Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия

Первый этап становления похоронной индустрии — это почти тысячелетний период, начиная с темных веков раннего Средневековья и до Реформации в XVI веке, когда Мартин Лютер написал свои «95 тезисов». На протяжении почти 10 веков вся социальная жизнь Европы находилась под прямым влиянием Римско-католической церкви. Она управляла третью пахотных земель Европы, участвовала в политической жизни и в разрушительных войнах наравне с феодалами, регулировала торговлю, а ее представители были самым образованным сословием (Колесницкий 1986). Неудивительно, что на протяжении всего этого времени католическая церковь не только формировала картину мира средневекового человека, рассказывая ему о жизни и смерти, но занималась и административной стороной этого вопроса: проводила похороны и обладала монопольным правом на содержание погостов.

Проститутки, ярмарки и драки: церковные погосты в Средние века

Кладбища в Средние века всегда были связаны с местным церковным приходом. Эта практика сложилась еще в VII веке, когда святой Куберт Линдисфарнский (королевство Нортумбрия, современная Англия) получил разрешение от Папы отдавать во владение церкви специальные места для погребения умерших христиан[4]. В этом он, вероятно, подражал уже ранее существовавшей практике монашеских орденов и первых христиан, которые всегда хоронили умерших братьев в стенах своей обители и при храмах. Размещая могилы за высокими стенами монастырей и храмов, они не только символически связывали в единую общность живых и мертвых, но и охраняли могилы своих собратьев от разорения. Христиане, отвергавшие кремацию[5] и не имевшие кладбищ за стенами собственных общин, моментально окружили себя большим количеством захоронений. Возможно, поэтому римский император Юлиан Отступник уже в IV веке сетовал, что «христиане весь мир заполонили мертвецами и могилами» (Сорочан 2013: 97). Практика объединения кладбища и пространства общины (храма) довольно быстро распространилась, и уже в VIII веке погребение в границах прихода стало повсеместным.

Несмотря на естественный страх, которые внушали разлагающиеся останки, церковные погосты были не только привычной частью физического и культурного ландшафта церкви, но и естественным и даже логичным продолжением самого храма: смерть и мертвое тело занимали в христианском мировоззрении центральное место. Так, структурно продолжая мифологический архетип умирающего и воскресающего бога[6], в центре христианской космогонии находится распятый бог — Иисус Христос на деревянном кресте. Изображение физически умерщвленного бога является основным символическим элементом церковного пространства, подчиняя себе все остальные элементы.

Средневековый человек жил в постоянном ожидании близкого конца света, скорой смерти и посмертных физических мук — ад был неразрывно связан с физическими страданиями. Каждый средневековый храм украшала красочная роспись, известная как «Пляска смерти» или «Трое мертвых и трое живых». Эти иконографические сюжеты служили напоминанием о неизбежности смерти и равенстве всех перед конечностью бытия[7]. Храмы украшали мозаики, изображающие Страшный суд и адские муки, с растерзанными человеческими телами, подвергающимися ужасным пыткам. Подобные картины обычно помещались на выходе из храма и служили напоминанием о губительных страстях, подстерегающих малодушного грешника повсюду, и о последующем вечном наказании.

Каждый монастырь или приход стремился завладеть мощами святых и поместить их на видное место. Святые останки являлись объектом поклонения, из них даже делались амулеты. Аарон Гуревич отмечает, что масштабы поклонения мощам в средневековом обществе были настолько широки, что иногда от обладания теми или иными останками зависела судьба целой деревни или города[8]. Желание обладать мощами становилось причиной не только открытых конфликтов между рядовыми христианами, но иногда даже служило мотивом убийства почитаемого святого — все ради получения реликвий (Гуревич 1990).

Поэтому вполне логично, что и могилы простых христиан не были скрыты от глаз или спрятаны за высокие стены и гробницы, а располагались рядом со зданием храма и даже внутри него. Можно сказать, что храм и прилегающее к нему пространство являлись большой могилой, где покойники присутствовали буквально везде: в качестве захоронений, мощей святых, героев настенных мозаик. Поэтому и кладбища не представлялись принципиально другим пространством, каким-либо образом отличным от общецерковного. Филипп Арьес отмечает: «Кладбища, которые для древних были местом скверны, чем-то нечистым, рассматривались теперь христианами как средоточие сакрального, публичного, неотделимого от людского сообщества. Античная оппозиция мертвого и сакрального была, следовательно, не столько снята, сколько перевернута: само присутствие мертвого тела христианина создавало вокруг него пространство если не всецело сакральное, то по крайней мере — по тонкой дефиниции епископа Дюрана Мендского (XIII в.) — религиозное» (Арьес 1992: 64)[9].

Кладбища были не только частью церковного пространства, но и частью города. Например, городские ярмарки устраивались прямо в церковном дворе, где и располагался погост. Это стало возможным, потому что торговцы искали покровительства церкви, которая за небольшую плату допускала их на свою территорию и тем самым оказывала протекцию. Торговые ряды с овощами и свежей выпечкой располагались между одинокими крестами и братскими могилами. В Средние века на погостах пили вино и играли в азартные игры. Там же устраивали театрализованные представления по мотивам Священного Писания — мистерии. Как правило, подобные представления показывали после воскресной мессы во дворе храма. Здесь же проходило и отправление правосудия: судебные заседания и поединки, испытания, ордалии. Жанну Д'Арк, например, судили в Руане на кладбище Сент-Уан (Скакальская 2007: 230–236).

Кладбища являлись информационными центрами: именно здесь население оповещалось о решениях городских властей, новых законах и указах; тут же совершали всевозможные сделки: обмены, дарения, продажи и т. п. (Козьякова 2002). Даже в наше время можно увидеть пристроенную к стене собора во французской Вьенне каменную кафедру, с которой ранее оглашались важные сообщения. Она была обращена к местному кладбищу, ныне, правда, несуществующему. На кладбищах находилось место и для плотских утех: в 1186 году, по свидетельству Гийома Бретонского, на кладбище Невинноубиенных младенцев процветала проституция (Арьес 1992). Мартин Лютер так описывает средневековые кладбища конца XV века: «Но что такое наше кладбище сейчас? Это четыре или пять тропинок, по которым люди ходят туда-сюда, сокращая путь между городскими кварталами; два или три торговых прилавка. Нет в городе более шумного места, чем церковный двор и погост. Люди и даже скот бродят тут день и ночь. Это уничтожает любое уважение и почтение к могилам и к людям, здесь погребенным» (Koslofsky 2000: 47).

Надо сказать, что кладбища содержались довольно скромно[10]. Захоронения были неглубокие, покойников клали в несколько слоев. Часто для новой могилы разрывали совсем недавнее захоронение, и тогда из земли показывались гниющие останки недавно умерших. Например, во французском Авиньоне, когда местная речушка вышла из берегов, кладбище затопило, на поверхность всплыли сотни человеческих останков, которые еще долго плавали по городу, пока весенний паводок не спал (Rollo‑Coster 2016: 19). «Посреди этой сутолоки совершались захоронения, раскапывались могилы, извлекались из земли еще не разложившиеся до конца трупы. Даже в сильные морозы почва кладбища источала зловоние» (Арьес 1992: 88).

На церковных погостах не редкостью были и братские могилы, где хоронили бедняков и неопознанные тела. На большинстве кладбищ располагались и массовые захоронения жертв эпидемий. Анонимный парижанин так описывает чуму 1418 года: «Людей умирает очень много. Никто не заботится об их похоронах. Когда стало все совсем плохо, никто не мог и подумать, где их всех похоронить. Были вырыты огромные ямы, пять — у Собора Всех Святых, четыре у Собора Троицы. В каждой яме было похоронено около шестисот человек» (Shirley 1968: 132).

Как выглядело средневековое кладбище и каков был процесс захоронения, можно увидеть на многочисленных миниатюрах того времени. Глядя на них, мы можем заключить, что средневековый погост — это торчащие из земли кости, однообразные деревянные кресты, синие мертвые тела в белых саванах, а иногда и вовсе нагишом, дожидающиеся часа погребения. Никаких памятных знаков на территории погостов не было — это было просто невозможно при той скорости перезахоронения и подзахоронения, которую практиковал церковный клир, а также ввиду отсутствия самой практики индивидуализации могил (Boddington 1987; Rollo‑Coster 2016; Christopher 1998). Например, на кладбище Святого Иоанна Евангелиста за два века было захоронено буквально в одном и том же месте шесть поколений[11]. Филипп Арьес также отмечает: «Обширные скопления надгробных памятников, какими были кладбища древних римлян, исчезли из топографии средневекового города. Лишь постепенно вновь появляются немногочисленные видимые надгробия. Цивилизации, относящиеся к эпохе Средневековья и началу Нового времени, никак нельзя назвать кладбищенскими: ни пространства, ни видимой обстановки они своим мертвым не предоставляли» (Арьес 1992: 394).

Характерным примером устройства средневекового кладбища является знаменитое кладбище Невинноубиенных младенцев Вифлеемских в Париже[12]. Это очень старое кладбище. Согласно данным археологических раскопок первые захоронения на этом месте появились еще в IX веке. В 1137 году, когда король Людовик V распорядился о переносе на это место рынка Шампо, здесь уже было небольшое кладбище для усопших прихожан церковного прихода Сен-Жермен-л'Осеруа. Сначала это кладбище с отдельными каменными саркофагами предназначалось для парижской аристократии. Но во время чумы оно стало местом массовых захоронений. При Филиппе II (1180–1223) кладбище было расширено и по королевскому указу обнесено трехметровой стеной. Короля возмущало, что кладбище не огорожено и на нем устраиваются бурные пирушки, хулиганские драки и даже любовные свидания.

К XIV веку на 7 000 квадратных метров некрополя уже хоронили покойников из 19 церквей, а также умерших в больнице Отель-Дьё и неопознанные трупы (Ziegler 1982:163; Horrox 1994:267). Слой захоронений к XV веку уходил на 10 метров в глубину, а одна могила могла содержать останки полутора тысяч покойников. В неделю совершалось более 60 новых захоронений. В последние 30 лет существования кладбища, по воспоминаниям ее последнего могильщика Франсуа Путрена, в трех общих могилах было захоронено около 90 тысяч тел (Там же). Почва была настолько перенасыщена разлагающимися останками, что уже не могла принимать новые трупы. Однако парижане верили, что земля этого места особо сильна и поэтому справится с любой нагрузкой. Разумеется, большинство захоронений производилось без гроба: он занимал слишком много драгоценного места и к тому же довольно долго разлагался.

Наряду с гораздо более поздним Пер-Лашез, кладбище Невинноубиенных младенцев — одно из культовых кладбищ Парижа. Долгое время, в лучших средневековых традициях, здесь находились торговые ряды. Жан-Батист Гренуй, главный герой книги Патрика Зюскинда «Парфюмер», родился именно здесь: «в парижской клоаке, под прилавком рыбных рядов», среди могил. Самое популярное кладбище Парижа было закрыто только в 1780 году. Причиной послужило то, что одна из братских могил дала «трещину» и буквально выбросила останки в подвалы домов на примыкавшей к кладбищу улице Белья. После закрытия кладбища останки более 2 миллионов людей были перенесены в специально созданные катакомбы на окраине Парижа (Oosterwijk 2008:140).

Поскольку небольшие церковные погосты быстро заполнялись, сгнившие останки извлекали из могил и переносили в темные подвалы церкви или в специальные помещения на территории прихода. В Бретани в конце XV века местные власти, устав от постоянного зловонья церковных погостов и многочисленных разбросанных костей, обратились к клиру с просьбой решить эту проблему. Вскоре были построены «реликварии» — специальные места для хранения костей (Ламонт 1984). Сам король Людовик Святой в XIII веке совершал «милосердное деяние», собирая в мешок кости на местном кладбище для перенесения их в специальные хранилища — костницы. Его придворные, помогавшие ему в этом непростом деле, затыкали носы, спасаясь от запаха разложения тысяч тел (Козьякова 2002:332).

Католические костницы — это, как правило, склепы или часовни, где были свалены груды костей. К наиболее известным и доступным сегодня для осмотра костницам относятся оссуарии при церкви Санта-Мария-делла-Кончеционе в Риме и Капелла костей в португальском городе Эворе. Знаменитый оссуарий находится и в катакомбах Парижа, где собраны останки более 2 миллионов умерших с уже упомянутого кладбища святых Невинноубиенных младенце. Костел в чешском Седлеце представляет собой удивительный пример втоичного использования останков: его интерьер полностью отделан человеческими черепами и костями. Для оформления было использовано около 40 тысяч человеческих скелетов.

Кладбища являлись серьезным источником дохода для приходского клира. Семьи покойных вносили постоянные пожертвования на деятельность храма. Поэтому приходы стремились хоронить покойников из как можно более обеспеченных семей и как можно большее их количество. Чтобы привлечь богатые семьи, храм или монастырь стремился обзавестись мощами святых, тем самым повышая свой социальный и символический статус. В итоге это приводило к повышению количества захоронений, а значит, и пожертвований и все это при минимальных затратах. Довольно эффективная бизнес-модель.

Финансовый ресурс, которым были кладбища, часто становился причиной конфликтов и даже открытого противостояния между монастырями и приходами. Например, в 1392 году монахи Абингтонского монастыря в Англии разогнали похоронный кортеж с телом богатого аристократа, направлявшийся для захоронения на кладбище местной церкви, чтобы заставить родственников отвезти тело в монастырь. Чуть позже они выкопали 67 трупов наиболее знатных фамилий из приходских могил и перезахоронили их на территории своего кладбища. В 1298 году Уильям IV де Бошан, граф Уорик, по совету францисканского монаха Джона Олни пожелал быть захороненным не на территории центрального Вустерского собора, как это было принято у местной аристократии, а на погосте францисканской церкви. Летописцы упоминают, что, когда пришло время, тело покойного Уильяма IV было пронесено монахами по городу буквально как «военный трофей» — настолько францисканцы были рады заполучить труп графа и обеспечить себе и постоянный доход. В 1152 году, когда местный отшельник по имени Вулфрик умер в небольшой деревушке в Хаслбери, об этом сразу прознали монахи из находившегося по соседству монастыря. Они попытались выкрасть его тело. Однако их атака была весьма успешно отбита священником Осбертом и нанятой им бандой местных головорезов (Christopher 1998: 80–88). В Тулузе монахам с помощью активного маркетинга и продвижения своих кладбищ удалось получить под свой контроль более половины всех проводимых похорон, а в английском Норвиче — около трети, что вызвало недовольство местного клира (Tanner 1984:95). Схожие истории происходили и в Италии, где местному епископату и приходским священникам составляли активную конкуренцию монашествующие ордена (Strocchia 1992). Надо полагать, что подобные конфликты случались во всех регионах средневековой Европы.

Я не буду подробно разбирать характер взаимоотношений между епископатом, приходами и монастырями, скажу только, что каждая из церковных единиц стремилась создать свое собственное кладбище, а затем сохранить его под своим управлением именно с целью извлечения прибыли. Это простой рыночный механизм: каждая церковная община стремилась сопровождать своих прихожан от рождения до Страшного суда, получая за это постоянный доход (Christopher 1998: 80–88).

Современному человеку может показаться, что средневековые кладбища представляли собой довольно печальное зрелище: торчащие из земли кости, отсутствие индивидуальных могил, жуткие санитарные условия, да к тому же еще и криминальные разборки местных священников. Действительно, вопросами благоустройства кладбищ церковь не очень интересовалась. Гораздо большее значение имел не визуальный облик захоронений, а сама локация захоронения и поддержание его сакрального статуса. Родственники умершего человека готовы были платить большие деньги за упокоение останков в статусном месте: поближе к алтарю, на территории знаменитого прихода, рядом с мощами почитаемого святого и т. д. Средневековые кладбища не слишком отличались друг от друга, чего нельзя сказать о средневековых похоронах.

Похороны под управлением церкви

На протяжении десяти веков церемониал христианских похорон серьезно менялся. Если в ранние Средние века похороны были достаточно скромными и по-христиански аскетичными, то уже в позднее Средневековье траурные мероприятия состояли из шествий, молебнов, заупокойных месс и т. д. (Paxton 1990:203). Как правило, церемониалы погребения знатных особ были куда разнообразнее, чем у простолюдинов. Похороны являлись демонстрацией статуса семьи погребаемого. Например, чем выше был статус покойного, тем ближе место его захоронения располагалось к алтарю и тем больше людей участвовало в похоронном шествии.

В Средние века похороны еще не являлись полноценным рыночным благом, но за них, конечно, нужно было платить. Плата взымалась за копку могилы, за услуги пономаря и певчих, за процессию и за само место погребения. Все эти услуги предоставляла церковь, местный приход или монашествующий орден — оплата за погребение рассматривалась как пожертвование (Bassett 1992). Бесплатные похороны тоже были, но представляли собой настолько жалкое зрелище, что даже самые бедные люди стремились скопить хоть какую-то сумму, дабы не быть погребенными голышом в общей яме.

Как правило, технически похоронами ведал специальный человек при приходе. В Англии он носил название секстона. Зачастую это было не лицо духовного звания, а светский человек, отвечающий за имущество церкви: колокола, утварь, хозяйственные принадлежности и т. д. Слово sexton происходит от средневекового латинского слова sacristanus, означающего «хранитель священных предметов». В английский язык это слово вошло через англо-нормандский, где имело форму segrestein с тем же значением. Секстон отвечал не только за колокола и утварь, но и за копку могил и содержание церковного погоста. Практически во всех европейских странах существовали аналоги секстонов. Например, в германоязычных странах они назывались kuster. Сходные должности были и в еврейских общинах — их именовали «габбай». Во многих сельских регионах Европы, где сохраняется сильная религиозная община, секстоны до сих пор отвечают за поддержание порядка на церковных погостах.

Одним из самых знаменитых секстонов Англии был Роберт Скарлетт, или, как его еще называли, Старый Скарлетт. Он умер в 1594 году в возрасте 98 лет, проработав большую часть своей жизни могильщиком в соборе города Питерборо. Его портрет помещен над западной дверью этого великого собора XII века. За свою долгую карьеру он похоронил двух королев: жену Генриха VIII Екатерину Арагонскую и королеву Шотландии Марию Стюарт. Существует легенда, что именно Скарлетт стал прообразом могильщика в шекспировском «Гамлете». Знаменитый диалог двух могильщиков из этой пьесы происходит именно между Секстонами. В оригинале могильщики названы gravedigger, но в трагедии один из могильщиков говорит о себе: «О, здесь на датской земле я тружусь секстоном уже 30 лет» («Why, here in Denmark: I have been sexton here, man and boy, thirty years») (акт 5, сцена 1).

Таким образом, секстой — это одна из первых секулярных профессий похоронной сферы. Секстоны отвечали не за ритуальные практики, а за хозяйственную часть, при этом получая оплату за свой труд. По функции они приближались к современным похоронным распорядителям.

Точной информации о существовании других специальных людей, которые занимались бы похоронами при церкви или вне ее, у нас нет. Мы не знаем об уровне доходов этих людей и о престижности данной работы. Организацией похорон вместе с секстоном долгое время занимались местные религиозные общины, в обязанности которых входил поиск упряжки для перевозки тела, организация траурного шествия, поиск необходимых ритуальных атрибутов и т. д. Многие из необходимых атрибутов хранились на церковных складах под надзором секстонов.

Говоря об организации похорон, необходимо сказать не только о церковных общинах, но и о первых проявлениях профессиональной и социальной солидарности. В эпоху Средневековья европейская цивилизация начинает формироваться как городская культура. Население городов составляли различные ремесленники и торговцы, которые объединялись в союзы и гильдии. Город становился особым пространством, где происходит разделение труда, складываются рыночные и обменные отношения, формируются ремесленные союзы. Именно профессиональные средневековые гильдии были первыми, кто обеспечивал достойное проведение похорон своим членам[13]. По сути эта структура аналогична крестьянском сообществу, однако сформирована она по профессиональному признаку[14]. Как отмечает Гарри Ричардсон: «Гильдии нанимали для служб священников, платили за службы своим святым покровителям, организовывали похороны, принимали участие в управлении приходами, оплачивали мессы и заупокойные службы» (Richardson 2005:145). Например, гильдия кожевенников в Кембридже выплачивала 16 пенсов в год за то, что в храме Св. Катарины постоянно стояло 3 восковых свечи за упокой погибших товарищей. В 1409 году гильдия обувных мастеров города Осло договорилась с монашеским орденом доминиканцев, чтобы те взяли на себя функции погребения и поминовения членов их гильдии (Korpiola and Lahtinen 2015:163).

У каждой гильдии в средневековом Лондоне был свой фонд, в который члены вносили по 1–2 пенса в месяц и который целиком шел на оплату похорон. В малочисленных гильдиях обычно хоронили не более 2–3 человек в год, в то время как в больших объединениях хоронили по несколько десятков. Для не пришедших на похороны членов гильдии предусматривались разные виды штрафов и наказаний. Цеховые фонды являлись прообразом будущего похоронного страхования и кооперативных похорон, о которых я еще буду говорить в следующих главах.

В организации похорон принимали участие братства и общества милосердия. Филипп Арьес отмечает: «Создание братств отвечало трем стремлениям людей того времени. Первое — обеспечение гарантий для потустороннего мира: умершим гарантированы заупокойные молитвы их собратьев, захоронения происходят в часовне братства, где будут совершаться богослужения, дабы души усопших обрели вечный покой. Если приходское духовенство и монахов завещатели подчас подозревали в том, что те способны пренебречь своими обязательствами перед донатором, то молитвенное заступничество членов братства считалось делом надежным» (Арьес 1992:179).

Самым знаменитым из подобных обществ милосердия была «Мизерикордия», учрежденная в 1244 году монахом доминиканцем Пьером Босси во Флоренции. Братство существует и в наши дни. В Средние века эта организация объединяла представителей самых разных слоев общества, объединенных идеями милосердия и благотворительности. Члены общества носили черные капюшоны, скрывающие лица, что должно было обеспечить анонимность и равенство внутри братства. Одной из функций братства являлось сопровождение мертвых к месту упокоения — чаще всего жертв чумы и других смертельных болезней или бедняков, не имевших средств для достойного погребения (Strocchia 1992). «Мизерикордия» до сих пор организует похороны для членов своего братства, а также предлагает услуги организации похорон на коммерческой основе. В собственности братства есть два собственных кладбища. Очевидно, «Мизерикордия» — это одна из старейших организаций в мире, которая занимается похоронами.

«Ни живые, ни мертвые»: бессмертие и мертвое тело средневекового человека

Ответ на вопрос, почему именно так было организовано похоронное дело в Средние века, лежит в особом отношении к телу и к смерти как таковой. Именно из особой мортальной картины мира и вырастают административные практики и устройство похоронной инфраструктуры.

Начать стоит с того, что Средневековье — это время повсеместной, повседневной, неконтролируемой смерти (Гуревич 2005). Люди умирали рано и по самым разным причинам. Например, в английском высшем обществе в период между 1350–1500 гг. только половина его представителей перешагивала 50-летний рубеж (Jones 2000: 126). Крайне высок был уровень детской смертности: каждый второй рожденный ребенок умирал в течение первого года жизни (Harper and Row 1987: 199). Миллионы жизней уносили эпидемии, такие как тиф или чума, последняя всего за два десятилетия XIV века уничтожила около 35 миллионов человек по всей Европе (Kiple 1993: 663)[15]. Смерть в Средние века была привычной частью повседневной жизни человека, близость смерти усиливалась социальной структурой средневекового общества, когда люди жили в небольших и замкнутых сообществах, зная друг друга буквально в лицо. Возможно поэтому неизбежный средневековый макабр, memento mori («помни о смерти»), и другие иконографические сюжеты, такие как ars moriendi, проходят красной нитью через все Средневековье. «Увы, удел назначен нам и недостойный, и обманный! Деревья листьям и плодам дают начала, ты же — вшам и гнидам лишь приют желанный. Вино, елей или бальзам они приносят; ты же — срам, мочу, блевоту, кал поганый», — писал средневековый поэт Эсташ Дешан. Непредсказуемость смерти и ее угрожающая повсеместность и непредсказуемость осмыслялись через идеи фортуны, веру в судьбу и ожидание скорого конца света.

«Ни одна эпоха не навязывает человеку мысль о смерти с такой настойчивостью, как это делает XV столетие», — пишет Йохан Хёйзинга в «Осени Средневековья» (Хёйзинга 1988: 149). Средневековая иконография вполне намеренно делала акцент на неминуемости смерти и ее ужасающей биологичности. Как отмечает Михаил Майзульс, «высокий градус визуального насилия — это важная черта всей позднесредневековой европейской иконографии. Это насилие нужно для того, чтобы через созерцание страданий Христа, Богоматери и святых прийти к состраданию, а страдание и сострадание — это путь к покаянию, очищению и спасению. Позднесредневековая иконография делает ударение на боли, страдании, смерти, крови сакральных персонажей. Это всевозможные изображения тел мучеников — распиленных, сожженных или расчлененных» (Майзульс 2015). Церковь полагала, что подобная биологичность спасительна для души человека. Очевидно поэтому торчащие из земли кости на церковных погостах и общая запущенность мест захоронений воспринимались как вполне нормальное дело.

Согласно учению Церкви причина человеческой смертности заключается в его греховной природе: человек смертен по наказанию божьему за грехи Адама и Евы. Поэтому тело человека, как источник греха, не вызывало должного почтения у благочестивых христиан. Зачем проявлять уважение к тому, что является первоосновой страданий и отдаления от Бога? Христианство требовало укрощения плоти усердной молитвой, изнуряющим постом, физическим самоистязанием, ограничением комфорта (Корбен, Куртин, Вигарелло 2002: 112). Средневековый человек стыдился своего тела, которое было ему неведомо и непонятно, в том числе из-за низкого уровня развития медицины. Поэтому и кладбища, как места упокоения греховного тела, и похороны (не в ритуальном аспекте, а как манипуляции с этим греховным телом) не вызывали большого интереса и необходимого, как нам может сегодня показаться, почтения.

Средневековая мортальная картина будет неполной без еще одного важного средневекового представления о загробной жизни — догмата о чистилище и всеобщем воскресении. Католическая церковь рассматривает смерть тела как переходный этап между земной жизнью и жизнью вечной. После смерти душа отделяется от мертвого и грешного тела и отправляется на тот свет. Там она должна попасть или в рай, или в ад — кому как воздастся по итогам его земной жизни. А тленное и богомерзкое тело остается на земле в ожидании воссоединения с душой во время всеобщего воскрешения из мертвых и Страшного суда. В представлении Церкви тело неразрывно связано с душой и обязательно должно физически воскреснуть: «Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут. Ибо, как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в Самом Себе. И дал Ему власть производить и суд, потому что Он есть Сын Человеческий. Не дивитесь сему; ибо наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло — в воскресение осуждения» (Ин. 5:25-29)[16]. Но если праведники попадут в рай, а грешники в ад, то какова судьба тех, кто творил и добро, и зло? Средневековый человек отвечал: «Они попадут в чистилище» (Ле Гофф 2009).

Согласно учению католической церкви, чистилище — это своего рода временное пристанище для «не достаточно праведных» душ. Для средневекового человека это именно то место, куда попадет большинство окружающих его людей. Пока душа находится в чистилище, живые могут помочь мертвым. И даже больше — мертвые находятся среди живых[17]. Отсюда вытекает несколько следствий-практик, которые легли в основу похоронного дела в Средние века.

Во-первых, родственники умершего должны постоянно совершать заупокойные молитвы, чтобы облегчить посмертную участь усопшего, искупить его грехи и таким образом помочь ему перед Страшным судом (Laqueur 2015: 88). Блаженный Августин уделяет этому важному вопросу целую главу в своей книге «О граде Божьем» (Августин 1998: 373–393). Гуревич отмечает, что уже в XI веке повсеместно сложилась практика поминовения мертвых и вознесения молитв об усопших. Люди стремились оказать максимальное влияние на свою посмертную участь: в завещаниях богатые аристократы указывали на необходимость отмаливания собственной души и даже наперед оплачивали определенное количество церковных служб[18].

Во-вторых, необходимо упокоить останки в правильном, благодатном месте — то есть поближе к храму[19]. Сама процедура погребения и уж тем более визуальное украшение могилы не играют роли, потому что могила — это всего лишь место ожидания всеобщего и к тому же скорого воскресения, а значит, и соединения тела с душой[20]. В середине XIV века Уильям Эдингтон, епископ Уинчестера, пишет: «Католическая церковь верит в воскресение тела из мертвых. Тело умершего, освященное свершением Святых Таинств, погребается не в языческих местах, а на специально освященных кладбищах и в церквях, где тела содержатся как мощи святых, до дня воскресения» (Puckle 1926: 255).

В дополнение к этому постоянное ожидание конца света не оставляет средневековому человеку места для осмысления смерти во временной перспективе — ведь за кончиной, по сути, совсем скоро должен наступить Страшный суд и всеобщее воскресение. Средневековый человек не чувствовал прошлого и не был заинтересован в долговременном планировании своего будущего. С точки зрения Мирчи Элиаде, это вполне логично: мифологическая картина мира не предполагает четких границ между прошлым и будущим, между живыми и мертвыми (Элиаде 2012). Именно поэтому практически в любых культах мы встречаем постоянное обращение к умершим предкам, их постоянное влияние на повседневную жизнь и, как следствие, материальные свидетельства их присутствия — средневековое христианство здесь не исключение. Можно сказать, что человек Средневековья не видел необходимости в физических границах между кладбищем, церковью и городом: ландшафт средневековых улиц органично включал в себя и «мертвое», и «живое» — и то, и другое были одинаково реальны. Могилы и кладбища — это действительно временные пристанища для христианина (Ламонт 1984).

Интересно, что Роберт Герц (1881–1915) — один из первых антропологов, обратившихся к теме смерти, — посвятил свои обширные исследования именно схожим похоронным ритуалам. На примере полевых исследований племен острова Борнео он продемонстрировал, что представители изучаемых им племен убеждены, что после физической смерти человек оказывается в состоянии «не живого и не мертвого». Герц называет это «промежуточным периодом». Физически мертвый человек как бы пребывает в этом символическом состоянии, пока с помощью особого ритуала он не будет переведен в разряд мертвых. Герц описывает ритуал «двойных похорон»: сразу после смерти труп помещается в специальное место, где ждет своего часа, пока плоть окончательно не отделится от костей. И только потом сами кости захораниваются в месте окончательного упокоения. Герц объясняет это тем, что тело нуждается в освобождении от души. Душа уходит не сразу, а в процессе гниения постепенно отделяется от физиологической оболочки. Герц связывает это с особыми представлениями о связи жидкостей (крови, слюны, мочи), души и тела (Hertz 2004). Можно провести некоторые параллели с тем, как обращались с останками в Средние века, ожидая, пока плоть сгниет в земле, и затем сохраняя кости в специальных хранилищах. Особенно это важно, если учесть представления средневекового человека о чистилище и «не до конца мертвом» состоянии человека после биологической смерти.

Корни подобного отношения к смерти, умиранию и мертвому телу лежат в средневековой философии, которая выстраивалась на древнегреческом идеализме. Корлисс Ламонт, подчеркивая противоречивость и непоследовательность многих представлении средневековой церкви в отношении к смерти, телу и бессмертию, называет это попыткой соединить дуализм и монизм (Ламонт 1984). Отвержение материи диктует отрицательное отношение к телу. В этом ракурсе для самой идеи бессмертия целостность тела совершенно не важна. Бессмертие, понимаемое очень прямо, то есть как непосредственное физическое воскрешение тела, причем в его идеальном виде, не нуждается в сохранении земной физической оболочки. Раз идея телесного бессмертия отвергает необходимость подобного сохранения, то и в институциях, которые обслуживают тело, нет никакой необходимости. Кладбище, как понимаем его мы сейчас, не существовало в Средние века, а церковные погосты не были предназначены для сохранения телесных останков (Rugg 2015).

Только в позднее Средневековье закладывается структурный фундамент для развития и трансформации похоронной сферы. С XIII века европейская культура формируется как преимущественно городская. Как уже отмечалось, основное население городов составляют ремесленники и торговцы, объединенные в профессиональные союзы. В средневековом городе возникают особые культурные формы и практики: театр, уличные представления, ярмарки и т. д. Развивается местное самоуправление, растет слой обеспеченных горожан — буржуазии. Это приводит к тому, что, с одной стороны, гильдии и цеха все активнее включаются в процесс организации похорон членов собственных сообществ, а с другой — буржуазия становится главным потребителем ритуальных услуг. В позднее Средневековье похороны приобретают первые потребительские черты: они не только выполняют религиозную функцию, но и служат для демонстрации статуса погребаемого и его семьи. В этом заключен серьезный ресурс для будущей коммодификации похорон и их секуляризации.

В XV веке замкнутая средневековая католическая цивилизация начинает разрушаться. С началом колонизации, великих географических открытий, с развитием общественных и точных наук, философии, появлением идей гуманизма и т. д. перед средневековым человеком открывается новый мир, который требует объяснения. Религиозная доктрина больше не в состоянии дать удовлетворительные ответы на новые, весьма острые, вопросы. С другой стороны, открытия были бы невозможны без формирования европейского политического/культурного/социального ландшафта как ландшафта прежде всего городского. Именно город становится местом, где формируются вертикальные связи, где возникает «новый европейский человек», который и разрушает средневековый европейский уклад. Повышается уровень медицины и увеличивается продолжительность жизни[21]. Из городской культуры вырастают капиталистические отношения[22].

Эта культурно-социальная напряженность становится причиной Реформации, которая привела не только к серьезным уступкам со стороны католической церкви, но и к религиозным войнам во Франции (Варфоломеевская ночь)[23], гонениям на протестантов, Тридцатилетней войне, а также к развитию научного знания и философии. Протестантские страны получили мощный толчок развития благодаря более гармоничному соотнесению новой религиозной догматики с чаяниями буржуазии и складывающимися капиталистическими отношениями.

К концу XVI века Европа подошла в ценностном модусе, принципиально отличном от того, каким он был в Средние века. Католический мир, который объединял все народы Западной Европы под духовным руководством Папы Римского, прекратил существование. И конечно, в этом новом мире новое место потребовалось и мертвым.

Реформация и отношение к смерти

Магдалена Лютер, любимая дочь инициатора Реформации Мартина Лютера, умерла 20 сентября 1542 года. Ей было всего 13 лет. Она умирала от лихорадки, и ничто не могло ей помочь. Мать Катарина Лютер молилась за нее. Отец повторял: «Я очень люблю свою дочь, но если это твоя воля — взять ее, то я буду рад узнать, что она с тобой, Господи». Вскоре Магдалена умерла в его объятиях. Молитвы родителей прекратились. Магдалена оказалась вне досягаемости человеческого заступничества (Koslofsky 2000: 122)[24].

Эта сцена показывает нам, насколько кардинально отличается представление о смерти у католиков и у протестантов. Мы уже говорили, что после биологического умирания, согласно католическим представлениям, все самое важное только начинается. Средневековый человек начинает молиться за спасение души и за успешный «перевод» покойного из чистилища в рай. Почему же для протестантов это вдруг потеряло всякий смысл?

Дело сразу в нескольких догматических новшествах. Sola scriptura («только Писание») — это первый из пяти главных догматов Реформации[25]. Согласно этому принципу Библия — это единственный источник слова Господа, она не требует никаких дополнительных толкований. Следовательно, все интерпретации, возникшие за тысячелетие существования Римско-католической церкви, не имеют никакого прикладного значения и фактически признаются пустыми фантазиями человека. Протестантизм решительно выступил не только против индульгенций, почитания Девы Марии, святых, мощей, таинств, но и против чистилища, считая его выдумкой средневековой схоластики. Протестантизм вычеркнул чистилище из мира нового человека[26].

Из догмата «только Писание» логично вытекает и другое убеждение — Sola gratia, которое можно перевести как «только благодатью». Это доктрина о том, что спасение приходит исключительно как Божья благодать. Спасение — это не заслуженная милость, и ее нельзя выпросить даже долгими молитвами. Поэтому нет никакой необходимости в заупокойных молитвах: судьба покойного уже предрешена. Именно поэтому Лютер прекращает молиться в тот момент, когда дочь умирает. В своих последних молитвах он лишь уповает на волю и милость Господа, надеясь, что умирающее дитя войдет в Царство Божье (Там же).

Отказ от чистилища не просто отменяет практический смысл посмертных молитв. Он изменяет вообще весь принцип взаимоотношений между живыми и мертвыми в Европе второй половины второго тысячелетия. Догматические новшества и сопряженные с ними социальные и культурные трансформации приводят к серьезным изменениям в похоронно-поминальных практиках. Изменяются и места погребения, и принцип их устройства и обслуживания.

Изобретая память: кладбища и похороны в период Реформации

С раннего Нового времени начинается медленный процесс переноса кладбищ за церковную ограду. Это становится возможным потому, что в протестантизме происходит пересмотр самого понятия святости (ее источника) и сакрального пространства. В протестантизме храмом является, по сути, любое физическое пространство, где собираются люди для того, чтобы прочитать Слово Божие: протестантизм переносит акцент на человека вместо предметов и мест отправления культа. Таким образом, церковная ограда утрачивает свой сакральный статус: отныне покойника можно хоронить не только в границах освященного храмового пространства[27]. Синод 1526 года в городе Хомберг признал, что нет никакой разницы для спасения души, где покоятся останки умершего человека: в церковной ограде или на кладбищах за чертой города (Koslofsky 2000: 37). В Шотландии протестантские власти идут еще дальше. Они воспринимают старые костницы и массовые церковные захоронения как мрачный пережиток прошлого, и поэтому уже в 1611 году законодательно запрещается хоронить на территории церквей под угрозой штрафа в 20 фунтов (огромные в то время деньги) (Horsbroch 2004). Физическое разделение мира живых и мира мертвых является следствием секуляризации и развития религиозной мысли.

Кладбища не просто переносятся за городские стены, но и меняются визуально. За ними начинают ухаживать. Мартин Лютер описывает собственное представление о кладбище, и это представление ложится в основу протестантских некрополей: «Кладбище по праву должно быть прекрасным и тихим местом, удаленным от мирской суеты и повседневной жизни. На кладбище надо приходить и благоговейно размышлять о смерти, Последнем Суде и воскрешении… Кладбище должно быть достойным местом, святым, местом, чтобы входить в него с трепетом и почтением» (Koslofsky 2000: 65). Первыми, кто начинает это делать, являются гернгутеры — ответвление моравской гуситской церкви. Происходит это в конце пятнадцатого столетия: «Тела умерших с радостью относят на кладбище, которое всегда устраивается в виде сада; при этом бывает музыка; поминовение по усопшим братьям совершается только один раз в году, утром в Светлый праздник. Относясь холодно к догматам веры, гернгутеры сосредоточивают все свое внимание на нравственно-практической стороне христианства» (Булгаков 1994).

Есть и другие факторы, оказывающие влияние на процедуру захоронения. XVI и XVII века являются периодом перехода от концепции открытой средневековой семьи к замкнутой современной семье[28]. На английских надгробьях того времени муж или жена обычно преклоняют колени в молитве, их дети тоже встают на колени, но уже по бокам или даже позади них (Ruiz 2015). Семья изображается как ретроспективная династическая единица. Соответственно, кладбище становится не просто специальным местом для долгосрочного ожидания будущего воскрешения, но прежде всего семейным захоронением, требующим четкой идентификации (Stone 1988; Earle 1989). Могилы приобретают границы (в отличие от хаотичного расположения на средневековых погостах), появляются семейные усыпальницы, а на памятниках пишут имена и фамилии усопших.

В новую концепцию семьи органично вписывается новая протестантская логика спасения как Божьей благодати с необходимостью угадывать Божью волю в персональных историях успеха. Биография приобретает самостоятельное значение. Между категориями доброго семьянина и доброго христианина ставится знак равенства (Lewellyn 1991: 101–108). Именно поэтому в раннее Новое время массово появляются эпитафии на могилах простых людей. В таких эпитафиях рассказывается история жизни умершего человека. Причем надписи впервые не придерживаются обязательной библейской тематики, они строятся не по принципу поучительного и нравственного нарратива, а рассказывают о заслугах усопшего[29]. В это время широко распространяется надпись «RIP» (англ. rest in peace — покойся с миром). Появляются надгробные надписи, напоминающие о необходимости сохранения памяти о человеке. Мемориальное искусство становится одним из основных инструментов увековечивания памяти (Ruiz 2015).

Кладбища постепенно становятся семейными парками памяти, где важна персонализированная человеческая история, которая призвана продемонстрировать, что умерший был хорошим семьянином и добрым христианином. Герман Люббе называет это «рождением индивида», которое и приводит к переформатированию самих мест погребения (Lubbe 2003). Виталий Куренной отмечает, что кладбища Нового времени, в отличие от средневековых кладбищ, устроены в принципиально новой исторической ретроспективе: «Рассматривая это необычайное уплотнение останков умерших, приходишь к выводу, что средневековая христианская культура не знает исторического времени в нашем понимании — ее не беспокоит фиксация памяти как особая практика, возникшая по мере осознания хода переменчивой истории» (Куренной 2015). Причины можно найти и в снижающемся напряжении от постоянного ожидания конца света: мир не только стремится к скорому концу, но и имеет свою историю и значение здесь и сейчас.

Можно сказать, что в ранее Новое время рождается память. Если человек Средневековья, по выражению М. Блока, «в общем и целом индифферентен ко времени», то на рубеже XV – XVI веков время не просто начинает играть существенную роль в социальной и экономической организации жизни, но становится секулярным понятием, не подчиненным исключительно догматическому толкованию[30]. Новое представление о времени приводит к тому, что для человека Нового времени все большее значение имеют вопросы прошлого и будущего как некоторых вполне осязаемых темпоральных категорий. Это, в свою очередь, приводит к «материализации» памяти. Как отмечает Адриан Форти, западные концепции памяти приходят к пониманию того, что твердая материя может сохранять воспоминание и служить напоминанием о прошлом — таким образом появляются места и предметы памяти (Forty 1999).

Подобная коммеморативная (от франц, comme 'как' и memoria 'память') тенденция, которую не знал человек Средневековья, находит свое отображение не только в надгробных памятниках, но и в поминальных ритуалах. В ранее Новое время впервые появляется устный жанр соболезнований как особая форма выражения скорби и сочувствия. Соболезнования, в частности, содержат упования на лучшую долю покойного.

Протестантизм отвергает обязательную роль духовенства в религиозном опыте. Большая часть протестантской религиозной литературы, посвященной подготовке человека к смерти, предназначалась, в отличие от средневековой католической литературы, для домашнего чтения в кругу родных и близких[31]. Похоронная проповедь и молитва становятся своего рода публичным воспоминанием об умершем с перечислением его заслуг и оценкой его дел. Биографическое проговаривание актуализировалось как поминальный нарратив (Houlbrooke 2000; Pritchard and Chamberlain 2012).

Надо сказать, что многие протестантские деноминации отвергают любую форму духовенства. Если в католицизме именно священник является главным действующим лицом на похоронах (он ведет мессу и произносит проповедь), то в протестантизме похороны (как и любое другое религиозное действие) становятся коллективным процессом. Так, например, лютеранская церковь в Германии пыталась «развивать структурированную погребальную церемонию, которая включала коллективное шествие, массовую проповедь и широкое участие всей церковной общины» (Koslofsky 2000: 114). Таким образом, похороны приобретают функцию коллективного конструирования памяти о человеке.

В англиканской церкви в XVI веке это привело к упрощению церковных служб, связанных с заупокойными молитвами. Как отмечает Джордж Камминг, в первом молитвеннике Эдуарда VI (1549) отпевание состояло из семи этапов. Начиналось все с вечерни в доме покойного, затем следование процессии в церковь, служба в церкви, заупокойная, шествие к могиле, опускание гроба в могилу и финальный этап — возвращение процессии в церковь (Cumming 1969: 64–65). Всего через три года во втором молитвеннике Эдуарда VI (1552) служба «О погребении мертвых» сокращается в два раза, причем акцент делается не на поминальной мессе, а на том, что должно быть сказано непосредственно у могилы (Guernsey 1885).

Джон Драпер отмечает, что скудность похоронных ритуалов в англосаксонском постреформационном мире, обусловленная протестантским отношением к смерти, привела к бурному развитию вторичных практик горевания: траурной поэзии, различным соболезнованиям и т. д. (Draper 1967). Показательно, что именно в начале XVIII века, через полтора века после Реформации, в Англии появляются и так называемые «кладбищенские поэты» (graveyard poets): Томас Парнел, Оливер Голдсмит, Уильям Каупер и т. д. Все эти поэты черпали свое вдохновение на церковных погостах, описывая созерцаемые атрибуты смерти (от черепов до призраков) и рассуждая о взаимоотношениях между живыми и мертвыми. Многие из них, кстати, работали секстонами. Одно из самых известных произведений кладбищенской поэзии — «Элегия на сельском кладбище» Томаса Грея, дважды переведенная на русский язык В. А. Жуковским. «Кладбищенская» поэзия стала предтечей английского романтизма и готического романа. Кэролл Кларк полагает, что возникновение подобного рода поэзии отвечало чаяниям нового английского среднего класса и было связано как раз с упрощением похоронной службы и, как следствие, с необходимостью заполнения символической пустоты (Clark 1930).

Реформация и протестантская этика приводят к развитию научного знания и его гуманизации. Перенос кладбищ за городскую черту связан и с растущим гигиеническим недоверием к мертвому телу[32]. Королева Шотландии Мария Стюарт в сентябре 1564 года пишет: «Мы должны признать, что кладбища города Данди располагаются прямо посередине города. В тех же местах, в которых ведется повседневная торговля. Из-за этих погребений возникают угрозы чумы и, очевидно, другие болезни. Поэтому захоронения прокаженных и чумных посередине города только создают опасность и не позволяют бороться с болезнью» (Koslofsky 2000: 122). Крейг Козлофски отмечает, что уже с конца XV века, то есть еще до Реформации, некоторые немецкие кладбища также начинают выносить за стены города по причине переполненности церковных погостов и возникновения угрозы эпидемий. Так, например, в 1480 году герцог Баварии и городской совет обращаются к Папе Сиксту IV с просьбой разрешить перенос погоста Frauenkirche за городскую черту (Koslofsky 2000: 42). Сам Мартин Лютер был одним из первых, кто говорил о местах захоронения не с теологической позиции, а с гигиенической, признавая опасность распространения эпидемий более важной угрозой, чем споры о спасении и будущем воскрешении (Там же). Таким образом, в самом обсуждении устройства кладбищ догматическая сторона вопроса сменялась практической (Люббе 2016).

Зарождающийся гуманистический культ человека сместил акцент похоронных практик с души на тело и на манипуляции с ним (Gittings 1984). Если в Средние века тело могло запросто разлагаться, будучи едва прикрытым землей, то такая картина становится все менее вероятной в городах эпохи Возрождения и тем более Просвещения. Однако подобное положение скорее служит подтверждением растущего интереса к телу, в том числе и к мертвому, чем пренебрежением к нему, обусловленным религией. Перестройка в представлениях о телесном — интересное свидетельство и яркий пример дискурсивных перемен и смены языка средневековой идеалистической философии на язык зарождающегося материализма. Как отмечает Валерий Подорога: «Человеческое тело — теперь только объект, оно индивидуализируется в качестве человеческого, а не тела, принадлежащего исключительно Космосу, единому Богу или Духу, оно обретает знаки профанного бытия, освобождаясь от диктата со стороны сакрального: его исследуют, подвергают вскрытию после смерти, обучают, лечат, тренируют, дисциплинируют, принуждают к труду, — одним словом, наделяют биологией, анатомией, социоморфными и культурными характеристиками. Так, осознавая себя в качестве владельца собственного тела, человек становится картезианским Субъектом» (Подорога 1995).

Это также является доказательством некоторой растерянности человека Нового времени перед пугающей биологичностью тела: мертвые тела разлагаются, распространяют зловоние и т. д. Мир, который видит человек раннего Нового времени, оказывается гораздо сложнее, чем картина, которую рисует средневековая схоластика. Открытие микроорганизмов, а чуть позже и конструирование микроскопа Антони Левенгуком окончательно разрушает идеалистический и духовный мир человека Средневековья и обнажает ужасающую материалистичность жизни.

С развитием медицины, идей гуманизма и рационализма человеческое тело проходит свою онтологическую сборку и приобретает физическую, материальную целостность. Как отмечает Корлисс Ламонт: «Биология не исключает полностью возможность бессмертия для человеческих личностей, но она настойчиво указывает, что любое бессмертие должно иметь в качестве основы естественные тела» (Ламонт 1984). И поэтому вид распадающегося тела в ранее Новое время начинает вызывать все больше вопросов в связи с бессмертием человека, которое продолжает конструироваться, как физическое воскресение.

Это приводит к распространению практик бальзамирования и сохранения распадающегося тела (Trompette and Lemonnier 2009: 9–30; Mayer 2000: 589–606). Если в Средние века бальзамирование рассматривалось как инструмент сохранения святых мощей и доказательство безграничной божьей силы на земле, то в Новое время бальзамация все шире распространяется среди аристократии и богатых горожан[33]. Как отмечает Филипп Арьес: «Помимо этих соображений играет роль еще одна забота, ранее, кажется, не встречавшаяся: забота о целостности тела. В своем завещании 1597 г., за два года до своей кончины в Мадриде, герцог де Терранова требует похоронить его в родной Сицилии, в церкви монастыря, основанного его предками, рядом с "герцогиней, моей возлюбленной супругой". Итак, его телу предстоит долгое путешествие, однако он решительно настаивает, чтобы его тело "не вскрывали, дабы положить в него благовония или что-либо другое, а оставили таким, как оно есть, и так похоронили". Герцог наотрез отказывается от издавна полагавшихся ему по социальному рангу сложных процедур сохранения от разложения его благородной плоти. Мы угадываем здесь туже идею, какую мы уже встречали у врачей: идею целостности мертвого тела, носителя единства жизненной субстанции» (Арьес 1992: 308–309).

Повышенное внимание к физическому телу приводит к необходимости новых манипуляций с ним: положение в гроб, одевание, сопровождение до места упокоения и т. д. Таким образом, серьезные изменения в социальной и культурной сфере, вызванные Реформацией, привели к кардинальному пересмотру отношения к смерти и к умиранию — это изменило и похоронно-поминальные практики, и сами места захоронения, и визуальную демонстрацию скорби[34].

Конечно, такое кардинальное изменение отношения к бренному телу и связанное с этим увеличение вариативности похоронных практик приводит к необходимости нового администрирования и управления в этой области. Похоронная сфера, начав отрываться от власти церкви, встает на путь коммодификации.

Похоронное дело в раннее Новое время: герольды, глашатаи и гильдии секстонов

Коммодификация похоронной сферы в раннее Новое время начинается с высших слоев общества. В Англии и Франции еще с конца XV века похороны аристократии переходят из сферы ответственности церкви под надзор специальных комиссий. Эти учреждения следят за исполнением необходимых ритуалов согласно статусу умершего. Например, они отвечают за то, чтобы во время церемонии гости стояли в правильных местах по рангу и чину, чтобы траурные действия выполнялись в строгой последовательности и никем не нарушались. В Англии эти функции берет на себя гильдия специально обученных людей, именуемых геральдистами. Они называются College of Arms или College of Heralds[35].

Геральдисты назначались британской короной и наделялись полномочиями действовать от имени монарха во всех вопросах, касающихся использования государственных символов, предоставления новых гербов, генеалогических исследований и регистрации новых родословных. Среди основных функций геральдистов значилась организация церемоний с соблюдением всех предписанных традицией правил и обычаев. Именно геральдисты проводили коронации, вели церемонию открытия заседаний палат парламента, обеспечивали правильность ритуала получения титулов и, конечно, занимались свадьбами и похоронами. Например, на королевских похоронах геральдистам отводилось одно из главных мест. Согласно этикету, они занимают место в передней части процессии, где представляют на всеобщее обозрение различные знаки отличия умершего. Как правило, это было рыцарское облачение. Геральдисты несли шлем, шпоры, перчатку, щит, меч и фамильные флаг и герб. Одна из функций геральдистов заключается в чтении полного списка титулов покойного. Эта традиция сохраняется и в наши дни. Например, 9 апреля 2002 года глава геральдической службы Питер Гвинн-Джонс огласил все 437 титулов королевы-матери Елизаветы во время ее похорон в Вестминстерском аббатстве.

Похороны властвующей элиты и тем более монарших особ всегда находились под юрисдикцией специальных государственных учреждений. Поэтому у английской геральдической гильдии существовали аналоги по всей Европе. В Париже, например, это была особая привилегированная корпорация jures-crieurs de corps et de vin — «глашатаи тела и вина» (Harding 2002: 64). Такое соседство мертвого тела и вина в названии может показаться странным, если не знать историю происхождения этого цеха. Дело в том, что данная гильдия отсчитывает свое начало еще с 1415 года, когда в функцию глашатаев входило озвучивание на городской площади (которая, как мы помним, часто совпадала с пространством городского кладбища) различных важных государственных новостей. Например, это могли быть указы городского главы, судебные решения, известия о смерти человека и в том числе сообщения об актуальной стоимости вина. Они выполняли функцию публичного рупора, официального представителя монаршей власти. По сути, это были те же самые геральдисты[36]. Глашатаи тела и вина находились под протекторатом гильдии всех купцов, объединявшей парижских торговцев, и подчинялись муниципальным властям. С начала XVI века услугами геральдистов и глашатаев могли воспользоваться не только особы, приближенные к королевской семье, но и состоятельные горожане, число которых в это время увеличивается. В своем стремлении быть похожими на аристократию все больше богатых людей стало обращаться к элитарным корпорациям для организации похорон.

Первая коммерческая похоронная церемония, организованная jures-crieurs, прошла 15 ноября 1563 года, когда 16 глашатаев были наняты вдовой Жана Ласклопьера, чтобы держать его фамильный герб и доспехи, оглашать его титулы и заслуги и призывать молиться за упокой его души. Дальше, согласно контракту, они должны были сопроводить тело покойного от городской ратуши, где проходило прощание, до храма и места погребения[37]. Известно, что jures-crieurs регулярно нанимались городскими властями для сопровождения и обеспечения похорон местной аристократии. За свои услуги в 1634 году глашатаи брали по 4 ливра на брата. Во всей Европе глашатаи оповещали о похоронах. В Шотландии они ходили по улицам и зачитывали такое сообщение: «Возлюбленные братья и сестры, я приношу вам известие, что наш покойный друг покинул этот мир по милости Всемогущего Бога. Его звали Вилли Вудкок, он был третьим сыном Джимми Вудкока, обувного мастера. Я прошу вас пойти на его похороны в четверг в два часа дня» (Raeburn 2016: 36–51).

С развитием грамотности и возможностей печати функцию приглашения на похороны вместо глашатаев стали выполнять скорбные письма. По крайней мере, уже в середине XVII века около 4000 из 17000 похорон в год в Париже сопровождались подобными приглашениями (Harding 2002: 82). Похоже, что похоронное приглашение как специальная форма письма появилось в XVII веке и функционировало в основном как входной билет по причине ограниченного количества сидячих мест в церкви и порций на похоронном обеде. Среди самых ранних печатных скорбных карточек были такие, в которых значилась фраза «… и принесите этот билет с собой». Особо важным гостям часто присваивался номер в билете, чтобы обозначить их положение в похоронной процессии. Но изменение концепции семьи, о которой я уже упоминал выше, и смена похоронно-поминальной парадигмы с отмаливания усопшей души на биографический нарратив привели к тому, что необходимость оповещения большого количества людей о смерти попросту отпала. Похороны все больше приобретали черты ограниченной семейной церемонии, и такое приглашение стало важным знаком близости приглашенного к семье покойного.

Из-за снижения значимости их основной функции — приглашения на похороны — глашатаи начали исполнять и другие услуги по организации похоронной церемонии. В число их обязанностей стал входить поиск необходимых для траурных церемоний предметов и аксессуаров, например, одежды, гроба и т. д. В это же время похоронные глашатаи получают собственную униформу и отличительные знаки: длинную мантию с черепами, колокол, широкополую шляпу. Таким образом, глашатаи становятся первыми секулярными представителями похоронного ремесла, которые начинают составлять серьезную конкуренцию секстонам. При этом организация траурной церемонии начала вбирать в себя не только посреднические услуги по поиску нужных атрибутов, по и работу особого человека, ответственного за правильную последовательность всех действий. Фактически глашатай становится прообразом современного церемониймейстера.

Конечно, похороны представителей среднего класса в это время организовывали не герольды и глашатаи: даже весьма обеспеченным горожанам это было не по карману. Геральдические похороны английских герцогов могли доходить по стоимости до нескольких тысяч фунтов. Например, в 1683 году похороны лорда Джона Идлтона обошлись более чем в 1000 фунтов. Похороны Исаака Ньютона в 1735 году обошлись почти в 1200 фунтов, из которых 500 фунтов стоило его надгробие (Jupp and Howarth 1997: 15). В стоимость подобных геральдических похорон всегда входила плата самим геральдистам и их ассистентам, покупка траурных облачений, прокат катафалка и накидок для лошадей[38] и все возможные атрибуты власти: ручники, гербы, фамильные доспехи и т. д., которые также изготавливались на заказ.

Похороны представителей низших сословий обходились значительно дешевле. Например, стоимость похорон обычного городского ремесленника Энни Борде в Лондоне в 1544 году составила 1,5 фунта. В эту стоимость были включены свечи, колокольный звон, выкапывание могилы, траурная одежда, плата священнику и секстону за их работу, а также подаяния бедным за упокой души. Похороны Катерин Берси в 1543 году обошлись немного дороже — в 2 фунта. На ее похоронах просто присутствовало больше певчих и носильщиков и было больше свечей и факелов (Hume 2015: 373–416). Чтобы понять, сколько это стоило по нынешнему курсу, можно сказать, что покупательная способность одного фунта стерлингов была в XVI веке в 250–300 раз выше, чем у современного фунта, то есть похороны стоимостью 2 фунта сопоставимы с тратами в 600 фунтов сегодня.

В Голландии XVII века похороны представителей низких сословий обходились в 50–60 гульденов. В эту стоимость входила покупка гроба за 5 гульденов, 15–20 гульденов уходило на оплату церковных сборов и налогов, 15–18 гульденов — на обед для членов гильдии, в которой состоял покойный. Похороны аристократии в то же время стоили в несколько раз больше — 250–300 гульденов. Гроб делали из дорогих пород древесины, а часть денег уходила на оплату траурной церемонии, в том числе большого числа носильщиков.

По оценкам ряда исследователей, геральдические похороны составляли всего лишь 1–3% от общего числа проводимых похорон. При примерно том же наборе услуг и атрибутов похороны, организованные геральдистами, были в десятки раз дороже, чем аналогичный набор услуг у первых частных дельцов. Поэтому геральдисты стали быстро проигрывать конкуренцию тем, кто мог копировать «статусные», аристократические похороны и при этом делать их дешевле (Jupp and Howarth 1997:15). Как следствие, геральдические похороны практически исчезают к концу XVII века, уступая место процессиям, которые организуют конкурирующие частные структуры (Git-tings 1984: 24–32, 102–117, 136–139, 152; Harding 2002: 177–187, 194–195; Strocchia 1992: 24–28; Houlbrooke 1998: 256–264, 275–277, 284, 336–343).

Одними из первых, кто проводил похороны для средних и низших слоев населения, в Лондоне была, что совсем не удивительно, гильдия секстонов — своего рода профсоюзная организация церковных работников. Она называлась «Почтенная компания приходских работников» (Worshipful Company of Parish Clerks)[39]. В своем уставе 1529 года они указывали, что членам их сообщества полагается «достойная церемония и подготовка могилы». С середины XVI века жители Лондона стали обращаться к ним для получения похоронных услуг. По сути, гильдия секстонов стала работать как большое похоронное бюро, представляя собой переходный формат от церковной структуры к секулярной коммерческой компании.

Гильдия секстонов также вела учет и статистику смертности в Лондоне, регистрировала все проводимые захоронения с 1592 по 1595 год, а затем уже непрерывно с 1603 года. Ответственность за подготовку статистических данных с 1611 года стала их основной функцией, за которую они получали плату из городской казны[40].

В середине XVII века у гильдии секстонов и у геральдистов появляются частные конкуренты, которые и становятся прообразом будущего похоронного рынка. Уже через половину столетия герольды не выдерживают конкуренции похоронных дельцов. Так, например, в 1723 году наследники Чарльза Леннокса, 1‑го герцога Ричмонда, решили доверить организацию похорон герцога видному лондонскому гробовщику Николасу Стробриджу, который без каких-либо консультаций с геральдистами смог организовать полную копию геральдических похорон, но гораздо дешевле и быстрее.

Одним из важных этапов перехода от церковной и геральдической (то есть публичной и статусной) моделей похорон к похоронам секулярным, семейным и замкнутым является феномен ночных захоронений.

Ночные похороны появляются в начале XVII века и распространяются во многих странах, преимущественно протестантских. Это Германия, Голландия, Англия и т. д. Ночные похороны были похоронами мелкого дворянства и городской буржуазии. По сути, это был индивидуалистический ответ на попытки жесткого нормативного регулирования церемонии похорон общественными предписаниями.

Ночные похороны позволяли дворянству в обход этикета и геральдических правил самим договариваться обо всем необходимом с частными гробовщиками. Помимо организационного момента в ночных похоронах присутствовал и элемент драмы и зарождающегося культа меланхолии: ночь, сумерки, тень, сон, смерть. Ночные похороны позволяли более открыто выражать свои эмоции: в темноте не надо прятать слезы. Такие похороны не имели никакого регламента (в том числе гендерного) и тем более предписаний, где должен находиться каждый участник траурной церемонии. Проповедей не было, как не было и дорогих обедов, утвержденной символики, специальных одеяний и т. д.

Ночные похороны сыграли важную роль в развитии частного похоронного бизнеса: только частные гробовщики соглашались организовывать церемонию, которая была во многих городах запрещена и даже подвергалась преследованию со стороны городских властей (на подобных церемониях иногда открыто читались политические памфлеты и воззвания).

Первые гробовщики: от мебельщиков до похоронного ремесла

Первым известным торговцем в Англии, который зарабатывал на жизнь исключительно на смерти других людей, считается Уильям Бойс[41]. Он был гробовщиком, его торговая карта датируется 1680 годом. Эта карта хранится сейчас в коллекции библиотеки Гилдхолла в лондонском Сити. По мнению большинства исследователей погребальной истории, Бойс считается первым полноправным производителем гробов в Лондоне с собственными торговыми помещениями недалеко от Новых ворот. Судя по его визитной карточке, которая дошла до нас, он предлагал не только гробы на заказ, но и «готовые плащи и все прочие удобства, связанные с похоронами».

Сохранился ряд записей, правда, весьма скудный, о работе похоронных предпринимателей в Париже за пол столетия до этого. В 1615 году некий Марин Пойнг из пригорода Сан-Жака уже называет себя частным crieur de corps et de vin. Он указывает, что «делает красивые гробы». Ричард Филлипс, производитель гробов, живший уже в начале XVIII столетия, в собственном магазине и мастерской продавал в год 157 гробов и различные аксессуары[42] для поминовения (Earle 1989). Таким образом, временем появления частных похоронных профессий исследователи считают середину XVII века, а временем широкого распространения — середину XVIII века[43].

В раннее Новое время человека, занимавшегося похоронами, называют undertaker. В буквальном смысле это человек, занятый временным трудом и готовый начать с нуля какое-то сложное дело[44]. Однако есть свидетельства, что уже в XVIII веке эту профессию выбирают не случайно и не от безысходности. Мастера гробовщики набирают себе подмастерьев, выдвигая к ним профессиональные требования. Это значит, что предоставление похоронных услуг начинает становиться ремеслом. Например, в 1752 году один лондонский гробовщик дает объявление о поиске подмастерья, обязательно молодого человека, которого он обещает обучить «всему похоронному искусству и мистерии профессии» (Harding 2002: 124). Сохранились письменные обращения молодых людей к гробовщикам с просьбами взять их в обучение. Были и жалобы. Например, в 1717 году Томас Вудгейт жалуется на своего учителя Валентина Дикинса, что тот «не может научить его всем мудростям ремесла» (Там же). Некая Сара Хоттон даже подала в суд на гробовщика Джозефа Скорфилд, который взялся обучить похоронному ремеслу ее сына Джеймса, однако обанкротился спустя два года и лавочку закрыл (Там же).

Похоронное дело начинает наследоваться от отца к сыну (и даже от мужа к жене), приобретая черты замкнутой профессиональной структуры. В гробовщики и вообще в похоронную сферу приходят из творческих профессий — художники и меблировщики-столяры (Litten 1991). Наряду с фурнитурой, громоздкими комодами и чайными шкафами эти люди начинают производить и роскошные гробы со сложным оформлением, а позже и простые гробы, в основном из остатков производства.

Согласно завещаниям и дошедшим до наших дней документам, гробы массово распространяются, начиная с XVIII века, и постепенно вытесняют средневековые саваны: каждый индивид нуждается в собственном посмертном доме. Упоминание гробов в документах возрастает более чем в три раза в период с 1670 по 1770 годы. Увеличивается спрос и предложение, что благотворно влияет на весь похоронный бизнес.

Количество захоронений в саванах постепенно уменьшается и даже подпадает под государственное регламентирование. Так, в Англии в 1666 году выходит декрет, согласно которому саваны для захоронения обязательно должны быть из шерсти. По этому поводу некая мисс Портер в 1678 году выпускает рекламу: «У нас вы сможете заказать модную шерстяную одежду для ваших покойных», подразумевая под «модной одеждой» именно саван (Там же). В этот переходный период практикуются захоронения и в саванах, и в гробах.

К концу XVIII века производство гробов становится весьма прибыльным делом. Например, фирма Tuesby & Cooper's в 1783 году даже выпускает свой каталог, в котором клиенты могут выбрать обивку для гроба, вензеля и специальную фурнитуру. Гробы меняют свою форму. Если в ранее Новое время была распространена строгая форма гроба, близкая к простому параллелепипеду, то примерно с 1575 года появляется новый стиль — гроб расширен к плечам, а крышка становится покатой. Традиционная древесина для гробов этого времени — вяз. Саркофаги, как художественная форма, практически полностью исчезают вместе со Средневековьем.

Одной из причин усложнения формы гробов и их изысканного оформления, а значит и увеличения их стоимости было желание гробовщиков больше зарабатывать. Доходность похоронных услуг была недостаточно высока для устойчивого существования бизнеса гробовщиков. Стоимость похорон в течение XVI и XVII веков остается приблизительно на одном уровне, а если учесть инфляцию, то становится очевидным, что происходит снижение стоимости услуг гробовщиков. Мы не располагаем достаточным количеством данных для того, чтобы объективно судить о прибыльности бизнеса гробовщиков, но из некоторых дошедших до нас документов мы можем сделать заключение, что похороны в XVIII веке приносили около 30% прибыли от их общей стоимости[45]. Несколько дошедших до нас бухгалтерских записей показывают, что доходность похорон никогда не превышала этот уровень. Например, похороны Томаса Сессила в 1715 году обошлись его родственникам около 8,5 фунтов. Из них чуть более 2 фунтов заработал гробовщик — эта прибыль составляет приблизительно 500–600 фунтов по нынешнему курсу.

Можно попытаться оценить доход и объемы рынка, характерные для этого времени, чтобы лучше представлять, кем были гробовщики. Так, мы знаем, что Роберт Легг считался успешным дельцом, ведь он проводил по 100 похорон в год, судя по его декларациям за почти двадцатилетний период (с 1717 по 1735 год). В 1725 году его бизнес идет настолько хорошо, что он открывает «Объединенную компанию гробовщиков» (United Company of Undertakers). Но история Роберта Легга скорее уникальна. Согласно записям архивов, сотни предпринимателей в этой области банкротятся и продают бизнес. Поэтому такие «производственные объемы» скорее исключение. Также мы знаем, что, например, в Париже XVIII века проживало чуть более 300 тысяч человек, при этом смертность составляла около 30–40 человек в год на каждую 1 000. Это значит, что в месяц умирало порядка 1100, соответственно, в год — 13 000 человек. К этому можно добавить еще несколько сотен человек, умирающих в близлежащих окрестностях, но желающих быть похороненными в городе. Население Лондона втрое меньше. Следовательно, и количество умирающих меньше. Ванесса Хардинг говорит о 7–10 тысячах умирающих в Лондоне в год и о 17–20 тысячах в Париже. Мне эти цифры кажутся слегка завышенными, но это не так принципиально[46].

Если успешным дельцом считается проводящий около 100 похорон в год, то это значит, что вышеупомянутый Роберт Легг контролирует около 1,5–2% потенциального рынка. Однако к 1750 году только 45% похорон в Лондоне совершают частные предприниматели. Значит, Легг контролирует около 5% рынка, а сам объем рынка не очень большой. Количество работников похоронной сферы также весьма ограничено. Например, в конце XVII века в Амстердаме частных гробовщиков/могилыциков насчитывается около 300, в Лондоне, который в два раза больше, их трудится такое же количество. Значит, около 300 предпринимателей конкурирует приблизительно за 5 тысяч похорон в год. То есть на каждого похоронного дельца в год приходится по 15–20 похорон[47]. Из записных книг Легга следует, что около 50 похорон он организовывал и вовсе со стоимостью меньше 1 фунта: клиенты заказывали только самый простой гроб или саван. Около 30% похорон имели стоимость от 10 до 30 фунтов. Согласно другим данным, медианная цена похорон в это время составляла около 15–20 фунтов. Допустим, что средний похоронный делец проводит в год около 20 похорон со средней ценой похорон в 20 фунтов[48] и маржинальностью в 30%. В итоге его годовой доход равняется 120 фунтам в год, что сопоставимо с 30 тысячами фунтов по современному курсу. Очевидно, из этой цифры можно вычесть определенную сумму на развитие бизнеса[49].

В Лондоне в XVIII веке, для сравнения, большинство наемных работников имеют годовой доход порядка 40 фунтов, однако они не платят налоги за ведение бизнеса, не платят за лицензии, за содержание помещения и т. д. Из этого следует, что похоронный бизнес — это не такое уж и прибыльное ремесло, хотя оно заметно доходнее наемного труда. Описание имущества гробовщиков подтверждает невысокий уровень их заработка. Именно поэтому гробовщики старались развивать продажу аксессуаров и дорогих гробов: на них можно заработать. Реклама фирмы гробовщиков «Ярвис и сыновья» отлично иллюстрирует этот тезис: они предлагают improved coffins — некие «продвинутые» гробы. Из низкой маржинальности услуг вытекает и весь последующий тренд похоронной индустрии — ориентация на hardware, то есть именно на предметы и аксессуары, а не на услуги и церемонии.

Именно в XVIII веке похоронные дельцы формируют представление о том, что такое «достойные похороны» и как они должны выглядеть, продвигая все новые и новые перечни товаров[50]. Невозможность хорошо заработать на организации самой похоронной церемонии побуждает предпринимателей искать возможности удорожания сопутствующих товаров — от гробов и украшений до катафалков и траурной одежды. Исследовательница Джулиа Литтен полагает, что маржинальность продажи дорогих гробов и сопутствующих товаров достигала 180% (Litten 1991: 28–29). Эдвин Чадвик, один из главных критиков похоронной индустрии в XIX веке, оценивал прибыль, получаемую его современниками-гробовщиками от продажи похоронных аксессуаров, в 500% (Chadwick 1843).

В XVII веке в перечень услуг гробовщика включается и подготовка тела к захоронению. Гробовщик, как правило, забирал тело и делал необходимые приготовления: омывал тело, опустошал кишечник, распрямлял руки. Он также делал необходимые замеры для последней одежды, одевал и укладывал тело в гроб для прощания. Тело обычно обкладывалось душистыми веточками розмарина, тимьяна и других специй, чтобы отбить запах разложения. В подчинении гробовщика находились специальные работницы, которые выполняли эту функцию под его надзором[51]. Отвечая веяниям эпохи, первые похоронные дельцы становятся ответственными за мертвое тело.

Итак, в Средние века администрированием всех вопросов, связанных с похоронами, занималась католическая церковь. Она содержала погосты, организовывала похороны через секстонов и специальный персонал при приходах. Кладбища были переполнены и, как нам может показаться, крайне бесхозны: индивидуальных могил не было, похороны в большинстве своем были скромными и проводились крайне быстро. Могилы быстро переполнялись, разлагающиеся части тела торчали из земли. Главную роль в похоронном процессе играли заупокойные молитвы. Подобная логика администрирования смерти и содержания похоронной инфраструктуры кроется в особом отношении к смерти и к телу, а также вообще к материальному миру, который объявляется местом греха и скорби.

Но в XV веке средневековое общество начинает резко меняться: происходят великие географические открытия, которые не только меняют расстановку политических сил в Европе, но и разрушают замкнутый евроцентричный мир Средневековья. Широко распространяется печатное дело, растет уровень образования. Города становятся центрами культурной и социальной жизни. Гильдии и цеха ремесленников способствуют появлению и росту среднего класса и увеличению его благосостояния. Развиваются философия и наука. Эпоха Возрождения и недовольство богатеющих и образованных граждан церковно-феодальной моделью становится причиной церковной Реформации.

Реформация приводит не только к серьезным изменениям в социальной и политической жизни, но и меняет мортальную оптику и саму картину мироустройства. Протестантизм «отменяет» чистилище и, как следствие, необходимость молиться за усопших. Новая протестантская догматика провозглашает личное спасение Божественной благодатью. Значит, в судьбе и жизни человека необходимо угадывать знаки и проявления этой благодати. Получает развитие новая концепция семьи как закрытой династической структуры, а не родовой фракции. Добрый христианин обязан быть добрым семьянином.

Похоронно-поминальные практики тоже меняются. Заупокойные мессы больше не являются обязательными, так как они потеряли прикладной смысл. Поминовение приобретает формат коллективного воспоминания о человеке. На местах захоронений появляются семейные усыпальницы, на могильных плитах появляются эпитафии, часто представляющие собой биографию усопшего в стихотворной форме.

Мертвое тело неожиданно оказывается в центре внимания человека раннего Нового времени. Медицина и научные исследования человеческого организма приводят к пересмотру отношения и к телу человека, и к идее бессмертия. Возникает особое бережное внимание к мертвому телу. Могилы начинают индивидуализироваться. Сами кладбища переносятся за церковную ограду и даже за черту города. Протестанты уделяют новым погостам большое внимание, постепенно превращая их в парки памяти.

Организация похоронных ритуалов уходит из сферы администрирования церкви и местных приходов сначала к гильдиям секстонов, затем к геральдистам (в случае аристократии и богатых горожан) и в конечном счете к частным дельцам. Рост благосостояния и изменение парадигмы смерти, связанной в том числе с «отменой» чистилища, приводит к широкой вариативности похоронных практик. На похороны тратятся большие средства: для организации похорон закупают траурную одежду, факелы, свечи, заказывают катафалк или носильщиков. Гробы начинают отделывать специальной дорогой фурнитурой. Если следовать протестантской логике, то между хорошей судьбой, благосклонностью Бога и высоким доходом нет ощутимой разницы. Поэтому похоронная репрезентация и строится на дорогих аксессуарах и на особом украшении мертвого тела.

Тренд на увеличение стоимости похоронных аксессуаров выгоден и самим гробовщикам: при высоком уровне конкуренции и низкой маржинальности им выгоднее развивать продажу сопутствующих товаров, чем получать небольшую прибыль с самих услуг: копки могилы, выноса гроба и т. д. К тому же в организацию похорон включается большое количество предпринимателей, что размывает и без того невысокую прибыль.

В середине XVII века появляются первые профессионалы, которые живут только за счет оказания похоронных услуг. Материализм, проникая в концепцию бессмертия и практики обращения с телом, находит экономическую подоплеку, рождая похоронную инфраструктуру. Ее главная цель — манипуляции с телом.

В XVIII веке намечаются серьезные изменения, которые коснутся похоронной сферы в ближайшем будущем и предоставят ей новые возможности. Речь идет об эпохе Просвещения: стремительное развитие технологий, буржуазные революции и растущие национальные государства не оставят в стороне похоронную индустрию.