Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия

Британский историк Эрик Хобсбаум назвал свою историческую трилогию о рождении современных национальных государств «Долгий XIX век»[52]. Согласно событийной логике, которую он выстраивает, девятнадцатое столетие начинается Великой французской революцией 1789‑го года, а заканчивается Первой мировой войной в 1914 году. Этот временной промежуток Хобсбаум описывает как время падения монархических режимов, как эпоху буржуазных революций и растущего классового расслоения, как время роста капитализма и становления европо-центричного мира.

В девятнадцатом столетии европейские страны занимают доминирующее положение в мире как политически (возникают огромные колониальные империи), так и ментально (наука и технологии наиболее интенсивно развиваются именно на европейском континенте).

Меняется и сама Европа: население становится преимущество городским[53], а сами города превращаются в крупные промышленные центры, развивается система наемного труда, возникают новые рынки сбыта, формируется класс капиталистов. В городах разворачивается торговля, появляется и растет сфера развлечений, крепнет мелкий бизнес. Повышается благосостояние и уровень дохода практически всех слоев населения. Как следствие — растут платежеспособность и запросы среднего класса. Так, например, средняя реальная заработная плата в Англии к 1721–1745 годам увеличилась на 35% по сравнению с серединой XVII века и продолжала расти в дальнейшем, в то время как за предшествующие XVII веку полтора столетия номинально она уменьшилась в 2 раза (Hill 1967: 64; Wallerstein 1974: 80). Одной из характеристик европейской цивилизации, начиная с XVII века, становится растущее потребление.

В XIX веке с развитием медицины, ростом ее доступности, улучшением бытовых условий, а также качества продуктов питания растет и продолжительность жизни. В городах строят общественные туалеты, канализацию и водопроводы. Развитие гигиены — одно из главных достижений Европы XIX века.

Серьезные изменения происходят в политической сфере: в результате революций теряет преобладающее значение монархическая форма правления, европейцы начинают представлять политику и собственные сообщества через призму национального: они осознают себя французами, англичанами, немцами и т. д. Происходит унификация образования, языка, культуры: появляются общенациональные символы и стандарты. Растет значение демократических институтов. На карте мира появляются США — новая демократическая страна с высокими темпами развития. В Европе растет разрыв между севером и югом: расцвет колониальных стран, таких как Испания и Португалия, уходит в прошлое. Лидерами промышленного роста становятся Англия и Франция, а ближе к концу XIX века — Германия.

Хронология Хобсбаума мне кажется вполне применимой в данной главе как раз потому, что становление национальных государств и развитие капитализма (а также сопутствующие события) оказывают на похоронную индустрию серьезное влияние. Если в конце XVIII века в похоронном бизнесе были заняты немногочисленные ремесленники: гробовщики, подручные, носильщики гробов, мелкие производители траурных аксессуаров и т. д., то к концу календарного XIX века похоронное дело приобретает действительно индустриальный характер: появляются первые национальные корпорации, открываются фабрики по производству гробов, возникают ассоциации работников погребальной сферы, выходят профессиональные газеты и специальная литература, развивается бальзамация, растет сфера производства сопутствующих товаров.

Именно в течение этих почти полутора столетий похоронное дело совершает качественный скачок: от частных ремесел к корпорационному бизнесу.

Иллюзия бессмертия: смерть и умирание в XIX веке

Позитивизм (а еще ранее эмпиризм)[54], который начинает определять язык и мышление человека XIX века, конструирует один простой механизм — человек верит только в то, что видит. Несмотря на то, что философская доктрина позитивизма пыталась очиститься от влияния метафизики, бытовой позитивизм, наоборот, стремился к интеграции метафизики и повседневного опыта. Само бессмертие по-прежнему понималось, как физическое воскресение, но гниющее и разлагающееся тело отныне слабо увязывалось с представлением о будущем возвращении к жизни.

Бытовой позитивизм усиливался картезианским представлением о человеке как о машине, о теле как едином функциональном и самодостаточном объекте. Картезианство стало основой европейской медицины. Развитие науки, промышленная революция, массовая механизация вписывают человеческое тело в новый онтологический контекст, где оно противопоставлено железной вечности заводских механизмов. Если человек такая же машина, то почему он не может быть «вечным»?

Именно поэтому сохранение тела нетленным или по крайней мере создание такой иллюзии становится одной из главных задач. Интересно, что в 1792 году во французском городе Шательеро местные монахи пустили слух о произошедшем чуде. Они выкопали тело человека с местного капуцинского кладбища и стали показывать его на городской площади — тело было нетленно. Обман скоро вскрылся, оказалось, что это были всего лишь человеческие кости, обшитые свиной кожей (Ламонт 1984). Как отмечает Валерий Подорога: «Смерть еще не была финализирована, погребальный обряд контролировал время отхода души от тела усопшего (здесь еще слишком остро переживается неопределенность "смертного часа"). Вот почему неповрежденность тела post mortem имеет столь важное сакральное значение. Аутопсия (вскрытие. — С. М.), в сущности, постепенно учреждает труп в особом статусе, отличном от тела живого, тела как тела, но это различие между телом и трупом все же остается результатом того, что появляется мертвое тело в качестве трупа. Это уже не смерть таинственная, не смерть непостижимая, предполагающая скрытые формы жизни (существования) в мертвом теле. Вера в то, что некоторое время труп может жить после смерти («Таинственная чувствительность трупа»)» (Подорога 1995).

В Средние века идея бессмертия строится на другом базисе. Во-первых, Господь при воскрешении все равно вернет всем тела, поэтому главное — сохранить кости. Во-вторых, в раю (и после Судного дня) все тела прекрасны и совершенны. Поэтому, например, слепые святые изображаются с полузакрытыми глазами. Такое изображение указывает на слепоту человека, но не обезображивает его[55]. Поэтому в могиле тело располагают ногами на восток, чтобы при воскрешении человек встал лицом к Богу.

Законодательные акты, распространившиеся в это время и запрещавшие рассечение тела, основывались как раз на массовых представлениях о необходимости сохранения целостности тела. С развитием позитивистского и материалистического мышления, с промышленной революцией и механизацией вполне метафизическое представление о будущих прекрасных и неразрушающихся телах приобретает прикладное значение — идеальные тела теперь нужны здесь и сейчас.

Из подобного представления о смерти и будущем бытии идеального тела в XIX веке вытекает множество интересных практик фетишизации тела. Это, например, посмертные фотографии родственников умершего рядом с его телом, которое при этом не лежит в гробу, а располагается рядом с живыми. Многие фотоателье, даже роскошные лондонские салоны (как Brown and Son, например) занимались изготовлением подобных карточек, цена которых по современному курсу достигала 200 фунтов. Как правило, лица умерших изображались крупным планом. Умершему придавали максимально естественную позу: сажали в кресло или на диван, иногда даже ставили на ноги и поддерживали с помощью специальных устройств. Для придания еще большей витальности фотограф прямо на закрытых веках мог изобразить открытые глаза и наносил глянцевую пудру на синеющие щеки. Посмертные снимки, напечатанные в нескольких экземплярах, помещали в картонные паспарту с золотым тиснением и дарили скорбящим родственникам и друзьям семьи (Коути, Харса 2012).

В исследовании, посвященном фотографии Надара, Розалинда Краусс пишет, что сам факт широкого распространения посмертной фотографии подчеркивает характерное для XIX века стирание границ между живым и мертвым. Однако, я бы сказал, что это не «стирание границ», а сопротивление проведению этих границ. При всем многообразии возможных сюжетов центральной темой ранней постмортем является именно смерть, а не что-то другое (Васильева 2012: 175–186).

Отношение живого и мертвого в искусстве фотографии — одна из центральных тем и в работе Ролана Барта Camera lucida. Барт полагает, что фотография является для современного человека одним из инструментов работы с мортальным кодом: «Фотография — это мертвый театр смерти, насильственное вытеснение Трагического; он исключает любую форму очищения, любой катарсис» (Барт 1997: 139).

В эпоху появления фотографии «работа со смертью» выражалась прямым изображением мертвых[56]. Дэн Мейнвальд, анализируя феномен постмортем, отмечает: «Появление в XIX веке изображений, связанных с тематикой смерти, являлось попыткой справиться с болью и скорбью, которые причинял уход кого-либо из членов семьи. <…> В XX веке преобладающий метод преодоления скорби по ушедшему человеку заключался в том, чтобы просто прекратить думать о случившемся факте расставания с ним, тогда как в XIX веке о нем не только не прекращали думать, но и пытались любым способом создать иллюзию присутствия усопшего (разрядка моя. — С. М.). Изображения разного рода — особенно фотографии — позволяли сделать это наиболее доступным и простым для восприятия способом» (Meinwald 1990: 3).

В пример можно привести и так называемые mourning/sentimental jewellery — особые ювелирные украшения, предназначенные для публичной демонстрации траура[57]. Это специальные броши с волосами и ногтями умершего, кулоны-миниатюры с изображением самого ушедшего или места его упокоения. Это и семейные поминальные кольца, выполненные, например, на смерть любимой бабушки, которые дарили близким родственникам в день похорон. Очень популярным траурным аксессуаром стали «ловцы слез» — специальные пузырьки, в которые собирали слезы вдовы, оплакивающей мужа. Когда пузырек заполнялся, заканчивалось время плача по усопшему[58]. Траурные украшения надевали только с траурной одеждой, которая была очень разнообразна и ношение которой регулировалось особым этикетом. Даже здесь материальность тела соединялась с материальными объектами скорби и физической локацией.

Эти примеры крайне важны доя понимания похоронных практик в девятнадцатом столетии. Подобные манипуляции с мертвым телом становятся возможными только из-за переосмысления смерти и умирания. Как отмечает Крис Шиллинг в книге «Тело и социальная теория», в эпоху модерна тело приобретает все большее значение, на грани паранойи (Sheeling 1993). Вместо нарочито пренебрежительного отношения[59] к человеческим останкам, характерного для Средних веков, и робкого интереса к телу в раннее Новое время, в девятнадцатом веке делается попытка сделать смерть визуально привлекательной. Возрастает интерес к форме мертвого тела, которое «представляя собой неживую материю, тем не менее зачастую обретает больший онтологический смысл для человека, чем тело живое» (Попова 2015). Человек Средневековья старается принять смерть, чтобы мертвые всюду сопутствовали живым, а живые — мертвым (memento mori), и тем самым преодолеть страх смерти. В XIX веке человек пытается сделать смерть элементом особой эстетики, опираясь на представление о том, что прекрасное не может быть страшным.

Эстетизация смерти в XIX веке может удивить и даже шокировать современного человека. Так, в Англии середины века, когда туберкулез достиг масштаба эпидемии (например, именно от этой болезни умерло почти все семейство Бронте, а также дочь Чарльза Дарвина), симптомы этой смертельной болезни казались английскому обществу чем-то романтическим: худоба, усталость, бледный цвет кожи, блестящие (из-за расширения зрачков) глаза — все это стало идеалом. Медленно умирающая женщина превратилась в эталон утонченной красоты. Многие женщины специально имитировали симптомы туберкулеза, припудривая лицо и изнуряя себя голодом (Day 2017).

Особое романтическое отношение к смерти проявляется и в искусстве того времени. Со второй половины XVIII до середины XIX века становится популярным готический роман. В его основе лежат мистические темы, таинственные убийства и присутствие мертвых в мире живых, проявляющееся через встречи с призраками, тайные послания и зашифрованные знаки, посылаемые из потустороннего мира. В период с 1765 по 1850‑е годы готический роман был самым читаемым литературным жанром по всей Европе (Haining 1973).

Увлечение мистикой находит свое отражение и в широко распространившихся практиках спиритизма. По всей Европе открываются клубы единомышленников, увлеченных идеей общения с мертвыми. Члены клубов собираются в частных апартаментах и загородных домах, чтобы вызывать души умерших. На фоне всеобщего увлечения мистикой возникают новые околорелигиозные течения (например, теософия Елены Блаватской).

В своей книге «Слова и вещи» Мишель Фуко отмечает, что бурное развитие медицины в XIX веке, обязанное все тому же позитивистскому взгляду, сформировало отношение к смерти как к части биологического процесса, лишенного сакрального начала: если умирание — это некоторый естественный процесс, значит, он зависит от воли человека, который получает возможность, пусть и весьма иллюзорную, контролировать смерть (Фуко 1994). Если разлагающееся тело нельзя сделать красивым — его можно и нужно убрать из поля зрения. Происходит то, что Арьес называет «медикализацией смерти» (Арьес 1992).

Именно поэтому похороны и поминальные практики трансформируются в XIX веке в определенного рода театральные представления. Дорогие гробы, роскошные траурные наряды и аксессуары, которые похоронщики продавали с максимальной выгодой, отвечают новым взглядам растущего среднего класса. В итоге похороны, подобно уличным представлениям и светским балам, превращаются в сферу развлечений[60].

В конце XIX столетия фетишизация тела приводит к развитию администрирования кладбищ и созданию новых объектов в похоронной инфраструктуре — моргов (Rugg 2000). Вырастая из европейской мортальной картины мира, похоронные ритуалы становятся частью бизнес-инфраструктуры[61].

От погостов к монументальным некрополям и паркам мертвых

Конечно, в новую мортальную картину мира старые погосты, которые продолжали существовать, вписывались с большим трудом. Подозрения, что с кладбищами, мягко говоря, не все в порядке, возникли еще в конце XV века. В то время появляется учение о миазмах — некой невидимой субстанции, которая передается по воздуху и является источником заражения. Церковные погосты, которые находились в совершенном запустении, попали под подозрение как потенциальный источник этих самых миазмов. Именно поэтому в крупных городах Англии, Германии, Франции и ряда протестантских стран были предприняты первые попытки переноса кладбищ за черту города. Например, в Женеве загородное кладбище было создано уже в 1536 году, так же как и в некоторых землях Германии, прежде всего в Мюнхене и Франкфурте (Curl 1993; Rugg 1997: 105–119).

Несмотря на то, что эти попытки где-то были более, а где-то менее успешными, вплоть до середины XVIII века большинство кладбищ оставалось под надзором церковных институций и физически находилось все еще внутри городов[62]. Например, кладбище Невинноубиенных удалось закрыть, несмотря на катастрофическую антисанитарию, лишь в конце XVIII века, когда трупы начали буквально вываливаться в подвалы окрестных домов. Даже в XVIII веке погосты, как и раньше, переполнялись из-за алчности и недосмотра церковных властей и отсутствия контроля со стороны властей светских. Гарольд Мьютим подсчитал, что в XVII веке среднее время заполнения приходского кладбища во Франции составляло 9 лет, приблизительно столько же лет требовалось для заполнения погоста в Германии и Голландии (Mytum 2003: 801–809).

Ряд исследователей предлагает различать кладбища (cemeteries), которые возникают именно с XVIII века, средневековые погосты (churchyard) и места для захоронения (burial places). Например, Джеймс Керл полагает, что кладбища — это «парки и другие открытые пространства, специально используемые для размещения умерших людей, но ни в коем случае не места культа, такие как церковные погосты» (Curl 1999). О необходимости подобного разделения говорит и Джулия Ругг (Rugg 2000). С этой точки зрения средневековые кладбища были скорее массовыми захоронениями (mass graves), гораздо реже погостами и только в редких случаях кладбищами.

Со второй половины XVIII века ситуация меняется: в большинстве европейских стран начинается перенос кладбищ за городскую черту. В 1740 году парламент Парижа рассматривает вопрос о муниципальных кладбищах, а в 1765 году предписывает открывать новые кладбища только за чертой города. В 1775 году появляется кладбище Побленоу — первое в Барселоне кладбище, расположенное за территорией столицы Каталонии. В 1784 году начинает работать кладбище в Вене, а в 1804 году во Франции открывается одно из самых знаменитых кладбищ — Пер-Лашез. Многие кладбища Европы были вынесены за пределы жилых мест после наполеоновских войн: на захваченных территориях именно французы, по примеру новой политики в самой Франции, положили начало практике захоронения вне городов (Holtman 1967). Например, благодаря Наполеону и его санитарной политике, в условиях войны было открыто монументальное кладбище Стальено (Италия, 1804 год), ставшее впоследствии национальным достоянием, а также кладбище в Болонье и многие другие кладбища в Испании и Португалии (Goodi and Poppi 1994: 146–175; Queiroz and Rugg 2003: 113–128).

Новые городские кладбища принципиально отличались от церковных погостов. Во-первых, они занимали гораздо большую площадь: основной причиной закрытия церковных погостов была их переполненность, поэтому власти стремились организовывать новые кладбища на больших пространствах. Если старые церковные погосты занимали площадь 1–2 гектара[63], то новые кладбища стали больше в десятки раз (вплоть до 25–30 гектар) (Rugg 2000). На кладбищах появляются ограды, не характерные для церковных погостов, которые имели только ворота, выполнявшие чисто символическую функцию. Например, городское кладбище Маунт Оберн в штате Массачусетс в 1832 году тратит на строительство ограды вокруг кладбища около 15000 долларов, что было больше суммы, отведенной на возведение часовни (Linden-Ward, 1989: 269). Кладбище, как специальное место для мертвых, физически отделяется от живых.

Во-вторых, с 1770‑х годов на кладбищах появляются мавзолеи, семейные усыпальницы, украшенные скульптурами, а не только каменные памятники. Упрощение процесса производства памятных знаков приводит к их удешевлению, а значит, и массовому распространению. Томас Ксельман отмечает, что к началу XIX века маркируется уже 80% могил (Kselinan 1993). Джулия Ругг подчеркивает, что процесс индивидуализации кладбищенского пространства, когда у каждой семьи появляется собственное захоронение, становится причиной появления практики «паломничества» (pilgrimage), то есть посещения кладбища с целью увидеть ту или иную могилу (Rugg 2000), что, в свою очередь, приводит к необходимости определенного ухода для создания комфортной среды.

Кладбища подвергаются все более сложному зонированию и социальной стратификации: появляются участки по статусу, профессии и роду деятельности, по вкладу в развитие местного сообщества, и таким образом становятся одним из структурных элементов символической репрезентации для семей и более крупных социальных единиц, например, нации.

Прорывным событием становится создание первого в мире частного кладбища. Происходит это в США в 1796 году в штате Коннектикут. После эпидемии желтой лихорадки 32 семьи Нью-Хейвена выкупили за чертой города несколько гектаров земли и оборудовали там кладбище. Это было первое в мире коммерческое кладбище, имевшее четкую планировку: аллеи, зеленые насаждения и т. д. Уже в XIX веке кладбище было обнесено каменной стеной, а вход украшен воротами в египетском стиле (Giguere 2014: 82–83; Sloane 1991). Крупная надпись на воротах, сохранившаяся до наших времен, является цитатой из Библии: «Да восстанут мертвые» («Dead Shall Be Raised») (1 Кор: 15.52).

На рубеже XVIII и XIX веков местом упокоения впервые выбирается обычный светский парк[64]. Это вполне вписывается в общую культурную логику Просвещения и наступающей эпохи романтизма, а также в прагматическую логику расположения кладбищ на открытых больших пространствах. Для смерти, представляемой в меланхоличных тонах и эстетизируемой как визуально, так и вербально, парковое пространство оказывается идеальным местом. Поэтому нет ничего удивительного, что в подобном месте одним из первых был предан земле не кто иной, как Жан-Жак Руссо. История Руссо во многом показательна. По одной из версий, летом 1777 года здоровье философа стало внушать опасения его друзьям. Весной 1778 года маркиз де Жирарден увез его в свою загородную резиденцию Шато де'Эрменонвиль. В конце июня для Руссо был устроен концерт на острове среди парка, и он, очарованный этим местом, попросил похоронить его здесь, в окружении воды, птиц и зелени. Второго июля Руссо скончался, и его желание было исполнено. Очень скоро могила на острове стала местом паломничества многочисленных поклонников. Юный Шиллер в своих стихах даже сравнил Руссо с Сократом (1781, перевод Льва Мея):

Однако любовь и почитание не уберегли тело Руссо. Через несколько лет его останки были перенесены в Национальный Пантеон. Спустя 20 лет, во время Реставрации, два католических фанатика выкрали ночью прах Руссо и бросили его в яму с известью (Laqueur 2015).

Итак, на кладбищах последнее пристанище находят национальные герои и жертвы войн, таким образом погосты превращаются в пантеоны памяти. Например, в Англии первые такие захоронения появляются во время гражданской войны, в 1642 году. В 1770‑е годы подобные кладбища открывают в Дании, Норвегии, Шотландии — это становится возможным благодаря социально-политическим процессам, направленным на создание новых европейских наций. Национальный нарратив всегда исходит из представления о вечности (бессмертии) нации или, по крайней мере, ее многовековой истории. Такому нарративу нужны герои, отдавшие жизнь за национальные святыни. В истории нации они обретают свое бессмертие, а физическим напоминанием об их великом вкладе в национальное тело становятся некрополи, которые покоят тела погибших героев. Как отмечает Зигмунт Бауман: «Нация, которая перестает требовать жертв от своих представителей, становится бесполезной для достижения бессмертия» (Bauman 1992). По мнению Роберта Герца, который продолжал разрабатывать дюркгеймианское представление о «смерти как социальном феномене, состоящем в болезненном процессе ментальной дезинтеграции и синтеза» (цит. по: Минеев 2004: 22), смерть бросает вызов обществу, а не личности, т. к. подрывает его всемогущество — мертвый как бы подводит общество своей смертью, как правило, неожиданной (Hertz 2004: 199). В представлении Герца, социум нуждается в том, чтобы мертвые заняли положенное им место.

Именно поэтому проблемой похоронной инфраструктуры начинает активно интересоваться государство. Как отмечает Пол Эдвардс, сама идея модернизма тесно связана с технологизацией, машинизацией и инфраструктурой (Edwards 2002). Инфраструктура конструируется исходя из модерновых представлений о времени, пространстве и социальной организации. Железные дороги, мануфактуры, городское планирование невозможны без идей нации, индивида и понимания «общего блага». В самой концепции инфраструктуры заложено представление о жизни в сообществе и о коллективной ответственности: если квартира или дом является частной территорией, то дорога, газопровод, канализация — это объекты общего пользования, в процессе доступа к которым обнажается тонкая социальная ткань объединения и сложное переплетение связей и отношений между людьми. Не зря, как отмечает О. В. Хархордин, в Древнем Риме было распространено мнение, что «если нет этой инфраструктуры <… > — тогда нет res publica[65]» (Хархордин и др. 2013).

К началу долгого XIX века складывается ситуация своеобразного кладбищенского двоевластия. С XVI века большинство европейских стран, а также США начинают открывать муниципальные и частные некрополи за пределами городов. В начале XIX века эта тенденция становится явной, особенно после наполеоновских войн. Но большинство кладбищ все еще остается под управлением церкви[66]. Государственные указы о переносе кладбищ за город зачастую игнорируются, а попытки их выполнения сопровождаются серьезными конфликтами. Например, епископ города Турне на юге Франции в 1791 году отказался подчиниться властям, распорядившимся открывать новые кладбища за чертой города, и продолжал захоронения на приходской земле. Когда в очередной раз предписание было нарушено, местные власти решили эксгумировать только что похороненное тело и перенести его на муниципальное кладбище. Однако они не смогли это сделать, поскольку были атакованы толпой верных последователей епископа, которые разгромили катафалк и траурную процессию (Tamason 1980: 15–31).

Решающий аргумент в этом противостоянии появился только в середине XIX века, когда были открыты болезнетворные свойства бактерий. Но еще до этого в крупных европейских городах появились активисты гигиены, которые стремились сделать города безопасными. На примере Лондона я покажу, как церковь постепенно лишилась своей монополии на захоронения и как кладбища были переданы в частные руки[67].

Кладбища в частных руках: случай Лондона

Первый этап приходится на 1820–1830‑е годы. В это время количество жителей английской столицы растет очень быстро — от 1 миллиона жителей в 1801 году до 2,5 миллионов в 1850 году — и городские власти сталкиваются с очевидной нехваткой мест для захоронения. В 1830‑х на 50 тысяч умирающих в год для захоронений использовалось приблизительно 300 акров на 200 погостах (Arnold 2006). И хотя главный архитектор Лондона Кристофер Рен еще несколькими десятилетиями ранее говорил о необходимости больших участков для погребений, парламент Великобритании только в 1832 году принимает необходимые меры (во многом из-за эпидемии холеры) и разрешает открыть новые кладбища[68].

Открывается 7 некрополей за пределами города. Их прозвали «Магическая семерка»: Кенсал Грин (1832); кладбище Западного Норвуда (1837); Хайгейтское кладбище (1839); кладбище парка Эбни (1840); Нанхэдское кладбище (1840); Бромптонское кладбище (1840); кладбище Тауэр Хэмлетс (1841). Эти кладбища быстро становятся настоящими парками, где отдыхают горожане. Например, Хайгейт превращается в своего рода музей готических надгробий, широко распространенных в викторианской Англии, и, что вполне в духе романтизма и эстетизации смерти, местом прогулок, т. к. людей привлекали истории о вампирах и призраках, якобы появляющихся на кладбище[69]. Лайза Пикард живописует Хайгейт: «Самым модным некрополем Лондона стало Хайгейтское кладбище, принадлежавшее Лондонской похоронной компании. Оно располагалось на склоне холма, спускавшегося к Суэйн-лейн, и проектировщики использовали эту особенность для создания многоярусного эффекта. В египетскую аллею — узкий наклонный коридор на глубине 12 футов — вели чугунные ворота массивной Фараоновой арки. По стенам коридора располагались чугунные двери в шестнадцать склепов, в каждом из которых стояло по двенадцать гробов на каменных постаментах. В 1878 году склеп стоил 130 гиней (136 фунтов 10 шиллингов). Аллея вела к подземному Ливанскому кругу; там, по обе стороны кольцеобразного туннеля, располагалось двенадцать склепов, каждый на пятнадцать гробов. В центре Ливанского круга стоял великолепный ливанский кедр, который рос здесь с 1693 года. В главной части кладбища имелось место для 30000 могил, каждая из них была рассчитана, как правило, на три гроба и стоила не меньше 2 фунтов 10 шиллингов. Для атеистов и сектантов был выделен неосвященный участок в два акра. Вдоль северной стены тянулись катакомбы, мрачная подземная галерея, в которой находилось 840 ниш. Их можно было купить за 10 фунтов стерлингов или снять на время, чтобы впоследствии подыскать для гроба другое место. К 1854 году это начинание оказалось таким успешным, что похоронная компания решила расширить кладбище в единственно возможном направлении — купив еще 19 акров на другой стороне Суэйн-лейн. Обе часовни на старой территории использовались также при похоронах на новой, однако Суэйн-лейн была людной улицей, и таскать гроб через забитую транспортом дорогу было немыслимо. Это могло не понравиться родственникам. В результате было принято типично викторианское по использованию новой технологии решение: в часовне установили постамент, на котором гроб опускался с помощью гидравлики в подвал, перевозился по туннелю, проложенному под Суэйн-лейн, и появлялся на другой стороне. Впервые оригинальное устройство было испробовано при похоронах Элизабет Джексон, погребенной на участке в 2 фута 6 дюймов шириной, 6 футов 6 дюймов длиной и 10 футов глубиной, за который ее семья заплатила три гинеи (3 фунта 3 шиллинга). Позже туда же поместили четыре гроба, причем последний неизбежно оказался ненамного ниже уровня земли» (Пикард 2013: 263–311).

Интересна история создания кладбища Кенсал Грин — первого частного некрополя в Лондоне[70]. Идея создания подобного кладбища пришла в голову молодому британскому аристократу Джорджу Кардену во время посещения парижского кладбища Пер-Лашез[71]. Он так вдохновился увиденным, что, заручившись поддержкой влиятельных сторонников (члена английского парламента Эндрю Споттисвуда и банкира Джона Дина Пола) — основал похоронную компанию The General Cemetery Company[72].

Как только был поднят вопрос о строительстве новых кладбищ, парламент одобрил предложение инициативной группы. Кенсал Грин стал первым из «Магической семерки». В январе 1833 года епископ Лондона уже освящал 20 гектаров кладбища, при этом предусмотрительно оставив еще 10 гектаров для светских захоронений.

Первые 10 лет кладбище Кенсал Грин не было престижным местом, хотя оно по праву гордилось применением передовых на тот момент технологий: для обслуживания катакомб использовался гидравлический лифт. Родственники усопших могли выбирать способ захоронения: катакомбы, мавзолей, склеп или традиционную могилу в земле в обрамлении зелени (существовала богатая коллекция из почти 800 видов деревьев и кустарников). А чтобы сэкономить на садовниках, владельцы некрополя пускали бродить по нему коров.

В 1843 году на Кенсал Грин пожелал быть погребенным член королевской семьи — Август Фредерик, герцог Сассекский. За последующие примерно 70 лет здесь найдут свой покой 12 членов королевской семьи и 600 представителей знатных фамилий. Кенсал Грин стало национальным достоянием.

У «Магической семерки» были конкуренты. К одному из проектов этого времени относится «Metropolitan Sepulchre» Томаса Уилсона, начатый им еще в 1829 году. Согласно представлениям автора, Лондон остро нуждался в «доме для мертвых», которым должна была стать огромная пирамида на севере Лондона. В некрополе предусматривались помещения для обслуживающего персонала, висячие сады, фонтаны и собственная часовня. Гигантское строение планировалось построить из красного кирпича и облицевать черным гранитом.

По проекту Уилсона пирамида стала бы местом упокоения 5 миллионов англичан, принимая в год около 40 тысяч тел[73]. Предполагалось, что в усыпальнице будет 94 этажа, а в основании она займет 10 гектаров (квадрат со стороной почти 270 метров). Как говорил сам Уилсон, пирамида-кладбище — это «пример величественного великолепия, не имеющий себе равных в этом мире». Дело оставалось за малым — найти деньги. Для этих целей была учреждена Pyramid General Cemetery Company.

Согласно расчетам, на постройку и содержание здания требовалось несколько миллионов фунтов стерлингов — невероятная сумма по тем временам. Но что самое удивительное — часть денег удалось найти путем продажи мест в еще не возведенном здании. Уилсон даже пытался заручиться поддержкой парламента, но в ходе публичных слушаний проиграл проекту городского кладбища Кенсал Грин.

Пирамиде-кладбищу не суждено было стать реальностью. Проект окончательно ушел в небытие, когда в 1852 году, урезанный в десятки раз, он был осмеян на всемирной архитектурной выставке.

Несмотря на появление новых кладбищ, лондонские бедняки предпочитали хоронить близких по давней традиции: на территории городских церковных погостов, зачастую в общих могилах. Но в 1840‑х годах происходит несколько важных событий, которые, как и случай с кладбищем Невинноубиенных, поставили точку в истории тотального влияния церкви в сфере захоронений.

События конца 1830‑х и 1840‑х годов — это второй этап окончания монополии церкви, который связан прежде всего с деятельностью Эдвина Чедвика — английского общественного деятеля, популяризатора публичной гигиены.

Он родился в 1800 году в пригороде Манчестера и первую часть своей жизни посвятил работе в государственной комиссии по делам бедных, где составил несколько важных документов о жизни английских бедняков начала XIX века[74]. Насмотревшись на тяжелые условия их жизни, Чедвик загорелся идеей реформирования санитарного обслуживания Лондона. Вместе с доктором Томасом Смитом он составил подробные отчеты о санитарном состоянии английской столицы, в том числе и ее кладбищ. Согласно отчетам Чедвика, ежегодно около 20 000 взрослых и 30000 детей захоранивались на территории менее чем в 110 гектаров, причем в уже существующие могилы. Комиссия Чедвика показала, что на кладбище в Клеркенуэлле, предназначенном для погребения 1000 тел, было похоронено 80 000, и могильщики были вынуждены кромсать тела, чтобы втиснуть погребаемых в небольшие могилки (Arnold 2006)[75].

Среди активных сторонников Чедвика был и доктор Уокер, который в 1839 году опубликовал знаменитую книгу Gatherings from Graveyards («Гнойники с погоста»[76]), где подробно описал царящую на кладбищах антисанитарию. Например, он приводит случай, когда по судебному решению необходимо было эксгумировать тело погибшего горожанина, захороненное на территории одного из церковных погостов, но местный могильщик не смог выполнить судебное предписание, так как в одной могиле покоились 26 разрубленных и утрамбованных тел. Труженик кирки и лопаты просто не смог собрать нужное тело из перемешанных останков.

Историк и антрополог Томас Лакер рассказывает историю другого судебного дела. В 1820 году духовенство одной из англиканских церквей запретило некому Джону Гилберту похоронить на церковном погосте его жену — Мэри Гилберт. Причина была неожиданной: он хотел похоронить ее в железном гробу. Церковь категорически отказывалась это делать, требуя, чтобы гроб был обязательно деревянным или чтобы гроба вообще не было. Джон Гилберт обратился в суд, чтобы разрешить этот спор. Согласно закону, прихожанин имеет право быть захороненным на местном погосте, если соблюдены все формальные правила, а сам покойный при жизни был достойным христианином. Это и являлось главным аргументом адвокатов Джона Гилберта. Аргументация же духовенства строилась на вполне прагматичных соображениях: железный гроб не разлагается, тем самым похороненный и его семья как бы приватизируют общественное место, делая дальнейшие захоронения в него невозможными. Частное право сталкивается с общественным интересом. По мнению Церкви, погост — это особая коллективная собственность: погребенный как бы арендует место до своего воскресения и находится под защитой того святого, чье тело лежит рядом. Поэтому попытки использовать погост как место «вечного захоронения» и «парка памяти» воспринимаются как попытка захвата «святой земли». Ведь эта земля действительно святая: в нее легло уже не одно поколение добропорядочных прихожан, которые смиренно дожидаются своего воскрешения. Суд поддержал церковь, а Джон Гилберт похоронил свою жену на городском кладбище, а не на погосте, и именно в железном, неразлагающемся гробу (Laqueur 2015).

Антисанитария, по свидетельствам Уокера и Чедвика, приводила не только к заражению почвы и вод, но и к прямой гибели самих могильщиков. Например, могильщик Уильям Джексон умер после копания могилы рядом с местом захоронения жертв холеры. Смерти случались не только из-за заражения, иногда могильщики умирали прямо во время копки, отравившись аммиачными газами, а многие священники даже не решались выйти на погост из-за удушающей вони (Arnold 2006).

Духовенство защищалось от этих санитарных аргументов всеми доступными способами. Например, епископ Лондона на заседании парламента, рассматривавшего в 1842 году очередные вопросы реформирования кладбищ, утверждал, что все аргументы об опасности погостов — это сплошь выдумка антиклерикалов, поскольку сам епископ спит уже много лет с открытыми окнами, выходящими прямо на погост, и все это время чувствует себя превосходно.

В 1842 году происходит событие, которое ставит точку в этих спорах. В небольшой церкви Энон (Enon Chapel) было найдено несколько десятков тысяч останков, похороненных прямо в подвале церкви. Оказалось, что настоятель был весьма падок на звонкую монету и предоставлял место в подвальных помещениях своего прихода всего за 15 шиллингов. Однако пол был сделан крайне дурно. Во время службы прихожане часто теряли сознание от запаха, который просачивался из подвалов. В 1842 году ситуация стала критической и в дело вмешались городские власти. Церковь было решено закрыть. В парламенте началось активное обсуждение нового похоронного законодательства, которое исключило бы ситуации, подобные случившейся в церкви Энон[77].

Сведения, собранные Чедвиком и Уокером, и историю с подвалом церкви Энон было трудно опровергнуть. Дотошность и активность сторонников новой гигиены привели к нормативным ограничениям работы похоронного рынка. Были выработаны правила для гробовщиков и могильщиков при работе с мертвыми телами, требования к оформлению и поддержанию в порядке рабочего пространства и т. д. Итогом деятельности Чедвика и его сторонников стал Акт о похоронах 1852 года (The Burial Act 1852)[78] — документ содержал нормативы проведения захоронений и содержания мест погребения.

Законодательное регулирование состояния мест захоронений включало в себя интересные предложения[79], например, о необходимости возведения кладбищенских часовен с учетом их «пропускной способности». Как видим, парламент позаботился о рабочих местах для сскстопов, трудившихся на церковных погостах. Но в самих часовнях совершать какие-либо захоронения строго запрещалось. На кладбищах обязательно должны быть участки для светских захоронений; могилы нельзя было располагать ближе, чем за 190 метров от жилья. Земля могла сдаваться в долгосрочную аренду или продаваться в бессрочное пользование. Все захоронения обязательно регистрировались, и каждому месту присваивался номер. Кладбища окончательно перешли под управление местных муниципалитетов и частных дельцов[80].

В заключение я расскажу о крупном проекте, реализация которого серьезно повлияла на похоронную индустрию. Речь пойдет о строительстве частной железнодорожной ветки London Necropolis Railway, которая соединила Лондон и крупнейшее частное кладбище Бруквуд, принадлежавшее London Necropolis Company и расположенное в 40 километрах к юго-западу от столицы. London Necropolis Company появилась в 1852 году, сразу после принятия акта о похоронах. Компания была создана специально для строительства кладбища Бруквуд. Энтузиасты нового похоронного бизнеса занялись делом настолько энергично, что уже через несколько лет Бруквуд стал крупнейшим некрополем в Европе. На территории в 700 гектаров предусматривались места для более чем 5,5 миллионов тел в одном слое и 28 миллионов тел с учетом семейных захоронений и совместных могил для бедняков в течение 350 лет (Clarke 2006).

Места делились на три класса. Цена земли первого класса начиналась с 2 фунтов стерлингов (месячная зарплата рабочего) — примерно 200 фунтов по курсу 2018 года. Такие участки были 2,7 м в длину и 1,2 метра в ширину, так как подобные захоронения предполагали установку памятников. Могила второго класса стоила чуть более 1 фунта. Участки третьего класса резервировались за бедняками и предоставлялись бесплатно по договоренности с властями Лондона.

Кладбище Бруквуд находилось достаточно далеко от города. Поэтому было принято решение построить железнодорожную ветку, которая соединяла бы Лондон и некрополь. Проект был реализован достаточно быстро. Тринадцатого ноября 1854 года первый поезд с усопшими — мертворожденными близнецами семейства Хоур — отправился из Лондона в Бруквуд. «Таймс» в этот день вышла с таким сообщением: «Еще несколько лет назад сама идея основать кладбище за пределами города, тем более на удалении в 20 миль, рассматривалась как абсурд. Однако вчера мы увидели практическое воплощение этой идеи <…> Лондонская компания совершила, конечно, нечто невероятное».

Длина ветки составила 39 километров. На ней было три станции. Поезд ходил два раза в день, отвозя покойников и скорбящих на траурные церемонии. Пять вагонов перевозили 60 гробов, для каждого был оборудован специальный отсек. Билеты покупались согласно классу захоронения. Вдоль железной дороги высадили секвойи, впервые завезенные в Англию, а около кладбища был разбит дендропарк с магнолиями, азалиями и другими цветами, кустарниками и деревьями. Железнодорожная ветка работала с 1854 года до весны 1941‑го: в ночь с 16 на 17 апреля она была разрушена немецкой авиацией.

Изначально проект железнодорожной ветки на кладбище столкнулся с яростной критикой. Например, епископ Лондона Чарльз Джеймс Блумфилд утверждал, что грохот локомотива унижает благородство христианских похорон. Среди аргументов приводилось и нежелание аристократии ехать в одном поезде вместе с гробами бедняков, даже в разных вагонах.

Проекты компании были крайне дорогостоящими. London Necropolis Company просуществовала более 100 лет, много раз она оказывалась на грани разорения, руководство компании менялось. Заполнение кладбища шло гораздо медленнее, чем было заложено в бизнес-плане, а большинство могил ограничивались скромными памятными знаками, а не дорогими памятниками (на них планировалось зарабатывать дополнительно). Кладбище так и не стало местом упокоения аристократии. В итоге в XX веке компания разорилась. Но деятельность London Necropolis Company оказала огромное влияние на развитие всей похоронной индустрии в Европе, побудив множество предпринимателей заняться кладбищенским бизнесом.

Можно сказать, что окончание церковной монополии на места захоронения пошло на пользу похоронной индустрии.

Во-первых, изменился визуальный облик кладбищ: с переходом под управление государства или в частные руки кладбища приобрели архитектурный план, а могилы — постоянный уход. Владельцы частных кладбищ стали рассматривать некрополи как инструмент извлечения прибыли. Таким образом, в устройство кладбищ пришла некая бизнес-логика, которая к тому же была подкреплена нормативными ограничениями и контролем: теперь хоронить по 30 человек в одну могилу было нельзя. Кладбища стали предлагать множество новых услуг и конкурировать между собой.

Во-вторых, крупные инфраструктурные проекты требовали значительных инвестиций, что привлекло на похоронный рынок крупных игроков. Например, администрация кладбища Бруквуд, не желая упускать выгоду, занялась изготовлением и продажей памятников, стала привлекать к работе похоронные службы и организовала свою собственную.

В-третьих, коммодификация кладбища неизбежно повлекла за собой очередное смещение акцентов в похоронных практиках. Если в Средние века было важно правильно отмолить душу человека, а в ранее Новое время — выстроить определенный праведный поминальный порядок, то теперь основное значение приобретают физические манипуляции с телом. Кладбища становятся центральным и системообразующим инфраструктурным объектом, вокруг которого строится весь процесс похорон. Место погребения начинает играть ключевую роль, равно как и памятные знаки на могиле, процесс доставки тела до кладбища и т. д. Фетишизация и эстетизация тела приводят к расцвету кладбищ. Сама идея модерна, во многом построенная на технологизации и рационализации, влияет на техническое обращение с мертвыми телами и для этого способствует созданию сложных инфраструктурных объектов.

Конечно, история лондонских кладбищ не является самой типичной. Средний уровень жизни в столице Великобритании был выше, чем, например, в городах Португалии, Испании или Италии, которые не располагали ресурсами для таких крупных проектов. К тому же не везде частные лица могли заниматься кладбищенским бизнесом: во многих странах, принявших Кодекс Наполеона (парадокс, что практически все они были католическими) после военных кампаний начала XIX века, произошло закрепление кладбищ за муниципалитетами.

Катализатором процесса переформатирования кладбищ и появления кладбищенского бизнеса стали новшества похоронной индустрии середины XIX века — конкурирующие между собой кремация и бальзамирование, которые наравне с кладбищами создали современный фрейм похорон. О них и пойдет речь далее.

Сохраняя мертвое тело: рождение бальзамации

В эпоху Возрождения врачи и ученые с интересом исследуют человеческое тело: появляются анатомические театры, проводятся публичные вскрытия и т. д. Тогда же появляется интерес и к сохранению мертвых тел, в том числе для чисто практических целей. Голландский доктор Фредерик Рюйш обладал рецептом бальзамической жидкости и практиковал артериальное вливание этого состава в мертвые тела, чтобы уберечь их от распада. Также известно, что бальзамированием занимался и Леонардо да Винчи. Но это были скорее научные эксперименты, а не коммерческие практики[81]. Бальзамирование как коммерческая услуга не предоставлялось: это было технически сложно, дорого и при отсутствии сформированного рынка вряд ли окупилось бы (Williams 2003)[82].

В начале XIX века бальзамированием занимаются в основном в медицинских и научных целях. Например, тело Иеремии Бентама, согласно его завещанию, было использовано для анатомического урока. После этого из него сделали «манекен», состоящий из скелета и забальзамированной головы ученого. В это же время к бальзамированию прибегают и с целью сохранения тела при отсроченных похоронах. Например, когда адмирал Нельсон погиб во время Трафальгарского сражения 21 октября 1805 года, его тело погрузили в смесь, напоминавшую алкогольный коктейль. Смесь состояла из бренди и спиртовых ароматических настоек с добавлением камфары и мирры. Тело хранилось более двух месяцев и во время похорон в соборе святого Павла 9 января 1806 года, по свидетельствам очевидцев, выглядело вполне нормально (William 1807: 72–73).

Мощный импульс бальзамирование получает во второй половине XIX века в США. За несколько десятилетий оно становится одной из основ американского похоронного рынка, и оттуда уже как сложившаяся практика приходит в Европу в конце девятнадцатого столетия. Паскаль Тромпетт называет это своего рода культурным возвращением, поскольку первые американские техники бальзамирования строились на европейских опытах. Также необходимо отметить, что и в Европе бальзамирование приобретает популярность независимо от США. Арьес пишет, что в середине XIX века распространяется традиция выставления тел дома в открытом гробу, что повышает интерес к практикам сохранения тела. Гробовщики предлагают различные способы, замедляющие разложение, например, стол, включающий в конструкцию емкости для льда, на который ставили гроб (Trompette and Lemonnier: 2009: 9–30).

Американский историк и антрополог Гарри Ладерман утверждает, что бальзамирование получило популярность в США почти случайно, благодаря двум событиям (Laderman 1996). Во время Гражданской войны в США 24 мая 1861 года полковник Элмер Эллсуорт попытался снять флаг конфедератов с крыши отеля «Маршалл Хаус» в Вирджинии и был застрелен южанами. Новость о его смерти быстро достигла Вашингтона. Доктор Холмс — энтузиаст бальзамирования — предложил свои услуги семье погибшего героя, и уже через несколько дней тело полковника, нетронутое тлением, было доставлено в Белый дом. Тысячи людей пришли на прощание с Эллсуортом и даже держали плакаты: «"Его кровь взывает к мести". Газета "Нью-Йорк таймс" так описала эти события: «Бренные останки Эллсуорта были положены в металлический гроб, крышка которого была устроена так, чтобы через стеклянное окошко можно было видеть лицо и грудь героя. Эллсуорт был одет в парадную форму корпуса полковника. Яркая бледность его лица резко контрастировала с румяным цветом здоровья, который всегда характеризовал полковника во время его жизни. Однако легкая, едва заметная ухмылка полковника, сохранившаяся на его лице, напоминала нам о том, кем действительно был полковник Эллсуорт"» (Laderman 1996).

Очень скоро бальзамирование было поставлено на поток. Тысячи убитых солдат нуждались в транспортировке на дальние расстояния для церемонии прощания и погребения в родном штате. Многие семьи, преимущественно с севера США, стали нанимать специальных людей, которые, используя старые методы консервации, готовили тела солдат к их последнему, но длительному путешествию[83]. На это обратило внимание и руководство армии, которое уже было знакомо с результатами работы Холмса. Первый государственный заказ по бальзамированию доктор получил в том же 1861 году от армейского медицинского корпуса. Доктор Холмс, прозванный «отцом американского бальзамирования», лично подготовил более 4000 тел солдат и офицеров для их отправки домой. Помимо него работали еще несколько десятков полевых бальзамировщиков (Largent‑Christopher 2009).

Бальзамирование быстро и успешно интегрировалось в американский похоронный бизнес. Гробовщики стали буквально гастролировать по местам сражений Гражданской войны, стараясь заключать контракты с бальзамировщиками и горюющими родственниками, предлагая услуги по продаже гробов, аксессуаров и доставке тел. По воспоминаниям Джеймса Лоури, бальзамировщика из Западной Вирджинии, гробовщики подходили к солдатам еще до начала сражения, составляя нечто вроде прижизненного договора о будущем бальзамировании. Солдат мог быть уверен, что в случае трагической смерти его тело непременно будет доставлено в сохранности скорбящим родственникам. Правда, Лоури отмечает, что этот маркетинговый ход довольно быстро попал под запрет со стороны руководства армии, так как плохо влиял на боевой дух солдат. Всего за годы войны около 40 тысяч солдат из почти 650 тысяч убитых было забальзамировано[84].

Многие гробовщики стали нанимать в штат «бальзамирующих хирургов» (так назывались специалисты этой сферы)[85] и даже открывать с ними отдельные конторы. На нескольких фотографиях можно увидеть примеры этой коммерческой коллаборации.

Вторым событием, сделавшим бальзамирование популярным, стала смерть президента США Авраама Линкольна[86], а точнее, его посмертное путешествие по всем американским штатам на специальном похоронном поезде. Для осуществления этого вояжа тело Линкольна было забальзамировано и помещено в специальный гроб, чтобы каждый мог увидеть погибшего президента.

Миллионы американцев пришли отдать последний долг своему президенту во время этой траурной процессии. Она длилась почти две с половиной недели. Маршрут траурного поезда пролегал из Вашингтона в Спрингфилд. Скорбный поезд вез два гроба: большой гроб с телом Авраама Линкольна и маленький — с телом его сына Уильяма, умершего за три года до этого. Оно также было забальзамировано.

Американцы быстро оценили эстетический эффект бальзамирования. СМИ широко освещали это событие, рассказывая о чудесных методах, которые позволили Аврааму Линкольну в буквальном смысле слова стать реликвией. Этому способствовала и его трагическая смерть, сделавшая его мучеником. Линкольн рассматривался соотечественниками как нетленный национальный артефакт.

Почему же бальзамирование приобрело такую популярность? Гарри Ладерман предлагает несколько любопытных объяснений: во-первых, это весьма агрессивная маркетинговая политика самих бальзамировщиков, которые колесили по штатам, предлагая свои услуги. Они читали образовательные лекции, использовали в своей речи медицинские термины, демонстрировали таинственные баночки с дурно пахнущими жидкостями — все это производило почти магический эффект и формировало представление о бальзамировании как о сакральной, но при этом медицинской процедуре. В итоге бальзамирование стали рассматривать как специфическое профессиональное знание. С развитием медицины и позитивистского взгляда на мир, с коммодификацией кладбищ, в центре похоронного ритуала оказались именно практики обращения с телом. Бальзамирование только усилило этот тренд, заняв одно из центральных мест в похоронных практиках.

Во-вторых, многие бальзамировщики стали вкладывать полученные средства в медицинские школы, морги и даже в химические компании. Бальзамирование превратилось в мощный источник дохода. Например, некто Крейн из Мичигана после окончания Гражданской войны смог наладить производство и получить патент на «Электродинамический мумифактор Крейна». В это же время профессор Георг Родес за довольно короткий срок продает более 10 тысяч бутылок с бальзамирующей жидкостью под названием «Египетский бальзамирующий эликсир». Гарри Ладерман называет бальзамирование «кровью американской похоронной индустрии» (Laderman 1996).

В-третьих, публичная риторика вокруг бальзамирования опиралась на все те же аргументы общественной гигиены. Многие бальзамировщики и поддерживающие их активисты утверждали, что бальзамирование не просто позволяет так сохранять тело, что оно не несет никакой опасности для окружающих, но даже больше — только бальзамирование способно по-настоящему обезопасить нас от попадания опасных трупных ядов в почву и воду.

Все это быстро сформировало специфический фрейм американских похорон, где главные роли отныне отводились гробовщику и бальзамировщику. Уже к концу XIX века типичные американские похороны — это открытый роскошный гроб с кукольным полупластмассовым телом. Спустя несколько десятилетий бальзамирование распространится и в Европе, войдя в пакет обязательных предложений похоронных дельцов. Добиться такого же успеха, как в США, не удастся, но роль бальзамирования станет весьма заметной и в Европе.

Бальзамирование сделало свой вклад в эстетическое и фетишистское отношение к смерти, поскольку оно стремится сделать мертвое тело максимально приятным для созерцания. Оказывается, мертвец может быть красивым, и умение сделать его красивым — это особый профессиональный навык.

Дом для мертвых: первые морги

До XIX века такая секулярная институция, как морг — специальное учреждение, где мертвые тела хранятся до погребения, — не существовала. В Средние века и в Новое время тела умерших хранили дома, в церкви или же в особых зданиях на территориях прихода, которые на английском языке назывались deadhouse («дом для мертвых»). В процессе медикализации европейской культуры и общества, с развитием гигиены тело умершего начинает рассматриваться как возможный источник заражения. Больничные учреждения, массово появляющиеся в Европе в XIX веке, начинают обзаводиться и своими специальными комнатами для хранения мертвых тел[87].

Первым моргом можно назвать парижскую выставку трупов в Гран-Шатле, получившую название Basse-Geôle и упоминаемую с 1604 года. Трупы здесь обмывали водой из специального колодца и складывали в погреб: увидеть их с целью опознания можно было через окно сверху. В начале XIX века морги получают свои отдельные здания. Они по-прежнему служат двум целям — сохранение мертвых тел до погребения и проведение процедуры опознания.

В 1864 году в Париже строится отдельный морг на одном из островов Сены, прямо за Нотр-Дам де Пари. В этом морге на огромных холодных мраморных плитах были выставлены тела умерших и погибших, как правило самоубийц. Очень скоро этот морг стал местом развлечения парижской публики, и тысячи зевак собирались у стеклянных витрин поглазеть на трупы.

Ваннеса Шварц в своей книге о зарождающейся в XIX веке массовой культуре отмечает, что парижский морг был захватывающим зрелищем. Он был отмечен во всех путеводителях и каждый день привлекал огромное количество посетителей. С середины XIX века мертвое тело постепенно вытесняется из привычной жизни человека и перемещается в больницы и специальные учреждения. Люди все реже видят, как умирают их близкие, а сам факт публичной демонстрации мертвого тела вызывает у публики эффект, сравнимый с просмотром театрального представления (Schwartz 1998). Хьюз Леру, специальный корреспондент одной из парижских газет, писал: «Мало кто посещает Париж и не захаживает в морг». Парижский морг, по словам Леру, был «одной из самых популярных достопримечательностей Парижа. Осмотр мертвых тел, с жуткими увечьями и часто уже разлагающихся от долгого хранения, был превращен в шоу» (Там же).

История парижского морга не является уникальной. Во второй половине XIX века морги открывают практически во всех крупных городах при местных больницах и госпиталях. Согласно предписаниям многочисленных комиссий по гигиене, мертвые тела после смерти в большинстве случаев хранятся именно в подобных учреждениях. Например, в австралийском Мельбурне первый морг появляется в середине XIX века и сразу приковывает к себе большое внимание: он располагается на пересечении главных улиц города (Brown‑May and Cooke 2000). В Лондоне морги открываются сразу после публичной кампании Эдвина Чедвика. Пэм Фишер отмечает, что появление и активное развитие моргов отвечало страхам викторианской публики, которая боялась процедуры вскрытия и того, что тело может быть украдено для анатомических опытов. Растущее желание сохранить тело и лежит в основе появления современных моргов (Fisher 2009).

Возникновение и широкое распространение моргов интерпретируется большинством исследователей в рамках общей медикализации европейского общества. Филипп Арьес пишет, что с конца XIX века смерть вытесняется из публичного поля. Люди больше не видят биологического распада человеческого тела. По всей видимости, эта тенденция является логичным продолжением фетишизации тела, и морг есть вполне закономерное институциональное и инфраструктурное продолжение процесса эстетизации; это своего рода рациональный храм смерти. К тому же кладбища, перенесенные из городского пространства, находят в моргах отличную замену: морги могут располагаться внутри города, не требуют большого пространства и поэтому быстро становятся местами паломничества и своеобразного death tourism.

Интересно, что первые морги появляются именно в Париже, а не в Лондоне. Как мы сможем увидеть в дальнейшем, морги не получают своего развития в англосаксонском и протестантском мире, где широко распространена практика бальзамирования или привычно быстрое захоронение (в течение нескольких дней после смерти). Специальные комнаты для хранения мертвых тел и подготовки их к процедуре захоронения (mortuaries) быстро интегрируются в частную похоронную инфраструктуру. В то же время в католических странах морги остаются в системе медицинского обслуживания. Стать частью похоронной индустрии моргам предстоит только в XX веке.

Рождение современной кремации

В Средние века и даже в раннее Новое время сжигание мертвого тела было забыто: католическая догматика не одобряла сожжение человеческих останков, так как это «затрудняет потенциальное воскресение». Хотя прямого запрета и не было, сожжение рассматривалось как языческая практика. Поэтому одним из самых страшных наказаний и было именно сожжение на костре, которое применялось прежде всего к еретикам (Schmidt 2004). Так были сожжены Жанна Д'Арк, Джордано Бруно и многие другие.

Хотя в Новое время кремация по-прежнему оставалась вне закона, все же некоторые активисты кремации стали появляться. Например, английский ученый сэр Томас Браун уже в 1658 году выступал за сожжение трупных останков, подозревая, что от захоронения их в землю ничего хорошего не будет. Он даже выпустил книгу Hydriotaphia, Urn Burial, которая не только посвящена истории распространения кремации, но и содержит ряд идеологических воззваний к современникам.

Первой документально подтвержденной кремацией в Европе в Новое время стало сожжение некой Оноретты Брукс Пратт, умершей 26 сентября 1769 года. Она была незаконно кремирована на территории небольшого погоста на Ганноверской площади Лондона, о чем мы узнаем из записок жандармов (Storey 2013). Справедливости ради стоит отметить, что, с точки зрения сторонников кремации, это было просто сожжение останков, так как оно производилось без помощи «машины» (печи). Поэтому история современной кремации начинается в 1815 году, когда власти Бельгии кремируют 4000 тел солдат, павших в битве под Ватерлоо.

Вплоть до середины века разговоры о кремации и тем более сам факт огненного погребения носят эпизодический характер. Например, в 1822 году на берегу Средиземного моря лордом Байроном было сожжено тело его друга, поэта Перси Биши Шелли, утонувшего несколькими днями ранее. Это произвело сильное впечатление на всю европейскую публику. В 1889 году Эдуард Луи Фурнье написал картину, на которой изображено это событие.

В 1866 году доктор Винченцо Гиро публикует статью «Наблюдение за сжиганием трупов» в «Медицинской газете Италии». В 1867 году Фридрих Сименс представляет свою первую кремационную машину на международной выставке в Париже. В 1869 году на ежегодном медицинском интернациональном конгрессе во Флоренции профессором Фредерико Колетти был представлен доклад, где кремация рассматривалась как несомненное общественное благо. Профессора рассказали о своих опытах сожжения трупных останков животных и очевидных преимуществах этого способа. Преимущества рассматривались именно с позиции гигиены.

1 мая 1873 года профессор Людовико Брунетти на выставке в Вене представил первую модель крематория. Это была огромная угольная печь, ранее уже опробованная им на нескольких десятках тел собак и даже лошадей. Профессор Брунетти с энтузиазмом рассказал коллегам о полученных результатах: о времени сжигания, об останках, энергозатратах и т. д. Это так восхитило присутствовавшего на докладе Генри Томпсона, личного врача королевы Виктории, что он решился на создание кружка любителей кремации в родной Англии. Тринадцатого января 1874 года в его доме собрались друзья, история сохранила их имена: Энтони Троллоп, Джон Эверетт Милле, Джордж дю Морье, Томас Спенсер Уэллс и Ширли Брукс. Так в Лондоне было открыто «Сообщество сторонников кремации в Англии» (Laqueur 2015).

Это дало толчок к практическому использованию кремации в Англии. В 1879 году в английском городе Уокинге был построен первый в Англии крематорий. К тому времени крематории уже появились в Италии (Милан, 1876) и в Германии (Дрезден, 1874)[88]. О последнем 14 октября 1874 года писала «Таймс»: «Тело леди Дилк, которая умерла 5 недель назад в Лондоне, было кремировано в 10 октября в Дрездене. Церемония была проведена на новом оборудовании господина Сименса. Во время кремации присутствовали родственники и ученый, которые наблюдали за процессом. Вся процедура заняла около 75 минут. За 6 минут сгорел гроб, за следующие 5 минут сгорела мягкая плоть и еще 10 минут понадобилось для того, чтобы остался один скелет. Последние 10 минут потребовались на то, чтобы сжечь скелет покойной леди Дилк. По окончанию кремации 6 фунтов праха, оставшиеся в печи, были погружены в урну». Печь для немецкого крематория спроектировал инженер Фридрих Сименс, основатель знаменитой компании. Его же печи использовало прусское правительство во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов (Jupp 2006).

Уокингский крематорий был построен на деньги сообщества любителей кремации и располагался в здании бывшей церкви в деревне Сент-Джон. Для этого Генри Томпсон купил акр земли у уже известной нам London Necropolis Company, кладбище которой находилось неподалеку.

В 1879 году была проведена первая пробная кремация — было сожжено тело лошади. Первым клиентом стал эксцентричный священнослужитель неоязыческого уэльского культа друидов Уильям Прайс, у которого умер сын. Он посчитал, что хоронить тело любимого сына в земле кощунственно и попросил его кремировать. Что и было сделано. За это он был арестован, но суд его оправдал, указав, что кремация хотя и не была разрешена, но не была под запретом, а значит, формально ее можно проводить.

26 марта 1885 года прошла первая уже официальная кремация. Кремирована была миссис Жаннетт Пиккерсджил — хорошо известная в литературных и научных кругах особа. Кремация вызвала резкую реакцию. Большинство людей кремацию осудило, сочтя ее кощунственной. Особенно остро реагировала англиканская церковь. К концу 1885 года удалось провести только 3 кремации на 600 тысяч смертей в Англии в этом году. Через три года их количество составило 28.

Однако Томпсон и его товарищи вели активную пропаганду, пытаясь объяснить общественности все плюсы кремации. Несмотря на их деятельность, через 10 лет, в 1899 году, использование огня в погребальной практике все еще оставалось редкостью. В год сжигалось не более 250 умерших. Но количество кремаций росло из года в год.

Близость кладбища Бруквуд и London Necropolis Company сыграла положительную роль — кремацию стали рекламировать как коммерческую услугу. На кладбище Бруквуд был построен отдельный колумбарий для хранения праха. Кремация была значительно дороже захоронения в землю и обходилась в среднем в 15 фунтов — к услугам крематория прибегали в основном образованные городские люди и, как правило, из идеологических соображений.

К концу 1904 года в Англии открылось еще восемь крематориев: в Манчестере (1892), в Глазго (1895), в Ливерпуле (1896), в Халле (1901), в Дарлингтоне (1893), в Лестере (1902), в Голдере Грине (1902) и в Бирмингеме (1903). Однако более половины всех кремаций к этому времени были проведены в Уокинге. К 1904 году за все время существования кремационного движения было сожжено около 2 тысяч тел.

Первая кремация в США была проведена 6 декабря 1876 года, а первым клиентом «огненной индустрии» стал выходец из Баварии барон Йозеф де Пальм, редактор «Религиозно-философского журнала», один из активных членов национального Теософского общества.

При жизни барон отличался яркой антиклерикальной позицией и поэтому завещал непременно себя кремировать. Также в завещании он просил, чтобы на похоронах не было священников и не звучали молитвы и проповеди (Prothero 2001). Однако его тело не могли кремировать почти пол года: в США попросту не было крематориев. Первый американский крематорий был построен в 1876 году Фрэнсисом Джулиусом Лемойном, доктором и филантропом из Пенсильвании. Лемойн с молодости испытывал отвращение к традиционным похоронным практикам, а о кремации впервые услышал в Европе. Что немаловажно, его увлекала гигиена и решение проблем антисанитарии. Вдобавок к этому доктор состоял в том же Теософском обществе, что и барон де Пальм, и был наслышан о проблемах с упокоением его праха. Лемойн построил на территории своего поместья частный крематорий и предложил свои услуги родственникам усопшего.

На первую кремацию собралось множество репортеров и представители местного истеблишмента. Процедура кремации была превращена в увлекательное представление. Люди следили за тем, как засыпается уголь, пока Лемойн красноречиво объяснял устройство печи. Покойный в гробу был щедро осыпан различными специями: корицей, гвоздикой и ладаном, чтобы запах сгорающей плоти не пугал людей. Возник спор, как подавать тело в печь — вперед ногами или головой.

Полный цикл кремации занял почти сутки. Активное сжигание длилось около 3 часов, и все это время люди наблюдали за процессом в открытый люк печи. В один из моментов рука барона поднялась, и он как будто указал перстами вверх. Часть религиозно настроенной публики принялась трактовать это как проявление Божьей воли, но врачи поспешили успокоить собравшихся, объяснив, что это всего лишь мышечные сокращения. В 11:20 по местному времени представитель местного департамента здравоохранения зафиксировал первую кремацию в США. Проект Лемойна был не слишком успешным, как и развитие кремации в Европе. До своего закрытия в 1901 году крематорий Лемойна смог стать «последним очагом» только для 42 тел.

Однако увлеченность Лемойна кремацией стала импульсом для других энтузиастов. В 1870–1890‑е годы появляются еще пять американских крематориев. Первый публичный крематорий появился 25 ноября 1884 года в Ланкастере, штат Пенсильвания. В 1886 году Американская медицинская ассоциация начинает рекомендовать кремацию как наиболее предпочтительный с точки зрения гигиены способ захоронения.

Развитие кремации в США быстро столкнулось с сопротивлением со стороны общественности. Помимо основных аргументов о невозможности воскрешения и сравнения огня в печи с адским пламенем, критики обращали внимание и на другие аспекты кремации, например, что в крематориях печи не разделены по расовому признаку, и в результате пепел почтенного белого господина может запросто смешиваться с пеплом чернокожего (Prothero 2002).

В период идеологической борьбы между сторонниками традиционных похорон и кремации последние выпускали три периодических издания: Modern Crematist (Ланкастер, штат Пенсильвания); The Columbarium (Филадельфия); The Urn (Нью-Йорк). На страницах велась борьба не только «за» кремацию, но и «против» традиционных похорон. Аргументация строилась главным образом на двух важнейших пунктах: демонстрация антисанитарии традиционных похорон и демифологизация процедуры погребения.

В первом случае акцент делался на процессе разложения мертвого тела. Согласно позиции «огнепоклонников», кремация — это чистота, а похороны — грязь. На страницах журналов печатались рассказы о гниении тел, о могильных червях, о попадании продуктов распада в подпочвенные воды и т. д. По замыслу кремационистов, такие красочные описания должны были отвратить людей от гробоположения. Это все являлось логичным следствием развития медицины и открытия микробов Луи Пастером. Сторонники кремации пытались разрушить идеалистическое представление о целостности тела при захоронении в землю. Они утверждали, что тело все равно разлагается, несмотря на распространенные уверения в обратном.

А вот во втором случае все интереснее. Это была попытка вообще развенчать мифическое представление о могиле как о месте упокоения (сна) в ожидании будущего воскресения, то есть кремационисты вели спор на том же религиозном языке, что и их противники. Они доказывали, опираясь на Библию, что кремация не противоречит христианству: воскрешение произойдет, но не из телесных останков, а из отходящего духа. Поэтому лежать в могиле, гнить и ждать воскресения не имеет смысла. Похороны — это идея воскрешения, а кремация — это идея бессмертия. В центре этих споров лежали принципиально разные представления о телесности и душе, а значит, и разные концепции бессмертия (Там же).

Для нас важен тот факт, что язык сторонников кремации основывался на тех же представлениях о бессмертии, но в то же время оперировал другим соотнесение тела и души (индивида). Они пытались отвратить людей от традиционных похорон в землю, обращаясь к процессам разложения, тем самым разрушая иллюзорную позитивистскую картину неразрывной связи забальзамированного тела и бессмертного духа. Сторонники кремации выстраивали собственную аргументацию, согласно которой бессмертие связывалось с нетелесными практиками. Но несмотря на разные обоснования — разговор все равно велся на языке догматики — даже самые прогрессивные представители движения кремации трактовали бессмертие через призму физического воскрешения. Отличие заключалось лишь в том, что для этого нужно в первую очередь: дух или плоть, и как они друг с другом связаны.

В первых американских коммерческих крематориях было впервые реализовано техническое решение, которое можно увидеть и в наши дни. Чтобы подготовить потребителей к церемонии сжигания тела, в крематориях имитировали традиционное погребение в землю: комнаты прощания располагались наверху, а комнаты кремации — в подвале здания, куда гроб помещали с помощью люка. Гроб опускался вниз со специального постамента, который был засыпан землей и украшен травой и выглядел как могильный холм. В отличие от самых первых крематориев здесь уже никто не видел ни печи, ни огня, а сама процедура прощания была максимально приближена к традиционным похоронам.

Конечно, кремация вошла в мир похоронной индустрии не так стремительно, как бальзамирование, и тому есть причина. Так, бальзамирование было гораздо понятнее потребителю: превращение тела в красивую мумию было встречено верующими с пониманием. В основе кремации лежали аргументы гигиены и медицины, но они были гораздо более модернистскими, а сама кремация слишком быстро уничтожала тело — для фетишизированного, материалистичного мировоззрения европейского и американского общества это было чересчур.

Кроме того, кремация требовала довольно серьезных вложений. Нужно было построить крематорий, стоимость которого была довольна высока, а окупался он достаточно долго. Поэтому приверженность к «огненным» похоронам долгое время оставалась скорее движением энтузиастов, особенно в Европе. В США процесс шел гораздо интенсивнее, кремация довольно быстро нашла своих клиентов: уже в 1899 году проводилось около 2 тысяч кремаций в год, в то время как в Англии кремировалось около 300 тел умерших. В одном только штате Нью-Йорк проводилось больше кремаций, чем в Англии и Италии вместе взятых, но в общем количестве захоронений это все равно были лишь десятые доли процента (Там же).

Похоронное дело в XIX веке и первые корпорации

Государственное вмешательство в похоронный бизнес, передача мест захоронения в частные руки или под управление муниципалитетов, казалось бы, дают возможность извлечения прибыли: теперь предприниматели могут администрировать похоронную инфраструктуру и зарабатывать деньги. Именно в это время в похоронный бизнес впервые приходит крупный капитал, поскольку кладбища требуют серьезных финансовых вложений: для выкупа земли, межевания участков, строительства дорог (в том числе железных) и т. д. Вполне ожидаемо, что заметнее всего это происходит в такой промышленно развитой стране, как Англия, именно здесь частные дельцы создают архитектурно продуманные проекты некрополей.

Однако нужно признать, что, несмотря на довольно амбициозные проекты, о которых я уже говорил, кладбищенский бизнес разочаровывает инвесторов. Кладбища трудно и долго окупаются: поддержание инфраструктуры требует средств больше, чем поступает от продажи могил. London Necropolis Company уже в 1880‑е годы распродает землю, купленную для кладбища Бруквуд, под гольф-клубы; Хайгейт — культовый памятник викторианской эпохи — уже в XX веке приходит в упадок и вынужден постоянно прибегать к государственному субсидированию. Таким образом, к концу XIX века для кладбищенских бизнесменов становится очевидным тот факт, что без развития дополнительных услуг и искусственного повышения цен (как это всегда делали и делают обычные гробовщики) бизнесу не выжить. Поэтому, например, London Necropolis Company внимательно присматривается к крематорию, появившемуся по соседству в городке Уокинг, строит колумбарий, занимается изготовлением и продажей памятников. Как итог — всё те же попытки повысить маржинальность путем навязывания и развития различных дополнительных услуг.

Появление и развитие бальзамирования в конце XIX века приносит свою пользу: оно быстро срастается с традиционным похоронным бизнесом, становясь одной из его важнейших практик. В XX веке к этому процессу присоединятся морги, однако пока они не играют существенной роли.

В результате, несмотря на серьезные изменения в похоронной сфере, бизнес-модель этой индустрии остается ровно той же, что и сто лет назад: борьба за каждого клиента и попытка повысить средний чек похорон. Похоронщики понимают, что единственный способ выжить — это сосредоточение всех услуг в одном месте — от производства гроба до хранения тела и захоронения. Многие компании, пытаясь снизить издержки, начинают образовывать похоронные корпорации и кластеры.

Если до начала Нового времени погребения по всей Европе администрировались достаточно однообразно, то постепенно рынок приобретает разный институциональный дизайн — даже в европейских странах порядок погребальной деятельности начинает сильно различаться[89], и происходит это именно из-за вмешательства государства в контролирование похоронной сферы.

Здесь нужно вернуться к Эдвину Чедвику. Из его доклада мы можем узнать не только об ужасающем состоянии дел на похоронном рынке Лондона, но и об интересных тенденциях в других странах. При этом не стоит забывать, что Чедвик был учеником и последователем Иеремии Бентама, то есть он рассматривал рынок с позиции убежденного либерального идеолога, сторонника свободных экономических отношений.

Начнем с его размышлений о похоронном рынке Англии. Из записей автора можно сделать вывод, что английская похоронная индустрия первой половины XIX века — это своего рода неудавшийся рынок. Чедвик вполне основательно критикует его фрагментарность. Например, чтобы организовать похороны, клиенту нужно обращаться к нескольким представителям похоронного рынка: могильщику, гробовщику, продавцу траурной одежды и т. д. Таким образом, цена похорон многократно возрастает только потому, что на них должны заработать сразу несколько продавцов, что практически исключает любые попытки улучшения качества услуг.

Чедвик пишет о неэластичности спроса и ограничениях для его роста. Согласно подсчетам автора, в Лондоне 1840‑х годов происходит 140 смертей в день. На рынке работает 235 официальных гробовщиков, имеющих торговые карты. Но их реальное количество оценивается Чедвиком в 750 игроков, то есть на одну похоронную лавку в год приходится примерно 70 похорон, что немногим больше одного заказа в неделю. При этом, опять же согласно оценкам Чедвика, для нормального функционирования бизнеса и тем более его развития нужно не менее 2 заказов в неделю. Таким образом, рынок оказывается перенасыщенным и высококонкурентным.

На основе этих данных автор делает вполне логичный прогноз: уже в XX веке похоронная индустрия столкнется с серьезными проблемами. Например, он пишет, что в подобных обстоятельствах главным ресурсом для похоронного рынка является информация, и говорит о покупке и продаже сведений об умершем, поскольку в условиях ограниченного рынка именно этот фактор является решающим[90]; Чедвик также отмечает высокие издержки и сложность принятия решения покупателями. В итоге общественный деятель называет похоронную индустрию мертворожденным ребенком рыночной экономики.

Чедвик сравнивает похоронный рынок английской столицы с рынками погребальных услуг во Франции, Германии и даже в Бостоне и делает весьма примечательные выводы. Например, он отмечает, что в Бостоне реализуется практика лицензирования всех работающих гробовщиков и контроль со стороны местных властей, и это положительно влияет на рынок: в городе работает только необходимое количество похоронщиков, поэтому цены в несколько раз ниже, чем в Лондоне, где предложение в несколько раз превышает спрос[91].

Во Франкфурте похоронные услуги защищены обязательствами государства, которое гарантирует каждому гражданину место на кладбище. В Берлине, согласно данным Чедвика, местные власти ограничивают рынок, выбирая ключевых поставщиков для осуществления похоронной деятельности, по крайней мере там, где это касается социальных обязательств города. Автор рассматривает регулирование похоронной сферы как безусловное преимущество.

Развитие похоронного рынка в Париже и во всей Франции подтверждает тезисы Чедвика: здесь государство фактически стало монополистом после того, как во время Великой французской революции в похоронной сфере наступил настоящий коллапс. Он был вызван тем, что новое правительство решительно отобрало у католической церкви ее право на управление кладбищами и захоронениями, при этом частные предприниматели оказались не готовы предоставить необходимые услуги (Trompette 2011: 13–35).

Уже при Наполеоне, в 1804 году, местным муниципальным властям было предписано наладить похоронную службу, подключив к процессу и религиозные организации (а не только католическую церковь), и местных похоронных предпринимателей. В результате была разработана налоговая тарифная сетка и чины погребения и распределены функции между частными дельцами, местными властями и представителями религиозных конфессий. Принятие этого сложного закона привело к длительным конфликтам и торгу между всеми тремя сторонами, в том числе это касалось цен и сфер ответственности (Kselman 1988: 312–332).

Надо сказать, что кладбищенская реформа была связана не только с кризисом, который разразился в сфере похоронных услуг, также она имела под собой и серьезную идеологическую основу. Франция крайне остро нуждалась в регулировании всех инструментов и механизмов взаимодействия разных групп, прежде всего отношений протестантов и католиков. Версальский акт терпимости, принятый в 1787 году, прямо гарантировал каждому гражданину и право на свободное вероисповедание, и право на достойное захоронение согласно его требованиям и вере. Государство выступало именно тем арбитром, который гарантирует равенство всех граждан перед законом и способен создать некую основу для общей консолидации. Разумеется, в таких условиях никакая церковь не могла заниматься похоронами: этим процессом могло руководить только государство.

В 1828 году создается получастная-полугосударственная компания Service des Pompes Funèbres, основанная Джозефом Лапголем. Вначале он, будучи медиком по образованию, открыл другую похоронную компанию — Compagnie Générale des Graves, которую в 1828 году и преобразовал в Service des Pompes Funebres, а позже в Pompes Funèbres Générales. Эта компания становится главным подрядчиком государства в сфере похорон. Она начинает работать по принципу франшизы, открывая свои отделения в регионах страны и распространяя влияние на всю Францию. Все мелкие гробовщики предпочли войти в состав этой корпорации, работая по единым правилам и отчисляя серьезные проценты со своих доходов государству.

В похоронных конторах этой компании всегда действовала единая тарифная сетка, а деятельность самой организации подкреплялась договорами с муниципалитетами[92]. Для ценообразования нет никаких преград: если беднякам гарантированы низкие цены, то стоимость похорон высшего класса могла быть крайне высокой. Все зависело от желания клиента. Корпорация успешно работает до сих пор (правда, сегодня это целиком частная структура). Однако стоит отметить, что с момента основания и почти до конца XX века французская модель оставалась коллаборацией государства и частного бизнеса.

Схема, которую применил Наполеон, довольно быстро распространилась на соседние страны, главным образом на те, что были оккупированы французской армией. Как уже упоминалось выше, многие муниципальные кладбища Италии и Испании были открыты именно после наполеоновского вторжения. Гражданский кодекс Франции стал основой институциональных моделей похоронного рынка во многих странах Европы.

Таким образом, начиная с XIX века в разных странах Европы и Нового Света развиваются разные модели похоронного рынка, которые окажут принципиальное влияние на качество услуг, предлагаемых гробовщиками уже в XX веке.

Свой рассказ о положении дел в похоронной индустрии XIX века я дополню описанием повседневной жизни этого класса предпринимателей. Итак, быстрый рост европейских городов приводит к формированию устойчивого рынка. Растет уровень благосостояния и, соответственно, растет спрос. Чем больше город — тем больше людей в нем умирает, и людям есть чем платить за похороны. Цены не сильно изменились с прошлого столетия, а местами даже и уменьшились. Используя примитивную методику, можно рассчитать доход лондонских гробовщиков.

Если в год средний гробовщик проводит около 70 похорон при средней стоимости в 10 фунтов и маржинальности в 30%, доход его лавки составляет примерно 15 фунтов в месяц. Из этой суммы надо вычесть сопутствующие траты на содержание похоронной инфраструктуры и налоги[93]. Остается сравнительно немного на развитие бизнеса.

Похожая ситуация сложилась и во многих других странах Европы и далеко за ее пределами. Например, в Новой Зеландии (по состоянию на 1898 год) похоронное бюро Коула и Спрингера хоронило в год 74 человека, стоимость составляла 20 фунтов (вместе с гробом), зарплата гробовщика — 10 фунтов в месяц (в каждом случае я оперирую средними значениями). Можно легко рассчитать, что итоговая прибыль была не так высока, если бы не продажа гробов, составляющая половину стоимости похорон (Trapeznik and Gee 2016).

Может показаться, что такая ситуация была не везде: в странах, где был принят Кодекс Наполеона, рынок регулировался местными властями, что позволяло ограничивать конкуренцию и, по замечанию самого Чедвика, снижать цены. Но необходимо подчеркнуть, что это справедливо только по отношению к доступности похорон для бедняков. Если же говорить о рынке в целом, то во всей Европе гробовщики старались повышать маржинальность путем продажи гробов и предоставления похоронных услуг. В той же Франции похороны не имели верхней ценовой границы. Роскошные похороны стали распространенным явлением всюду, где публика могла их оплатить.

Сами похороны не особенно отличались от XVIII века: все те же плакальщики и носильщики, траурная одежда, катафалки и гробы. Главным отличием стало увеличение доли стоимости траурных атрибутов. Похороны начали походить на театральное представление, за которое надо платить. Лайза Пикард так описывает похороны в Лондоне во второй половине XIX века: «В 1870 году за 3 фунта 5 шиллингов гробовщики предоставляли следующий пакет услуг: карету, запряженную лошадью, гроб без украшений, но с обивкой из ткани; покров для гроба; перчатки, шарфы и повязки для плакальщиков. В эту же сумму входили услуги кучера, носильщиков и немого плакальщика. Присутствие последнего придавало похоронам торжественность, хотя его обязанности были несложными — молча и со скорбным видом стоять у входа в дом, держа в руках посох с бантом. Глядя на немого плакальщика, прохожие проникались печальной атмосферой похорон» (Пикард 2013: 263–311).

Описание работы гробовщика можно найти в различных литературных источниках. Например, американский распорядитель похорон описан в повести Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна». Хотя этот распорядитель назван гробовщиком, он выполняет все действия по организации похорон и даже успокаивает громко лающую собаку, мешающую церемонии прощания[94]. У Марка Твена также есть образ корыстного и алчного гробовщика в рассказе «Жизнь на Миссисипи», где рассказчик с горечью отмечает изменения в характере своего друга, которого он встретил спустя долгие годы. За это время старый знакомый успел заняться гробовым бизнесом и стал черствым к людскому горю.

Несмотря на нерешенные проблемы, гробовщики находят все новые и новые возможности для развития своего дела. В первую очередь это касается производства роскошных гробов. В конце XIX века мелкие лавки становятся крупными фирмами и уже массово изготовляют гробы и сопутствующую фурнитуру. Например, в 1884 году в штате Индиана появляется компания Batesville Casket Company, которая существует до сих пор и является одним из крупнейших производителей гробов в США. Выходит профессиональная литература, например, газета The Casket («Гроб»), журнал Undertaker («Гробовщик»). Появляются ассоциации, объединяющие работников похоронной сферы: в США в 1882 году образуется «Национальная ассоциация похоронных директоров» (The Funeral Directors' National Association).

Похоронное дело становится индустрией.

Различные манипуляции с мертвым телом обязаны своей популярностью не только медикализации и гигиене, но и фетишизации и эстетизации смерти, что, конечно, связано между собой. Человек XIX века, пытаясь «приручить» смерть, старается ее «украсить». Похороны становятся похожими на театральные представления. Бальзамация, роскошные кладбища, разнообразные похоронные аксессуары делают похоронные услуги похожими на индустрию развлечений, где главную роль играет мертвое тело и практика обращения с ним: покойника надо одеть, привести в «кукольный» вид, надушить, положить в роскошный гроб и на богатом катафалке привезти на кладбище (Houlbrooke 1989).

Изначальная низкая маржинальность, острая конкуренция и ограниченный спрос заставляют похоронщиков поднимать стоимость погребальных атрибутов, чтобы увеличить средний чек. Их задача — внушить потребителю необходимость достойных похорон, доказать, что каждый нуждается в роскошных проводах, потому что только так можно выразить почтение умершему.

Именно это помогает активной модернизации смерти и приводит к стремительному развитию похоронной инфраструктуры: кладбищ, фабрик и т. п. Но в XIX веке эта инфраструктура в разных странах администрируется государством не единообразно. На возникшие институциональные различия оказало влияние именно то, какой принцип взаимоотношений между властью и похоронной сферой выбирало то или иное государство. Существовавшие типы взаимоотношений государства и частного бизнеса привели к появлению разных моделей похорон: муниципальной, церковной, частной и смешанной.

В следующей главе мы рассмотрим, как в XX веке дифференциация институциональных моделей похоронной индустрии привела к резким различиям в услугах похоронного бизнеса и погребальных практиках в разных странах; как появились похоронные дома в США, как кремация станет доминирующим трендом в США, как и почему Франция отказалась от государственной похоронной монополии и почему в странах Скандинавии похоронщики вообще не контактируют с мертвым телом.

Инфраструктура, которая появилась для того, чтобы обслуживать практики обращения с мертвым телом, сама стала создавать ритуалы.