сестре, что это неправда, что он её любит.

А я стою среди осколков своего прошлого, пахнущего хлоркой и дешевым вином, и понимаю, что наконец-то начала его хоронить.

Глава 24

Кристина

Я просыпаюсь, когда время уже давно перевалило за десять часов. Голова раскалывается на тысячи осколков, каждый из которых ноет и пульсирует. Вино, слезы, гнев — всё это оставило тяжелое похмелье не только в теле, но и в душе.

Но сквозь эту боль пробивается странное, непривычное чувство — спокойствие. Тихий, холодный, безразличный покой. Всего одна ночь наедине с собой и со своими мыслями, и я отпустила. Перестрадала. Переболела им, как тяжёлой болезнью, и теперь осталась только пустота и легкость, похожая на истощение.

На ватных ногах подхожу к зеркалу в ванной, раздвигаю пальцами слипшиеся ресницы. На меня смотрит незнакомка. Бледная, с синяками под глазами, такими тёмными, будто неделю не спала. С потрескавшимися губами и тусклыми, спутанными волосами. Это лицо раньше светилось, на него заглядывались в метро, ему улыбались дети на улице. Сейчас я выгляжу так, будто ночами разгружаю вагоны. Но это ненадолго. Я себе это обещаю.

Достаю с антресоли старую косметичку. Когда-то дорогую, кожаную, теперь пыльную и забытую. Открываю её с щелчком. Внутри — краски другой жизни. Тени, яркие помады, румяна цвета персика. Всё это казалось таким ненужным в последние годы, таким глупым и легкомысленным. Теперь это мое спасение, оружие. Кисти, спонжи, карандаши…

Я методично, слой за слоем, рисую себе новое лицо. Маскирую синяки под глазами, подчёркиваю скулы, крашу губы в цвет спелой вишни. Сорок минут, и вот в зеркале уже красивая женщина.

Та, что любила себя, нравилась себе, тратила на это время и силы. Её выдает только взгляд. Потухший, слишком взрослый, знающий цену всему этому. Но это поправимо. Надо лишь чуть больше времени. Еще несколько дней, чтобы окончательно оправиться от этого удара.

Завариваю крепкий кофе, сажусь за стол с блокнотом и телефоном. Составляю список. На сегодня у меня ещё три адвоката из тех, что рекомендовали в группах поддержки. Звоню. Голос ставлю твёрдо, по-деловому, без намека на слезы или истерику.

— Здравствуйте, мне нужна консультация по бракоразводному процессу с осложненными обстоятельствами.

Вторая по счёту женщина, до которой мне удалось дозвониться, готова меня принять и я, недолго думая, выскакиваю из дома.

Сорок минут на автобусе и я стою возле очередного кабинета. Сжимаю в руках документы. Смотрю на табличку “Адвокат: Елена Викторовна Бабенко” и делаю глубокий вдох, словно чувствую, что здесь мне точно помогут.

Я захожу в кабинет. Здесь все выглядит довольно простенько, а за столом сидит женщина примерно сорока лет. Она поднимает на меня глаза. У нее теплый взгляд.

— Кристина Олеговна?

— Да. Я звонила вам.

— Отлично. Присаживайтесь и давайте для начала поговорим.

Она начинает чётко, без сюсюканья и намеков на то, что я “бедная овечка”. Её кабинет пахнет кофе и старыми книгами, а на столе — идеальный порядок.

Я пересказываю всё. Без эмоций, как бухгалтерский отчёт. Измена, маленький ребёнок, угрозы, пустые счета.

Она слушает, делает пометки, иногда переспрашивает. Её вопросы точные, как скальпель.

— Состоите ли вы официально в браке?

— Да.

— Дети рождены в этом браке?

— Да.

— Были ли попытки обращения в полицию, органы опеки, записи угроз, насилия?

— Пока нет. Но наш сын слышал, и стал свидетелем разоблачения измены.

— Муж официально работает? И если да — сколько примерно зарабатывает?

— Официально — немного. Но реально в разы больше. Есть бизнес, но оформлен сложно.

— Он принимает участие в жизни детей? Особенно — младшей дочери.

— Нет. Только когда это нужно для фото. Он даже не помнит, когда у нее день рождения, — грустно усмехаюсь, чувствуя, как в груди все сжимается в этот момент.

— Вы проживаете с ним в одной квартире сейчас или уже отдельно?

— Пока вместе, но я планирую уйти. Не сейчас, но хотелось бы в ближайшее время.

— Кристина Олеговна, — она откладывает блокнот в сторону. — У вас с мужем были попытки обсудить развод мирно? Что он говорит, когда вы поднимаете эту тему?

— Говорит, что не даст развода. Что я нищая и ничего не получу. Что он заберет у меня детей.

— Боже, еще один остолоп, который считает себя умнее других. Вы уж простите, Кристина Олеговна, что я вот так прямо в лоб, но на моей практике столько этих самоуверенных кобелей. Ладно, скажите, у вас есть какие-либо доказательства измены или это пока только ваши слова?

— Есть. Показания сына.

Она откладывает ручку, складывает руки домиком.

— Хорошо. Давайте по порядку. Может ли ваш муж сделать так, что вас не разведут? Определенно нет. Может, вставлять палки в колеса, мешать судебному процессу, но сделать так, чтобы развод не состоялся, не сможет.

Я замираю, впиваясь в нее взглядом.

— Кристина Олеговна, мы обратимся в суд, и он расторгнет брак, особенно при наличии конфликта, измены, и фактического распада семьи.

Во мне что-то отщелкивает. Первый замок с внутренней тюрьмы слетает.

— Что до ваших детей. Забрать детей у матери просто по желанию — невозможно. Суды в абсолютном большинстве случаев оставляют малолетних детей с матерью, если она психически здорова, не пьет, и занимается ими. Сыну тринадцать лет, и его мнение будет учитываться. Если он скажет, что хочет остаться с вами — это весомый аргумент.

Второй замок слетает, и я, кажется, даже слышу удар в груди. Дышать становится легче.

— Квартира мужа — его личная собственность, если куплена до брака и не была улучшена на общие средства. Но если вы вкладывались — можно пытаться оспорить. Всё совместно нажитое — машины, техника, вложения. Абсолютно все делится пополам. Плюс алименты на детей. Кристина Олеговна, вы не будете в проигрыше в любом случае. Знаете, многие боятся сделать этот шаг из-за незнания. Они принимают слова и угрозы от мужей, принимая их за чистую монету.

— Значит, у меня есть все шансы, чтобы детей оставили со мной?

— Ваши шансы куда больше, чем вы думаете. А теперь послушайте меня внимательно. Мы с вами начнем со сбора всех необходимых документов: свидетельства, всё, что есть на квартиру, доказательства доходов, измены, всё. Далее мы подадим иск в суд о разводе, об определении места жительства детей, об алиментах.

Я записываю себе каждое ее слово, стараясь ничего не упустить, но в какой-то момент Елена Викторовна замолкает. Смотрит на меня внимательно, изучающе.

— Что-то не так?

— Кристина Олеговна, самое важное. Ваше поведение.

Я замираю, сжимаю ручку в руке так сильно, что сводит пальцы.

— Никаких конфликтов. Всё общение только письменно. Если встретились где-то на улице, всё записывать на диктофон. Фиксируйте и свое участие в жизни детей. Оплата счетов за садик, дополнительные занятия. Переписки с воспитателями, учителями. Абсолютно все.

Я записываю всё, чувствуя, как в голове проясняется. Хаос и паника сменяются схемой. Поляной, на которой расставлены флажки, направляющие меня к финишу.

— Как итог, — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — Вы не в безвыходной ситуации. У вас есть реальные шансы развестись, оставить детей рядом с собой, получить алименты и часть имущества.

— Спасибо, — шепчу я, вкладывая в это слово всю свою надежду.

Я выхожу из кабинета. Солнце слепит глаза. Я достаю телефон и отправляю Саше сообщение:

“Я нашла хорошего адвоката. У нас всё будет хорошо. Люблю тебя”.

И я верю в эти слова. Не как в мантру отчаяния, а как в констатацию факта. Это будет сложно. Больно. Унизительно. Но это будет. Потому что другого пути у меня нет.

Глава 25

Кристина

Бумажный стаканчик обжигает пальцы, но я не отпускаю его. Это маленькое, жгучее напоминание о том, что я живая. Несмотря на разлом в семье. Несмотря на угрозы мужа. Я здесь. Я сижу на этой скамейке, и во мне нет больше той парализующей пустоты, что была вчера.

Есть тревога. Острая, колючая, как иголки. Но она двигает мной, заставляет дышать глубже, сжимать челюсти и листать телефон, пролистывая цифры, которые все еще заставляют сердце ёкать.

Он снял всё. Каждую копейку. Думал, я сломаюсь? Думал, приползу к нему на коленях, буду умолять? Он так и не понял, кто я. Никогда не понимал.

Палец дрожит, когда я тыкаю в экран, открываю сайт для репетиторов. Цены... Боже, цены! Они выросли вдвое. Это не просто надежда, это — спасательный круг. Я выставляю свою цену чуть ниже других. Надо, чтобы заметили. Надо, чтобы выбрали именно меня. Отправляю. Первый шаг. Маленький, но мой.

Теперь нужна работа. Официальная. Срочно. Чтобы никто не посмел сказать, что я ничего не делаю. Чтобы суд видел, что я могу сама. Листаю вакансии. Родная школа... нет вакансий. Вторая — тоже. Третья... частная. “Перспектива”. Учитель английского языка. Требования высокие. Опыт, методики, стрессоустойчивость... Господи, да я уже вся из нервов состою. Но руки сами отправляют резюме. Пусть откажут. Пусть скажут, что не подхожу, но я хотя бы попыталась. И ещё в два места. Всё. Больше некуда.

В груди, под ребрами, появляется странное, забытое ощущение — легкая, едва уловимая уверенность. Я смогу. Даже если муж играет не по правилам, я найду свои.

И тут... телефон. Вибрация такая неожиданная, что я вздрагиваю, и чай едва не проливается на колени. Незнакомый номер. Сердце начинает колотиться где-то в горле, громко, глухо.

— Алло? — мой голос звучит сипло, чуждо.

— Здравствуйте, это частная школа “Перспектива”, — женский голос, деловой, быстрый. — Мы получили ваше резюме. У нас образовалось срочное окно. Не могли бы вы подойти на собеседование прямо сейчас?

Прямо сейчас. Сейчас. Мозг лихорадочно соображает, как далеко, сколько времени.

— Прямо... сейчас? — переспрашиваю я, чтобы выиграть секунду.

— К сожалению, да. Иначе только через неделю.

Неделя. Это вечность. Это пропасть.

— Да! Конечно! Я буду через двадцать минут! — почти выкрикиваю я в трубку.

Отправляю телефон в сумку и бегу. По дороге звоню маме. Пальцы скользят по экрану.

— Мам, привет! Как дети? Кира не капризничает?

— Всё хорошо. Кира рисует, а Саша ей помогает. Ты где? Голос какой-то странный.

— Слушай, я... мне надо на одну встречу срочно. По работе. Не могла бы ты с ними до вечера посидеть? Тебе не сложно?

— Да, без проблем! — она смеётся. — Вообще, Кристин, Саша сегодня просто чудо. Как будто в пару дней взрослым стал. Серьезный такой. Никакой этой подростковой ерунды. Его как-будто подменили. Мужчина и всё тут. Сам завтрак сделал, мне помог, с Кирой играет.

Слёзы наворачиваются на глаза от гордости, но я их смахиваю.

— Он у меня молодец, мам. Правда.

— А у вас точно всё в порядке? — её голос становится серьезным, тревожным. — Он такой... взрослый. Как-то резко его настигли изменения.

— Всё хорошо, мамуль, честно. Прости, я уже пришла, мне бежать надо! Потом всё расскажу!

— Удачи, дочка!

Кабинет директора. Большой, светлый. За столом сидит женщина — строгая, внимательная. Смотрит на меня, на моё резюме.

— Кристина Олеговна, у вас хороший опыт, — говорит она. — Но перерыв в работе довольно большой. Не растеряли навык? Дети сейчас другие, программа другая.

Внутри всё сжимается в комок. Страх шепчет:

“Сейчас всё испортишь”. Но я глотаю его и выдыхаю.

— Я брала частные уроки. Онлайн занималась. И знаете... у меня хорошо получается находить общий язык. Дети ко мне тянутся.

— Самоуверенно, — говорит она, и ее бровь чуть приподнимается.

Сердце замирает. Но я не отвожу взгляд.

— Я уверена в своих силах. В знаниях — тем более.

Она откладывает бумаги. Смотрит на меня оценивающе.

— У нас сегодня заболел учитель английского языка. Как раз ваш профиль. Сейчас урок у седьмого класса. Как думаете, справитесь? Прямо сейчас. Пробный урок.

Горло пересыхает мгновенно. Прямо сейчас. Без подготовки.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки, но киваю.

— Справлюсь.

— Тогда давайте проверим, растеряли вы свои навыки или нет.

Я иду за этой женщиной по коридору. Ноги ватные. В голове — каша. О чём говорить? С чего начать? Захожу в класс. Пятнадцать пар глаз смотрят на меня с ленивым любопытством. Подростки. Ровесники моего Саши. Только эти еще дети, в отличие от него. Они еще не повзрослели.

И что-то щёлкает. Страх куда-то уходит. Я улыбаюсь.

— Здравствуйте. Меня зовут Кристина Олеговна. Давайте сегодня поговорим не о том, что вы прошли, и начнем новую тему, а для начала разберем с вами то, что действительно вызывает у вас трудности. Какие у вас вопросы?

Тишина. Потом один парень с задней парты хмыкает:

— А вы точно учитель? Уверены, что справитесь с вопросами не по учебнику?

— А вы сначала спросите, — говорю я, и они смеются.

И пошло. Вопросы, ответы, даже спор завязывается. Руки тянутся. Я забываю, что это собеседование. Я просто говорю с ними. И мне легко. Так легко, как не было давно.

Урок заканчивается. Директор стоит у двери, но стоит ребятам освободить кабинет, как она подходит ко мне.

— Кристина Олеговна, вы нам подходите, — говорит она и по-настоящему улыбается. — Когда готовы приступить?

Сердце делает кувырок.

— Хоть завтра. Я правда справилась?

— Справились. У нас ребята непростые. Все же школа частная, а значит и родители не простые люди. Сами понимаете. Обучение здесь стоит немалых денег. Но раз вы так легко с ними справились. Я готова вас принять. Сегодня мы составим ваш график. Есть какие-то пожелания?

— Да. Чтобы после пяти часов я была свободна. Дочь ходит в садик и ее нужно забирать до шести.

— Хорошо. Подстроимся. Рады сотрудничеству. Завтра подпишем документы.

— Спасибо, — говорю я, и голос дрожит от счастья. — Большое спасибо.

Выбегаю на улицу. Хочется кричать, смеяться, плакать. Звоню маме.

— Мам! Всё! Я устроилась! В школу! С завтрашнего дня!

— Кристинка! Вот это новости! — она смеётся. — Я так рада! Вечером празднуем!

Вешаю трубку. Иду и чувствую, как земля под ногами стала твёрже. Я справлюсь. Я уже справляюсь. Потому что перестала бояться сделать этот первый шаг.

Глава 26

Кристина

Я еду к маме на автобусе, прижимая к себе сумку, и до сих пор не могу поверить в свою удачу. На душе легко и светло, как не было уже давно. На остановке у ларька покупаю два простеньких эскимо. Шоколадное в глазури для Киры и крем-брюле без шоколада для Саши. Дорогое не потяну, но порадовать хочется. Пусть знают, что мама справляется.

Моя мама открывает дверь, вся в слезах, но это слёзы радости. В ее глазах застыла гордость.

— Кристинка, родная! Я так за тебя рада! — она обнимает меня так крепко, что аж кости хрустят. — Я же тебе говорила, ты прекрасный специалист! Дети тебя обожают! А ты всё твердила: “Максиму так легче, Максиму так удобнее”. Да ну его, этого Максима! У тебя своя жизнь есть!

— Есть, мам, — смеюсь я. И правда, кажется, впервые за долгие месяцы смеюсь искренне. — Теперь есть.

Саша стоит сзади и улыбается своей сдержанной улыбкой, а Кира уже тянется за мороженым.

— Мама, теперь ты будешь на работу ходить, прямо как я в садик? — спрашивает она, разворачивая фантик.

— Прямо как ты, — глажу её по голове.

— А если я заболею, то кто будет со мной сидеть? — её личико вдруг становится серьезным.

— Как кто? Я и буду. Но ты пообещай, что не будешь болеть слишком много, а то меня будут на работе ругать, — говорю я, присаживаясь перед ней на корточки.

— Я не буду, — кивает она на полном серьезе.

— Кристин, ты не переживай, — вмешивается мама, и в ее голосе я слышу ту самую нотку, от которой у меня ёкает сердце. — Я, если что, помогу. Саша вон еще есть. Мы все вместе справимся. Мы же семья, а не чужие люди, в конце-то концов.

Она говорит это так, словно уже всё знает. Словно видит меня насквозь. Мне становится не по себе, горло сжимается. Я бы хотела ей все рассказать, но еще слишком рано. Сначала я твердо встану на ноги, чтобы она за меня не переживала, а уже потом все ей расскажу.

— Справимся, мамуля, — выдавливаю я, избегая ее взгляда.

Мы еще немного сидим с ней на кухне, пьём чай, но я вижу, что мама устала. Кира носится по квартире, как ураган, и бабушкины нервы явно на пределе.

— Мам, мы пойдем, — говорю я, собирая вещи. — Они тебя уже умотали, наверное.

— Да, всё хорошо, — отмахивается она, но я вижу, как она с облегчением опускается на стул. — Кира, у нас еще та сорвиголова.

— Возраст у нее такой, Кристин.

— Знаю, но и у тебя возраст. Так что отдыхай. Спасибо, что помогла мне с детьми. Если бы не ты, то я даже не знаю, как бы справилась со всем.

— С болезнью-то? — подмигивает она. И я понимаю — она знает, что я не болела. Мне просто нужно было время. — Ты главное сильно не болей, хорошо? Все же твоим детям нужна мама, а не приведение.

— Спасибо, мам, — обнимаю ее так крепко, что в легких все сжимается.

Мы возвращаемся домой. Кира бежит впереди, подпрыгивая на каждой кочке. Саша идёт рядом со мной, тихий, подозрительно молчаливый.

— Мам, я ничего не говорил бабушке, — вдруг говорит он. — Не знаю, с чего она решила, что у нас проблемы.

— Я не сомневаюсь, Саш, — вздыхаю я. — Просто она моя мама. Она видит меня насквозь. И если не говорит, то не значит, что ничего не замечает. Она прекрасно видит, что что-то не так. Но не знает что именно. И она не настаивает на разговоре, потому что дает мне время, чтобы я сама всё рассказала.

— В этом и заключаются родители? — спрашивает он, и в его голосе слышится что-то взрослое, понимающее.

— Да. Они просто рядом. Но ты знаешь, что можешь на них положиться.

Кира резко останавливается неподалеку от подъезда, и мы чуть ли не врезаемся в неё.

— Мелкая, ну ты чего? — смеется Саша. — В этот раз кого увидела? Муравья?

Она не оборачивается, лишь тихо шмыгает носом. Скрещивает руки на груди и принимается тяжело сопеть.

— Папа, — шепчет она так тихо, что я едва разбираю.

— Не глупи, папа давно…, — начинает Саша, но его слова кажется застревают в горле.

Я поднимаю голову и замираю. У нашего подъезда останавливается его машина. Дверь открывается, и выходит Максим. Он поправляет рукав пиджака, его лицо напряженное, недоброе.

Я жду, что Кира побежит к нему. Бросится на шею. Будет с восторгом кричать “папа”, но вместо этого она стоит неподвижно, прижавшись к моей ноге. Саша сжимает кулаки. Его тело напрягается, как у зверя перед прыжком.

— Успокойся, — тихо говорю ему я, опуская руку на его плечо. — Я сама. Забери Киру.

Он бросает на отца ненавидящий взгляд, но кивает. Берёт сестру за руку и отступает, готовый в любой момент броситься вперёд. Я делаю глубокий вдох и делаю шаг навстречу пока еще мужу.

Глава 27

Кристина

Я стою и смотрю на своего пока еще мужа. Просто смотрю. И первое, что приходит в голову — он выглядит... жалко. Да, именно так. Жалко и нелепо. Его всегда идеально выбритое, холеное лицо теперь покрыто мелкими красными прыщиками. Они усеяли его щёки и лоб, как россыпь гневной сыпи.

Глаза заплывшие, красные, будто он только что плакал или не спал несколько ночей подряд. Шея распухла и покрыта неровными алыми пятнами. Внутри меня вспыхивает дикое, ликующее чувство удовлетворения.

Так тебе и надо. Пусть этот чертов торт с перцем и морской солью терзает тебя не только морально, но и физически. Хотя бы так. Хотя бы этот маленький акт мести добрался до тебя, и вызвал такую бурную, уродливую реакцию твоего организма.

Горишь, милый? Горишь изнутри? Отлично. Теперь ты знаешь, что я чувствовала все эти месяцы, а я буду действовать так, как мне сказал мой адвокат Елена Викторовна. Щелчок, и запись на телефоне включилась.

— Как ты смеешь заявляться сюда? — мой голос звучит на удивление ровно, холодно и твердо. В нём нет ни капли той трепетной неуверенности, что была раньше. — После того, как обчистил все наши счета? Оставил нас без копейки?

Он фыркает, пытается сохранить своё привычное высокомерие, но это выглядит смешно и жалко на фоне его распухшего, воспаленного лица. Движения скованные, будто кожа натянута и болит.

— А не ты ли меня вынудила? — он сипит, и видно, что даже говорить ему неприятно. — Кто всё испортил? Кто устроил истерику перед моими партнёрами? Кто влепил мне торт в лицо?

— Разве ты не заслужил этого? Думаешь, что такими детскими угрозами и пустыми счетами ты сможешь нас сломать? — я делаю шаг вперёд, и моя тень накрывает его.

Я вижу, как он непроизвольно отступает на полшага. Это маленькое движение придает мне сил.

— Сломать? Нет, милая. Я хочу, чтобы ты наконец поняла своей бестолковой головой, что без меня ты — никто. Пустое место. Чёртова мушка, которая не имеет права даже рот открывать в моем присутствии. Ты забыла, кто ты есть на самом деле, без меня, — он издает хриплый, свистящий звук, похожий на смех астматика.

— Правда? Знаешь, милый, это мы ещё посмотрим, кто тут пустое место. Как торт, кстати? Понравился? Стоило ради него терять миллионный контракт? — говорю я, наслаждаясь тем, как его лицо искажается от злости и физического дискомфорта.

— Заткнись, — шипит он сквозь сжатые зубы.

— Кстати, могу посоветовать хорошего аллерголога. Очень толковый специалист. Твоя шалапендра к нему водит вашего ребёнка. Хотя…, — я делаю паузу, смакуя момент, — спроси у неё сам. Если, конечно, она захочет с тобой говорить после того, как ты приехал сюда с таким лицом.

— Кристина! — он рычит, и, кажется, вот-вот кинется на меня, но я не моргаю, не отвожу взгляд. Я больше не боюсь этого театрального гнева. Он пустой, как и всё в нём.

— Я приехал забрать свои вещи и увидеть дочь, — он выдыхает, пытаясь взять себя в руки. — Так что хватит этого цирка. Пропусти меня.

— Ах, прости! — делаю сладкое, ядовитое лицо, широким жестом указывая на подъезд. — Проходи, дорогой. Как же я могла забыть о твоих драгоценных вещах.

Тяжёлой, раздраженной походкой он проходит в квартиру, прямо к нашей спальне, к нашему шкафу. Распахивает дверцу и замирает. Пустота. Полки, которые всегда были забиты его дорогими костюмами, рубашками, аксессуарами, теперь пусты и пылятся. Он медленно оборачивается ко мне, и на его лице сначала чистое недоумение, а затем нарастающая, багровая ярость. Прыщики на его щеках кажутся еще краснее.

— Где. Мои. Вещи? — он произносит это медленно, скаля зубы, как зверь.

— Там, — безразличным тоном указываю пальцем в сторону ванной.

— Ты их постирала?

— Можно сказать и так.

Он проходит по коридору и распахивает дверь в ванную. Раздаётся его сдавленный, яростный крик. Вещи, некогда дорогие, идеально отутюженные, символ его статуса и моего рабского труда, лежат в ванне, залитые едкой хлоркой. Они изменили цвет до неузнаваемости, расползлись, деформировались. Ярко-синяя кашемировая рубашка стала грязно-серой, на черном шерстяном костюме расползаются жёлто-рыжие разводы, будто он проржавел. Пахнет не просто химией — пахнет тлением, распадом, концом чего-то большого и гнилого.

— Забирай, — говорю я спокойно, останавливаясь в дверях и опираясь о косяк. — Мне не жалко. Всё равно пришлось бы их выбросить. Знаешь ли, вещи мужа, который живет на две семьи, пахнут не очень. Пришлось продезинфицировать.

Он разворачивается ко мне. Его лицо искажено такой ненавистью, что, кажется, вот-вот лопнет кожа. Его рука сжимается в кулак, мышцы на плече напрягаются для удара. Я вижу это, но не отступаю, не закрываюсь. Я просто смотрю ему в глаза. Прямо, открыто, без страха.

И в этот момент слышны быстрые, легкие шаги. В дверном проеме появляется Кира. Она замирает, смотрит на отца своими огромными, испуганными глазами. Его рука медленно, нехотя опускается. Он пытается перевести дыхание, выровнять лицо в подобие улыбки.

— Кирусь…, — хрипит он.

— Папа? — её голосок тихий, полный неуверенности и вопросов.

— Привет.

— Уходи! — она топает ножкой, и Максим тут же меняется в лице.

— Кирусь, ты чего?

— Уходи, папа! — она быстро разворачивается и куда-то убегает.

— Пока поживём отдельно, — говорит он, глядя на меня с ненавистью. — Но не обольщайся. Это ненадолго.

— Почему не разведешься? Подай на развод. Ты же теперь у нас владелец всех денежных средств, — вставляю я, не меняя тона. — Зачем тянуть? Ты полностью свободен. Беги к своей… любимой. Она же так мечтает иметь от тебя еще детей.

— Не твоё дело, — бросает он сквозь зубы.

— Ты же знаешь, что я не буду тебя ждать? — не отступаю я, наслаждаясь тем, как он теряет контроль. — Раз тебе можно было похабничать налево, то и я могу. Найду себе кого-нибудь. Молодого, красивого, без аллергии на собственную подлость.

— Только посмей, — его голос становится тихим, опасным, змеиным. — Я всё ещё зол за тот торт, Кристина. И за сорванную сделку. Ты даже не представляешь, во что ты ввязалась.

— О, представляю, — улыбаюсь я. — Но это только начало, милый. Добро пожаловать в ад, который ты сам себе и создал.

Кира осторожно выглядывает из-за угла. Он наклоняется к ней, пытается сделать своё лицо мягким, но получается лишь жутковатая гримаса.

— Кирусь, а это тебе, — он достаёт из кармана пиджака маленькую изящную коробочку. — Новая кукла. Из той самой серии, что ты коллекционируешь.

Кира смотрит на коробку, потом на его распухшее, незнакомое лицо. Медленно, очень медленно качает головой.

— Не надо.

— Возьми, — он настаивает, пытается сунуть “подарок” ей в руки. — Это же та, которую ты хотела.

— Не хочу! — она вдруг отталкивает коробку так резко, что та падает на кафельный пол с глухим стуком. — Ты плохой! Ты маму обидел! И у тебя лицо страшное!

Её губки дрожат, глаза наполняются слезами. Она разворачивается и пулей убегает обратно. Мы слышим, как захлопывается дверь её комнаты.

Максим застывает с протянутой рукой. На его лице — смесь ярости, растерянности и чего-то ещё, похожего на боль. Настоящую, человеческую боль. Он медленно выпрямляется, смотрит на меня. Его взгляд тяжёлый, полный ненависти и осознания того, что что-то безвозвратно сломалось. Не только между нами. Но и между ним и его дочерью.

Он молча поднимает с пола коробку с куклой, сжимает её в руке, так что хрустит картон, и, не сказав больше ни слова, проходит мимо меня, и хлопает входной дверью.

Я остаюсь стоять в коридоре, слушая, как затихает звук его двигателя за окном. В груди — странная пустота и одновременно лёгкость. Я не боюсь его. Я сильнее. И он наконец-то это понял.

Глава 28

Кристина

Утром первым делом иду к своему адвокату. Оттягивать больше некуда, пора окончательно поставить точку в браке со своим “мужем”. Захожу к ней в кабинет и здесь, как и в прошлый раз, довольно прохладно, пахнет дорогим кофе и старой, добротной бумагой.

Я сажусь напротив Елены Викторовны, и мои ладони абсолютно сухие. Они не дрожат. Ни одна мышца не выдаёт волнения. Внутри — легкая, почти воздушная уверенность. Я делаю то, что должна была сделать давно.

— Вот здесь, — её ухоженный палец с безупречным маникюром указывает на строку. — И здесь. И ещё раз здесь, внизу.

Я беру ручку. Она тяжёлая, прохладная. Я читаю, а затем подписываю все документы, которые она мне протягивает. Чёрные чернила ложатся на бумагу ровно и чётко.

“Исковое заявление о расторжении брака”.

“О взыскании алиментов”.

“Об определении места жительства несовершеннолетних детей”.

Каждое слово — не удар, а аккорд. Красивый, мощный, завершающий что-то старое.

— Всё? — спрашиваю я, откладывая ручку.

— Пока всё, — она собирает бумаги в идеальную стопку. — Подадим сегодня же. Дальше будем действовать строго по плану. Главное не нервничайте и не идите на прямой контакт.

— Я и не собираюсь, — мои губы сами растягиваются в легкой улыбке. — Спасибо вам, Елена Викторовна.

— Это моя работа, — она отвечает деловито, но в её глазах я читаю одобрение. — И, поверьте, у вас очень хорошие шансы. Вы — адекватная, работающая мать. Суд это увидит.

Я выхожу из здания и вдыхаю полной грудью. Воздух кажется сладким. С меня сбросили тот невидимый, давящий груз, который я таскала на себе все эти годы. Я свободный человек. Я иду воевать за свою жизнь, и я вооружена.

Сегодня мне нужно идти в школу. Это звучит так приятно, знакомо и с той самой теплотой, которая стала давно забытой.

Мой класс. Мои новые, пока еще незнакомые дети. Они смотрят на меня с легким скепсисом, и привычной для подростков отстраненностью. Но я не стараюсь им понравиться. Я просто начинаю говорить. И постепенно скепсис тает. Руки начинают тянуться.

Я чувствую, как оживаю. Каждая клеточка моего тела помнит это чувство. Помнит, как это стоять перед классом и видеть, как в глазах учеников зажигается искра понимания и интереса. Директриса, стоявшая несколько минут у двери, незаметно уходит, кивнув мне с одобрением. После урока она заходит в класс.

— Кристина Олеговна, у вас выдался прекрасный урок. Очень живой, очень глубокий. Мы действительно очень рады, что вы с нами.

— Спасибо, — я чувствую, как теплеет внутри. — Я тоже рада быть здесь.

Это не просто вежливые слова. Это правда. Я на своём месте. Я нужна. Не как тень мужа, а как личность.

Вечером иду в детский сад за Кирой. Я стою среди других родителей, и сердце замирает в ожидании. Вот она, моя Кира, выбегает из группы, размахивая каким-то синим пластилиновым существом.

— Мама, мама, смотри! Это кот! Синий кот! Он как кит.

— Очень красивый, — треплю ее по волосам, принимая в дар шедевр. — Как день прошёл, солнышко?

— Хорошо! — она хватает меня за руку, и мы идём, болтая. Но вдруг её лицо становится серьёзным. — Мам, а я сегодня вспомнила папу.

В горле тут же возникает ком. Я уже готовлюсь к худшему.

— И что же ты вспомнила?

— Что он мне тогда куклу хотел подарить... а я не взяла, — она смотрит на свои ботинки. — Я на него обиделась. И теперь не хочу его видеть.

Я останавливаюсь, присаживаюсь перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Кирусь, слушай…, — я беру её маленькие ручки в свои. — Ты должна кое-что понимать. У папы теперь... есть другая семья. Другая женщина. И ещё один ребёнок.

Она поднимает на меня свои огромные, ясные глаза. В них нет слез, только вопрос.

— Это правда?

— К сожалению, правда, — я не могу и не хочу ей лгать. Чем дольше я буду оттягивать с этим разговором, тем сложнее ей будет в дальнейшем.

— Значит, все, что он тогда сказал. Про то, что не будет с нами жить и про то, что уходит…

— Малышка, я знаю, что ты еще совсем кроха и тебе сложно понять такое, но в жизни бывает всякое, и иногда родители расходятся, — я стараюсь подобрать слова, но это сделать довольно сложно, когда в голове только и крутится: “Он нас предал! Он мерзавец, у которого совершенно нет совести!”

Она молчит, переваривая мои слова. Потом пожимает маленькими плечиками с такой взрослой обреченностью, что у меня сжимается сердце.

— Ну и пусть. Тогда он мне тоже не нужен. Пусть там своим детям кукол покупает. А я тебя любить буду. И Сашу. И бабушку.

И она обнимает меня так крепко, так по-взрослому осознанно, что слёзы наворачиваются на мои глаза. Но это слёзы не боли, а гордости. Гордости за свою маленькую, такую сильную дочь.

Дома Саша чистит картошку на кухне, чтобы приготовить ужин. Я мою руки и присоединяюсь к нему в готовке. Режу овощи для салата.

— Сегодня попробуем сделать нормальное пюре? — он смотрит на меня с надеждой.

— Конечно. Тем более у тебя и в прошлый раз вышло довольно неплохо.

— Не смеши. Это было ужасно! — смеется он, а я ищу момент, чтобы сказать ему, что сегодня я подала на развод, но Кира рисует за столом, напевая себе под нос, и я пока молчу.

Все погружается в тишину. Не давящую, а мирную, наполненную простыми звуками жизни. Стуком ножа, шуршанием карандаша по бумаге, нашим негромким разговором. Всё так, как должно быть. Так, как будет отныне.

После ужина, который, кстати, получился у Саши выше всяких похвал, я привычно иду укладывать Киру спать. Читаю ей сказку про храброго портняжку. Она засыпает, сжимая в руке того самого голубого кота. Я сижу с ней ещё несколько минут, просто глядя на её спящее личико. В нём столько доверия и покоя. Все, как и всегда. Как и должно быть. Без боли, без слез. По-домашнему уютно. Мы крепнем. Каждый из нас становится сильнее.

И тут...

Резкий, настойчивый звонок моего телефона. Имя Максима вспыхивает на экране, как предупреждение. Я аккуратно высвобождаю свою руку из детской, выхожу на балкон, плотно закрывая за собой дверь и включая запись. Это теперь стало неотъемлемой частью меня. Я собираю все доказательства того, что мой муж далек от идеала.

— Алло? — мой голос звучит ровно. Я бы даже сказала холодно.

— Ты подала на развод, — его голос — не крик, а ядовитый, злой хрип, полный ненависти и неверия. — Это что, шутка? Откуда у тебя деньги на адвоката? Кто тебе их дал? Твоя мамочка? Или ты уже нашла себе спонсора?

Я смотрю на огни города, на тёмное небо, и внутри нет ни страха, ни гнева. Только лёгкое презрение.

— Знаешь, Максим, — говорю я медленно, чётко выговаривая каждое слово, — ради такого дела я достал бы деньги даже из-под земли. Голыми руками. Это того стоило.

— Ты не посмеешь! — он переходит на шепот, но от этого его слова звучат еще опаснее. — Я уничтожу тебя. Я сделаю так, что ты останешься ни с чем. Ты даже не представляешь, с кем связалась. Я отниму у тебя детей. Ты не будешь их видеть ни дня в своей чертовой жизни.

— Но я уже посмела, Максим. Ты же мне звонишь только ради этого. Тебе пришло уведомление, не так ли? — не повышая тона, парирую я. — Ты же видел, что я уже подала на развод. Всё официально. Так что готовься. Увидимся в суде.

Слышу, как он замирает на другом конце провода. Слышу даже его тяжелое, свистящее дыхание.

— Я отниму у тебя детей, — это уже не угроза, а какое-то заклинание, которое он пытается вбить и в себя, и в меня. — Клянусь всем святым, я заберу их. Ты останешься одна. Совсем одна.

— Ты повторяешься, — мой голос звучит абсолютно спокойно и уверенно. — Не отнимешь. Я уже была на консультации у очень хорошего адвоката. Тебе ничего не светит. Ни детей, ни победы. Ты проиграл, ещё даже не начав эту войну. Ты просто пока этого не понимаешь.

— Это ты зря так думаешь, — слышу я последнюю, слабую, почти детскую попытку что-то доказать, прежде чем в трубке раздаются короткие гудки.

— Мам? — Саша появляется рядом со мной неожиданно и я тут же откладываю телефон в сторону, устремляя взгляд куда-то далеко. — Это правда?

— Что именно? — прижимаю его к себе, чувствуя, как он слегка дрожит.

— Что ты подала на развод.

— Правда. Сегодня оформила все заявления, и, судя по звонку Максима… скорее всего мой адвокат уже все передала в суд. А, может, просто он откуда-то узнал. Не знаю. Но теперь он в курсе того, что я не сдамся.

— Значит, нас с Кирой у тебя не отнимут? Мы же не останемся с ним?

— Я не позволю.

— А деньги?

— Я все рассчитала. Того, что у меня есть, хватит до зарплаты. Мы не пропадем.

— А бабушка? Ты ей скажешь?

— Скажу, конечно, но только когда буду готова. Когда окончательно встану на ноги, чтобы она не волновалась.

— Но ты ж сказала, что она и так знает.

— Пока я не сказала ей все прямо, она может только догадываться. Может, думает, что это просто ссора, а может и вообще не думает об этом. Но когда я произнесу это вслух. Это будет означать, что обратного пути нет.

Я облокачиваюсь на холодные перила балкона. Ночь тихая и тёплая. Максим думает, что может меня сломать. Напугать. Вернуть обратно, в ту клетку, из которой я только что выбралась. Но он опоздал. Я уже не та. Я сильнее. С каждым днём, с каждым часом я становлюсь всё сильнее. И он наконец-то это почувствовал.

— Мам, я горжусь тобой.

— А я тобой, Саш. Ты вырос прекрасным сыном.

Глава 29

Кристина

Телефон вибрирует в кармане, как предвестник чего-то нехорошего. Имя Максима на экране и вот она “чёрная метка”. Я делаю глубокий вдох, незаметно касаюсь иконки диктофона и принимаю вызов. Щелчок и уже идет запись.

— Алло? — мой голос нарочито спокоен.

— Я выставляю квартиру на продажу, — его голос — не требование, а приговор. Лишенный всяких эмоций, кроме холодной ярости. — Мне нужны деньги. И я их заберу. Во что бы то ни стало.

— На каком основании? Это совместно нажитое имущество, — держусь ровно, хотя пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.

— На основании того, что ты мне все испортила! Всю работу! Все планы! — его тон резко срывается на крик. — Я тебя уничтожу, тварь! Сожгу дотла! Кто тебе позволил подавать на развод? Кто? Ты думаешь, что вправе самостоятельно что-то решаешь? Я детей у тебя заберу! В щепки разнесу тебя в суде!

Он кричит, а я молча слушаю. Не даю волю эмоциям, хотя они накрывают меня с головой, потому что сейчас каждое сказанное им слово, каждый срыв — ещё один гвоздь в крышку его гроба в глазах суда.

— С угрозами закончил? — спрашиваю я, когда он замолкает, переведя дух.

В ответ — матерная тирада и гудки. Он бросил трубку.

Я опускаю телефон, отключаю запись. Руки дрожат. Но не от страха. От ярости. Чистой, неразбавленной ярости. Я звоню Елене Викторовне, почти не дыша, пересказываю разговор.

— Записали?

— Да, как вы и говорили.

— Отлично, — её голос деловит и спокоен. — Теперь слушайте внимательно. Нужно обратиться в органы опеки. Сегодня же. Скажите, что подали на развод, что проживаете с детьми, а отец угрожает их забрать. Попросите, чтобы они зафиксировали, что дети живут с вами и условия соответствуют норме. Это очень усилит вашу позицию в суде. Сфотографируйте всё: детей, их комнаты, кухню, еду в холодильнике. Соберите медкарту Киры и Александра, покажите, что вы водите их по врачам. В школе Саши возьмите справку, что вы занимаетесь его учебой, и сами покупаете всё необходимое. Всё это покажет суду, что вы — главный воспитатель. Что до квартиры, не переживайте. Он не сможет продать ее без вашего ведома.

— Хорошо. Я сейчас же поеду и все сделаю.

Вешаю трубку. План ясен. Чёткий, как инструкция. Я собираюсь с духом и выхожу из своей комнаты. Саша сидит на кухне, что-то пишет в тетради.

— Саш, мне нужно сходить в опеку и в школу, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Собрать кое-какие бумаги. Это нам поможет в суде.

Он поднимает на меня взгляд. Умный, взрослый взгляд.

— Ты уверена, что нам это поможет? — переспрашивает он. — Или только тебя вымотает?

— Поможет, — уверенно говорю я. — Я сильнее, чем ты думаешь. Где вообще весь твой оптимизм?

— Мне страшно, мам, — признается он, закрывая тетрадь. — Я не хочу, чтобы нас оставили с отцом. Ни меня, ни Киру. Она моя сестра. Я не позволю ему отнять ее, а зная его, он будет воевать только за нее, чтобы как можно сильнее задеть тебя.

— Мы справимся, — отвечаю я его же словами, сказанными мне ранее. Подхожу ближе, обнимаю и чувствую, как его тело слегка подрагивает. — Подстрахуешь с Кирой? Сможешь забрать из садика, если я задержусь?

— Без проблем, — кивает он. — Пока тебя нет, я посмотрю, что там к школе надо докупить.

Я улыбаюсь ему, поворачиваюсь, чтобы надеть куртку, и замираю. В дверном проеме стоит Максим. Его лицо искажено злобой. Как он вошёл? Я не слышала звонка. Не слышала стука. Да, даже щелчка ключа в замке.

— Что ты задумала? — его голос — низкое, опасное шипение. — Опять побежишь к своему адвокату? Будешь и дальше строчить на меня кляузы?

Он делает шаг вперёд. Я отступаю.

— Уходи, Максим, — говорю тихо, стараясь не привлекать внимания Саши. Скорее всего он тоже не слышал, что к нам заявился Максим. Иначе, он бы уже стоял здесь.

— Я тебя предупреждал, — он бросается вперед, хватает меня и с силой прижимает к стене. Его ладонь сдавливает мне горло. Дышать становится нечем. — Я сказал, что мы продаём квартиру! Ты меня слышишь?

Резко дергаюсь и случайно смахиваю с тумбочки связку ключей. Она с оглушающим звоном валится на пол.

Я пытаюсь вырваться, но Максим намного сильнее. Боковым зрением вижу, как из кухни высовывается Саша.

— Мам, у тебя что опять всё из рук валится? — бодро спрашивает он, но тут же замирает, увидев картину.

Его лицо меняется. Он срывается с места.

— Отпусти её! — рычит он, бросаясь на отца.

Максим, не разжимая хватки на моём горле, другой рукой с силой отталкивает сына. Саша летит назад, ударяется о косяк двери с глухим стуком.

— Саша! — хриплю я, пытаясь вырваться.

Из последних сил пинаю Максима, но промахиваюсь. А в ответ он лишь сильнее сжимает мою шею.

— Саша, не надо! — пытаюсь крикнуть, но получается лишь хриплый шепот.

Но Саша уже не слышит. Он снова бросается вперед, его лицо покрывается красными пятнами, глаза полны слепой ярости.

— Урод! Отпусти маму!

Максим снова отталкивает его, на этот раз ещё сильнее.

— Я никогда не считал тебя своим ребенком! Ничтожество, которое ни на что не способно! — кричит он сыну.

Саша слишком резко отшатывается, его глаза расширяются от боли и шока. Он стоит, прислонившись к стене, и дышит как-то странно — коротко, прерывисто, со свистом.

“Никакого стресса, никакого стресса” — слова его врача крутятся у меня в голове, как заезженная пластинка. Я вижу, как грудь сына судорожно вздымается, как он хватает ртом воздух и не может вдохнуть.

— Урод! — толкаю мужа из последних сил и наконец вырываюсь.

Кидаюсь к Саше. Он уже не стоит, а медленно сползает по стене, его лицо бледнеет, губы синеют. Он пытается говорить, но вместо слов вырываются только хрипы.

— Саша! Саша, послушай меня! Дыши! Давай, дыши! — я хлопаю его по щекам, но он не реагирует. Его взгляд стеклянный, устремленный в никуда.

Слёзы текут по моему лицу, но я их не замечаю. Я вижу только его — моего мальчика, который прямо сейчас задыхается на моих глазах.

— Саша!

Я хватаю его. Подставляю плечо. Он тяжелый, почти безвольный. Мои ноги подкашиваются, но я не могу его отпустить. Тащу его к двери, к выходу. В голове только одна мысль, одно слово, выбивающееся в такт бешеному стуку сердца:

— Больница. Нам срочно нужно в больницу.

Глава 30

Кристина

Я мечусь по холодному коридору неотложки, как раненое животное. От стены до стены. Десять шагов туда, десять обратно. На потолке мерцают люминесцентные лампы, отбрасывая жёлтый, больной свет. В воздухе пахнет антисептиком и страхом. Мои ноги подкашиваются, но я не могу остановиться. Остановиться — значит сойти с ума.

Максим даже не поехал с нами. Не помог. После того, как Саша начал задыхаться, он просто... растворился. Будто его и не было в той квартире. Будто он призрак, наваждение. Трусость. Чистейшая, подлая трусость человека, которому я доверяла. Которого когда-то любила.

За дверью реанимации сейчас лежит мой сын. Мой мальчик. Как кратко мне сказали врачи — у него обострение аллергии. На фоне сильнейшего стресса развилась бронхиальная астма. Слова врача все еще звенят в ушах, как погребальный колокол.

“Едва откачали”.

Едва. Один шаг. Один вдох отделял его от...

Я останавливаюсь, хватаюсь за холодную стену, чтобы не упасть. В горле ком. Слёзы давно закончились, осталась только сухая, разрывающая боль где-то в груди. Я плохая мать. Не смогла его защитить. Я виновата. Он пострадал из-за меня. Из-за моей войны, моей гордыни, моего желания вырваться. Я сломалась внутри. Полностью. Окончательно. Потому что без его поддержки я не смогу.

Трясущимися руками набираю номер мамы. Голос дрожит, срывается, но я делаю пару глубоких вдохов, чтобы хоть немного его выровнять.

— Мам, привет, — не получается. Я слышу чертову дрожь в голосе. Слышу собственную слабость.

— Кристина, у тебя все в порядке?

Еще вдох. Спокойнее. Не напугать маму. Быть сильной, хотя внутри все рвется на части.

— Да. Мам, можешь сегодня забрать Киру из садика? — уже лучше, спокойнее, сдержаннее.

— Да, конечно. У вас точно все в порядке?

— Да, — вырывается хрипло. — Просто у Саши опять обострение сильное. В больницу пришлось поехать.

— О, Господи! Как он?

— Уже хорошо. Все хорошо, мам, — произношу и слезы все же срываются с моих глаз, а я думала, что их больше нет.

— Кристиночка, милая, прошу, держи меня в курсе. Я же слышу, что ты на грани. Кирочку я заберу. Не волнуйся. Главное, будь с Сашей и звони. Обязательно звони мне. Слышишь?

— Слышу, мам. Спасибо, — горло сжимает тугим спазмом. Сбрасываю вызов и чувствую, как руки дрожат. Слишком сильно, слишком нервно.

И тут рядом раздаются шаги. Твердые, уверенные, такие знакомые, но при этом такие чужие. Поднимаю голову. Максим. Он идёт по коридору, холодный, отстраненный, будто зашёл просто прогуляться. На его лице нет ни тревоги, ни раскаяния. Пустота.

— Как он? — бросает он мне через весь коридор, даже не подойдя ближе.

Что-то во мне щёлкает. Ломается. Словно последняя цепь, удерживающая меня в реальности. Я отталкиваюсь от стены и иду на него. Шаг. Два. Я не бегу, я приближаюсь, как хищник.

— Как он?! — мой голос — хриплый шепот, полный такой ненависти, что он невольно отступает. — Ты спрашиваешь, как ОН? После того, что ТЫ сделал?

— Я ничего…, — начинает он, но я уже перед ним.

— ЗАМОЛЧИ! — мой крик разрывает тишину больничного коридора. — ПОШЁЛ ВОН! ВОН ОТСЮДА! УРОД!

Я толкаю его в грудь, что есть силы. Он отшатывается, его глаза расширяются от неожиданности.

— Ты совсем рехнулась?!

— Да! Я рехнулась! — рычу я, наступая на него. — Ты знал, что наш сын болеет! Знал, что ему нельзя нервничать! И поступил так… подло! — мой голос становится тише, но в нем появляется такая сталь, что даже мне становится не по себе. — Я тебя порву за своих детей! Слышишь? Порву, как ту падаль, которой ты являешься! После того, что ты сделал сегодня... Я тебя уничтожу, Максим! Разорву! Размажу по стенке! Ты связался не с той! Ты связался с матерью, которая чуть не потеряла своего ребёнка из-за какого-то кобеля!

Он молчит. Просто смотрит на меня, и в его глазах впервые за всё время мелькает не злоба, а... страх. Настоящий, животный страх. Он видит, что я не шучу. Что во мне нет больше ничего, кроме ярости и материнской боли.

Он разворачивается и идет к выходу, не оглядываясь.

Я стою, тяжело дыша, вся трясясь от адреналина. Слезы снова наворачиваются на глаза, но я смахиваю их тыльной стороной ладони. Нет. Не сейчас. Сейчас я должна снова стать сильной. Собрать себя по кусочкам и встать перед сыном, уверенной в себе женщиной. Матерью, которая готова на все ради своих детей.

— Вам нужна помощь? — раздаётся спокойный мужской голос позади меня.

Я оборачиваюсь. Врач. Скорее всего, новенький. Не тот, что принимал Сашу. Я вообще вижу его здесь впервые. В белом халате, со стетоскопом на шее. Его взгляд внимательный, без жалости, но с пониманием.

— Я…, — голос срывается. — Мой сын... Саша… Александр Максимович…

— Я знаю, — кивает он. — Я недавно заступил на смену, и он стал моим первым пациентом не только сегодня, но и в принципе в этой больнице. Я осмотрел его. Состояние стабильное, дышит уже легче. Вы всё сделали правильно, что так быстро привезли. Еще немного и его переведут из реанимации. Не переживайте.

Я просто смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова. Его спокойствие, его профессиональная уверенность — как глоток воды в пустыне.

— Меня зовут Артём Сергеевич, — представляется он. — Я буду дежурить эту ночь и обещаю, что с вашим сыном всё будет в порядке.

Он не говорит пустых утешений. Не сюсюкается. Он просто констатирует факт. И я почему-то ему верю. Верю каждому слову.

— Спасибо, — выдавливаю я и чувствую, как напряжение понемногу отпускает. Немного. Совсем чуть-чуть.

Я снова мать. И теперь у меня есть союзник. Тот, кто может помочь моему ребенку.

Глава 31

Кристина

Медсестра молча кивает, пропуская меня в палату. Сердце колотится где-то в горле, ноги ватные, но я делаю над собой усилие и захожу.

Саша лежит на койке, такой бледный, такой хрупкий на фоне белых простыней. К руке приклеена капельница, трубка уходит куда-то под кожу. Дышит ровно, но слышен лёгкий, едва уловимый свист на выдохе. Я хочу держаться. Хочу быть сильной. Для него.

Он открывает глаза. Видит меня. Его губы шевелятся.

— Мама…, — голос хриплый, слабый, простуженный.

И меня срывает. Всё моё железное спокойствие, вся собранность — рушатся в одно мгновение. Руки начинают дрожать, по лицу текут слёзы, горячие, солёные. Я подбегаю к койке, хватаю его холодные пальцы, сжимаю их изо всех сил.

— Саша…, — всхлипываю я, не в силах выговорить больше ни слова. — Сашенька...

Одна только мысль о том, что он мог... что он чуть не... заставляет всё внутри леденеть и сжиматься в тугой, болезненный ком.

— Мам, я в порядке, — он старается говорить бодро, даже пытается улыбнуться. Слабая, кривая улыбка. — Вон, смотри. Уже лучше. Я дышу.

Эти слова, его попытка быть сильным, добивают меня окончательно. Я прижимаюсь лбом к его руке, и просто-напросто не могу успокоиться. Тело сотрясают беззвучные рыдания.

— Как я посмотрю, твоей маме нужно успокоительное? — раздаётся спокойный, знакомый голос в дверях.

Я резко поднимаю голову, смахиваю слезы тыльной стороной ладони, пытаюсь взять себя в руки. Артём Сергеевич стоит на пороге, в руках — история болезни моего сына.

— Я в порядке, — хриплю я, отворачиваясь.

— Заметно, — он усмехается, но довольно беззлобно, а затем подходит к Саше. — Ну, как себя чувствуешь, боец?

— Нормально, — бормочет Саша, но я вижу, что ему все еще нехорошо. Что он только кажется сильным. Ради меня.

Врач проверяет показания монитора, поправляет капельницу.

— Так, — начинает он, обращаясь уже ко мне. — Мы стабилизировали состояние вашего сына. Острый бронхоспазм на фоне тяжелой аллергической реакции, спровоцированной стрессом. Теперь подробно, — он поднимает на меня свой спокойный, профессиональный взгляд. — Александр будет наблюдаться здесь минимум неделю. Нужно купировать остаточные явления, подобрать базовую терапию. Сейчас мы колем ему кортикостероиды, чтобы снять воспаление в бронхах. Также обязательны ингаляции с бронхолитиками — каждые четыре часа. После выписки — постоянное наблюдение у пульмонолога и аллерголога. Нужно будет купить небулайзер — аппарат для ингаляций. Домашний. Пользоваться им ежедневно, с препаратами, которые выпишут. Исключить все аллергены. Пыль, шерсть, резкие запахи. И главное — абсолютный покой. Никаких стрессов. Никаких нервотрепок. Понятно?

Я внимательно слушаю, стараясь запомнить каждое слово, но в голове стоит гул. Растерянно киваю.

— Так. Понятно. Я вам все распишу по пунктам, но для начала будем наблюдать за ним здесь. Еще один вопрос. Где его отец? — вдруг спрашивает врач, окидывая палату взглядом.

— У меня его нет, — тут же резко отвечает Саша.

Артём Сергеевич странно смотрит на него, потом на меня, но лишь кивает.

— Кристина Олеговна, мы можем поговорить с вами? Снаружи.

— Да, конечно. Саша, я...

— Мам, я в порядке, — он снова пытается улыбнуться. — Иди.

Киваю и выхожу за врачом в коридор.

— Рекомендации по поводу стресса, — говорит он тихо, чтобы не было слышно в палате. — Вам лучше куда-то уехать. Сменить обстановку. На время. У него же есть отец?

— Мы... на стадии развода, — выдавливаю я. — Сложного развода.

Он замирает, потом медленно кивает.

— Хорошо, я вас понял. Тогда сделайте так, чтобы они не пересекались. Это критически важно. У вашего сына и так сложный период в силу пубертата, а ещё и внешние раздражители... Понимаете? Любой конфликт может спровоцировать новый приступ. И следующий может быть намного тяжелее. Мы можем не успеть его спасти.

— Хорошо, — мой голос звучит глухо. — Я что-нибудь придумаю.

— Вы главное сами держитесь, — он кладет руку мне на плечо. Короткое, профессиональное прикосновение. — Он у вас сильный. Он справится.

— Спасибо.

Он уходит, а я остаюсь стоять в коридоре, пытаясь ровно дышать. Мельком смотрю в окно. Уже совсем темно. За эту страшную ночь обычный мир не перевернулся, но мой — да.

Достаю телефон, вспоминая о маме. Рука всё ещё дрожит пока я набираю ее номер.

— Мама, — голос срывается. — Мам, мы с Сашей еще в больнице.

— Все так серьезно? — ее голос напряжен, но кажется спокойным. — Что случилось?

— Аллергия. На фоне стресса развилась астма. Мам, у него теперь астма, — голос надламывается от осознания того, как далеко все зашло.

— Милая моя, — тяжело выдыхает она.

— Ему уже лучше, всё под контролем.

— Кристин, мы... мы с Кирой можем приехать? Она вся извелась. Говорит, знает, что Саша сильно заболел. Не знаю откуда, но она словно почувствовала или не знаю… может, я своим поведением выдала себя.

— Конечно, можете. Он будет рад. И мне... мне будет легче. И еще… я хочу с тобой поговорить, мам.

— Знаю, милая. Давно пора. Как только Кира проснется, мы сразу приедем к вам. Держись, дорогая.

— Спасибо, мам.

Вешаю трубку. И понимаю, что впервые не испытываю вины. Будет лучше, если мама узнает всю правду о моей жизни здесь, в больнице, чем дома, в четырёх стенах. Так ей хотя бы смогут помочь в случае чего. А я... Я больше не могу скрывать от неё правду. Пришло время быть честной. Со всеми. И с собой в первую очередь.

Глава 32

Кристина

Я просыпаюсь от лёгкого движения. Это Саша пытается осторожно высвободить свою руку из моей. Я сплю, сидя на стуле, склонившись головой на его кровать, и до сих пор сжимаю его пальцы, будто боюсь, что он исчезнет.

— Прости, что разбудил, — шепчет он.

— Саша! — тут же спохватываюсь, поднимая голову. Глаза слипаются, спина затекла.

— Я в порядке, — он улыбается, и это уже не та слабая гримаса, а почти обычная его улыбка. Голос всё ещё хриплый, но уже крепче. — Хотел подложить тебе подушку. Ты наверное вся затекла.

— Спасибо, не стоит, — выпрямляюсь, и слышу как кости похрустывают. — Как ты?

— Мам, я правда в полном порядке. Мне уже лучше. Дышу почти нормально.

Я смотрю на него, и к горлу снова подкатывает ком. Воспоминания о вчерашнем дне накатывают волной.

— Прости, что я такая… тревожная. Просто я так испугалась...

— Знаю, — его улыбка гаснет. — Прости. Я сам не понял, что случилось. Просто... закружилась голова, и всё...

— Ничего, главное, что сейчас лучше, — глажу его по руке.

В этот момент дверь палаты с шумом распахивается, и внутрь, словно ураган, врывается Кира.

— Саша, ну сколько можно! — кричит она строгим голоском, но на её лице — сияющая улыбка.

— Привет, мелкая, — фыркает Саша.

— Хватит болеть! — она выпячивает вперед нижнюю губу, подбегая к кровати. — Мне дома без тебя скучно!

Тихий всхлип выдаёт её волнение, и она, недолго думая, забирается к нему на кровать, стараясь не задеть капельницу.

— Знаю, мне тоже без тебя скучно, — он обнимает ее одной рукой.

— Порисуешь со мной?

— А у тебя есть чем? — он смотрит на нее с подозрением, но в глазах я вижу тот самый теплый огонек родного брата, которыйготов заботится о сестре даже будучи в больнице.

— Конечно! Я взяла у бабушки, — она ловко спрыгивает, хватает свой рюкзак и снова забирается на кровать, с торжествующим видом раскладывая на одеяле фломастеры и альбом.

Саша улыбается, беря зеленый фломастер, и мне на мгновение становится легче. Они рисуют, болтая о чём-то своём, и эта картина такая мирная, такая правильная, что боль в груди понемногу отступает.

— Кристин, давай поговорим, — тихо шепчет мне мама, стоявшая всё это время в дверях.

Я киваю и выхожу за ней в коридор, оставляя детей в палате.

Мы находим скамейку в конце коридора. Садимся. Мама молча берет мою руку в свою. Ее пальцы теплые, узловатые, знакомые до боли.

— Мам, я не знаю, с чего начать, — мой голос предательски дрожит.

— Давай начнем с того, что между вами с Максимом, — говорит она мягко, без упреков.

Я глубоко вздыхаю, собираясь с духом, и начинаю говорить. Всё. С самого начала. Как узнала о второй семье. О его угрозах, о пустых счетах, о его попытках забрать у меня детей. О том, как я устроилась на работу. О торте в лицо. О его визите, о ссоре... и о том, как у Саши от всего этого случился приступ. Говорю долго, сбивчиво, иногда останавливаясь, чтобы сглотнуть ком в горле. Слёзы текут по моим щекам, но я уже не пытаюсь их смахнуть.

Мама слушает молча, не перебивая. Её рука всё так же крепко сжимает мою. Когда я заканчиваю, она тяжело вздыхает.

— Я так и знала, что он подлец, — говорит она довольно тихо.

— Прости, что не сказала раньше. Не хотела тревожить тебя. Думала, что справлюсь со всем и расскажу тебе, но сейчас Саша в таком состоянии и мне просто необходима твоя помощь.

— Я знаю, что ты за меня переживала, — спокойно отвечает она.

— Мам, я думала, что справлюсь сама. Что это мои проблемы.

— Твои проблемы — это мои проблемы, — она поворачивается ко мне, и в её глазах я вижу не жалость, а решимость. — Кристин, послушай. Саше нужен будет отдых. Хороший отдых. До школы осталось совсем ничего. Поэтому давай я заберу детей, и мы уедем. На дачу. Свежий воздух, речка, лес. Всё, что доктор прописал. Хотя бы на время, пока твой гадёныш муж не захлебнётся в собственном дерьме.

Я смотрю на неё и не могу сдержать улыбки, вспоминая, как она всегда любила ругаться по-народному.

— Мам...

— Мы справимся, Кристин, — она сжимает мою руку. — Вместе. Этот потаскун ещё пожалеет, что связался с нами. С нашими-то женщинами.

И в её словах столько уверенности, столько силы, что я действительно чувствую, что мы справимся.

Глава 33

Кристина

Сегодня Саше лучше, и я это вижу. Цвет лица почти нормальный, дыхание ровное, лишь легкая тень под глазами напоминает о вчерашнем кошмаре. Он даже сегодня пошутил с медсестрой. Я глажу его по волосам и принимаюсь собирать сумку.

— Саш, мне надо съездить на работу и всё же заехать в опеку, и...

— Мам, я в порядке, — он прерывает меня, и в его глазах читается понимание, которого не должно быть у тринадцатилетнего подростка. — За мной тут присмотрят. А тебе работу никак нельзя терять. Не в нашем случае. Иди.

— Прости, я просто... я так испугалась, что меня все еще преследует этот фантомный страх, будто стоит отойти и случится что-то непоправимое.

— Знаю, — он улыбается слабой, но обнадеживающей улыбкой. — Иди.

Выхожу из больницы, глотаю свежий утренний воздух. Мама взяла Киру на себя, сняв с меня огромный пласт забот. Сегодня у меня четыре урока в школе, а потом — опека. По времени должна везде успеть.

Прихожу в школу и буквально растворяюсь в работе. Звонки, перебежки между кабинетами, глаза детей, то скучающие, то заинтересованные. Всё это возвращает к жизни, заставляет чувствовать себя на своём месте, придаёт сил. Заканчиваю последний урок, перебрасываюсь парой фраз с коллегами о планах на завтра и выхожу из школы.

И тут же натыкаюсь на хмурое, затянутое свинцовыми тучами небо. Первые тяжелые капли падают на асфальт, а через секунду небо разверзается настоящим ливнем. А у меня с собой ни зонта, ни машины. Она осталась у больницы. Судя по навигатору на метро было быстрее добираться до работы. Теперь я горько жалею об этом решении.

Бегу к остановке, прикрывая голову сумкой. Промокнуть насквозь перед посещением опеки — это худшее, что может со мной приключиться. Я должна выглядеть достойно, чтобы они видели, что я забочусь о своих детях, что у меня есть деньги на их содержание.

Сзади раздается резкий сигнал клаксона. Я отскакиваю к обочине, опасаясь, что меня обрызгают с ног до головы. Но сигнал повторяется. Снова. Настойчиво.

Оборачиваюсь, щурясь от дождя. Из окна темного внедорожника выглядывает мужчина. Лицо знакомое, но я не могу сразу вспомнить, где я его видела.

— Кристина Олеговна! — окликает он, и его голос пробивается сквозь шум дождя. — Садитесь, я вас подвезу!

Откуда он меня знает? Настороженность заставляет меня сделать шаг назад.

— Спасибо, не нужно! — кричу в ответ, поворачиваясь к остановке.

— Нам же всё равно в одну сторону! — не унимается он.

Вот ведь привязался. Иду дальше, стараясь не поскользнуться на мокром асфальте.

— Вы же вымокнете насквозь! Садитесь, нам по пути! — он медленно едет рядом. — Вы же идёте в больницу к сыну?

Я замираю на месте, как вкопанная. Ледяная струйка страха пробегает по спине. Откуда он знает про Сашу? Откуда он знает, что он в больнице?

— Да ладно, не говорите, что не узнали! — слышу я его голос уже с оттенком лёгкой насмешки, и что-то в памяти заставляет меня насторожиться.

А я и не говорю. Потому что правда не узнала. И от этого становится ещё страшнее.

— Я лечащий врач вашего сына, — говорит он, и в его голосе уже нет насмешки, лишь легкое удивление.

В глазах моментально всплывают картинки: белый халат, стетоскоп, спокойные, уверенные руки, профессиональный взгляд. Артём Сергеевич. Только вот без халата, в простой темной толстовке, за рулем дорогой иномарки, он смотрится совсем иначе. Моложе.

— Правда, не узнала, — бормочу я, чувствуя, как краснею. — Простите. Этот стресс...

— Ничего страшного, — он улыбается. — Так куда? В больницу?

— Нет, я... в опеку.

— В опеку? — его брови удивленно ползут вверх.

— Да, — выдавливаю я, чувствуя себя совершенно нелепо под проливным дождём.

— Точно. Припоминаю. Сложный развод. Садитесь уже, — он наклоняется и открывает дверь с пассажирской стороны. — Подкину. Быстрее, чем вы до остановки добежите.

Смотрю вперёд, на уходящую в дождевой мгле дорогу. До остановки ещё минут десять бега, потом ждать автобус... Логика подсказывает: да, на машине будет быстрее. Быстрее освобожусь — быстрее вернусь к Саше.

— Ладно, — сдаюсь я и, промокшая и помятая, забираюсь в салон.

Тёплый воздух, приятный запах кожи и кофе. С меня течёт вода. Я чувствую себя полной дурой.

— Куда именно? — спрашивает он, плавно трогаясь с места.

Называю адрес. Он кивает, бросая короткий взгляд на навигатор.

Машина катится по мокрым улицам, дворники монотонно счищают потоки воды со стекла. Молчание затягивается. Я чувствую на себе его взгляд. Не навязчивый, но внимательный. Он явно ждёт объяснений. Зачем обычной учительнице, матери его пациента, вдруг понадобилась опека в такой ливень, а я не знаю стоит ли ему вообще хоть что-то знать. Или все же стоит? Ведь если он будет видеть, что я забочусь о сыне, то это возможно, поможет мне в суде.

Глава 34

Кристина

Машина плавно едет по мокрому асфальту, дворники мерно шуршат. Молчание становится тягостным. Он первым его нарушает.

— Сложный период? — его вопрос осторожный, без намека на жалость.

— Да, — коротко отвечаю я, глядя в окно на размытые дождём улицы. — Развод оказался не самым простым. Честно признаться, думала, что все куда проще.

Он кивает, сосредоточенно следя за дорогой.

— Поэтому Саша в таком состоянии? Что за стресс спровоцировал его приступ? Весть о разводе или было что-то еще?

Его профессиональная прямотa застает врасплох. В горле снова комок. Что я могу сказать по сути постороннему человеку? Рассказать, как отец моего сына окончательно слетел с катушек?

— Да ничего такого, — выдыхаю я. — Во многом это моя вина. Это я не уследила за ним, не уберегла от стрессов, хотя меня неоднократно предупреждали.

— Ваша? — он бросает на меня короткий, удивленный взгляд. — Не смешите. По Саше видно, что вы — его главный оплот. Такие реакции — это не от плохого обращения. Это от сверхнагрузки на нервную систему. Вы бы сами не довели его до такого.

Его слова как бальзам на душу. Особенно после того, как я готова была сожрать саму себя за то, что он оказался в больнице. Но кто-то видит все иначе. Кто-то понимает. Не осуждает, а просто констатирует факт.

— Спасибо, — тихо говорю я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

Мы снова едем в молчании, но теперь оно уже не такое неловкое.

— А где ваша жена? — вдруг спрашиваю я, сама не зная, зачем. Может, потому что опасаюсь стать той, на кого подумают, что уводит мужа из семьи. Может, потому что боюсь оказаться той самой “Лерочкой”, которая разрушает чужие жизни. — Она не подумает, что вы подбираете промокших женщин с какой-то определенной целью?

Сразу же кусаю язык. Глупость какая. Но он лишь усмехается.

— Я не женат.

— И почему же? — спрашиваю, чтобы поддержать разговор.

— Сначала учился, потом работа заела, — пожимает он плечами. — Как-то не до этого было. А сейчас... вроде не тот уже возраст. Заядлый холостяк, можно сказать.

Я не могу сдержать легкий смешок.

— Не смешите. Сколько вам? Лет сорок?

— Сорок три.

— И вы считаете, что уже всё? Карьера, машина, а на личную жизнь времени не осталось?

— А вы думаете, что это не так? — он искренне удивляется. — Времени нет. Работа, дежурства, бумаги. Где уж тут...

— Жалко, что вы так размышляете, — говорю я и тут же спохватываюсь. — То есть... я хотела сказать… В общем не сочтите за грубость, но вы ошибаетесь.

Но он уже смеётся — тихо, искренне.

— Может, и жалко. Но я не жалуюсь, хотя не так давно подумывал, что надо бы мне что-то изменить в своей жизни. Но вот встретил вас. Услышал про сложный развод и как-то перехотелось.

— Вы думаете, что каждый брак заканчивается так же, как мой?

— Разве нет?

— Конечно, нет. Многие семьи живут счастливо и после десяти, и после сорока лет брака. А некоторым попадается не слишком хороший муж и все получается как получается, но если никогда не попробовать и не довериться чувствам, то так можно прожить всю жизнь в одиночестве.

— Вы считаете, что это плохо?

— Я считаю, что каждый должен узнать, что такое семейное счастье. Что такое, когда тебя ждут дома. Дети, в конце-концов, которые радостно бегут встречать, стоит переступить порог.

— И вы думаете, что не поздно заводить детей в моём возрасте?

— Вы недалеко ушли от меня, но у меня кроме Саши есть и дочка. Еще маленькая. И если бы не ситуация с мужем и все вот это… Если бы мой брак был крепким, то я бы с радостью родила еще одного.

Он сворачивает к зданию опеки и аккуратно притормаживает у тротуара.

— Приехали.

— Спасибо вам огромное, — говорю я, собираясь выйти. — Вы меня очень выручили.

— Я подожду, — предлагает он. — Всё равно обратно в больницу.

— Не стоит, правда, — качаю головой, открывая дверь. — Я дальше сама. Не знаю, сколько просижу. Не хочу вас задерживать.

Он смотрит на меня и, кажется, хочет что-то сказать, но лишь бросает.

— Удачи вам. И не волнуйтесь. С Сашей всё будет хорошо.

— Спасибо, — ещё раз благодарю и выхожу под навес.

Машина плавно отъезжает. Я стою под дождем, сжимая сумку с документами, и иду внутрь, как на эшафот. Но внутри не паника, а странное спокойствие. В моем телефоне есть все подтверждения того, что именно я занимаюсь детьми. Их здоровьем, их учёбой, их жизнью. И сейчас это моё оружие. И моя правда.

Глава 35

Кристина

Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в тишине коридора. Я сижу на жестком пластиковом стуле напротив кабинета с номером тридцать четыре. Именно сюда меня направили, когда я взяла электронный талон.

Я пытаюсь дышать ровно. В руках — папка. Толстая, увесистая. В ней — вся моя жизнь за последние годы, собранная в квитанциях, справках, распечатках. Каждый лист — доказательство. Доказательство того, что я — мать. Настоящая мать, а не только на словах. В телефоне записи, подтверждающие угрозы мужа. Его вспышки ярости. Все, что должно мне помочь, по словам моего адвоката.

Дверь наконец-то открывается, и я задерживаю дыхание.

— Кристина Олеговна?

Киваю.

— Проходите.

Женщина лет пятидесяти, со строгой, но не злой улыбкой, указывает на стул напротив своего стола. Кабинет маленький, заставленный стеллажами с папками. Пахнет бумагой и старой краской. Ничего выдающегося. Все, как и во всех государственных учреждениях.

— Чем могу помочь? — она складывает руки на столе, внимательно глядя на меня.

— Я…, — голос предательски дрожит. Сглатываю. — Я хотела бы зафиксировать, что дети проживают со мной. И... что условия соответствуют норме.

— По какой причине обращаетесь? — её взгляд становится чуть более пристальным.

— Мой адвокат посоветовал обратится к вам. Мы с мужем в процессе развода. Он…, — я делаю глубокий вдох, — он угрожает забрать детей. И я хотела бы обеспечить им дополнительную защиту.

Она кивает, но пока ничего не записывает.

— Расскажите о ситуации подробнее. Дети у вас общие?

— Да. Сыну тринадцать, дочери три.

— Где и с кем они проживают на данный момент?

— Со мной. В нашей с мужем квартире. Куплена в браке, — исправляюсь. — Муж съехал от нас несколько недель назад. Он сейчас, скорее всего, проживает со своей второй семьей.

— Вторая семья? Интересно, а как он в таком случае участвует в жизни детей? Материально? Эмоционально?

Вопросы четкие, быстрые. Я стараюсь отвечать так же.

— Материально — нет. Он недавно снял все деньги с общих счетов на свои собственные нужды. У меня есть подтверждение. Я звонила ему по этому поводу. Эмоционально…, — голос снова срывается. — Он только провоцирует конфликты. Недавно из-за ссоры с ним у сына случился приступ, который перетек в бронхиальную астму. Он сейчас в больнице и ему требуется лечение. Врачи едва успели его спасти.

Её лицо мгновенно становится серьезным.

— Это документально подтверждено? Есть вызов скорой, история болезни?

— Скорой нет. Я сама отвезла его в больницу. Нельзя было ждать. Это первый приступ, и он мог умереть, если бы я медлила. История болезни… да. Я привезла с собой копии документов. Здесь есть все: кто, когда, во сколько и с какими признаками привез его в больницу, — я лихорадочно открываю папку, достаю свежую справку из больницы, которую взяла сегодня утром. — Вот.

Она внимательно изучает бумагу.

— Хорошо. Что насчет условий проживания? Вы работаете?

— Да, я учитель английского языка. Недавно устроилась в частную школу. Вот трудовой договор, — передаю следующий документ. Елена Викторовна была права. С меня спрашивают ровно те документы, которые она мне отправила, и если бы не она, то я, наверное, не смогла бы связать и пары слов. А так, я чувствую себя хоть на капельку, но увереннее. — Я еще веду частные уроки. Вот выписки с карты, подтверждающие доход.

Она берёт в руки мои бумаги, изучает.

— Кто занимается детьми в период их болезней, и когда вы на работе?

— Сын уже самостоятельный. Дочь... с ней сейчас помогает моя мама. Вот её согласие на помощь с внуками, — протягиваю заявление, подписанное мамой у нотариуса ещё вчера вечером.

— Здоровье детей? Кто водит по врачам?

— Я. Вот медицинские карты, — тяну стопку распечатанных историй посещений педиатра, аллерголога, прививочные сертификаты. — Вот список покупок лекарств за последние три месяца. Вот чеки на ортопедическую обувь для дочери.

Я листаю страницу за страницей, показывая квитанции на учебники Саши, на кружок рисования для Киры, на продукты, на одежду. Всё аккуратно разложено по папкам с ярлыками.

Женщина молча просматривает каждый документ. Её лицо непроницаемо.

— Вы подавали заявление в полицию по поводу угроз?

— Нет, но... у меня есть аудиозаписи, — я почти шепчу это, доставая флешку из потайного кармана сумки. — Он угрожал забрать детей, уничтожить меня материально. А еще я сделала фотографии условий проживания, как советовала мой адвокат.

— Отлично. Вы прекрасно подготовились.

Она наконец откладывает последнюю бумагу и смотрит на меня. Долгим, оценивающим взглядом.

— Кристина Олеговна, — говорит она наконец. — На основании предоставленных документов, претензий к условиям проживания детей и к вам, как к матери, у меня нет. Вы предоставили исчерпывающие доказательства своей финансовой и эмоциональной составляющей в жизни детей. Мы составим акт обследования условий жизни, который будет вашим преимуществом в суде.

Во мне что-то отпускает. Слёзы наворачиваются на глаза, но я их сдерживаю. Это значит… что я могу не волноваться о судьбе Саши и Киры? Значит, я могу не переживать, что муж отнимет их у меня?

— Что... что теперь будет? Какие мои дальнейшие действия?

— Мы направим запрос в школу и в детский сад для подтверждения ваших слов. И, конечно, будем ждать решения суда. Но, — она смягчает голос, — при таком пакете документов... у вашего мужа практически нет шансов оспорить ваше право на опеку.

Я на секунду закрываю глаза. С моих плеч, словно свалилась гиря и теперь я наконец-то могу выпрямить спину.

— Спасибо, — выдыхаю я. — Огромное спасибо.

— Это моя работа, — она улыбается. — Держитесь. И побольше сил вам. Вы всё делаете правильно.

Я выхожу из кабинета, крепко прижимая к груди свою папку. Она теперь кажется не такой тяжелой. Я сделала это. Прошла через это. И не сломалась.

Глава 36

Кристина

Я забираю Киру от мамы, когда на улице уже начинает темнеть. Дочь повисает у меня на шее, как обезьянка, и не хочет отпускать.

— Мам, я так скучала! — шепчет она мне в ухо, и сердце сжимается от вины. Эти больничные дни совершенно выбили меня из колеи.

— Я тоже, солнышко. Я тоже скучала по тебе.

— Кристина, ну как у тебя все? — осторожно интересуется мама, искоса поглядывая на Киру.

— Намного лучше, чем я могла себе представить. Да, еще много чего стоит пережить, но… по-крайней мере меня обнадежили, что все будет хорошо.

— Ничего-ничего! Главное, что постепенно все налаживается. Ладно, бегите. Завтра, если что, поговорим. Ко скольки мне подъехать?

— У меня уроки с одиннадцати.

— Хорошо. В девять буду у вас.

— Спасибо, мам. Не знаю, что бы я без тебя делала, — обнимаю маму, вдыхая родной аромат, и в груди все расцветает.

— На то я и мать, Кристиночка. Не переживай. Мы справимся, — подмигивает она и я не могу не улыбнуться.

— Мам, давай на площадку! — Кира тянет меня за руку, едва мы выходим из подъезда. — Немножко!

— Кирусь, Саша скоро ляжет спать, и тебе тоже пора. А нам еще надо успеть забежать к нему в больницу, чтобы передать чистые вещи.

— Ну чуть-чуть! Пожалуйста, — тянет она, выпячивая вперед нижнюю губу.

Смотрю на её умоляющие глаза и сдаюсь. Если мы поиграем с ней на площадке не больше получаса, то везде успеем.

— Только не долго.

— Хорошо! — радостно выкрикивает она, утягивая меня на одну из своих любимых площадок.

Завтра выходной, но у меня в школе поставили несколько частных уроков. Точнее, мне предложили подработать, а я не отказалась. Сейчас мне нужны деньги, и любая работа будет только мне в плюс. Тем более мама еще по телефону согласилась приехать посидеть с Кирой пока я работаю.

Мысль о том, что мама рядом, что я могу на неё положиться, согревает изнутри. Я не одна. Это осознание придает сил.

Площадка в столь поздний час почти пустая. Вечер, прохладно. Кира с визгом бросается к качелям, потом в песочницу. Я сажусь на скамейку, с наслаждением чувствуя усталость в ногах, и просто смотрю на нее. На ее смех, на то, как растрепались ее волосы, как горят щеки. Она скучала по мне. Скучала по простым вещам.

Внезапно она замирает на полпути к горке. Застывает, как вкопанная, уставившись куда-то далеко вперед. Я оглядываюсь по сторонам, всматриваюсь. От меня до неё целая площадка, но я отчётливо вижу, как выражение ее лица меняется с радостного на обиженное, даже испуганное.

Поворачиваю голову туда, куда смотрит она. И замираю.

На тротуаре, в паре десятков метров от нас, стоит Максим. Вместе с Лерой. Он крутит на руках их маленького сына, подбрасывает его, смеется. Та самая картина “идеальной семьи”, которую он так и не смог создать с нами.

Кира вдруг срывается с места и бежит к ним. Не раздумывая, не крича. Просто бежит, сжав свои маленькие кулачки.

— Кира! — кричу я, вскакивая со скамейки и бросаясь за ней.

Но она уже рядом с ними. Я слышу ее звонкий, срывающийся от обиды голосок:

— Папа! Ты нас больше не любишь?!

Максим замирает с ребёнком на руках. Его лицо искажается от изумления и досады. Лера смотрит на Киру с неприкрытым раздражением.

— Кира, уйди отсюда, — строго говорит Максим, но дочь не слушает. — Я приду домой и мы поговорим.

— Ты мне куклу подарил! Зачем? Чтобы не приходить домой? Потому что ты живешь с ними? — она указывает пальцем на Леру, и её голос дрожит. — Ты про нас забыл?

Я подбегаю, хватаю Киру за руку, пытаясь оттянуть её назад.

— Кира, пошли.

— Нет! — она вырывается, и в ее глазах стоят слезы. — Он плохой! Он маму обидел и Саша в больнице из-за него! Он в этом виноват! Саша чуть не умер! — кричит она на всю улицу, привлекая внимание людей вокруг. Кто-то останавливается. Смотрит на нас с полным непониманием, кто-то с осуждением.

Максим бледнеет. Лера ёжится, прижимая к себе своего сына.

— Кристина, немедленно забери её, — шипит Максим. — И приучи своего ребенка не кричать на улице.

Что-то во мне щёлкает. Вся усталость, весь стресс, вся боль последних дней превращаются в лёд. Я отпускаю руку Киры и выпрямляюсь во весь рост.

— Приучить? Она тебе, что кошка-засранка, чтобы я ее приучала к чему-то? — чуть ли не рычу я. — Она твоя дочь и имеет полное право кричать, — говорю я тише, но так, что каждое слово отчетливо слышно. — Она имеет право на своего отца, который предпочитает чужих детей своим. И то, что сейчас она сказала… она полностью права. Но вот ты… Ты не был готов это услышать. Не от ребенка ее возраста. Не так ли?

— Кристина!

— Что, Кристина? Она разве не права? Ты отмахиваешься от родной дочери игрушками. Думаешь, наша дочь глупая и ничего не понимает? Нет, дорогой. Она поумнее тебя будет. Намного умнее. Она все видит и делает выводы.

Лера делает шаг назад. Максим смотрит на меня с ненавистью.

— Это ты всё испортила. Это ты научила ее так со мной разговаривать! — бросает он. — Из-за тебя она смотрит на меня как на врага.

— Нет, милый, — мои губы растягиваются в холодной улыбке. — Это ты всё испортил. Когда решил, что можно иметь две семьи. Когда решил, что мы — расходный материал, — я беру Киру за руку, она прижимается ко мне, дрожа всем своим крохотным тельцем.

— Я тебя больше не люблю, — всхлипывает Кира, глядя на своего отца. Максим бледнеет. На секунду я вижу растерянность в его глазах. Он не был готов к таким словам от родной дочери. — Совсем не люблю.

— Кира, не говори мне такого. Я твой папа! — его голос надламывается. Я слышу, как в нем что-то трескается. Вся его уверенность и лицемерие растворяются, обнажая моему вниманию обычного уязвимого человека.

— Ты обидел маму. Из-за тебя чуть не умер Саша! Он сам мне сказал, что ты виноват в том, что он сейчас в больнице, — топает она своей маленькой ножкой, и мое сердце рвется на части. Так не должно быть. Ребенок не должен такое говорить. Ребенок должен играть в песочнице. Смеяться. Но не это.

— Кира, пойдем лучше отсюда, — я прижимаю ее к себе, словно могу защитить ее от всего мира.

— Папа, ты мне больше не нужен. Не приходи к нам. Нам без тебя хорошо, — напоследок бросает она, берет меня за руку и тянет вперед.

Я разворачиваюсь и позволяю Кире увести меня прочь. Она больше не оглядывается. Я чувствую, как её маленькая рука крепко сжимает мои пальцы.

Мы идём в сторону больницы. Молча. Но в этом молчании — не боль, а начало нового, общего понимания. Мы — команда. И мы больше не позволим никому нас сломать.

— Мама, не смотри назад.

— Почему?

— Папа плохой. Пусть он будет наказан.

— Милая…

Кира тихонько всхлипывает. Вытирает нос рукавом кофты, но больше ничего не говорит.

Мое материнское сердце рвется на части, но это было неизбежно. Кира хоть еще совсем кроха, но она не глупая. Она все видит. Все понимает. И эта сцена с чужим ребенком на руках у отца окончательно расставила все по местам в ее крохотной головке.

Глава 37

Кристина

Дни сливаются в череду уроков, больничных коридоров и бесконечных списков дел. Но сегодня не простой день. Сегодня — день выписки. Я стою рядом с Сашей у стойки администратора, подписывая последние бумаги на выписку и в груди все трепещет. Он справился. Он выкарабкался.

Его пальцы нервно перебирают ручку небулайзера в прозрачном пакете с лекарствами. Вторая рука сжимает брошюру от пульмонолога: “Жизнь с астмой. Руководство для пациентов и их семей”.

Артём Сергеевич выходит из-за угла. Его белый халат слегка растрепан после ночного дежурства, но улыбка всё такая же спокойная и уверенная.

— Ну что, боец, готов к свободе? — он обращается к Саше, но взгляд скользит ко мне.

— Более чем, — Саша пытается казаться невозмутимым, но я вижу, как он прячет дрожь в руках, засовывая их в карманы куртки.

— Так, — доктор переходит на деловой тон, но в его глазах остается та самая искра, что поддерживала меня все эти дни. — Ингаляции. Два раза в день. Даже если чувствуешь себя супергероем. Это не обсуждается, — он смотрит прямо на Сашу, и тот невольно выпрямляется. — Стрессы — под запретом. Аллергены — тем более. Никаких ковров с пылью, никаких резких запахов краски или химии. И…, — он делает паузу, — если что-то не так, любая мелочь — одышка, свист, головокружение, то сразу звоните. Мне. Лично. Договорились?

— Договорились, — мы отвечаем почти хором, и Саша впервые за всё время улыбается по-настоящему, не кривя губы.

Артём Сергеевич кивает. Его взгляд задерживается на мне на секунду дольше, чем нужно.

— Кристина Олеговна, мой номер у вас есть. Не стесняйтесь. В любое время.

— Спасибо вам, — говорю я, и слова кажутся слишком простыми для той благодарности, что переполняет меня на самом деле. Он не просто помог. Наше общение свелось не к обычной консультации. Он спас моего сына. Буквально вытащил его с того света, и, как бы я не старалась, мне ни за что не отблагодарить его за это. — Огромное спасибо за всё.

— Это моя работа, — подмигивает он, но я вижу в этом жесте нечто большее.

Мы выходим на улицу, и свежий воздух обжигает легкие. Саша задирает голову, ловит лицом солнечные лучи.

— Свобода, — выдыхает он, и в этом слове — целая жизнь.

Дорога домой проходит в комфортном молчании. Саша смотрит в окно так, будто видит знакомые улицы впервые. Я веду машину, и в голове автоматически прокручиваются цифры. Зарплата за две недели в школе, оплата трёх частных уроков, премия от директора за “блестящее введение в должность”. Суммирую, вычитаю предстоящие платежи за лекарства, коммуналку, продукты. Цифры скромные, но стабильные. Пока что не хватает на красную икру и курорты, но на жизнь хватает. На нашу жизнь. Без него. Без предательства и боли.

Дома пахнет чистотой, свежей выпечкой и чем-то неуловимо родным.

Мама, пока мы были в больнице, не просто прибралась — она вымыла окна, выбила ковры.

О Боже, ковры! Надо будет убрать их куда подальше, вдруг пыль.

Мама даже уже испекла огромный яблочный пирог, тот самый, из детства, с хрустящей крошкой.

— Ну как? — Саша скидывает куртку и делает вид, что осматривает квартиру с видом строгого ревизора. — Всё на месте? Ничего не пропало за время моего отсутствия?

— Всё отлично, — улыбаюсь я, снимая пальто. — Никаких проблем. Воры обошли нас стороной. Видимо, испугались твоего грозного вида на фото.

— Или поняли, что у нас нечего брать, и сжалились, — смеется он. Я подхожу к нему и обнимаю.

— Зато мы есть друг друга. А еще у нас есть яблочный пирог!

Он смеется, и этот звук такой чистый и искренний. Он наполняет квартиру таким теплом, что кажется, вот-вот лопнут стены.

— Ура! Саша! — кричит Кира, выскакивая из кухни с ног до головы покрытая мукой.

— Мелочь! — он тут же подхватывает ее на руки. Кружит. Она смеется, и я наконец-то могу выдохнуть. Мои дети. Они здесь. Рядом со мной.

— Я скучала по тебе, — начинает она бодро, но ее голос срывается, — братик.

Тихий всхлип, и она забирается к нему на руки, обвивает его шею с такой силой, что, кажется, готова задушить.

— Не уходи больше от нас. Не болей. Ясно тебе?! — она отстраняется, скрещивает руки на груди.

— Не буду. Давай. Выше нос! — щелчок по носу, и ее смех наполняет квартиру жизнью.

Вечером Кира наконец-то засыпает, устав от восторгов по поводу возвращения брата. Саша заходит ко мне в комнату. Я сижу за столом, раскладывая тетради и учебники для завтрашних уроков. Город за окном затихает.

— Когда бабушка успела так прибраться? — он садится на край моей кровати, глядя на застеленную без единой складки постель, на вымытый пол.

— Она старалась. Я помогала ей чем могла, но в последнее время у меня было столько уроков, что я с трудом стояла на ногах, — говорю я, откладывая красную ручку.

— Бабушка, как всегда. Я знал, что на нее можно рассчитывать. С ней мы точно не пропадем. Мам, ты сама как? В порядке?

— Главное, чтобы у тебя все было в порядке, Саш.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как предательская теплота подступает к глазам. Вина? Нет. Что-то другое. Желание сделать всё идеально, чтобы хоть как-то компенсировать тот ужас, что он пережил.

Он молчит минуту, просто сидит, разглядывая узоры на новых салфетках на столе. Потом поднимает на меня глаза. Взрослые, серьёзные.

— Мам, — он произносит это слово тихо, но чётко. — Ты же разведешься, да? Чтобы окончательно. Не позволишь ему издеваться так над нами и дальше?

Вопрос висит в воздухе. Прямой. Серьезный. Не детский.

— Да, — выдыхаю я, откидываясь на спинку стула. — Да, Саш. Я разведусь с ним. Это даже не обсуждается. Я не позволю ему и дальше мотать нам нервы. Я уже подала все заявления. И на развод, и по поводу вашего места жительства и на алименты. Пока ты болел, мне даже успели назначить дату первого заседания.

— Когда? — его голос не дрожит. Он требует фактов. Чётких, как расписание уроков.

— Через две недели. Восемнадцатого числа.

— И? — он не отводит взгляда. — Они же не могут вас не развести, да?

— Нет, — качаю головой, стараясь говорить так же уверенно, как он. — Развод состоится в любом случае, но это дело времени. Мой адвокат сказала, что по закону не может быть такого, чтобы нас не развели. Даже если Максим будет упрямиться. Закон на моей стороне, Саш. Он может оттягивать заседание, мешать, но исход будет один в любом случае. Особенно после больницы, после опеки... Надо только выдержать. Психологически. Максим…, — я делаю паузу, подбирая слова, — он не сдастся так просто. Он будет драться, бороться грязно. Сделает всё, чтобы навредить. Оспорить каждый пункт, каждую копейку.

Саша хмыкает, и в этом звуке слышится горькая, не по возрасту, умудренность.

— Думаешь, он любит тебя? — он смотрит на меня, и в его глазах нет ни капли сомнения. — Цепляется из-за любви?

Я фыркаю, несмотря на всю серьезность момента.

— Не смеши. Он любит только себя. Свой комфорт. Свой образ успешного семьянина. Дело не в любви…, — я качаю головой.

— Дело в его бизнесе, — он говорит это так, будто обсуждает погоду. — Будучи “образцовым семьянином”, у него больше шансов на жирные контракты. Солидные партнеры любят стабильность. А разведенный мужчина с припадками астмы у сына от первого брака — это не стабильность. Мы ему нужны были только для того, чтобы показывать нас, как чертовы картины в галерее. Да и…, — он замолкает, выбирая выражения, — он будет держать тебя из принципа. Просто чтобы не отпускать. Чтобы чувствовать власть.

Я смотрю на него, на своего мальчика, который за месяц стал еще старше меня, и понимаю, что он видит Максима насквозь. Видит ту самую сердцевину его эгоизма и тщеславия, которую я годами отказывалась замечать.

— Чтобы я умоляла его о разводе, — тихо договариваю я его мысль. — Чтобы я вернулась к нему на коленях. Чтобы он снова почувствовал себя победителем.

— Да, — кивает Саша, и его лицо становится жёстким. — Именно.

— Я задела его эго. Поставила под сомнение его идеальную картинку. И он не отпустит нас просто так. Он будет таскать меня по судам, выматывать, опустошать финансово... лишь бы доказать, что он все еще главный.

Я произношу это без эмоций, как констатацию факта. И в этой холодной уверенности есть что-то пугающее.

— Но он проиграет, — говорю я, больше для себя, чем для него. — В конце концов, он проиграет.

— Конечно, — Саша встает и подходит ко мне, кладет руку на плечо. Его прикосновение твердое, обнадеживающее. — Потому что у него есть только деньги и злость. А у нас…, — он обводит рукой нашу маленькую, но чистую и уютную комнату, — а у нас есть это. И мы — команда.

Он уходит спать, оставляя меня наедине с тетрадями и своими мыслями. Да, он прав. Максим не сдастся и я сама это знаю. Битва только начинается. Но теперь у меня есть не только адвокат и документы. У меня есть тыл. Мой взрослеющий сын на которого всегда можно положиться.

Глава 38

Кристина

Две недели пролетают в еще более сумасшедшем ритме. Работа, уроки, ингаляции для Саши, беготня между школой, домом и аптекой. Максим не звонит. Не пишет. Не приходит. Только тишина и она давит хуже его криков.

В голове постоянно крутится единственная мысль:

“А появится ли он вообще? Не затянет ли процесс, просто не приходя?”

Адвокат не один раз уже успокаивала меня во время разговоров по телефону.

“Даже если он не явится, у него нет шансов. Суд удовлетворит наш иск. Пусть не с первого раза. Пусть даст еще время на обдумывание, но мы добьемся того, чтобы вас развели. И вопрос с детьми мы тоже решим. Не волнуйтесь” — сказала тогда она.

Но я не верю. Не верю, что он так просто сдастся. Да и чем ближе приближается день суда, тем нервознее становится мое состояние. И вот сегодня оно просто достигло своего апогея.

Мы идем по длинному, холодному коридору здания суда. Каблуки отстукивают по каменному полу, и эхо разносится далеко вперед. Я сжимаю ручку папки с документами так, что костяшки белеют.

И тут вижу его.

Максим стоит у окна спиной к нам, разговаривая по телефону. Дорогой костюм, уверенная поза. Как будто ничего не произошло. Как будто не он довел сына до больницы. Как будто не по его вине наш ребенок едва не отправился на тот свет.

Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох.

— Он пришел, — шепчу я адвокату. — Может, ли это значить, что он готов принять наш развод?

Елена Викторовна кладет на мою руку свою холодную ладонь.

— Не спешите с выводами, Кристина Олеговна. Такие готовы только бороться. Я их повидала немало за свою карьеру. Держитесь. И помните — никаких эмоций. Только факты.

Мы заходим в зал заседаний и все кажется мне странным. Эти деревянные скамейки. Это место, где сидит судья. Все такое… пугающее, что сердце заходится в груди.

Наша судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом. Она начинает, и я чувствую, как пальцы на руках начинают неметь от волнения.

У нас есть все материалы, доказывающие, что Максим не занимается детьми. Что он им только вредит. Что не помогает ни материально, ни психологически.

“Мои дети точно останутся со мной. Тем более у меня хороший адвокат,” — повторяю я про себя, стараясь успокоиться, но это не помогает.

Елена Викторовна четко и спокойно излагает наши требования: развод, определение места жительства детей со мной, алименты. Говорит о неучастии мужа в жизни детей, о пустых счетах, предоставляет справку из больницы Саши, акт из опеки.

Максим слушает, откинувшись на спинку стула, с легкой, почти презрительной улыбкой. Когда слово дают ему, он встает. И начинает играть. Голос у него дрожащий, полный искренней, на первый взгляд, боли.

— Ваша честь, я против развода. Я люблю свою жену. Люблю своих детей. Да, у меня, как и у всех в этом мире были ошибки. Я много работал, и мало времени уделял семье, я это признаю. Но я готов измениться. Готов на все, чтобы сохранить семью. Потому что они — мой смысл жизни. Я не могу без них. Разве вы не женщина? Вы же понимаете, что всякое бывает. Моя супруга вспылила. С кем не бывает, но я готов дать нам еще один шанс. Готов пойти на уступки.

Он говорит так убедительно, что на секунду я и сама готова поверить. Но потом он произносит следующее:

— Однако, я вынужден констатировать, что моя супруга…, — он делает паузу, поворачивается ко мне. Все его лицо выражает глубочайшие переживания, но в глазах я вижу другое. Победа. Ликование. — Она не совсем адекватна в последнее время. Ее поведение стало странным. Она подвержена резким перепадам настроения, что, конечно, сказывается на детях. Я очень обеспокоен ее психическим состоянием.

Земля уходит из-под ног. Я чувствую, как кровь отливает от лица. Что? О чем он сейчас говорит?

— У меня есть документ, подтверждающий мои слова, — он с самодовольным видом протягивает своему адвокату бумагу.

Она передает ее судье. Та берет ее, надевает очки, читает. В зале становится так тихо, что слышно, как жужжит муха ударяясь о стекло.

— Справка из частного психоневрологического диспансера, — голос судьи звучит громко в тишине. — О том, что гражданка Кристина Олеговна Соколова обращалась за консультацией с жалобами на тревожность, панические атаки и... склонность к агрессии. Рекомендовано наблюдение.

Я не могу дышать. Это ложь. Подделка. Я никогда там не была! Я смотрю на Максима, а он смотрит на меня с едва заметным торжеством в глазах.

Моя адвокат мгновенно встает. Её голос холоден и тверд, как сталь.

— Ваша честь, данная справка вызывает серьезные сомнения. Она выдана частным учреждением, с которым у моего доверителя нет никаких договорных отношений. Прошу признать её недопустимым доказательством и направить официальный запрос в указанное медицинское учреждение для проверки подлинности и обстоятельств ее выдачи.

Она делает паузу, давая словам просочиться в сознание судьи.

— Кроме того, — продолжает она, — прошу внести в протокол, что ответчик, по всей видимости, сознательно вводит суд в заблуждение, предоставляя сомнительные документы. Что, в соответствии с законом, может рассматриваться как фальсификация доказательств и повлечь за собой соответствующие правовые последствия.

Она садится и тихо, под столом, касается моей ледяной руки. Её прикосновение говорит:

“Молчи. Дыши. Я всё контролирую”.

Судья смотрит на Максима поверх очков.

— Ответчик, ваши пояснения относительно данного документа?

Максим теряет на секунду свою былую уверенность. Он не ожидал такой реакции.

— Я... я просто беспокоился о ее состоянии! Как муж! Я хотел помочь!

— Ваша честь, — снова парирует адвокат, — если бы ответчик действительно беспокоился о состоянии своей супруги, то в первую очередь он бы предложил ей пройти совместное обследование в государственном учреждении, а не предоставлять справку сомнительного содержания в суд.

Судья откладывает справку в сторону.

— Ходатайство о проверке подлинности документа удовлетворяется. Заседание откладывается на неопределенный срок для проверки дополнительных доказательств. За это время сторонам предлагается подумать о возможности примирения. О дате следующего заседания, будет сообщено дополнительно.

Удар под дых. Откладывают. Он добился своего. Он победил время.

Выхожу из зала суда находясь не в себе, но не сломленная. Злая. Внутри всё кипит от бессильной ярости. Он стоит в коридоре, в компании своего явно дорогостоящего адвоката, с той же самодовольной ухмылкой.

Я делаю шаг в его сторону. Хочу кричать, рвать, царапать это самодовольное лицо.

— Кристина, нет, — Елена Викторовна решительно берет меня под локоть и отводит в сторону. — Он этого и добивается. Сейчас это ничто иное, как провокация. Не дайте ему повода выставить вас неадекватной.

Она уводит меня прочь. На улице я останавливаюсь, опираясь о холодную стену здания, и пытаюсь отдышаться. Воздух не идет в легкие. Застревает где-то в горле. Злость, густая и черная, застилает глаза.

Я вижу встревоженного Сашу. Все это время он ждал снаружи. Он просто подходит, молча берет мою дрожащую руку в свою и крепко сжимает.

— Всё нормально, мам, — говорит он тихо, словно считывая с моего лица, что нас не развели. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. — Мы справимся. Пусть он тянет время. Мы сильнее.

Я смотрю на его взрослое, серьезное лицо и постепенно злость отступает, сменяясь холодной, стальной решимостью. Он прав. Мы справимся. Это всего лишь первая битва. Война еще не проиграна.

Глава 39

Кристина

Максим выходит из здания суда с той самой улыбкой победителя, которая раньше сводила меня с ума от любви, а сейчас от слепой ненависти. Он неторопливо подходит ко мне, поправляя манжет дорогого пиджака.

Выбрал самый презентабельный. Специально. Только вот ради чего именно? Показать себя в суде как состоятельного человека или напомнить, где мое место? Напомнить о том, как он снял все деньги со счетов? О том, что он хозяин этой жизни?

— Милая, — начинает он приторно-сладким, фальшивым тоном, от которого воротит. — Ты же знаешь, что я просто хочу сохранить семью. Мы можем всё исправить. Вернуть всё, как было. Я, правда, готов тебя простить, Кристина. Тебе стоит лишь встать на колени и попросить у меня прощения.

— Отойди от неё, — тут же, резко и низко, вступается Саша, встав между нами стеной. Его плечи напряжены, кулаки сжаты.

Я мягко касаюсь его плеча и завожу за свою спину, закрывая его от отца.

— Я не позволю моему ребёнку вновь оказаться в больнице из-за твоих игр, — говорю я, и мой голос звучит на удивление спокойно, ровно и холодно. — Конечно, милый. Я прекрасно знаю, что ты хочешь “сохранить семью” только для того, чтобы не упасть в грязь лицом перед своими драгоценными компаньонами. Чтобы не потерять свой статус образцового семьянина. Но от того, что было семьёй, не осталось ровным счётом ничего. Только пепел. И тебе пора бы уже осознать, что я не отступлю. Я доведу наш развод до конца. Я добьюсь того, чтобы такого как ты и на километр не подпускали к нашим детям.

— Че ты сказала? — взрывается он. Его глаза горят яростью.

— Что слышал. И тебе лучше быть готовым к тому, что ждет тебя дальше.

Его улыбка наконец сползает с лица, сменяясь знакомой злобной гримасой. Но он сдерживается, заметив приближающуюся Елену Викторовну.

— Кристина Олеговна, нам пора, — её голос властный, не терпящий возражений. Она берёт меня под локоть и решительно уводит в сторону, подальше от Максима и его ядовитого присутствия.

Я иду, почти не чувствуя ног, дышу ровно и часто, как меня учили справляться со своим собственным страхом. Внутри всё кричит, бушует, рвётся наружу.

— Гад. Урод, — шиплю я сквозь зубы, когда мы отходим на достаточное расстояние. — Он выставил меня чокнутой! Перед судом!

— Чего? — Саша, идущий рядом, резко оборачивается ко мне, его глаза расширяются. — Что он сделал?

— Ничего, — тут же перебивает адвокат, бросая на меня предупреждающий взгляд. — Саша, всё под контролем. Кристина Олеговна, возьмите себя в руки. Мы же знали, что он не сдастся так легко. Он будет использовать любые грязные методы. Это лишь подтверждает его отчаяние.

Она останавливается, и поворачивается ко мне лицом к лицу.

— Слушайте меня внимательно. Он предоставил фальшивую справку. Суд направит запрос. Этой справки больше не существует как доказательства. Более того, его действия могут быть расценены как фальсификация доказательств, что сыграет против него. На следующем заседании, когда мы предоставим все наши документы: акты опеки, медицинское заключение Саши, показания свидетелей, справку с места вашей официальной работы, у него не останется ни единого шанса. Второе заседание будет в нашу пользу. Я гарантирую вам это. Всё будет хорошо.

— Мам, ты слышала? — Саша касается моей руки. Его пальцы теплые, настоящие. — Всё будет хорошо.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Да. Они правы. Оба.

— Да, — выдыхаю я. — Слышала.

Мы расстаемся с адвокатом неподалеку от здания суда. Она дает мне еще пару напутствий, и мы с Сашей едем к маме за Кирой. В машине царит тягостное молчание. Саша смотрит в окно, я на дорогу. Адреналин постепенно отступает, сменяясь глухой, давящей усталостью.

Мама открывает дверь, и по её лицу я сразу вижу, что она всё поняла.

— Не развели? — тихо спрашивает она, впуская нас в квартиру.

— Перенесли, — коротко бросаю я, снимая пальто. Руки до сих пор слегка дрожат от эмоций. — Он... предоставил справку о моём неадекватном состоянии.

Мама замирает, потом медленно качает головой.

— Боже мой... До чего же он опустился...

Кира радостно бросается к Саше, тащит его рисовать, и они уходят в комнату, оставляя нас с мамой наедине.

Я сажусь за кухонный стол, опускаю голову на руки. И наконец, позволяю себе то, чего не позволяла весь день. Слёзы. Тихие, без рыданий. Не от отчаяния, а от бессилия и страшной, выматывающей усталости.

— Я не думала, что это будет так тяжело, мам, — говорю я в ладони, голос срывается. — Я уже не могу. Не могу бороться с ним, не могу постоянно быть на стороне, не могу... я просто устала. Каждый мой день превратился в ад.Я сижу как на пороховой бочке и не знаю, когда она рванет.

Мама молча подходит, садится рядом и обнимает меня. Её объятия крепкие, надёжные.

— Кристина, посмотри на своих детей, — говорит она тихо. — Посмотри на них. Ты знаешь, за что они борются прямо сейчас так же как и ты? За что Саша готов был наброситься на собственного отца? За тебя. Они оба борются за тебя. Потому что верят в тебя. Потому что понимают, что в этой ситуации виноват их отец, а не ты. А ты сама… ты куда сильнее, чем ты думаешь.

— Знаю, — всхлипываю я. — Но...

— Но ничего, — она отстраняется и смотрит прямо мне в глаза. — Если они верят, что ты сильная, значит, ты сильная. Если они готовы за тебя бороться, значит, ты должна бороться за них. Как ты можешь проиграть, когда у тебя такая армия за спиной?

Я смотрю на неё, на её мудрые, уставшие глаза, и постепенно тяжелый ком в груди начинает рассасываться. Она права. Всегда права. Я просто немного выдохлась, но я сделаю новый глоток воздуха и снова стану сильной.

— Ты права, — вытираю слезы и выпрямляюсь. — Я не могу проиграть. Не имею права.

— Вот и умница, — она гладит меня по волосам. — А теперь иди умойся. И будь той львицей, которой тебя видят твои дети.

Глава 40

Кристина

Тяжесть после суда не уходит, она превращается в холодный, твердый ком в груди. Каждую ночь мне снится его самодовольная улыбка и эта проклятая справка. Я чувствую как начинаю ненавидеть его все больше, хотя казалось бы, что дальше уже некуда, но сегодня утром я просыпаюсь с другим чувством. С тихой, холодной, решимостью. Он ударил меня ниже пояса. Значит, правил в нашей битве больше нет.

Выхожу на кухню. Саша уже сидит за столом, его ноутбук открыт. Он смотрит на меня не по-детски серьезным взглядом.

— Мам, — говорит он тихо. — Я кое-что нашёл. Если ты не будешь сердиться…, — он поворачивает ко мне экран. — Это почта…. отца, — последнее слово он буквально выдавливает из себя. — Взломанная.

Я даже не спрашиваю, как он это сделал. Не злюсь на него. Он помогает мне так, как умеет. В его глазах читается та же решимость, что и у меня.

— Смотри, — он листает письма, счета, отчёты. — Он давно ведет двойную бухгалтерию. Вот официальные отчеты для налоговой. Согласно им, у него мизерные доходы. А вот тут…, — он открывает другую папку, — реальные контракты. Переводы на офшорные счета. Суммы... мам, эти суммы нереально огромные.

Я смотрю на столбцы цифр, на названия фирм, которые ничего мне не говорят. Голова идёт кругом. Я ничего не понимаю в этих отчетах, в этих проводках. Но я понимаю одно… это то, что может его уничтожить.

— Он выводил деньги? — шепчу я. — Все эти годы... он обкрадывал нас. Свою же семью.

Саша молча кивает. Его лицо бледное.

— Скорее всего. Я в этом не силен, но, судя по данным, он явно прокручивал левые схемы.

— Саша, — я замираю с телефоном в руках. — Ты скажешь, откуда ты все это знаешь? — смотрю на него с прищуром, а в груди меня переполняет гордость.

— Ну, мам. Сейчас такие подростки, что им несложно раздобыть нужную информацию, — смеется он, увиливая от ответа.

— Ладно. Поверю, но ни в какие темные схемы не лазить. Ясно?

— Даже не думал! — его руки поднимаются вверх, а я уже делаю несколько фотографий и вывожу их на печать на принтер. Стопка бумаг на столе растет с каждой минутой.

— Я поеду с документами к бабушке, — тихо говорю я, складывая все документы в одну стопку. — Она в этом точно должна разбираться.

Мы смотрим друг на друга. Саша кивает. Моя мама. Она прошла через лихие девяностые, через все эти махинации. Она видела всё.

Через два часа я уже сижу у мамы на кухне. Она в очках, с увеличительным стеклом, ворошит распечатки. Её лицо постепенно становится всё суровее.

— Ах, он засранец этакий, — наконец выдыхает она, откладывая бумаги. — Давно дела свои крутит. Опытно еще так. Интересно, откуда у него мозгов-то столько. С виду обычный баран, а что касается денег, так самый настоящий проныра. Смотри, Кристинка, — она тычет пальцем в цифры. — Вот здесь он занижает доход в десять раз. А разницу переводит вот на этот счёт. На Кипре. А это…, — она листает дальше, — это фиктивные расходы. Бумажные фирмы-однодневки. Деньги уходят в никуда. Вернее, в его карман.

Она объясняет мне сложные схемы простыми словами. И с каждым ее словом во мне растет не злость, а какое-то странное спокойствие. Уверенность.

— Он не просто сволочь, — заключает мама, снимая очки. — Он преступник. И это твой билет к свободе, дочка.

Я фотографирую все, что она объяснила, все помеченные листы. Отправляю адвокату огромным архивом, и мои руки не дрожат.

Проходит примерно полчаса. Мой телефон разрывается. Елена Викторовна.

— Кристина Олеговна, — ее голос звучит так, будто она бежит марафон. — Вы это серьезно? Это... это же золотая жила! Настоящее дно! Откуда?

— Это не важно, — говорю я твердо. — Это можно использовать?

— Использовать, как доказательство нельзя, но я знаю куда теперь копать и как сделать так, чтобы можно было приобщить к делу, — она издает что-то среднее между смехом и криком. — Мы его уничтожим этим! Он умолкнет навсегда! Никаких больше справок о вашей невменяемости! Он будет умолять о мировом соглашении! Теперь вам точно нечего бояться, Кристина Олеговна. Мы его прижали. По-настоящему прижали. Я завтра же подам ходатайство об истребовании доказательств.

Я вешаю трубку и смотрю на маму с благодарностью. Она смотрит на меня с пониманием, заботой.

— Всё? — тихо спрашивает мама.

— Всё, — улыбаюсь я. — Мы его прижали.

Впервые за долгие месяцы я чувствую не облегчение. Я чувствую победу. Ещё не одержанную, но уже неизбежную.

Глава 41

Кристина

К моему удивлению, но спустя всего несколько дней мне уже назначили дату на психологическую экспертизу. И это не частная клиника, а государственная. Максим здесь бессилен. Он не сможет здесь ничего сделать.

Я оформляю все необходимые документы, заполняю согласия. Много согласий, и мне выдают мою карту с пометкой: “триста второй кабинет”.

Поднимаюсь на нужный этаж и осторожно стучу. Я знаю, что здорова, что не несу в себе угрозы для наших детей, но внутри все равно присутствует легкая нервозность.

— Добрый день, — тихо произношу, приоткрывая дверь комиссии.

— Здравствуйте, Кристина Олеговна?

— Да. Это я.

— Проходите.

Я делаю шаг вперед и сразу замечаю, что передо мной сидят три врача. Не один, как я предполагала, а сразу трое и становится еще больше не по себе.

— Не волнуйтесь. Мы с вами только побеседуем и сделаем пару тестов.

В кабинете пахнет антисептиком и строгостью. Я сажусь на жесткий стул и чётко, по делу, отвечаю на все вопросы. Представляюсь. Озвучиваю свой возраст. Рассказываю о работе. О том, что сплю нормально. Что панических атак никогда не было. Аппетит в норме. Работаю, воспитываю детей. Стресс? Да, конечно, развод. Но я справляюсь. Одна из врачей, женщина лет шестидесяти, с умными, внимательными глазами, кивает, делает пометки.

— Пройдёмся по кабинету? — предлагает она.

Я прохожу по прямой, касаюсь пальцем носа с закрытыми глазами. Всё чётко, ровно. Я успокаиваюсь. Из головы исчезает весь страх и неуверенность, а вместо них остается только холодная решимость.

— Кристина Олеговна, как вы думаете, почему ваш муж говорит о вашей “невменяемости”?

— Он хочет оттянуть момент развода и припугнуть меня тем, что если я не откажусь разводиться, то он сделает все, чтобы отнять у меня детей.

— Хорошо. Я вас поняла. Подождите, пожалуйста, в коридоре. Мы с коллегами сейчас посовещаемся, и я вынесу вам заключение. Также это заключение будет автоматически направлено в суд.

— Благодарю, — поднимаюсь со стула, выхожу в коридор и облегченно выдыхаю. Прокручиваю в голове, как я отвечала на вопросы, как выполняла все, что мне говорили, и последние сомнения рассеиваются. Я здорова. Я не угроза для своих собственных детей.

Не проходит и пяти минут, как дверь кабинета открывается и та самая женщина, которая сидела во главе стола, протягивает мне листок.

— Вы абсолютно здоровы, Кристина Олеговна, — заключает она. — Никаких отклонений не наблюдается. Рекомендую избегать стрессовых ситуаций, но, полагаю, это и так очевидно.

Я киваю и беру заветный листок. Он кажется невесомым, но его вес как целое состояние. Моя адекватность, моя нормальность, подтвержденная официально. Выхожу из поликлиники на яркое солнце и делаю глубокий вдох. Воздух больше не пахнет больницей. Он пахнет свободой.

И тут меня осеняет. Я больше не хочу возвращаться в ту квартиру. В эти стены, которые помнят каждый его крик, каждый мой сдержанный вздох, каждый детский испуг. Я хочу нового начала. Чистого листа.

Сажусь в машину, достаю телефон. Набираю в поиске: “аренда с правом выкупа”. Выбираю спальный район, рядом с детским садом Киры, со школой Саши, с больницей. Варианты есть. Не шикарные, но светлые, уютные. И главное наши. Только наши.

Еду на работу. Сегодня мои уроки английского пролетают незаметно. Дети стараются, я включаюсь в процесс с головой и на полтора часа забываю обо всем. Выхожу из школы, все еще перебирая в голове варианты квартир, и чуть ли не сталкиваюсь с Сашей.

— Саша? — удивленно моргаю. — Ты откуда тут?

— Хотел удивить, — он пожимает плечами, но по его едва заметной улыбке видно, что он доволен. — Получилось?

— Более чем, — улыбаюсь я. — Как учеба? Все нормально?

— Нормуль. Даже домашку уже сделал. Пока ты на работе была.

Мы идем вместе, а я перебираю в голове, как начать разговор о переезде.

— Саш, а как ты смотришь на то, чтобы переехать? — наконец, решаюсь я.

Он настороженно смотрит на меня.

— Куда?

— В другой район. Поближе к твоей школе, к садику Киры, к больнице…, — добавляю я, видя его напряженную позу. — Мне... мне просто не хочется возвращаться в ту квартиру. Она о слишком многом напоминает.

Он молчит, обдумывая.

— Не знаю… Вообще я не против, но…но деньги? Нам хватит? Аренда, садики, коммуналка...

— Хватит, Саш. Ты ж не такой взрослый, чтобы думать о счетах. Оставь их мне. Поживи еще свое детство, — говорю я с улыбкой на лице. — Я позабочусь обо всем. И вообще, мне сегодня премию выдали. Приличную. И работа у меня стабильная. Мы справимся.

— Не знаю, — он все еще колеблется, но я вижу, что идея ему не противна. — Может, пока хотя бы просто сходим, посмотрим что-нибудь?

— А давай! — подхватываю я. — Может, начнём с чего-то нового? Диван, например? Наш уже старенький. Посмотрим. Пощупаем. Вдохнем в наши легкие немного жизни.

Его лицо наконец освещается улыбкой.

— А давай!

Мы идём в магазин, и я впервые за долгие годы выбираю мебель сама. Только для себя. Не оглядываясь на его вкус, на его “это не практично” или “это слишком дорого”. Я выбираю мягкий угловой диван цвета тёплой слоновой кости. Именно тот, что нравится мне.

Пока не покупаю. Еще слишком рано. Но уже останавливаюсь на нем. Даже представляю как бы он смотрелся в квартире. Но не в этой. А в новой. В той, что я видела на фотографиях.

— Красиво, — одобряет Саша, развалившись на нем прямо в магазине. — Одобряю! Как только решим все вопросы. обязательно за ним вернемся.

— Согласна, — подмигиваю, чувствую легкость в груди.

Это мои первые дни свободы. Всё идёт отлично. До тех пор, пока мы не забираем Киру из садика.

Воспитательница встречает нас с обеспокоенным лицом.

— Кристина Олеговна, Кира сегодня сама не своя. Весь день капризничает, кричит, не слушается. В сон-час никак не могли успокоить.

— Я с ней поговорю. Простите, за ее поведение. У нее сложный период в жизни.

Кира сидит на веранде одна, отвернувшись от всех, и упрямо ковыряет палкой в земле. Подхожу к ней, опускаюсь на корточки.

— Кирусь, что случилось, солнышко?

Она отворачивается, скрещивает руки на груди с таким драматизмом, будто готовится к спектаклю.

— Папа ведь больше не вернётся? — вдруг выпаливает она, не глядя на меня. — Он совсем про нас забыл?

— Милая, — глажу её по спине, но она вздрагивает и отстраняется. — Ты же сама всё видела. Слышала.

— Видела! — её голосок срывается на крик. — Но я думала, он придёт! Скажет, что пошутил! Что он нас любит!

Она начинает рыдать, тихо, безнадёжно.

— Верните папу! — всхлипывает она, и эти слова режут меня по живому.

Мне её безумно жаль. Правда жаль, но как объяснить трехлетнему ребенку, что любовь не должна быть такой? Что иногда лучше без папы, чем с папой, который приносит только боль?

Саша подходит к нам и я вижу, как его лицо напряжено.

— Мам, иди, распишись за неё, — говорит он тихо, кивая в сторону воспитательницы. — Я с ней посижу.

Киваю, с трудом поднимаюсь и иду к воспитателю.

— Извините еще раз, — говорю я, подписывая журнал.

— Я понимаю, — женщина смотрит на меня с искренним сочувствием. — У Киры очень нежный характер, ей тяжело даются перемены. И возраст у неё сейчас такой... хочется всем всё доказать, быть центром внимания, а тут ещё такая травма…, — она вздыхает. — У нас в садике есть очень хороший психолог. Может, попробуете походить? Она поможет Кире пережить этот период, научит выражать эмоции правильно.

Мысль кажется мне спасательным кругом.

— Да, конечно! Я согласна.

— Тогда надо будет подписать согласие у заведующей. Можете подняться сейчас?

— Конечно.

Поднимаюсь по лестнице, заполняю бумаги, ставлю подпись. Каждый росчерк — это шаг. Шаг к тому, чтобы помочь своей дочери. Чтобы наша новая жизнь стала по-настоящему счастливой, а не просто свободной от него.

Выхожу из садика. Саша уговаривает Киру идти домой, она уже немного успокоилась, но всё ещё хмурая.

— Тогда с тебя мороженое! — ворчит она, скрещивая руки на груди.

— Да хоть два!

— Правда, купишь? — Кира замирает, округляя свои глазки.

— Куплю! Прекращай уже дуться.

— А я и не дуюсь.

Я смотрю на своих детей. На улыбки на их лицах и понимаю, что Кире будет нелегко, но она справится. Вместе со мной. Вместе со своим братом. Мы все будем друг для друга опорой и победим.

Глава 42

Кристина

Мы возвращаемся домой. Кира, утомленная слезами, засыпает в машине, прижавшись к окну. Саша молча смотрит в свое. В воздухе висит тяжелое молчание, нарушаемое только ровным гулом мотора. Я чувствую себя виноватой, беспомощной, разбитой.

Звонок телефона в этой тишине кажется особенно громким.

“Перспектива” — светится на экране. Сбрасываю вызов, сворачиваю на обочину и тут же перезваниваю. Надеюсь, что на работе ничего не случилось.

— Алло, Кристина Олеговна, здравствуйте, это школа “Перспектива”, — говорит женский голос, который я сразу узнаю. Это секретарь директора.

— Добрый вечер. Все в порядке? Что-то с расписанием? — тут же уточняю.

— Нет. С расписанием все отлично. Кристина Олеговна, мы бы хотели поблагодарить вас за прекрасную работу и предложить вести авторский курс по современному английскому языку для старших классов. Это совершенно новое для нас направление, но наш директор уверена, что именно вы сможете найти общий язык со старшеклассниками. Естественно, за этот курс будет другая оплата. Она не входит в обязательный перечень предметов и оплачивается дополнительно, в зависимости от количества человек в группе. Мы, со своей стороны, обещаем сделать все возможное, чтобы подогреть интерес учащихся к этому курсу, но все остальное ляжет на вас. Если вы организуете процесс так, что ребята с радостью пойдут к вам, то это вам в плюс.

Я чуть ли не забываю, как дышать от неожиданности.

— Я... конечно! Спасибо большое за доверие! Я постараюсь все продумать.

— Отлично! В таком случае все подробности обсудим в понедельник. А также спланируем, как это примерно будет проходить и в каком формате. За выходные вы можете пока набросать основы, которые бы хотели видеть в своем курсе. Хорошего дня!

Вешаю трубку. Это мой первый настоящий успех. Не просто работа, а признание. Авторский курс. У меня расправляются плечи.

— Что там? — лениво интересуется Саша.

— Буду вести свой курс в школе, — стараюсь сказать невозмутимо, но внутри все ликует.

— Круто! Сама? Вот прям твой личный курс? — он с восторгом смотрит на меня, и в его голосе слышится гордость.

— Именно. Я пока не знаю ничего толком, но сказали, что могу сама составить программу, как считаю нужным, и мой доход будет зависеть от количества учеников, которые им заинтересуются.

— Их будет немало, — смеется он. — Уверена, что после запуска мы вообще будем тебя видеть дома?

— Не выдумывай! Я не настолько прекрасный педагог, как ты думаешь, — отмахиваюсь, выруливая обратно на дорогу, но в груди бурлит странная уверенность. Я смогу. Справлюсь и покажу своему “мужу”, что стою намного больше, чем он обо мне думает. Он еще пожалеет о том, что считал меня никчемной.

Мы приезжаем домой. Я отношу спящую Киру в кровать, возвращаюсь на кухню, чтобы наконец выпить чаю. И снова звонок. На этот раз из больницы.

— Кристина Олеговна, здравствуйте, это Артём Сергеевич, — его голос звучит спокойно и деловито. — У меня есть результаты дополнительных анализов Саши. Ничего критичного, но есть нюансы. Не могли бы вы подъехать? Или можем встретиться где-то на нейтральной территории? Я как раз заканчиваю смену в одной из клиник недалеко от вашего дома.

Я в замешательстве. Анализы? Какие ещё анализы? Мы же все сдали и даже получили лечение.

— Я... я могу подъехать, — говорю я, хотя усталость валит с ног.

— Не стоит, я здесь совсем рядом, — он говорит это быстро, почти торопливо. — Если вы не против. Мне нужно кое-что обсудить с вами по поводу аллергенов. И... возможного дополнительного лечения.

— Хорошо, — соглашаюсь, хотя не понимаю, как так вышло, что он лично решил приехать. У Саши же нет ничего еще более серьезного?

Через двадцать минут мой телефон снова звонит.

— Я внизу. Спуститесь или…

— Спущусь, — торопливо договариваю.

— Хорошо. Надеюсь, вы еще помните, какая у меня машина.

— Припоминаю.

В прошлый раз я совершенно не придала значения его поддержке, но сейчас. Я как-будто чувствую, что дело не только в анализах Саши, и это немного пугает.

Я спускаюсь вниз, наспех бросив Саше, чтобы присмотрел за Кирой. Артем Сергеевич стоит возле своего автомобиля, опершись на капот и что-то активно листая в телефоне со странной улыбкой на лице.

— Добрый вечер, — подхожу ближе.

— Рад снова вас видеть. Присядем?

Передняя пассажирская дверь открывается передо мной. Неловко киваю, но сажусь.

— У Саши все в порядке? Мне же не стоит беспокоиться еще сильнее? — сразу перехожу к делу.

— Саша в порядке.

Он все еще кажется мне странным, без своего белого халата, в простой темной куртке и с телефоном в руках.

— Простите за вторжение, — улыбается он, слегка смущённо.

— Да что вы?

Он поворачивает телефон ко мне экраном, показывает какие-то графики, цифры.

— Смотрите, — его палец скользит по экрану. — У Саши не просто аллергия или астма. Есть фоновое аутоиммунное нарушение, которое и дало такую реакцию на стресс. Обычные антигистаминные — это симптоматика. Нужно более глубокое лечение.

У меня ёкает сердце.

— Что значит глубокое лечение? Это опасно?

— Нет-нет, — тут же успокаивает он. — Но нужно подобрать иммунотерапию. Есть современная методика. Она несколько дорогая, но…, — он делает паузу, смотрит на меня. — Я могу записать Сашу на неё по квоте. Как своего пациента. Как исследовательский случай. В этом случае лечение будет полностью бесплатным.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Бесплатно? Платное лечение?

— Я... я не знаю, что сказать…, — бормочу я. — Это же… безопасно?

— Более чем. Для Саши это только плюс. Мы сможем углубиться в его заболевание, найти первопричину и, скорее всего, сделать его жизнь намного легче.

— Если так, то…

— Кристина Олеговна, я бы не предлагал вам это, если бы не был уверен в том, что это ему поможет.

— Хорошо. Спасибо вам огромное!

— Пустяки, — он отмахивается, но я вижу, как он доволен. — Саша, довольно сложный и интересный случай. И…, — он замолкает, переводит взгляд на меня, и в его глазах появляется что-то тёплое, непрофессиональное. — И вы очень сильная мать. Редко такое вижу. Мне хочется вам помочь.

Он говорит это не как намек, а как констатацию факта, но в его словах слышится не только это, но и искренняя симпатия. Интерес.

— Мне просто некуда было деваться, — улыбаюсь я грустно.

— Знаю, — кивает он. — Но вы справились. И справляетесь.

Он ещё немного объясняет мне особенности лечения, назначает время визита.

— Спасибо вам еще раз, — покидаю салон его авто, когда понимаю, что мы обсудили все, что меня волновало.

— Всегда рад помочь, — он улыбается, и его взгляд снова задерживается на мне на секунду дольше, чем нужно. — Кристина Олеговна. Если что звоните. В любое время. По любому поводу.

— Обязательно.

Я ухожу, чувствуя на своей спине его взгляд, пока не скрываюсь в подъезде. В голове каша из эмоций. Радость от предложения в школе. Тревога за Сашу. И это странное, новое чувство что кто-то сильный, компетентный, на моей стороне. Не просто как врач. А как... человек.

Саша с вопросительным взглядом уже встречает меня в коридоре.

— Ну что? Всё плохо? — спрашивает он, пытаясь казаться равнодушным.

— Всё хорошо, — говорю я и сама начинаю верить в это. — Всё будет хорошо. Насчёт твоего лечения. Доктор... он будет нам помогать. Там какая-то система. В общем, он обрисовал мне все вкратце, но я пока не совсем поняла, как это работает. Надо будет сходить на прием и он там все расскажет более детально.

Саша смотрит на меня внимательно, потом медленно кивает.

— Он нормальный вроде. Не скажу, что прежний врач мне не нравился, но этот какой-то другой. Он более живой что-ли. Да и за время в больнице мы с ним неплохо так начали общаться. Мы как-будто на одной волне, — заключает он.

— И когда вы успели так подружиться? — вопросительно изгибаю бровь.

— Так он постоянно заходил ко мне, пока я тусил в больнице. Я даже пару раз спрашивал, нормальный ли у него уровень квалификации, раз у него больше нет пациентов кроме меня.

— Насколько часто?

— Намного чаще, чем ты думаешь, — смеется он, — но мне он понравился. Толковый вроде и не нудит, как некоторые. Да и когда на меня смотрит, я не чувствую себя каким-то ущербным, а это многое значит, знаешь ли. Ладно, мам. Давай спать. Скажешь, когда там на прием надо будет.

Саша уходит к себе, а я остаюсь одна на кухне. Смотрю на заварочный чайник и понимаю, что, кажется, впервые за долгое время у меня есть не только силы бороться, но и крошечная надежда на то, что после борьбы будет что-то хорошее. Что-то своё.

Глава 43

Максим

Лера. Черт. Ее имя в очередной раз красуется на экране. Это уже как минимум десятый вызов за сегодня, и это жутко нервирует.

— Слушаю! — рычу в трубку, откидываясь в кресле. — Ты не устала еще трезвонить? Совсем дома нечем заняться? Пожрать приготовь, что-нибудь нормальное, а не сраные макароны, которыми ты меня пичкаешь уже два дня, — выпаливаю на опережение.

— Ты! Это ты меня заразил! — орет в ответ она и её голос словно скрежет металла по стеклу. У меня на секунду перехватывает дыхание. Сердце колотится где-то в горле. — У меня анализы! Кто, если не ты, а? Кто, Максим?! Только ты!

Мой мир, такой прочный, такой идеальный, рушится с оглушительным треском. И всё начинается с её звонка. Не с привычного сюсюканья, а с пронзительного истеричного визга, который впивается в мозг.

Я пытаюсь что-то сказать, выдавить из себя оправдание, но слова застревают в горле комом лжи и страха. Ее крик заглушает все.

— О чем ты, нахрен, говоришь?! — наконец мне удается ворваться в эту бесконечную череду ее обвинений. — Какая к черту болезнь?

Спрашиваю, а сам пытаюсь найти в глубинах гребаной памяти хоть один намек на то, что было не так давно. И нахожу.

Лиза. Та девка в баре. Около месяца назад, когда только все закрутилось. Когда Лера устроила мне очередную истерику, и я свалил из дома.

— Пока я была тебе нужна, пока твоя дура-жена сидела дома, всё было хорошо! — продолжает истерить она. — А как только начались проблемы, ты сразу сбегаешь! У тебя новая баба? Ты от нее притащил эту дрянь? Ты же клялся мне в любви! Говорил, что Кристина для тебя никто, что она лишь пьет твою кровь! А сам? Сам что сделал?

— Не истери! Сейчас буду, — скидываю вызов, пытаясь осознать сказанное ей. Этого не может быть. Я же не мог быть настолько беспечен. Не мог настолько отключиться, чтобы… или мог? Твою мать! Мог. Еще как мог! Тогда я был не в себе. Все навалилось на меня как огромный снежный ком, и я позволил себе все отпустить и… поплатился за это.

Я мчусь к Лере, в ту квартиру, которая когда-то пахла дорогими духами и свежестью, а теперь детскими смесями, потом и усталостью. Все, как и дома. Все как и с Кристиной, и это раздражает. Я врываюсь внутрь. Она стоит посреди гостиной, вся трясется, лицо распухшее от слез.

— Максим! — новый визг, и она уже тычет мне в лицо листок. Этот проклятый листок. — Гляди! Гляди, что ты со мной сделал! — ее пальцы сжимают бумагу так, что она мнется.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Гнев, горячий и слепой, застилает глаза.

— Замолчи! — мой голос звучит хрипло, я хватаю ее за руку, чувствуя, как хрустят ее хрупкие кости. — Не мотай нервы! Сама виновата! Где шлялась, а? Почему сразу винишь меня?

— Я?! — она издает какой-то нечеловеческий звук, между смехом и рыданием. — Я сидела с твоим сыном! Твоим! Сутками напролет. А ты... ты… Где был ты все это время? С кем?! Откуда ты притащил эту дрянь?

Хватаюсь за голову. Черт. Это не может быть правдой. Не сейчас. Это просто нереально. Я… она…

Твою ж!

Из соседней комнаты доносится звук. Не плачь. Хриплый, свистящий, удушливый звук. Знакомый. Слишком знакомый. Тот самый, что я не раз слышал от Саши. Но сейчас он звучит в сто раз страшнее. Это как финальный аккорд моей нервной системы. Как чертово проклятье! Как последний рубеж, который я вряд ли смогу преодолеть.

Лера срывается с места и бросается в комнату. Я иду за ней, как в кошмарном сне. Ребёнок. Наш сын. Он сидит в кроватке, весь багровый, покрытый страшной красной сыпью. Его лицо распухает прямо на глазах, губы синеют. Он хрипит, пытаясь вдохнуть, и не может.

— Максим! — Лера поворачивается ко мне, и в её глазах читается чистый, животный ужас. — Скорую! Вызывай скорую! Вези в больницу! Ему плохо! Это аллергия, как и в прошлый раз, только хуже!

Я смотрю на эту картину. На орущего ребёнка. На истеричную женщину. На листок с анализами, лежащий на полу. И меня накрывает волной такой ярости, что тошнит. Опять проблемы. Опять эти слёзы. Опять одни упрёки. Всё на меня. Всё валится на мои плечи.

— Сама виновата! — мой рев заглушает всё. — Опять ты не уследила! Чем его кормила? Что ему дала? Я тебе на всё деньги давал! Почему ты не можешь просто быть нормальной матерью?!

— Максим, умоляю! — она падает передо мной на колени, цепляется за мои брюки, ее слезы оставляют мокрые пятна на ткани. — Он же твой сын! Помоги! Он же задыхается!

Но я уже ничего не слышу. Я вижу только хаос. Хаос, который я сам создал, и который теперь душит меня, и не даёт дышать. Я резко отталкиваю её, чувствуя, как её ногти царапают мою кожу сквозь ткань. Разворачиваюсь и ухожу. Хлопаю дверью так, что дрожат стены, заглушая её вопли и этот ужасный, хриплый звук.

Я сажусь в машину. Руки трясутся. Вдавливаю педаль газа в пол. Куда? Неважно. Лишь бы подальше. От них. От себя. От всего этого ада.

Первый попавшийся бар. Дорогой. Тёмный. Пафосный. Как я. Или каким я был. Заказываю виски и выпиваю их залпом. Жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения. Только разжигает ярость.

Картинки всплывают перед глазами. Кристина. Всегда тихая. Всегда спокойная. С ней было... легко. Она не орала. Не требовала. Не лезла с дурацкими проблемами. Всегда все решала сама. Эти больницы, школы, садики. Она никогда не делала мне голову. Не трогала меня. Она просто была. И я был так уверен, что она всегда так и будет. Рядом. Как фон. Как часть моего успешного имиджа. Удобная. Предсказуемая.

Телефон вибрирует в кармане. Сообщение. Дрожащими пальцами открываю. Письмо от юриста. Ещё один контракт расторгнут. Это уже третий на этой неделе. И все как один после того вечера.

После того, как Кристина… эта тихая, серая мышка, размазала торт по моему лицу на глазах у всех. После её истерики. Теперь я для всех внезапно стал “нестабильный”. “Ненадежный”. С ним “опасно иметь дело”.

Тогда я думал, что с легкостью уничтожу ее. Запугаю. Заставлю прогнуться, сломаю. Думал, что она приползет ко мне на коленях и будет умолять вернуть все как было. А она... она подала на развод. Нашла работу. Настроила против меня детей. И теперь всё, что я строил, рушится. Из-за неё. Из-за этой…

— Сука! — бью кулаком по стойке бара. Боль пронзает костяшки, но это ничего по сравнению с болью в груди. Люди оборачиваются, но мне плевать. — Кристина, — выдыхаю я тише, с ненавистью, ощущая вкус её имени на губах, как яд.

Она меня уделала. Простая училка. Домохозяйка. Уделала меня. Максима, который всегда водил всех за нос. И теперь я сижу здесь один, с болезнью в кармане, с истеричной любовницей, с больным ребёнком, с разваливающимся бизнесом. И мне некуда идти. Не к кому обратиться. Никого нет.

Я заказываю еще виски. И еще. Но алкоголь не глушит ярость. Он лишь разжигает ее, заставляя с болезненной, мучительной четкостью видеть всю глубину моего падения. Падения, которое началось не тогда, когда я изменил Кристине. А тогда, когда я решил, что она никогда не посмеет дать сдачи.

Глава 44

Кристина

Два выходных дня пролетели на одном дыхании. Мы с детьми успели сходить в парк, покататься на каруселях, поесть мороженое, побегать и наконец-то прочувствовать эту жизнь.

— Мам, ты чего уже на ногах? — Саша смотрит на меня сонным взглядом, потирая глаза.

— Разбудила?

— Нет, просто заметил свет в комнате, думал опять не спала.

— Наоборот. Я спала лучше всех. Ты сам как?

— Вроде норм. Когда там на прием?

— На днях. Артем Сергеевич сказал, что сбросит мне всю информацию. Кира проснулась?

— Вроде, вошкалась в комнате. Сейчас посмотрю.

— Не волнуйся, я сама.

— Мам, рисуй уже свои ресницы, а я пока помогу мелкой собраться в садик. Ты сегодня до скольки?

— До пяти. Постараюсь побыстрее. Если не встану в пробках, то…

— У меня уроки до четырех. Я сам заберу Киру из садика. Не торопись, — он целует меня в макушку, и я не могу не улыбнуться.

С уходом Максима мы стали лишь сильнее, сплоченней. Мы стали настоящей семьей. Людьми, которые друг друга поддерживают.

Завожу Киру в садик и бегу на работу. Сегодня решается моя судьба, и от этого дня зависит, что мы сможем себе позволить в будущем.

Ближе к вечеру директор собирает всех в своем кабинете. Вводит в курс дела, рассказывает о планах. Я внимательно все слушаю, конспектирую, а в груди только нарастает волнение.

— Всем спасибо. Можете идти готовиться к урокам, — завершает она. — Кристина Олеговна, останьтесь. Обсудим ваш новый проект, — добавляет она и сердце пропускает удар.

Остальные учителя оставляют кабинет и остаемся только мы с ней и завуч.

— У вас есть идеи? Подготовили что-то за выходные?

— Да. Вот некоторые мои мысли и то, как можно выстроить этот курс. Я отталкивалась не от учебной программы, а от того, что было бы действительно важно для детей.

— Ну, давайте посмотрим, что у вас тут, — она открывает папку и внимательно приступает к изучению.

Вопросы сыпятся на меня один за другим. Заметки. Обсуждения. Все закручивается так быстро, что я уже сама не замечаю, как с головой погружаюсь в собственный курс.

Через два часа мы наконец-то заканчиваем совещание с директором и завучем. Голова немного гудит от планов, расписаний, учебных программ. Директор озвучивает количество желающих, и я чуть ли не вскрикиваю от удивления. На мой курс записалось уже двадцать детей, а это значит, что мне придется делить их на две группы, чтобы они лучше усваивали программу.

— Кристина Олеговна, честно говоря, мы не ожидали такого ажиотажа. Но стоило нам объявить кто будет вести курс и они пошли записываться один за другим, — директор смотрит на меня с нескрываемым удивлением и одобрением. — Дети тянутся к вам, даже не зная толком, о чём будет ваш курс. Вы... вы настоящий педагог, — она делает небольшую паузу, и в её глазах проскальзывает легкая тревога. — Только, пожалуйста, не убегайте от нас. А то сейчас расхвалим всем, какую жемчужину нашли, а вы от нас уйдете.

Я улыбаюсь, чувствуя приятную теплоту на щеках.

— Не уйду, не волнуйтесь. Мне здесь нравится. И стабильность мне нужна, — добавляю я с лёгкой иронией. — Да и зарплата вполне устраивает.

— Очень надеемся, Кристина Олеговна. Распланируйте свое время, когда вам будет удобно взять ребят и начать свой курс, а мы подстроимся.

— Спасибо, что дали мне этот шанс, — искренне благодарю я, и выхожу из кабинета лёгкой походкой.

Впервые за долгое время я чувствую себя не выжатым лимоном, а человеком, который нашёл своё место. Который нужен. Который что-то может. Сам. Без чьей-то помощи.

Достаю телефон, чтобы позвонить Саше, поделиться радостью. И тут же замираю. На экране висит непрочитанное сообщение.

Незнакомый номер.

Взгляд цепляется за первые слова, и у меня не остается сомнений о том, от кого оно пришло. Сердце на секунду замирает. Зачем? Что ей от меня нужно?

Открываю. Читаю. И мир вокруг рушится.

“Кристина, я знаю, что ты не готова меня слушать, но сходи в больницу. Проверься. Максим. Он заразил меня. У него была какая-то связь с другой женщиной и… Я знаю, что это он. У меня никого, кроме него, не было. Я ему верила, а он... В общем, прости”.

Я смотрю на сообщение и понимаю, что его писали на эмоциях. Сначала я ничего не чувствую. Только онемение. Руки становятся ватными, телефон чуть не выскальзывает из пальцев. Потом волна леденящего страха. Он сковывает всё тело, сжимает горло, не даёт дышать.

“Проверься”.

Мысли несутся вихрем, сталкиваясь, разбиваясь друг о друга. Я... я же проходила проверку перед устройством на работу! Обязательный медосмотр. И всё было чисто. А последний раз мы с ним... Я напрягаю память. Больше восьми месяцев назад. Он постоянно был уставшим, вечно занятым, отмахивался. Ему было некогда. И я... я сейчас только рада этому.

Но страх… рациональный, животный страх уже впился в меня когтями. А если...? А вдруг...? Он же мог... мог быть с кем-то ещё. Не только с ней. Он же лгун. Патологический лгун.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох и удаляю её сообщение. Резким движением пальца. Словно стирая сам факт её существования. Но стереть из памяти не получается.

Нужно найти Сашу. Услышать его голос. Убедиться, что всё в порядке. Что мой мир, который я с таким трудом начинаю отстраивать заново, не рухнет в одночасье.

Пишу ему сообщение, а пальцы дрожат, сбиваются с клавиш.

“Саш, привет! У нас получилось! Курс запускаем, набрали две группы! Как ты? Как Кира?”

Жду ответа, прислонившись к прохладной стене школьного коридора. Внутренний монолог не умолкает ни на секунду.

Всё хорошо. Всё должно быть хорошо. Я же проверялась. Недавно. И он не прикасался ко мне так давно... Слава Богу! Слава Богу, что он нашёл себе кого-то ещё. Слава Богу, что эта чужая женщина своим появлением... возможно, спасла меня от чего-то страшного.

Но спокойствие не приходит. Только холодная, расчётливая ярость на него. И на себя за ту глупую, слепую веру, что была раньше.

Ответ от Саши приходит почти мгновенно.

“Круто, мам! Поздравляю! Мы ок. С Кирой гуляем у садика. Всё спокойно”.

Выдыхаю с облегчением. Хотя бы у них всё хорошо. Это главное.

Открываю сайт ближайшей больницы и записываюсь на прием. Жестко, безэмоционально.

На всякий случай. Просто чтобы быть уверенной на все сто. Чтобы эта тень сомнения не отравляла мою новую, такую хрупкую пока ещё, свободу.

Сверяюсь со временем и делаю в телефоне одну маленькую, но очень важную заметку.

“С первой выплаты за курс, купить Саше новый свитер. Тот дорогущий, что он смотрел в интернете. А Кире тот конструктор”.

Потому что жизнь должна быть не только про борьбу и страх. Она должна быть про маленькие радости. Про своих детей. И наконец-то про себя.

Глава 45

Кристина

Неделя пролетела в сумасшедшем, но удивительно продуктивном ритме. Мой курс — моё детище, моё спасение. И он набирает бешеные обороты. Я вижу, как старшеклассники, обычно циничные и скучающие, ловят каждое моё слово о языке, спорят о смыслах, пишут искренние, пусть и наивные, эссе.

Я больше не просыпаюсь в холодном поту, подсчитывая в уме, хватит ли денег до зарплаты на лекарства Саше и фрукты Кире. Я уверенно смотрю в будущее. Моё будущее. Наше, отдельное от него, будущее.

И сегодня не обычный день. Сегодня день второго заседания. Я подхожу к массивным, мрачным дверям здания суда, чувствуя не нервную дрожь, а холодную, стальную решимость. В руках сжимаю не просто папку, а оружие. Заключение о моей полной психической адекватности, подробный акт от органов опеки, ходатайство о проверке его лживой справки. Елена Викторовна уже ждёт меня, её безупречный костюм и собранность действуют успокаивающе.

И тут мой взгляд натыкается на них. Две фигуры, будто сошедшие со страниц совсем другого, ненужного мне романа.

Катя. Моя бывшая лучшая подруга, с которой мы делили всё от секретов на школьной скамье до первых радостей моего материнства. Она стоит, сгорбившись, будто несет на плечах невидимый, неподъемный груз. Её пальцы бесцельно теребят ручку сумки. А чуть позади, притаилась Лера. Вся её обычно надменная, деланная уверенность испарилась. Она кажется меньше ростом съёжившейся, её глаза испуганно бегают по сторонам, избегая встречаться с моим взглядом. И такое ощущение, что при виде меня она всячески старается стать невидимкой.

Ледяная волна прокатывается по моей спине. Зачем? Что им здесь нужно? Пришли порадоваться или позлорадствовать?

Я останавливаюсь в нескольких шагах, создавая невидимый, но непреодолимый барьер. Воздух вокруг нас становится густым, тяжёлым. Им трудно дышать, но не мне. Я лишь вижу, как они хватают ртом воздух, но при этом ничего не говорят.

— Зачем вы здесь? — мой голос звучит на удивление ровно, без единой трещинки, хотя внутри всё замирает. — Это не ваш развод, и находиться вам здесь нет ни малейшего смысла.

Катя делает неуверенный шаг вперёд, её лицо маска искреннего страдания.

— Кристин... прости... мы пришли не для того, чтобы злорадствовать.

— Серьезно? И зачем же еще любовница моего мужа могла прийти на развод? Извиниться?

— Мы пришли, чтобы поддержать тебя.

— Поддержать? — во мне что-то ёкает, и горькая, ядовитая усмешка сама собой вырывается наружу. — Сейчас? После всего, что было? После ваших советов “отпустить” и “не портить ему жизнь”? Не смеши, Катя. Вы больше меня мечтали об этом разводе. Твоя сестра так стремилась заполучить моего мужа, а теперь ты говоришь о поддержке?

— Кристин, я знаю, что ты не простишь, — она опускает глаза, и по её щеке скатывается слеза. — И я понимаю. Честно, понимаю. На твоём месте... я бы, наверное, поступила так же. Но…, — её голос срывается на шёпот, она бросает быстрый, полный жалости взгляд на сестру, — она же моя кровь. Моя сестра. Я не могла не помочь ей, когда она пришла ко мне и сказала о том, что беременна от твоего мужа. Не могла предать её, придя к тебе и выложив все как есть. Она правда любит твоего мужа. Да, пусть это неправильно. Пусть так не должно было случиться, но любовь. Ты же должна понимать. Это неподвластное никому чувство. Ты никогда не знаешь, в кого влюбишься, и так вышло, что…

— Что это оказался мой муж?

— Да, Кристин! Это оказался твой муж и…

— И твоя сестра должна была понимать, что, ложась в кровать к женатому мужику, не будет легко, — перебиваю ее. — Что он не побежит к ней по первому зову, так что не смейте сейчас обвинять меня в том, что я встала у вас на пути.

— Кристина, ты же должна понять...

Я смотрю на неё, и разумом да, я понимаю. Кровные узы. Семейный долг. Всё это я понимаю головой. Но моё сердце, то самое, что было разбито вдребезги её молчаливым предательством, сжимается в маленький, холодный, каменный комок. Нет. Я никогда не смогу их простить. Никого из них.

— Нет, Катя, — говорю я тихо, но так, что каждое слово падает между нами с весом свинцовой гири. — Я не понимаю. И не хочу понимать. Не хочу входить в ваше положение. Потому что ни одна уважающая себя женщина не ляжет в кровать к женатому мужчине. Потому что настоящая подруга не предаёт. Никогда. Она находит способ предупредить, помочь, поддержать. Не в ущерб, а вопреки. А ты... ты выбрала другую сторону. Его сторону. Теперь живи с этим выбором.

Я вижу, как она вздрагивает, будто я ударила её по лицу. Слёзы текут по её щекам ручьями, но во мне не шевелится ни капли жалости. Только пустота.

И тогда в разговор вступает Лера. Её голосок тихий, дрожащий, совершенно разбитый, лишённый всякой былой слащавости.

— Я... я просто была дурой, — она всхлипывает, упрямо глядя куда-то себе под ноги. — Полная, наивная дура. Я верила ему. Верила, что он меня любит. По-настоящему. Он же говорил. Клялся, что я та самая. Что я его единственная. А он…, — её голос срывается в надрывный шёпот, — он наградил меня такими болезнями... Я даже не знаю, как теперь с этим жить, как справляться. Я думала, меня это никогда не коснётся. Был же только он! Я верила, что он от меня никуда не денется, а оказалось...., — она поднимает на меня заплаканные, полные животного ужаса глаза, и в них столько боли и растерянности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Оказалось, у него была ещё одна женщина, а может и не одна. И это она... это она его заразила, а я... я теперь за все расплачиваюсь. За то, что верила. За то, что любила.

Она произносит это с такой искренней, горькой убежденностью, что у меня отвисает челюсть. Она до сих пор верит в эту сказку? В то, что он невинная жертва какой-то роковой соблазнительницы? Она не видит, что “другая” — это он сам? Его бесконечные, грязные похождения. Это не одна ошибка. Мужик, который гулял, продолжит гулять и дальше.

Я смотрю на неё. На такую юную, глупую, абсолютно сломленную, искренне верящую в созданную ею же самой иллюзию. И меня охватывает не злорадство, а странная, усталая, почти что материнская жалость. К ней. Ко мне самой, какой когда-то была и я. Ко всем нам, обманутым его сладкими речами и ложными обещаниями.

— Лера, — мой голос звучит устало, но без злобы. — Его заразила не какая-то “другая”. Его заразила его собственная подлость и самолюбие. А тебя заразил он. Потому что он лжец. И обманщик. И пока ты ищешь виноватых на стороне, он уже, возможно, нашел себе новую игрушку. И если у него хватит ума и он начнет соображать, то первым делом он рванет в больницу, но я бы не надеялась. Потому что таких идиоток, которые верят в сладкие речи, если не тысячи, то сотни.

Она смотрит на меня с немым, непонимающим ужасом, будто я говорю на незнакомом языке, слова которого причиняют физическую боль.

Елена Викторовна, терпеливо ждавшая всё это время, мягко, но настойчиво касается моего локтя.

— Кристина Олеговна, нам пора. Не тратьте силы на тех, кто их не стоит.

Я киваю, делаю последний глубокий вдох и бросаю прощальный взгляд на двух сестёр. Одну, сломленную предательством подруги, другую сломленную собственной глупостью и чужой ложью. Я решительно разворачиваюсь к входу в зал суда и иду туда уверенной походкой. Потому что это моя битва, и я ее выиграю во что бы то ни стало.

И мне их не жалко. Но их жалкое, унизительное появление здесь — это лишь ещё один гвоздь в крышку его гроба. Лишнее доказательство того, что я на правильном пути.

Что я должна выиграть этот суд. Ради себя. Ради своих детей. Ради того, чтобы раз и навсегда вычеркнуть из нашей жизни человека, который сеет вокруг себя только боль, разрушение и болезни.

Глава 46

Кристина

Зал суда кажется мне меньше, чем в прошлый раз. Или, может, это я стала увереннее. Сильнее. Твёрже. Я сижу рядом с Еленой Викторовной, положив ладони на колени, чтобы не выдавать собственную дрожь, но не от страха, а от сконцентрированной, холодной ярости. Напротив меня сидит он. Максим. Кажется, он за эту неделю просел в плечах. Дорогой костюм висит на нем, как на вешалке. Лицо серое, невыспавшееся. Он избегает моего взгляда, уставившись в какую-то точку на столе.

Судья — та же женщина, что и в прошлый раз. Она открывает заседание. Её голос сухой, безэмоциональный.

— Слушается дело о расторжении брака между гражданином Соколовым Максимом и гражданкой Соколовой Кристиной. Рассматриваются вопросы об определении места жительства несовершеннолетних детей и взыскании алиментов.

Елена Викторовна поднимается. Её голос звенит, как лезвие.

— Ваша честь. Мы настаиваем на удовлетворении всех наших требований. Брак полностью распался, совместное проживание и ведение хозяйства прекращено. Ответчик уклоняется от участия в жизни детей, о чём свидетельствуют акты органов опеки и показания свидетелей. Более того, — она делает эффектную паузу, — ответчик предпринял попытку ввести суд в заблуждение, предоставив заведомо ложные сведения о психическом здоровье моего доверителя.

Она кладет на стол перед судьей заключение из государственного психоневрологического диспансера.

— Вот официальное заключение, опровергающее сведения, изложенные в справке, предоставленной ответчиком. Прошу приобщить заключение к делу и признать справку ответчика недопустимым доказательством, как сфальсифицированное.

Судья берёт бумаги, изучает. Максим напрягается, его пальцы сжимаются в кулаки.

— У ответчика есть возражения? — обращается к нему судья.

Его адвокат, выглядевший невыспавшимся и раздраженным, что-то быстро шепчет ему на ухо. Максим молча качает головой, сжав губы. Он даже не пытается спорить. Уже не пытается. Он понимает, что игра проиграна.

— Возражений нет, — бормочет его адвокат.

— Справка, предоставленная ответчиком, признается недопустимым доказательством, — голос судьи ровный, но в нём слышится лёгкое презрение. — Ходатайство удовлетворяется.

Елена Викторовна кивает и продолжает, выкладывая документы один за другим.

— Кроме того, Ваша честь, считаю необходимым довести до сведения суда, что ответчик, по всей видимости, сознательно скрывает свои реальные доходы. У нас есть основания полагать, что он ведёт двойную бухгалтерию и уводит средства в офшоры, что напрямую влияет на размер алиментов, которые он должен выплачивать на содержание своих детей, как на время бракоразводного процесса, так и в дальнейшем на их обеспечение.

Максим резко поднимает голову, его глаза округляются в чистом ужасе. Он не ожидал этого удара.

— Это... это клевета! — вырывается у него хриплый крик.

— Основания? — судья смотрит на моего адвоката.

— Мы готовы предоставить суду имеющиеся у нас данные для проведения финансовой экспертизы, — парирует Елена Викторовна. — И ходатайствуем о её назначении.

Судья делает пометку.

— Ходатайство принимается к рассмотрению. Будет назначена экспертиза. Переходим к вопросу об определении места жительства детей.

Тут слово дают мне. Я встаю, голос не дрожит.

— Ваша честь. Дети с рождения находятся на моем попечении. Я обеспечиваю их всем необходимым, занимаюсь их здоровьем, образованием, развитием. Ответчик длительное время не интересуется их жизнью, не оказывает материальной поддержки. После последнего визита ответчика у моего сына случился тяжелый приступ, что повлекло за собой серьезное осложнение аллергии, которое впоследствии переросло в астму. Моему сыну потребовалась госпитализация. Я считаю, что общение с отцом наносит детям не только психологические травмы, но и непоправимый вред здоровью.

Судья смотрит на Максима.

— Ответчик? Что можете сказать в свое оправдание?

Он молчит, опустив голову. Его адвокат что-то беззвучно шепчет ему, но он лишь мотает головой. Он сломлен. Окончательно. И я это вижу.

Судья обращается к секретарше:

— Пригласите в зал несовершеннолетнего сына истицы Александра.

Мое сердце замирает. Мы договаривались, что его вызовут. Я его предупреждала, что судья будет лично общаться с ним, но я всё равно волнуюсь. Мне безумно страшно от того, что это опять может спровоцировать приступ неконтролируемого стресса и ему станет плохо.

Саша заходит. Он бледный, как никогда, но держится прямо. Судья задаёт ему вопросы мягко, но чётко.

— Александр, ваш возраст позволяет вам самостоятельно принимать решение, с кем вы бы хотели остаться после развода родителей, поэтому я обязана задать вам этот вопрос. С кем вы хотите жить после развода родителей?

— Я хотел бы остаться с мамой.

— Почему?

— Потому что… отец, — он буквально выдавливает из себя последнее слово. — Он нас бросил и ушел к другой женщине. Он лгал всем нам на протяжении долгого времени. А после его визитов мне становится плохо. И это не образное высказывание. Я боюсь его и хотел бы минимизировать общение с ним.

Его голос тихий, но по-взрослому четкий. Максим смотрит на сына, и на его лице такая боль и злость, что я отвожу глаза.

Судья кивает, даёт Саше уйти. В зале наступает тишина. Судья удаляется для принятия решения.

Когда она возвращается, время словно останавливается. Она зачитывает решение монотонно, но каждое слово для меня — музыка.

— Брак расторгнуть. Несовершеннолетних детей Александра и Киру определить проживать с матерью, Соколовой Кристиной. Взыскать с Соколова Максима алименты в размере…, — она называет сумму гораздо большую, чем я вообще рассчитывала услышать, исходя из его официальных доходов, но с оговоркой, что после проведения финансовой экспертизы сумма может быть пересмотрена.

Всё. Всё кончено.

Я выхожу из зала суда. Не бегу, не лечу. Я иду твердым, размеренным шагом. Я справилась. Смогла. Моя свобода. Моя победа. Мои дети, которые остаются со мной.

Максим выходит следом. Он молчит. Не кричит, не угрожает. Он просто стоит, опустив голову, и смотрит в пол. Я вижу, как он изменился. Осунулся, постарел. От него пахнет перегаром и неухоженностью. Но это больше не мои проблемы. У меня нет к нему ни капли жалости.

Саша придерживает меня за локоть. На его лице играет улыбка. Я сама с трудом сдерживаюсь, чтобы не кричать от счастья, пока не слышу приглушенные голоса за своей спиной.

— Я ухожу от тебя, Максим. Не буду больше терпеть все эти унижения. Ты никогда не любил меня.

— Лера! — голос бывшего мужа хриплый, полный отчаяния и злобы. — Лера, что ты тут делаешь? Иди домой! Немедленно! Это всё её интриги! Она тебя настроила против меня?!

Но Лера… та самая Лера, которая всегда смотрела на него с обожанием, отшатывается от него, как от прокаженного. Ее лицо искажается гримасой страха и омерзения.

— Не трогай меня! — её шёпот звенит в тишине улицы. — Никогда не подходи ко мне! Ты... ты больной! Ты всё испортил!

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — он пытается схватить её за руку, но она резко дергается, и его пальцы скользят по рукаву ее куртки.

— Я бросаю тебя! — выкрикивает она, и в её голосе слышатся слезы и давно копившаяся ненависть. — Понял?

— Бросаешь? Может, и ребёнка своего больше не хочешь? Думаешь, я отдам тебе своего сына? Он мой! Я отниму его у тебя! — в отчаянии бросает Максим, и его слова такие знакомые, но такие пустые. В них нет ничего, кроме набора букв.

— Это из-за тебя у него бесконечные аллергии! Это из-за тебя моему здоровью пришел конец! — кричит она в ответ.

— Ты сама во всем виновата! Знала, перед кем ноги раздвигала!

— Ты никчемный урод. Твоя жена правильно сделала, что подала на развод. Такое ничтожество просто обязано сгнить в одиночестве.

Он замирает, будто её слова это физические пощечины. Его лицо становится багровым.

— Ты... ты ничего не понимаешь! Это она! — он указывает пальцем на меня, и его рука дрожит. — Она во всём виновата!

Но Лера уже не слушает. Она разворачивается и почти бежит в противоположную сторону, не оглядываясь. Катя бросает на него полный осуждения взгляд и устремляется за сестрой.

Он остается один посреди пустого коридора. Поникший, разбитый, побеждённый. Он проиграл. Проиграл всё. Семью, любовницу, репутацию, контроль. И он прекрасно это понимает.

Я смотрю на него. На этого жалкого, сломленного человека, который когда-то держал в страхе всю мою жизнь, и не чувствую ничего. Ни злорадства, ни ненависти, ни даже жалости. Пустота.

Елена Викторовна с лёгкой, победной улыбкой протягивает мне документы. Всё в мою пользу. Развод. Дети. Алименты. Всё.

Я беру заветные бумаги. Они кажутся невесомыми, но в них вся моя новая жизнь. Я выхожу на улицу, навстречу свежему ветру и яркому солнцу, и делаю первый по-настоящему свободный вдох.

Вечером мы с Сашей едем на очередной приём к Артёму Сергеевичу. Саша уже чувствует себя гораздо лучше. Новый курс лечения помогает.

Врач встречает нас своей обычной спокойной улыбкой.

— Ну как, боец? — обращается он к Саше.

— Нормально, — пожимает он плечами, и по нему видно, что ему нравятся эти визиты.

Пока Саша делает ингаляцию, Артём Сергеевич отводит меня в сторону.

— Как вы? Как всё прошло? Саша говорил, что у вас сегодня было второе заседание.

— Так и есть. Все прошло куда лучше, чем я ожидала, — улыбаюсь я, и это первая по-настоящему счастливая улыбка за долгое время. — Всё хорошо. Мы свободны.

— Поздравляю, — в его глазах читается искренняя радость. — Я не сомневался, что вы справитесь.

Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю не только профессиональный интерес. Что-то тёплое, человеческое. И я понимаю, что пока не готова это принять. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас. Сейчас мне нужно научиться быть просто счастливой рядом со своими детьми.

Глава 47

Лера

Я собрала все его вещички. Сразу после того, как он развелся. Безжалостно бросила в старый чемодан абсолютно все, что могло мне напомнить о его присутствии в моей жизни.

Я видела, как он мечется между мной и своей женой. Опять. Даже тогда, возле суда… Если бы она не поставила точку, то он так бы и метался между нами. Потому что он не любит меня. Не любит нашего ребенка. Он любит только себя и ищет то место, где ему будет удобно.

И пора бы мне это осознать. Снять свои дурацкие розовые очки и принять реальность.

Чемодан стоит у двери, как обвинение. В нем его дорогие рубашки, которые я так любила гладить, его тупые статусные безделушки, его туалетные принадлежности. Всё что не влезло в чемодан, сложено в черный мусорный мешок. Я готова прямо сейчас вынести все это на свалку. Вместе с нашими испорченными воспоминаниями.

Он оказался в полной заднице. Никому не нужный. Его бизнес трещит по швам, партнёры отворачиваются, как от прокаженного. А теперь ещё и алименты. На всех. На свою законную семью, на меня, на нашего сынишку... Черт, даже думать об этом тошно. Он всем должен. А мне особенно. Мне он должен был любовь, верность, хоть каплю уважения. Но потерял всё. Все до последнего.

Входная дверь скрипит. Он вваливается внутрь. От него пахнет дешёвым перегаром и поражением.

— Лер… Лерочка, моя дорогая, — сипит он, пытаясь обнять меня. — Давай поговорим. Всё можно решить. Не подумай. Я же не хотел так с тобой. Просто это все она… моя стерва жена… Во всем виновата она, — треплет он заплетающимся языком, но я не верю. Потому что уже видела его истинное лицо. Видела, что ему плевать на всех.

— Решить? — я отшатываюсь от него, как от гадюки. Злость, густая и чёрная, закипает в жилах. — Что решить, Максим? Какую из своих болезней ты сначала будешь лечить? Или кому из своих детей сначала заплатишь? Или, может, решим, какая из твоих баб главная?

Он пытается что-то сказать, оправдаться, но я его не слышу. Не хочу слышать. В ушах звон от собственной ярости.

Внезапный стук в дверь. Резкий, нетерпеливый. Он заставляет вздрогнуть. Это не может быть Кристина. Она бы не пришла. Не стала бы опускаться до его уровня или пытаться как-то ему насолить еще больше.

Мы замираем. Он смотрит на меня с вопросом, я пожимаю плечами. Кому что нужно в такую рань?

Открываю. На пороге стоит женщина. Молодая, холеная. Дорогое пальто, ухоженные руки. И небольшой, но уже заметный живот, обтянутый тонкой тканью платья и слегка прикрытый дорогой кожаной курткой.

— Вы к кому? — цежу я сквозь зубы.

Она смотрит на меня свысока, оценивающе.

— Максим здесь живёт? — голос натренированный, уверенный. — Он дал мне этот адрес, когда мы с ним виделись в прошлый раз.

У меня перехватывает дыхание. Оборачиваюсь. Он стоит посреди комнаты, белый, как полотно.

— Максим? — зову я, и мой голос острый, как лезвие. — К нам гостья. Точнее, к тебе. И почему-то она пришла по моему адресу.

Он выходит в подъезд, и я следую за ним, не понимая, что происходит.

Они смотрят друг на друга. Он с паникой, она с холодным любопытством.

— Кто это, Максим? — спрашиваю я, хотя уже всё поняла.

— Не знаю, — он бормочет, отводя глаза. — Первый раз вижу.

— Ах, первый раз? — возмущается девушка, и её голос теряет лоск. — Вы, наверное, Кристина? — спрашивает она, глядя на меня. — Жена этого похотливого кобеля.

— Увы, но вы ошиблись. Кристина — это его жена. Я — Валерия. Любовница. Полная идиотка, которая ему верила. Выбирайте какой из моих статусов вам больше по душе.

— Валерия? Любовница? — его идеальные брови взмывают вверх.

— Верно, та которая верила в его “неизмеримую” любовь. Только, по всей видимости, у него ее так много, что хватает на всех.

— Валерия…, — она словно пробует мое имя на вкус. — Интересно, но допустим. Максим, ты же не будешь отпираться от того, что ребёнок в моем животе твой? — она с силой вталкивает ему в руки какую-то бумажку. — И это тоже твоё, — следует вторая.

Он смотрит на бумаги, и его лицо становится землистым. У него в руках тест на беременность с двумя полосками и... заключение из кожно-венерологического диспансера. С тем же диагнозом, что и у меня.

Я издаю короткий, хриплый звук, похожий на смех.

— Поздравляю, — говорю я ей.

Она смотрит на меня с недоумением.

— С чем?

— С тем, что у нашего общего кобеля будет ещё один ребёнок! — выпаливаю я, и, кажется, сейчас задохнусь от собственной наивности. — Может, нам уже пора собрать клуб брошенных и больных?

— Ещё один? — она моргает, явно не понимая, о чем я говорю.

— Ещё один, — киваю я. — Если конкретно, то ваш будет четвертым. И я бы вам посоветовала запастись хорошим объёмом антигистаминных. Наш Максимушка же только такое может передавать в качестве наследства.

Я разворачиваюсь, хватаю чемодан, его вещи в мусорном мешке и с силой вышвыриваю в подъезд. Вещи с грохотом разлетаются по грязному полу. Переваливаются через перила, летят вниз, но мне плевать. Плевать на все его фирменные рубашки, брендовые кофты. Все это было ложью, и я даже не удивлюсь, что именно эта женщина с дорогим маникюром покупала ему все это.

— Убирайся к чёрту! — кричу я ему в лицо и захлопываю дверь перед его носом.

Слышу, как та девушка за дверью, кажется, пришла в себя.

— Четвёртый? — её голос дрожит от ярости. И тут же слышится резкий, хлёсткий звук, похожий на пощечину. — Мерзавец!

Я подбегаю к балкону, распахиваю окно. Холодный воздух бьет в лицо. Максим уже внизу. Сидит на корточках в грязи, рядом его разбросанные вещи, вывалившиеся из порванного чемодана. А та женщина уже садится в дорогой внедорожник. Он вскакивает, бежит к ней, хватает за руку. Видно, что она при деньгах. Что она его последняя надежда.

— Послушай, я всё объясню! — орёт он, но она резко дергается, и отталкивает его.

— Ты же меня впервые видишь! — шипит она, отталкивая его своей изящной ногой в туфлях на шпильке.

— Нет! Прости, я просто растерялся. Не думал, что ты приедешь и… Милая, ну же! Не сердись на меня! — чуть ли не умоляет ее некогда уверенный в себе мужчина, но поскальзывается и падает в лужу. Она захлопывает дверь, заводит двигатель и уезжает с визгом шин, выкрикивая в окно:

— Не пытайся даже меня найти, урод!

Я вижу, как он сидит в грязи. Его плечи содрогаются. Кажется, он плачет. Но мне плевать. Абсолютно.

Он поднимает голову. Его взгляд встречается с моим. Глаза заплывшие, полные отчаяния.

— Лера! — кричит он, и его голос срывается. — Прости! Давай попробуем еще раз! Я всё исправлю!

Но я уже не верю. Ни одному его слову. Я просто захлопываю балконную дверь, отгораживаясь от этого зрелища. От него.

Он не отстанет. У него не осталось никого. Никого, кроме меня. И моего сына. И он будет ползать, умолять, угрожать.

Поэтому я выбираю самый глупый, самый отчаянный способ. Я сбегаю. Хватаю сына, собираю наши вещи. Дожидаюсь, когда он уйдет, и мы мчимся к сестре. К Кате.

Сердце разрывается. Глупое, наивное сердце, которое всё ещё ноет по тому подлецу, что сидел в грязи. Но разум кричит громче. Кричит, что это единственный выход. Сбежать. Спрятаться. Начать всё с чистого листа. Без него.

Глава 48

Кристина

Спустя месяц после развода, воздух в кабинете пульмонолога уже не кажется мне таким стерильным и пугающим. Теперь он пахнет надеждой. Саша сидит на кушетке, спокойно дыша через небулайзер.

Его лицо больше не бледное, щеки порозовели. Приступов практически нет. Тот самый, усовершенствованный и новый курс лечения, который предложил Артём Сергеевич, действительно помогает. И что немаловажно, он бесплатный для нас, и я до сих пор не могу поверить в эту удачу. Хотя, если бы мне сказали, что за него нужно заплатить, я бы сделала все, чтобы найти любые деньги, зная что он поможет моему сыну.

— Ну как, командир? — Артём Сергеевич просматривает свежие результаты анализов Саши, и на его лице появляется довольная улыбка. — Динамика положительная. Лёгкие чистые. Продолжаем в том же духе.

Саша кивает, стараясь сохранять невозмутимость, но я вижу, как уголки его губ дрогнули в улыбке. Он стал чаще улыбаться. И не только из-за улучшения здоровья. В его глазах давно нет страха. Он исчез сразу после развода. После того, как его отец пропал с нашего горизонта.

Саша вновь обрел себя. Свою подростковую личность, и я все чаще стала замечать, как он задерживает взгляд на телефоне. Как иногда задумчиво улыбается сам себе. Однажды я не выдержала и осторожно спросила:

— У тебя там что-то интересное?

Он покраснел, и пробормотал что-то про “одну дуру из параллели”. Первая любовь. Мое сердце сжалось от странной смеси умиления и паники. Но я сделала глубокий вдох и сказала максимально спокойно:

— Ну, “дуры” обычно самые интересные. Приглашай её как-нибудь к нам. Пиццу закажем.

Он посмотрел на меня с таким изумлением, будто я предложила ему полететь на Луну. Потом хмыкнул и кивнул.

И несмотря на все, что нам довелось пережить, я все еще учусь быть идеальной мамой для подростка. Не для взрослого парня, которым он стал в считанные дни, а именно мамой подростка. С его бунтом, с его проявлением характера. В последнее время он снова ожил, и я не хочу больше терять это.

А ещё у меня на руках уже есть результаты моих анализов. Полное обследование. Чисто. Абсолютно. Ничего нет. Я помню, как вышла из лаборатории и села в машину и просто сидела несколько минут, глядя в одну точку. Потом расплакалась. От облегчения. От ярости на него. От благодарности той самой Лере, чье гнусное поведение, возможно, спасло мое здоровье.

Кира почти перестала говорить об отце. Сначала спрашивала, потом как-то смирилась. Сейчас её больше волнует, купим ли мы ей еще один новый конструктор, и когда Саша пойдет с ней на каток в торговом центре.

А моя несгибаемая мама теперь всегда рядом. Она временами забирает Киру из садика и помогает мне совмещать работу и семью. Да и просто частенько сидит со мной вечером за чаем. Ее поддержка — это тот фундамент, на котором я сейчас держусь.

Что же до моих курсов... они приносят не просто деньги. Они приносят удовлетворение. Я вижу, как старшеклассники, обычно такие скептичные, вовлекаются в дискуссии о языке и о его важности. Ко мне даже подошла директор и предложила разработать программу для всего потока.

Все меняется. Моя жизнь меняется. И, что самое главное меняюсь и я сама.

Телефон в руках оживает, заставляя вздрогнуть. Мой адвокат.

— Простите, мне нужно ответить, — осторожно обращаюсь к Артему Сергеевичу. Он понимающе кивает и я выхожу.

— Слушаю, — отвечаю еще не выйдя из кабинета.

— Кристина Олеговна, здравствуйте. У нас исчерпывающие доказательства по поводу двойной бухгалтерии вашего бывшего мужа. Плюс он сам зарекомендовал себя крайне негативно в глазах суда. Так что вероятность того, что его квартиру отсудят в вашу пользу в счет неуплаченных алиментов и морального ущерба, очень велика.

Я слушаю её, и у меня перехватывает дыхание. Его квартира. Наша квартира, в которую я вложила так много сил и средств. Теперь она будет принадлежать мне. Да, еще рано загадывать, но я верю Елене Викторовне. Верю ее опыту.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Это... это прекрасные новости.

Я сбрасываю вызов и всерьез задумываюсь о продаже квартиры. Нашей с ним квартиры. Она насквозь пропитана воспоминаниями о ссорах, о молчании, о страхе. Я хочу нового начала. Чистого листа.

— Мам, — голос Саши возвращает меня в реальность. — Мы закончили. Ты куда улетела в своих мечтах? — смеется он. Я смотрю на Артема Сергеевича сквозь открытую дверь, который с трудом сдерживает смех и против собственной воли краснею.

— Простите, я правда немного призадумалась.

— Ты в последнее время всегда такая, — подшучивает Саша, искоса поглядывая на своего врача.

Я замечаю это не впервые. Ему нравится новый врач. Саша видит в нем не просто человека, который помогает в его лечении. Я вижу, что в нем он нашел пример для подражания. Вижу, как он равняется на него. Да и в доме разговоры то и дело сводятся к тому, что мой сын внезапно решил поступать на медицинский, вместо привычного до этого маркетинга.

— А вот и нет!

— Кристина… Олеговна, — Артем Сергеевич останавливает меня уже буквально на выходе из больницы.

— Мам, я пока до туалета сгоняю, — подмигивает сын, и я догадываюсь, о чем он думает, но я пока не готова.

— Предатель, — шепчу одними губами, но он все понимает. — Да? — оборачиваюсь к доктору.

— Кристина Олеговна, я знаю, что прошло не так много времени, но может, мы все же с вами прогуляемся как-нибудь за стенами больницы?

— Артем Сергеевич, я прекрасно вижу, к чему вы клоните, но я пока не готова. Я только развелась. И пусть мой брак давно можно было считать разрушенным, но я увидела в своей жизни много пробелов и хочу их наверстать. Моим детям нужна мать. Я не хочу опираться на вас и на вашу поддержку. Я хочу стать собой. Встать уверенно на ноги и тогда…

— Я вас понял, — улыбка на его лице немного сникает.

— Артем Сергеевич, я правда вам благодарна и не могу сказать, что вы мне не симпатичны, но позвольте мне стать собой.

— Я прекрасно вас понимаю, Кристина… Олеговна. Правда, понимаю. Вы и ваши дети в последнее время стали мне очень близки, и я бы не хотел, чтобы мы с вами распрощались, как только здоровье Саши улучшится.

— Спасибо за понимание, — вежливо улыбаюсь, замечая привычный блеск его глаз.

Как же он красив, мелькает в голове, но я больше не поведусь на картинку. Мне нужны поступки. Мне нужна уверенность в себе и в завтрашнем дне. И пока ее у меня не будет, я не ступлю снова на этот путь отношений.

Вечером я сажусь с Сашей на кухне.

— Саш, я тут подумала... Может, переедем? В другой район. В новую квартиру. Поближе к твоей школе, к моей работе.

Он настораживается.

— А эта квартира? Чем она тебе не угодила?

— Продадим. Она нам не нужна. Здесь... много плохого. Я же тебе уже говорила, но тогда я была еще не совсем готова, да и до решения суда было далековато, а тут вроде как все пока складывается в нашу пользу.

Он молчит, обдумывая мое предложение, и я уже успеваю усомниться в собственном решении, как он спрашивает:

— А новая... какая?

Я достаю телефон, показываю ему фотографии. Небольшие, но светлые квартиры в новых домах. С просторными кухнями и детскими комнатами.

— Может, вот эту посмотрим? — показываю на одно из объявлений, которое я добавила в избранное. — Там рядом парк. И школа через дорогу.

Он внимательно изучает фотографии, потом медленно кивает.

— Давай посмотрим. Только... чтобы моя комната подальше от Кириной была. А то она орет, как резаная, когда у нее что-то не получается.

— Почему это я ору? — Кира возникает из ниоткуда, скрещивает руки на груди и выпячивает вперед нижнюю губу.

— Потому что ты мелкая вредина! — смеется Саша.

— Сам ты вредина! Мама, я тоже хочу комнату подальше от Саши, а то он кричит, когда играет в игры!

Я смеюсь. Искренне. По-живому. И прекрасно понимаю, что это их способ сказать “да”.

— Договорились.

Я смотрю на них. На моего взрослеющего сына, который уже мечтает о своей комнате подальше от сестры. На маленькую Киру, которая корчит рожицы брату, и чувствую, как что-то тёплое и светлое разливается внутри. Мы справились. Мы на правильном пути. И впереди нас ждет целая жизнь. Наша жизнь.

Глава 49

Кристина

Решение с переездом не заставило нас долго ждать. Хватило всего пары недель, и мы окончательно определились с тем, что начало новой жизни должно быть основательным и таким, чтобы мы наверняка осознали, что ничего, как прежде, уже не будет.

И вот мы уже идем на просмотр одной из квартир, которая понравилась нам больше всех. Удобная планировка, рядом школа и садик. До работы тут всего-ничего, а вид из окна... Боже, судя по фотографиям на сайте, он просто восхитителен.

Мы идем все вместе: я, мама, Саша и Кира, которая скачет вокруг нас, как заведенная. Воздух звенит от предвкушения. Дети наперебой обсуждают, какая она будет, эта новая квартира.

— Только чтобы лифт работал исправно, — ворчит мама, но в её глазах тоже искрится любопытство. — Двадцатый этаж... Если свет вырубят, нам с тобой, Кристина, придётся тащить всех на себе. Ты хоть представляешь, что это за нагрузка? А если того гляди с пакетами. Или ремонт затеешь? А его раз и отрубили. Все, можно будет сесть у подъезда и куковать, пока не включат. А возраст? Ты ж не молодеешь? — причитает она, вызывая у меня улыбку.

— Зато вид, ба! — Саша задирает голову, вглядываясь в стеклянный фасад новостройки. Его глаза горят. — Там, наверное, весь город как на ладони. Можно смотреть на звёзды, на салюты по праздникам. Ты хоть представляешь, насколько это должно быть круто?

— А у меня будет большая комната? — Кира дёргает меня за рукав. — Очень очень большая? Чтобы все куклы поместились! И чтобы розовая!

— Посмотрим, солнышко, посмотрим, — улыбаюсь я, сжимая ее маленькую ручку в своей.

Возле подъезда нас встречает риэлтор. Молодая, энергичная женщина с белокурыми волосами и ужасно звонким голосом, от которого я каждый раз вздрагиваю. Мы заходим в подъезд. Здесь чисто, пахнет новым ремонтом. Лифт бесшумно поднимает нас на двадцатый этаж.

И вот она. Заветная дверь, которая открывается с тихим, почти домашним щелчком, и мы замираем на пороге.

Просторная гостиная, залитая светом. Огромные окна, за которыми расстилается весь город. Прямо как на открытке. Солнце играет на полу из светлого ламината.

— Вау! — выдыхает Саша и, забыв о своей подростковой сдержанности, первым вбегает внутрь.

Кира с визгом бросается за ним.

— Мама, смотри! Тут окошко до потолка! Я буду как птичка!

Мама медленно проходит в центр гостиной, оглядывается. Я вижу, как её критичный взгляд смягчается, а на губах появляется одобрительная улыбка.

— Да... Светло. Очень светло. И... просторно.

Риэлтор начинает рассказывать про планировку, про материалы, но мы почти не слышим. Мы исследуем. Я хожу по комнатам, касаюсь гладких стен, представляю, где будет наш новый диван, где книжные полки. В груди легкое, почти головокружительное чувство свободы. Это будет наш дом. Только наш. Без намека на его присутствие.

Саша уже облюбовал комнату с видом на парк.

— Здесь я поставлю компьютер. И кресло вот тут. Сюда кровать. Как думаешь, не сильно много света будет на него падать? А если сюда? Мам, что скажешь? — тараторит он без остановки.

Кира носится по второй комнате.

— Это моя! Моя! Я хочу розовые обои! И звездочки на потолке!

Даже мама, осмотрев кухню и санузел, кивает.

— Качественно сделано. И... ради такого вида, — она указывает на окно, за которым вдалеке клубятся облака, — можно и пешком на двадцатый этаж побегать. Все же для здоровья полезно и спорт какой-никакой, а то вон сидим вечно, то на работе, то потом дома. Да и дети вон счастливы.

Мы смотрим друг на друга и понимаем… всё. Это оно. То самое место, в которое ты заходишь и понимаешь. Мое. Эта квартира как-будто одно целое со мной. В ней все идеально. Она словно создана специально для нас. Решение принято. Единогласно.

— Нравится? — спрашивает риэлтор, касаясь моего плеча.

— Безумно, но какая окончательная цена? Вы разговаривали с прежним владельцем?

— Да, мы пообщались и пришли к выводу, что цена в….

Дальше не слушаю. В голове суммируется все, что можно было бы продать. Квартира, которую суд все же отсудил нам. Накопления. Какие-никакие, но они теперь есть. Машина хоть и старенькая, но и ее можно продать. Все складывается в одну общую сумму, но я понимаю, что даже этого будет недостаточно. Немного, но все же мне не хватает.

— Мам, — Саша смотрит на меня с пониманием. — Мы можем подождать. Мы можем еще годик другой пожить в старой квартире. Она же нормальная. Да, не такая, как эта, но жили же в ней. Подумаешь. Еще чутка поживем.

— Не хочу ждать! — начинает гнусавить Кира, надувая губы. — Хочу сейчас в новую! Хочу новую комнату! Розовые обои и звезды на потолке!

Я смотрю на их лица. На взрослеющего сына, готового к компромиссу, и маленькую дочь, жаждущую чуда. Смотрю на маму, которая уже готова одобрить ожидание. И понимаю — нет. Я не хочу ждать. Я хочу дать себе и им этот новый старт именно сейчас. Прямо сейчас.

— Решено, — говорю я твердо. — Возьмем кредит. Основную сумму внесем от продажи старой, остальное постепенно. Я возьму ещё одну группу на курсах. Я справлюсь. Мы справимся. Немного сократим наши расходы, уберем чье-то ежедневное мороженое, — кошусь на Киру, которая тут же отводит взгляд в сторону, но при этом улыбается, потом на маму с гордостью в глазах, на Сашу. Мы справимся.

— Кристина, ты уверена? — все же немного беспокоится мама.

— Абсолютно, — улыбаюсь я. — Наступило время перемен, мам. Пора жить так, как хотим именно мы.

— Ура! — взвизгивает Кира, подпрыгивая на месте. — Мы купили новую жизнь!

Её восторженный крик подхватывает эхо в пустой квартире, и мы все не можем сдержать смех. Мы стоим в центре нашей будущей гостиной, в лучах сияющего солнца, и смеемся. Смеемся от счастья, от облегчения, от предвкушения чего-то по-настоящему хорошего.