Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916

Глава первая. НИ ПОБЕДИТЕЛЕЙ, НИ ПОБЕЖДЕННЫХ

^{Николай II}

Русско-японскую войну 1904–1905 годов называли «последней рыцарской войной» — последней войной, которая велась по правилам и не привела к массовому озверению людей, как Первая мировая, не говоря уже о Второй. Воевали не народы — воевали армии. После одного из сражений японский военачальник через нейтральные страны послал русскому императору Николаю II телеграмму с просьбой… наградить противостоявшую ему воинскую часть Георгиевским оружием — настоящий самурай ценит и чтит достойного врага. Отношение к пленным в обеих странах было гуманным и даже уважительным, поскольку взаимная враждебность ограничивалась полем боя да газетными страницами. Умные люди и в Петербурге, и в Токио понимали, что война рано или поздно закончится, а жить по соседству все равно придется.

Исход конфликта решили многие факторы. Разгром русского флота в Цусимском проливе 27–28 мая 1905 года[2] был полным и безусловным. На суше положение русской армии, несмотря на ряд тяжелых поражений и неумелое командование, было не столь безнадежным, но по стране уже заполыхал «красный петух» революционных пожаров, в том числе не без помощи японских денег (вспомним рассказ Александра Куприна «Штабс-капитан Рыбников» и развивающий его сюжет роман Бориса Акунина «Алмазная колесница»). Николай II и его окружение пришли к выводу, что надо спасать монархию даже ценой признания своего поражения. Они не знали, что силы Японии истощены до предела, а ее финансы на грани банкротства.

^{Теодор Рузвельт}

Президент США Теодор Рузвельт с самого начала войны был на стороне японцев, хотя формально придерживался нейтралитета. Несмотря на репутацию воинственного и агрессивного политика, он решил выступить в роли миротворца и предложил русскому и японскому императорам свои услуги «честного посредника». Но прежде чем выступить официально, президент начал зондировать почву — готовы ли воюющие стороны сесть за стол переговоров, могут ли они договориться и не сорвут ли его честолюбивый замысел.

^{Комура Дзютаро}

Чтобы уговорить упрямых русских, которые никак не хотели признавать себя побежденными, он убеждал российского посла в Вашингтоне Романа Розена, что японцы скоро захватят всю Сибирь. Пять лет спустя Розен писал: «По впечатлению, вынесенному мною из весьма частых сношений с ним, господин Рузвельт, несмотря на все его старания высказываться всегда в самом дружественном нам смысле, несомненно, не питал к России и русскому народу искренней симпатии». С японцами, не уступавшими русским в несговорчивости, поступили проще: американские банкиры дали понять, что больше не будут давать им займы на ведение войны и потребуют возвращения долгов. Аргумент подействовал безотказно.

Тридцать первого мая 1905 года японский министр иностранных дел Комура Дзютаро, выполняя принятое накануне решение своего правительства, обратился к Рузвельту с просьбой о посредничестве в примирении воюющих сторон и о приглашении их на мирные переговоры. После Цусимы японцы имели все основания рассчитывать на мир в свою пользу. Дал свое согласие и русский царь, напуганный перспективой дальнейших военных поражений, которые могли только усугубить революционную смуту. Восьмого июня Рузвельт послал в Петербург и Токио официальные приглашения начать переговоры на американской территории, которые были сразу же приняты.

^{Император Мэйдзи. Официальный портрет}

Император Мэйдзи[3] (Муцухито) делегировал на переговоры Комура — искушенного и умного дипломата, успешно представлявшего свою страну во многих столицах, в том числе в Петербурге. С назначением главы русской делегации возникла заминка, поскольку труд ему предстоял тяжелый и неблагодарный. Николай II в детали особо не вникал, но четко сформулировал главное условие: «Ни пяди земли, ни рубля уплаты военных издержек. На этом я буду стоять до конца», — хотя японцы рассчитывали и на территориальные приобретения, и на денежную контрибуцию. Министр иностранных дел граф Владимир Ламздорф, занимавший этот пост с 1900 года[4], ехать за океан не собирался: на протяжении долгой дипломатической службы он умудрился ни разу не выезжать за границу с официальными миссиями, предпочитая как можно реже покидать здание министерства у Певческого моста в Петербурге. Он предложил царю кандидатуру посла в Париже Александра Нелидова, но пожилой и мудрый вельможа немедленно отказался, сославшись на «расстроенное здоровье». Точно так же поступил посол в Риме Николай Муравьев: нежелание рисковать оказалось сильнее честолюбия, которым он славился. Вместо себя Нелидов назвал кандидатуру председателя Комитета министров, бывшего министра финансов Сергея Юльевича Витте.

«Только не Витте», — написал император на записке Нелидова. Это был не просто каприз самодержца. Витте служил еще его отцу Александру III и на протяжении почти десяти лет, с 1894 по 1903 год, был одним из ближайших помощников и советников Николая II, которого не стеснялся ненавязчиво поучать и направлять. Этого царь не любил. За Витте числились несомненные успехи вроде введения золотого рубля и сооружения Транссибирской и Китайско-Восточной железных дорог (КВЖД), однако именно его авантюристическая политика в Маньчжурии стала одной из главных причин войны с Японией. Властный и амбициозный министр нажил себе много врагов, поэтому в марте 1903 года царь отправил его в почетную отставку, назначив председателем Комитета министров. Должность не имела ничего общего с нашим представлением о главе правительства — это был почетный пост для пожилых сановников, отрешенных от реальной власти, но не лишившихся монаршего расположения. Для 54-летнего Витте это была именно опала — он был полон сил и тяжело переживал удаление от реальной работы.

^{Сергей Витте}

Вот каким он запомнился в те годы современникам:

«Отличительной чертой его внешности были высокий рост и широкие плечи. Он был на голову выше человека обыкновенного роста даже в России, где часто встречаются люди высокого роста. Все телосложение его вызывало представление о работе, сделанной грубыми ударами топора. Его манеры были резки, по-видимому, намеренно: может быть, он практиковал это, чтобы защитить себя от смущения, которое испытывал при дворе и в высшем обществе столицы, с обстановкой которого он никогда не мог освоиться. Что всегда производило неприятное впечатление, так это его голос, который звучал очень резко, и в особенности произношение, усвоенное им в юности, когда он жил в Одессе».

Витте еще с начала 1905 года выступал за мир с Японией, в необходимости которого его укрепила предательская сдача крепости Порт-Артур 2 января 1905 года начальником Квантунского укрепленного района генералом Анатолием Стесселем. Владимир Ульянов-Ленин — в то время не слишком известный лидер одной из групп социал-демократов — писал: «Самодержавие ослаблено. В революцию начинают верить самые неверующие. Всеобщая вера в революцию есть уже начало революции». Витте понимал это, а потому забил тревогу. Первого февраля 1905 года он писал военному министру генералу Алексею Куропаткину: «Не будет ли наше положение через несколько месяцев еще безвыходнее, не придется ли принять мир еще худший?» Вопрос остался без ответа. А возможно, и не предполагал его — и так все было ясно.

Тринадцатого марта полуопальный председатель Комитета министров обратился лично к царю, нарисовав ему удручающую картину, к которой приведет продолжение войны: финансовый крах, лишение заграничных кредитов (те же проблемы, что и у японцев!), увеличение бедности, озлобление и «помрачение духа» народа. Зная, что Николай не любил депрессивных докладов, Витте постарался найти положительную сторону: «Россия покуда еще имеет такой престиж, что можно надеяться, что мирные условия не будут ужасающими», а прекращение войны позволит использовать армию в самой России для наведения порядка. Император никак не отреагировал на послание, но вынужден был считаться с докладом о том, что французские банкиры — вернейшие союзники и кредиторы — отказались дать России новый заем. Посол в Париже Нелидов был в курсе дел, поэтому не захотел ехать на мирные переговоры, не будучи уверен в успехе.

Кандидатуру Витте лоббировал его приятель Ламздорф. Искушенный «техник» дипломатической игры, не отличавшийся ни самостоятельностью мышления, ни силой характера, министр иностранных дел давно стал послушным орудием проведения политики своего амбициозного друга. Сергей Юльевич не испугался трудной задачи, поскольку считался крупным специалистом по экономическим вопросам и хорошо знал железнодорожное дело, а этот пункт должен был стать одним из важнейших на переговорах. Но главное заключалось в том, что не министерство иностранных дел, а именно он на протяжении десяти предвоенных лет руководил политикой России на Дальнем Востоке. Столкнувшись с отказом Нелидова и Муравьева и отсутствием других претендентов, Николай II уступил и 12 июля 1905 года назначил Витте первым уполномоченным на переговорах. Вторым уполномоченным стал посол в США барон Розен.

Главной задачей было добиться от японцев «благопристойного мира». Витте знали как сторонника жесткого курса в отношении Японии, но его связи с банковскими кругами Европы и Америки заставляли многих подозревать, что ради интересов «финансового интернационала» и для удовлетворения собственного честолюбия он может пойти на неоправданные уступки. Споры об этом продолжаются и сегодня. Одни утверждают, что Витте сознательно «продал Россию» и пошел на излишний компромисс, хотя русская армия еще не была разгромлена. Другие резонно напоминают о стремительно разраставшемся революционном пожаре и полагают, что русские делегаты сделали все возможное в данной ситуации, отстояв как можно больше выгодных для нашей страны позиций. Обратимся к фактам — так надежнее.

В начале июля русский и японский императоры утвердили инструкции своим полномочным представителям. В портфеле Комура лежали три группы требований: обязательные, важные и желательные. По первой Россия должна была признать право Японии на свободу действий в Корее, вывести войска из Маньчжурии, использовать КВЖД исключительно для торгово-промышленных, т. е. не военных, целей и передать Японии свои права на южную ветку КВЖД от Харбина до Порт-Артура и на аренду у Китая Ляодунского полуострова. Вторая группа предполагала компенсацию Россией военных расходов Страны восходящего солнца, уступку ей острова Сахалин, предоставление прав на рыболовство в водах Приморья и передачу Японии русских военных кораблей, интернированных в нейтральных портах. Третья шла еще дальше, замахнувшись на ограничение морских сил России на Дальнем Востоке и полное разоружение Владивостока. Наиболее воинственные круги требовали наложить на Россию контрибуцию в 3 млрд долларов (фантастическая сумма по тем временам!) и присоединить к Японии Приморье, но правительство во главе с генералом Кацура Таро не подписалось под этой авантюрной программой.

Инструкции, полученные Витте, категорически отвергали требования об уступке русской территории, контрибуции, отказе от прав на КВЖД, разоружении Владивостока или запрещении иметь военный флот на Тихом океане. Взамен Японии предлагались самые широкие экономические льготы, в том числе на Сахалине. Южную ветку КВЖД и Ляодунский полуостров предполагалось передать Китаю, у которого они были взяты в аренду в 1897–1898 годах, чтобы пекинское правительство само разбиралось с токийским. Россия соглашалась признать преимущественные права Японии в Корее в обмен на формальное гарантирование независимости этой полуколониальной страны. Позицию Токио укрепляли союз с Англией и поддержка США. Нашей стране оставалось надеяться на французские займы — под мир деньги давали, под войну нет — и попытаться склонить на свою сторону американское общественное мнение.

Витте тщательно подобрал себе помощников из числа знающих Дальний Восток дипломатов и финансистов. Перед отъездом он обстоятельно побеседовал с важнейшими министрами, договорившись поддерживать с ними постоянную связь по телеграфу. «Внутри у нас полное разложение. Можно сказать, что мы находимся в первом фазисе революции», — признавал Сергей Юльевич, но перед иностранцами не подавал виду, что озабочен внутренним положением России. Точно так же вел себя и Комура, знавший о плачевном состоянии финансов своей страны. А ведь в XX веке войны выигрывались не только силой оружия, но и силой денег.

Местом проведения переговоров был назначен небольшой старинный город Портсмут в штате Нью-Гемпшир, в 60 милях к северу от Бостона. Витте поехал в Америку через Европу — потянул время, а заодно посетил Францию и Германию в надежде укрепить союз с первой и партнерские отношения со второй, которые, впрочем, сам же подпортил в бытность министром финансов. Двадцать седьмого июля он отплыл в Америку из французского порта Шербур. Свою тактику Сергей Юльевич определил подробно, четко и даже цинично. Послушаем его — это неплохой совет дипломатам и государственным деятелям:

«1) ничем не показывать, что мы желаем мира; вести себя так, чтобы внести впечатление, что если государь согласился на переговоры, то только ввиду общего желания почти всех стран, чтобы война была прекращена;

2) держать себя так, как подобает представителю России, то есть представителю величайшей империи, у которой приключилась маленькая неприятность;

3) имея в виду громадную роль прессы в Америке, держать себя особливо предупредительно и доступно ко всем ее представителям;

4) чтобы привлечь к себе население в Америке, которое крайне демократично, держать себя с ним совершенно просто, без всякого чванства и совершенно демократично;

5) ввиду значительного влияния евреев, в особенности в Нью-Йорке, и американской прессы вообще не относиться к ним враждебно».

^{Российская и японская делегации за столом переговоров. Портсмут, 1905}

Эту программу Витте выполнил. В первый же день он назвал президента Рузвельта «гениальным вождем», американскую прессу — «великой», затем побеседовал с финансовыми воротилами Уолл-стрит, посетил нью-йоркскую биржу и бедный эмигрантский квартал, демонстративно пообщавшись с его обитателями. Император Николай, как известно, подозревал, что Сергей Юльевич мечтает стать «президентом Российской республики». Рузвельт, однако, остался недоволен беседой с русским уполномоченным, который мягко, но решительно отказался следовать его «дружеским советам».

В первый день переговоров президент и уполномоченные позировали фотографам. Громадная фигура «русского медведя» возвышалась не только над щуплым Комура, но даже над крепким и плечистым Рузвельтом.

^{Перед началом переговоров в Портсмуте (слева направо): Сергей Витте, Роман Розен, Теодор Рузвельт, Комура Дзютаро и Такахира Когоро. Фото из журнала «Current Literature». Сентябрь 1905. Собрание В. Э. Молодякова}

Стороны держались холодно, но с безукоризненной корректностью. Начальный этап переговоров был посвящен обсуждению японских условий, которые оказались тяжелее, чем предполагали в Петербурге. Японцы не скрывали, что чувствуют себя победителями и намерены диктовать свою волю побежденным. Отклонив восемь из двенадцати представленных требований, но только одно — безоговорочно (выдача русских кораблей, задержанных в нейтральных портах), Витте произнес знаменитую фразу: «Здесь нет победителей, а потому нет и побежденных». Демонстрировавший полную уверенность в своих силах, Комура не думал соглашаться, но именно этим словам суждено было определить общий настрой переговоров.

Что имел в виду Сергей Юльевич? Здесь мы подходим к самому важному для нас моменту переговоров. Как пишет биограф Витте А. В. Игнатьев, глава русской делегации «предложил противопоставить японскому методу достижения мира путем максимального ослабления России иной подход — союзное сближение двух держав (Японии и России) с целью совместной защиты нового положения на Дальнем Востоке (выделено мной. — В. М.). Его идея оказалась для коллег по меньшей мере неожиданной… Витте упорно отстаивал свой замысел союза или иного соглашения общего характера, ссылаясь на некоторое совпадение будущих интересов двух держав на Дальнем Востоке. „Если мы скажем японцам, что обязуемся защищать права, которые за ними признаем, — говорил он, — то этим можем облегчить принятие наших условий“».

Мир еще не был заключен, а Витте уже думал о том, как выстраивать отношения с Японией в новых условиях, изменившихся не в пользу нашей страны. Даже умный Комура продолжал мыслить категориями военного времени, хотя не испытывал к России какой-то особой враждебности. Но в Стране восходящего солнца уже раздавались голоса более дальновидных людей, одним из которых был Гото Симпэй, в недалеком будущем — ключевая фигура русско-японских отношений и один из главных героев этой книги. Когда газеты соревновались друг с другом в требованиях к «поверженной» России, он заявил: «Мы должны настаивать на максимальных размерах контрибуции и территориальных уступок, но мы не должны поддаваться вульгарному мнению толпы: успех или поражение этих требований не должны тревожить нас. Если они будут удовлетворены и мы получим просимое, очень хорошо. Не получим — тоже хорошо. Нам следует пропустить это без особого внимания, если нам удастся разрешить более широкие проблемы, ценность которых в десятки и сотни раз более велика».

Передав Комура официальный русский ответ на японские условия мира, Витте занервничал и велел узнать расписание пассажирских судов, отплывающих из Америки в Европу. Он опасался, что японцы отвергнут его ответ и переговоры придется прервать. Но перед ним был достойный противник. Японский министр иностранных дел объявил, что его делегация внимательно изучила русские контрпредложения и готова перейти к их детальному, постатейному обсуждению. Значит, компромисс возможен!

В будущем отношения между нашими странами много раз будут заходить в тупик — из-за важных вопросов или из-за мелочей. Когда за них брались такие люди, как Витте и Комура, компромисс находился, хотя той или иной стороне приходилось уступать. Когда никто не уступал, наступала, как говорят шахматисты, патовая ситуация, не приносящая победы ни одной из сторон. Дипломатия есть искусство возможного, искусство компромисса. Главное — не путать твердость, необходимую при отстаивании государственных интересов, с упрямством, способным погубить любой диалог.

^{Иван Коростовец}

Не вдаваясь в технические подробности, отмечу главное: диалог удался, хотя оказался очень трудным. Как вспоминал секретарь русской делегации Иван Коростовец, «японцы упорно твердили одно и то же. Был момент, когда спор принял довольно резкий характер и стало казаться, что японцы хотят сорвать переговоры… Барон Комура сухо заявил, что Япония не нуждается в поддержке России и что для него достаточно, если господин Витте поддержит его здесь, на конференции». Забегая вперед, скажу, что переговоры в Портсмуте стали хорошим уроком и для японского министра. Именно Комура, через несколько лет снова занявший пост главы внешнеполитического ведомства, станет одним из главных сторонников партнерских отношений с Россией.

Уверенный тон и барские, но неизменно корректные манеры Витте произвели впечатление и на японцев, и на сочувствовавших им американцев. Однако за этим фасадом скрывалась неуверенность в успехе переговоров, которые он не мог вести на свой страх и риск, а указания царя порой не отличались реалистичностью и конкретностью. Возможно, Сергей Юльевич осознал, что поражение России в войне в значительной степени является расплатой за его прежние авантюры в Маньчжурии. Во всяком случае, 14 августа он телеграфировал в Петербург министру финансов Владимиру Коковцову — еще одному из героев нашего повествования — о необходимости готовиться к тяжелой длительной войне и искать деньги за границей для ее продолжения, если японцы не примут предлагаемый максимум уступок. Эти уступки по соображениям великодержавного престижа исключали любое прямое возмещение военных убытков Японии, хотя сделать это косвенным путем Витте считал возможным. Он предлагал Комура такие варианты, как выплаты на содержание военнопленных, но успеха не имел. Япония очень нуждалась в деньгах, поэтому ее делегация проявляла чудеса упрямства.

Главным рабочим языком переговоров был французский — в ту пору основной язык дипломатии. В качестве второго языка использовался английский, как знак внимания в адрес хозяев. Американские дипломаты и тем более политики не блистали знанием иностранных языков, а в глубине души недоумевали, почему «остальной мир» не говорит по-английски. Витте и Комура соревновались в красноречии, но нередко срывались на колкости. Например, при обсуждении болезненного вопроса об интернированных русских кораблях Витте заявил, что ожидал от японской стороны большего миролюбия и искренности, а Комура порекомендовал ему руководствоваться не только чувством национального достоинства. Японский министр вел переговоры дипломатично, но настойчиво. Пока были свежи воспоминания о победах Страны восходящего солнца, он стремился получить от России максимум уступок, которых требовало разгоряченное войной и националистической пропагандой общественное мнение, но в то же время не затягивать заключение мира.

Наиболее острыми из спорных вопросов оказались железнодорожный и территориальный. Витте был особенно чувствителен к первому, поскольку его карьера до назначения министром финансов Российской империи в августе 1892 года была связана именно со стальными магистралями, а в качестве министра финансов он подчинил себе все железнодорожное строительство, и как выгодное предприятие, и как средство проведения внешней экспансии. Его любимым детищем стала не только Транссибирская магистраль, доведенная в ту пору до Читы, но и Китайско-Восточная железная дорога — кратчайший путь от Читы до Владивостока, проложенный по безлюдным маньчжурским землям, которые формально принадлежали Китаю.

Умные люди — и русские, и китайцы — советовали ограничиться этим, но неугомонный Сергей Юльевич, возжелавший стать хозяином всего Дальнего Востока, не послушался даже советов Ли Хунчжана, прозванного китайским Бисмарком. Захват Россией китайских портов Даляньвань и Порт-Артур в конце 1897 года был инициативой тогдашнего министра иностранных дел графа Михаила Муравьева, но Витте постарался извлечь из этого максимум выгод для своего министерства, потихоньку создававшего в Маньчжурии собственное «государство в государстве». Именно Витте добился того, что порту Даляньвань, получившему русское название Дальний, был предоставлен максимум торговых привилегий за счет Владивостока. Именно Витте добился огромных казенных ассигнований на строительство Южной железнодорожной ветки от Харбина — главного города КВЖД — до Дальнего и Порт-Артура, которая теперь почти целиком оказалась в руках у японцев. «Маньчжурское предприятие графа Витте, — писал в своих мемуарах министр иностранных дел Российской империи в 1906–1910 годах Александр Извольский, — бесполезное и даже опасное само по себе, являлось особенно роковым для внешних русских дел и может быть рассматриваемо как первопричина русско-японской войны».

Император Николай I гордо говорил: «Где русский флаг раз был поднят, он более спускаться не может». Это стало общеимпериалистической аксиомой. До Харбина японцы не дошли, но были не так уж далеко. Точно так же под их контролем оказалась половина острова Сахалин. Отобрать занятое у Японии можно было только военной силой, но именно этого России в тот момент не хватало.

Отдавать железную дорогу Витте не хотел — получалось, что его детище оказалось «подарком» японцам. Но, считаясь с реальностью, вынужден был согласиться на передачу той части дороги, которая уже была занята японскими войсками, то есть до станции Куаньченцзы (Чаньчунь). Еще 6 июня 1905 года на совещании у Николая II в Царском Селе военный министр генерал Владимир Сахаров философски заметил: «Решение этого вопроса будет зависеть, главным образом, от того, какая часть линии окажется во власти маршала Ояма», главнокомандующего японскими войсками. Через несколько дней министр финансов Коковцов, не склонный к авантюрам, но умевший мыслить стратегически, писал министру иностранных дел Ламздорфу: «К жизненным интересам России на Дальнем Востоке необходимо в настоящее время причислить сохранение в нашем полном распоряжении или в крайнем случае под нашим исключительным влиянием рельсовой линии, соединяющей Владивосток с Сибирской железною дорогою. Если бы по условиям мирного соглашения эти сообщения, и в особенности указанный рельсовый путь, были изъяты из нашего распоряжения, то, на мой взгляд, такое соглашение не могло бы служить залогом прочного мира, а, напротив, заставило бы каждую из сторон по-прежнему относиться к намерениям другой с недоверием и опасением и истощать свои экономические силы на приготовления к новому вооруженному столкновению. То же самое имело бы место и в том случае, если бы мирный договор предоставил японскому правительству право держать в течение продолжительного времени свои военные силы после заключения мира в районе Китайско-Восточной железной дороги, ибо присутствие здесь японских войск не могло бы не служить постоянным поводом к возникновению между нами и Японией нежелательных недоразумений».

Осторожные, обтекаемые, многословные формулировки бюрократов легко переводятся на язык практической политики: дорога от Читы до Владивостока должна остаться нашей, поскольку она является не только кратчайшим, но и единственным путем между двумя стратегически важными городами Российской империи. А на то, что мы уже потеряли, можно закрыть глаза. Витте пришлось это сделать, но лично он пожертвовал только своим самолюбием. Миллионы государственных денег пришлось списать в безвозвратные потери. Успехом можно было считать лишь взаимное обязательство сторон «эксплуатировать принадлежащие им в Маньчжурии железные дороги исключительно в целях коммерческих и промышленных, но никак не в целях стратегических». Южная ветка КВЖД перешла к японцам и стала основой полугосударственной акционерной компании Южно-Маньчжурской железной дороги.

История с Сахалином не менее интересна и драматична. До русско-японской войны он был не только самой далекой, но, если так можно выразиться, самой гнилой окраиной Российской империи. Его знали прежде всего как каторгу для наиболее опасных преступников. Да и то знали немногие, пока побывавший там Антон Павлович Чехов не выпустил в 1893 году нашумевшую книгу «Остров Сахалин». Ни стратегического, ни экономического значения острова никто толком не понимал. Зачем же он понадобился японцам? Для ответа на этот вопрос отступим на 10 с небольшим лет назад.

^{Альфред Тайер Мэхэн}

В конце 1880-х и начале 1890-х годов в Японии получили большое распространение теории американского адмирала Альфреда Мэхэна о «влиянии морской силы на историю». Опираясь на опыт мировых колониальных империй — Испании, Португалии, Нидерландов, затем Франции и Британии, — Мэхэн сделал вывод, что путь к мировому господству лежит через контроль над важнейшими морскими путями, а его проще всего добиться, разбросав по всем океанам свои колониальные владения, пусть даже небольшие по площади. Удобные гавани, неприступные крепости с запасами угля, продовольствия и пресной воды для проходящих военных кораблей — вот залог успешной войны на море, которую флот Его или Ее Величества мог вести за многие тысячи миль от метрополии.

Японцы, жадно учившиеся у европейцев и американцев всему новому, с готовностью восприняли идеи Мэхэна. Разгромив в 1895 году Китай, они именно по этой причине отобрали у него остров Тайвань, который был знаменит в основном тропическими лихорадками. Местное, некитайское, население не хотело менять одних пришлых хозяев на других и попыталось организовать сопротивление. Японские войска подавили его, потеряв убитыми, по официальным данным, 164 человека. Еще 4642 человека — то есть почти в 30 раз больше! — умерли от болезней, а более пяти тысяч встретили окончание кампании на госпитальной койке. Среди безвозвратных потерь был даже член императорской фамилии — генерал-лейтенант принц Китасиракава Есихиса, умерший от малярии. Поэтому вслед за военными первыми на остров поехали врачи.

Сахалин был нужен японцам по соображениям престижа — они победили Россию, а значит, должны увеличить территорию своей империи — а также для упрочения господства на море. Правящим кругам Российской империи далекий остров показался ненужным. В начале апреля 1905 года группа американских предпринимателей предложила купить Сахалин за 85–90 млн руб., поскольку его захват японцами считался делом близкого будущего. Однако царский наместник Дальнего Востока генерал-адъютант Евгений Алексеев категорически выступил против. Его аргументы весьма любопытны и заслуживают подробного цитирования. Документы эпохи настолько красноречивы, что много теряют в пересказе.

^{Адмирал Евгений Алексеев. Портрет работы А. Ф. Першакова}

Итак, вот что писал о Сахалине министру иностранных дел Ламздорфу императорский «вице-король», как его не без иронии называли в Петербурге:

«С точки зрения экономической в случае перехода острова в американские руки не подлежит сомнению, что колоссальные естественные богатства его получат сильный толчок к развитию и что доходы с них, будучи капитализированы, значительно превысят вышеупомянутую сумму в 85–90 млн руб. Так что, независимо от других соображений, самая цена, предлагаемая американцами, представляется ничтожной. Сверх того, Сахалин в руках американцев обратится в могучую факторию (здесь: экономическая и торговая зона. — В. М.), через посредство которой они не преминут поработить в экономическом отношении весь северо-восточный край, и никакими таможенными мерами мы не в силах будем остановить такого порабощения.

С точки зрения политической мы до сих пор имели на Дальнем Востоке в качестве ближайших соседей государства азиатские. В случае же перехода Сахалина в собственность американцев мы сразу приобретаем в лице правительства Соединенных Штатов, которое не преминет взять под свое покровительство упомянутых капиталистов, могучего соседа и возможного врага, который будет иметь законное право вмешательства и политического воздействия на все дела Дальнего Востока.

Наконец, в отношении стратегическом едва ли удобно предоставлять сильной военно-морской державе базу, которая даст ей господство на восточных берегах Азии, окончательно закрыв для всей Сибири и Приамурского края выход в океан.

В этом отношении нам легче, по ходу событий настоящей войны, примириться с тяжелою необходимостью перехода острова в руки Японии, от которой мы в будущем могли бы надеяться отвоевать его, чем соглашаться на уступку острова третьей державе, с которой нам воевать невозможно. По всем этим соображениям я вынужден признать продажу острова американским капиталистам совершенно невыгодною и нежелательною и полагал бы предпочтительным, ввиду неизбежности, переход его во владение Японии, в особенности если бы нам удалось при переговорах с нею придать такому владению временный характер и обставить его известными условиями».

Возможно, именно это письмо начало готовить Николая к мысли об утрате острова или его части. В том же духе, уже во время переговоров в Портсмуте, высказался военный министр Российской империи генерал Александр Редигер, не только умный человек, но и безупречный патриот, несмотря на нерусскую фамилию. «От меня спешно требовалось заключение о военном значении Сахалина, — вспоминал он. — Мы обсудили этот вопрос и составили ответ в том смысле, что, при слабости нашего флота, собственное военное значение Сахалина ничтожно».

^{Генерал Александр Редигер}

Поначалу император Николай категорически отвергал мысль о передаче японцам хотя бы пяди русской земли. Витте во всеуслышание заявил: «Народное чувство в России не может допустить утраты территории, которая долго находилась в ее законном и мирном владении (т. е. не была завоевана. — В. М.). Подобное событие создало бы в стране всеобщее негодование, мало способствующее делу умиротворения на Дальнем Востоке, к которому мы стремимся». Тогда Комура предложил разделить Сахалин, с тем чтобы Россия выплатила Японии компенсацию за остающуюся у нее северную часть, согласившись не требовать выдачи интернированных русских кораблей и запрещения иметь на Тихом океане военный флот. Иными словами, японцы хотели получить и территорию, и деньги. Опытный финансист и политик, Витте увидел в этом завуалированный вариант контрибуции и поспешил «слить» газетчикам информацию о жадности противной стороны: «В случае разрыва все увидят, что Япония продолжает войну только ради денег, а совсем не из-за возвышенных мотивов, которые она выставляла сначала». По его мнению, для России лучше было бы отдать весь Сахалин, но ничего не платить.

Президент Рузвельт через своего посла в Петербурге Мейера уговаривал Николая II примириться с потерей всего Сахалина, а в Портсмуте убеждал в этом Розена. Ради успеха переговоров Витте был готов пойти на удовлетворение японских требований, но советовал не оговаривать сумму возможной компенсации. Однако Россия оставалась самодержавной монархией, и последнее слово в любом вопросе было за царем. В итоге он решил отдать японцам южную часть острова, уже оккупированную ими, а северную, до пятидесятой параллели, оставить за собой и ничего не платить. Из Царского Села в Портсмут полетела личная телеграмма государя первому уполномоченному: «Ее Величество и я искренне благодарим вас. Стойте крепко за землю русскую». Отступать было некуда.

И тут у Витте как будто сдали нервы. Сообщив Комура монаршую волю, он распорядился заготовить телеграмму в Петербург о неудаче переговоров, приступить к составлению меморандума об их ходе для передачи в прессу, расплатиться за гостиницу, сложить вещи и приготовиться к отъезду. Впрочем, все это было сделано с таким расчетом, чтобы японцы узнали о «чемоданных настроениях» русской делегации. Комура попросил подождать два дня до получения им ответа из Токио, а затем попытался выпросить еще один день. Но царь с несвойственной ему твердостью настоял на скорейшем завершении переговоров.

Твердость вкупе с готовностью к компромиссу сделала свое дело. Позже Витте вспоминал, что ночь перед решающим заседанием 29 августа он провел «в какой-то усталости, в кошмаре, в рыдании и молитве». В половине десятого утра началась конфиденциальная беседа глав делегаций, с глазу на глаз. «Часов в одиннадцать, — записывал Коростовец, — Витте вышел из зала совещания; он был красен и улыбался. Остановившись среди комнаты, он взволнованным голосом сказал: „Ну, господа, мир, поздравляю, японцы уступили во всем“. Слова эти прорвали плотину светских условностей. Все заговорили вместе, перебивая друг друга, пожимали руки, обнимались. Витте поцеловал меня и некоторых моих товарищей. Довольны были все. Даже барон Розен, не сочувствовавший последнему компромиссу, утратил свойственное ему беспристрастие и улыбался, говоря: „Молодец, Сергей Юльевич!“».

Только таким образом русская делегация узнала, что 28 августа совещание императора Мэйдзи, членов правительства, государственных старейшин гэнро[5] и высшего командования постановило заключить мир без контрибуции. Секретом осталось то, что тремя днями раньше американский банкир Якоб Шифф, один из главных кредиторов Токио, объявил японским уполномоченным: «К моему величайшему прискорбию, финансовые рынки США, Англии и Германии, по всей вероятности, не смогут больше соответствовать требованиям Японии и ее стремлениям бесконечно продолжать войну». Комментарии, как говорится, излишни.

^{Торжественное свидание членов мирной конференции статс-секретаря С. Ю. Витте и барона Комура}

Общее заседание делегаций закрепило достигнутую договоренность, и эксперты приступили к выработке текста договора. Он был подписан 5 сентября в 15 часов 45 минут. Витте и Комура пожали друг другу руки и обменялись речами. О символическом рукопожатии, положившем конец войне, узнал весь мир. Еще одно не менее символическое рукопожатие русского и японца, которое живо обсуждалось в газетах всего мира, произошло годом раньше, в августе 1904 года. На первом же заседании Амстердамского конгресса Второго интернационала лидеры русской и японской социал-демократии Георгий Плеханов и Катаяма Сэн демонстративно пожали друг другу руки, показав, что воюют меж собой только их императоры, но никак не народы.

«Заключение Портсмутского договора, — пишет А. В. Игнатьев, — может по справедливости считаться вершиной дипломатического искусства Витте. В очень неблагоприятной обстановке он сумел добиться столь необходимого и в то же время единственно приемлемого для царизма „почти благопристойного“ мира. Думается, что секрет успеха Витте, помимо выдающихся личных качеств, заключался в ясном и широком понимании задач, позволявшем через все перипетии дипломатической борьбы вести целеустремленную линию на примирение. Гибкость сочеталась у него с умением в нужный момент проявить решимость и заставить противника поверить в нее».

Многие обвиняли и до сих пор обвиняют Витте в «капитулянстве» перед японцами, хотя он отстоял почти все принципиально важные позиции, в том числе о неуплате контрибуции. Стоит прислушаться к авторитетному мнению Александра Извольского, которому вскоре предстояло возглавить внешнюю политику России: «Во время переговоров в Портсмуте Витте обнаружил не только исключительный талант как руководитель переговоров, но также твердость характера и самозабвение, которые не отличали его в другие периоды деятельности. Он принял на себя все последствия договора, последовавшего в результате несчастной войны. Он обнаружил также моральную стойкость игнорировать указания из Петербурга, которые были часто противоречивыми и иногда носили печать неискренности. Он принял на себя всю ответственность за компромисс, более благоприятный, чем Россия могла бы ожидать, но который по самой природе своей мог вызвать по его адресу упреки».

Справедливость требует воздать должное и барону Комура, который честно и решительно отстаивал интересы своей страны. Он добился несомненных успехов, постаравшись получить побольше и при этом не злить «русского медведя», но соотечественники решили, что он привез слишком мало трофеев. Находившийся в то время в японской столице французский журналист Лодовик Нодо писал: «Ни одного флага. Ни одного „ура“. Молчание и смятение. Токио как будто в трауре. Столица узнавала постепенно одно за другим условия мира. Когда она узнала все, она погрузилась в мрачное оцепенение. Она не может примириться с тем, что здесь называют плачевной реальностью». Ведущие газеты назвали договор «постыдным и унизительным». Вернувшийся домой Комура был встречен оскорбительными заявлениями и демонстрациями, которые в Токио и Иокогама переросли в настоящий бунт: несколько человек было убито, больше тысячи ранено. Выступления были жестко и оперативно подавлены властями, объявившими в столице чрезвычайное положение. Когда страсти улеглись, Комура получил титул маркиза. В Петербурге волнений по поводу договора не было, но не было и особой радости, хотя на бирже начался рост русских ценных бумаг. Николай II пожаловал Витте графский титул, однако острословы окрестили его графом Полусахалинским.

Четырнадцатого октября договор был одновременно ратифицирован обоими императорами. Семнадцатого октября император Мэйдзи обратился к армии и флоту со словами благодарности, а 23 октября принимал военно-морской парад в Иокогаме. Россия переживала разгар революции. Витте ждало назначение на должность председателя Совета министров — на сей раз настоящего премьера. Но японскими делами он больше не занимался.