Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916

Глава вторая. «ВСТУПЛЕНИЕ С ЯПОНИЕЙ В ТЕСНЕЙШЕЕ СОГЛАСИЕ»

Портсмутский мир выгодно отличался от большинства «мирных» договоров XX века тем, что не содержал в себе неизбежных предпосылок новой войны. Напротив, как писал министр иностранных дел Александр Извольский, «он открывал путь к установлению нормальных отношений с Японией и, больше того, к действительному сближению и даже к союзу между обеими странами». Договор закрепил те уступки, на которые сознательно пошел российский император, а не условия, навязанные японцами в одностороннем порядке. Как непохоже на Версальский договор 1919 года победителей-союзников с поверженной Германией, представителям которой осталось только подписать унизительный документ, выработанный без их участия. И стоит ли удивляться тому, что в тексте Версальского «мира» можно найти весь сценарий будущей политики Гитлера.

Портсмутский договор готовился в спешке, с целью скорейшего урегулирования отношений между державами, а потому не решил всех проблем, связанных с войной и ее последствиями. Дипломатам и экспертам осталось много рутинной работы, не слишком увлекательной, но жизненно необходимой. Например, 30 октября 1905 года был подписан протокол об эвакуации русских и японских войск из Маньчжурии — за исключением «охранной стражи» железных дорог и арендованной территории Квантун, права на которую перешли к Японии.

Вопрос об арендных правах причинил официальным лицам немало головной боли. Часть Ляодунского полуострова с гаванями Дальний и Порт-Артур, а также участок земли, по которому была проложена Китайско-Восточная железная дорога (так называемая полоса отчуждения), формально оставались территорией Китая, у которого Россия по соглашениям 1897–1898 годов взяла эти земли в аренду на 99 лет. Фактически же Министерство финансов Российской империи и подчинявшееся ей акционерное общество КВЖД распоряжались там как у себя дома. Дорогу и собственность надо было охранять, но держать там регулярную армию Россия не имела права, за исключением военно-морской базы в Дальнем. Поэтому Витте придумал «охранную стражу» — охранное предприятие, за службу в котором платили больше, чем в обычных войсках, и к тому же из государственного бюджета.

Но ни регулярная армия, ни «охранная стража» не смогли противостоять японцам. Предвидя неизбежное поражение, правящие круги России попытались еще до окончания войны «вернуть» арендные права на Ляодунский полуостров и Южную ветку КВЖД китайскому правительству — дескать, пусть Пекин сам выкручивается. Но такой вариант никого не устраивал, в том числе китайцев, понимавших, что сила японской армии может обрушиться на них. Поэтому Портсмутский договор закрепил передачу Россией Японии указанных арендных прав и арендованных владений — с согласия Китая, которому в его тогдашнем положении оставалось только соглашаться. Двадцать второго декабря 1905 года в Пекине Комура заключил с китайским правительством договор, который определил режим перехода к Японии российских прав в Маньчжурии. Равноправным назвать это соглашение трудно: Китай не только уступил все права, но и обязался не строить железнодорожных линий, могущих составить конкуренцию Южной ветке КВЖД. Эту магистраль японцы решили превратить в главное средство своего проникновения в Маньчжурию.

Неизбежным, но неприятным делом стало проведение новой границы на Сахалине по пятидесятому градусу северной широты. Русские отдавали принадлежавшую им территорию, японцы ее забирали, но постарались сделать это в максимально корректной форме. Об этом рассказал в своих воспоминаниях дипломат Павел Юрьевич Васкевич. Представлю читателю этого интересного и несправедливо забытого человека, записки которого помогут нам ощутить аромат безвозвратно ушедшего времени.

^{Павел Васкевич}

Почему забытого? И почему несправедливо? Царский дипломат Васкевич остался верен той России, которой служил всю жизнь, и закономерно оказался в эмиграции, а потому в советское время попал в число «запрещенных» людей. Для эпохи возвращения забытых имен он, видимо, оказался слишком незнаменитой фигурой — всего-то генеральный консул. Первым о нем написал историк П. Э. Подалко, за рассказом которого мы и последуем.

Павел Васкевич, родившийся в конце 1876 года на Волыни в семье сельского священника, готовился продолжать образование в родных краях. Однако, узнав о создании в 1899 году во Владивостоке Восточного института[6] для изучения Японии, Китая и Кореи, круто поменял свою жизнь. Предприимчивый юноша отправился за тридевять земель, сумев найти спонсоров на непростое путешествие. Подробно рассказывать об институтских годах Васкевича я не буду, хотя его легко ставить в пример — студентом он был исправным. Уже тогда его отличали умение ладить с людьми, находить неожиданные выходы из неблагоприятно складывающихся обстоятельств, практичность, терпение и упорство в достижении цели.

Летом 1900 года, по окончании первого курса, Васкевича послали на стажировку в Китай, но разгоревшееся там восстание ихэтуаней[7] против «белых варваров» помешало выполнить задуманное. На следующее лето студентов-японистов отправили в Токио, где к ним с вниманием и заботой отнеслись посланник Александр Извольский (будущий министр иностранных дел) и глава православной церкви в Японии епископ Николай, жизни и трудам которого посвящена следующая глава этой книги. «Поселились мы поблизости Токийского университета, — не без удовольствия вспоминал Васкевич на склоне лет, — в одной из гостиниц, до отказа переполненной студентами. Оделись в кимоно, очень удобное и подходящее для летней жары Токио, питались исключительно японской пищей. Посещали по вечерам театры, которые являлись одним из лучших средств для ознакомления с прошлым Японии, которое так тесно у них связано с настоящим, несмотря на некоторое увлечение Европой и ее достижениями. Встретили нас японские студенты очень приветливо, и никто из них не отказывался помочь нам в наших затруднениях. Они явились прекрасным дополнением к урокам, которые давал нам опытный преподаватель одной из гимназий». Будучи студентом, я стажировался в Японии через 90 лет после Васкевича и должен сказать, что токийская жара по-прежнему невыносима, кухня — великолепна, театры — интересны, а японцы готовы помочь иностранцу, взявшему на себя труд овладеть их языком. Только вот кимоно они уже почти не носят, а зря…

С мая по август 1902 года Васкевич путешествовал по северо-западу Японии, получив от Восточного института задание изучить тамошнюю промышленность и торговлю. Японские чиновники, известные своей въедливостью и подозрительностью, оказались на удивление внимательными к гостю, не только исполняя все его пожелания, но и предлагая дополнительную программу. «В городе Канадзава, — рассказывал Павел Юрьевич, — при посещении мной губернского управления, после получения всех нужных мне статистических данных, мне было предложено осмотреть отдел Красного Креста. Мне были показаны его склады, переполненные походными кроватями для подноски раненых, и полное оборудование полевых госпиталей, включая обмундирование его служащих и сестер милосердия. Показывавший мне это все счел нужным заметить, что „мы готовы к войне“. С кем — не требовалось пояснений, так как к этому времени выявлялась явная агрессия России в отношении Маньчжурии и Кореи. Я могу смело и открыто сказать, что самурай шел с открытым забралом против России, не нося кинжала за пазухой». Васкевич понял, что японцы приняли его за шпиона, маскирующегося под студента, и решили произвести максимально сильное впечатление на русское командование. Он подробно описал увиденное в отчете, который был удостоен золотой медали и опубликован, но внимания начальства так и не привлек.

Вскоре по окончании Восточного института наш герой оказался в роли военного переводчика — началась русско-японская война. Квалифицированных толмачей было мало и с той, и с другой стороны, поэтому судьба свела молодого человека с главнокомандующим на Дальнем Востоке генералом Алексеем Куропаткиным, а затем с его преемником генералом Николаем Линевичем. При непосредственном участии Васкевича генералы Владимир Орановский и Фукусима Ясумаса заключили перемирие на Сыпингайских высотах, к северу от Мукдена. Переговоры проходили быстро и по-деловому: обе стороны понимали, что уже не могут продолжать войну.

^{Генерал Николай Линевич. Портрет работы М. Фейхтера}

Этот рассказ — не просто лирическое отступление. История лучше всего познается через живых людей — через тех, кто ее творит, причем необязательно в больших чинах. После заключения мира Васкевич получил назначение в Сеул, откуда его направили на Сахалин участвовать в проведении новой границы. «Работы по разграничению прошли гладко, — вспоминал он, — при самых дружественных отношениях между членами разграничительной комиссии. Стоявший во главе комиссии с японской стороны полковник Осима Кэнъити, впоследствии занимавший пост военного министра, всячески старался подчеркнуть, что все прошлое должно быть забыто, что в будущем отношения между японцами и русскими должны зиждиться на тесной дружбе».

Документы сохранили для нас примечательную подробность: в начале работы Осима деликатно попросил у русского военного агента (в нынешней терминологии — военный атташе) полковника Владимира Самойлова, своего давнего знакомого, помочь в работе комиссии, потому что у японцев не было надежных и точных карт острова. Самойлов охотно помог, ибо старался поддерживать дружбу с японскими офицерами, от которых узнавал много ценной информации. Это были не шпионаж или предательство, а нормальные отношения мирного времени между странами, которые перестали считать друг друга врагами.

«По окончании работ по разграничению острова Сахалин, — продолжает Васкевич свой рассказ, — председатель комиссии и я были приглашены полковником Осима в Токио в качестве гостей. Нам был устроен исключительно радушный прием. Нас знакомили с высшими государственными деятелями Японии, и от них мы только и слышали, что прошлое во взаимоотношениях России и Японии должно быть забыто и что между ними должны царить единение и дружба».

^{Российский пограничный столб на новой границе на Сахалине. 1907}

Можно считать эти речи дипломатической любезностью, но снова воевать с нашей страной дальневосточная соседка действительно не собиралась. Еще в декабре 1904 года бельгийский посланник в Токио Альбер д’Анетан, умудренный многолетним опытом работы в Стране восходящего солнца, писал: «После войны Япония сосредоточит все усилия на восстановлении подорванных сил, оживлении промышленности, обустройстве Кореи и эксплуатации ее ресурсов. Ни одна держава не будет более заинтересована в мире. И я знаю, что император, правительство и все японские государственные деятели прекрасно понимают, что для длительного сохранения мира нельзя ни угрожать имеющимся владениям и существующим интересам других держав, ни покушаться на них».

^{Генерал-лейтенант Павел Унтербергер. Портрет работы А. О. Карелина}

Наблюдательный и здравомыслящий посланник оказался прав. Разговоры о войне велись лишь в корыстных интересах отдельных групп. Японское военное министерство мотивировало «русской угрозой» необходимость увеличения своего бюджета. Приамурский генерал-губернатор Павел Унтербергер пугал Николая II, правительство и общественность записками о «японской угрозе» — отчасти для лучшего финансирования своей вотчины, отчасти для придания себе большего политического веса — пока его в решительных выражениях не отчитали премьер Петр Столыпин и министр иностранных дел Извольский. Увы, человеческая психология устроена так, что легче завоевать популярность криками об опасности и призывами к бдительности, нежели кропотливой работой по созданию и укреплению добрососедских и союзнических отношений.

Демаркация новой границы на Сахалине была важным, но все же частным моментом послевоенного урегулирования. Тем не менее император Мэйдзи счел необходимым лично принять русских гостей и заговорил с ними напрямую, без обращения к своему переводчику, что было знаком особого уважения. «Конечно, такое внимание, — пояснял Павел Юрьевич, — не могло быть принято нами на наш личный счет, а как внимание особое в отношении русских, с которыми должны царить мир и единение, что было отмечено также императором». В ту пору монархи редко принимали иностранных подданных, если это не были члены других царствующих домов или министры, прибывшие с официальными визитами. Даже с иностранными послами они общались редко — при вручении верительных грамот, на многолюдных торжественных приемах или при исключительной необходимости. Здесь особой необходимости не было, но император, возможно, хотел загладить чувство горечи, которое не могло не возникнуть у русских из-за потери своей территории. Знаменательная деталь: подводя итоги 45-летнего царствования императора Мэйдзи (1867–1912), японцы отнесли демаркацию новой границы на Сахалине к числу его важнейших событий. Она изображена на одной из 80 картин в Мемориальной галерее Мэйдзи в Токио, запечатлевших основные моменты жизни и правления императора — от его рождения до смерти. А в парке рядом с галереей стоит один из подлинных пограничных столбов.

Вернемся к исполнению условий Портсмутского договора. Двадцать пятого ноября 1905 года в Вашингтоне состоялся обмен ратификационными грамотами, поскольку дипломатические миссии в Петербурге и Токио еще не были восстановлены. В начале 1906 года посланником в Россию был назначен талантливый дипломат Мотоно Итиро, успешно представлявший Японию в Париже и усвоивший все тонкости рафинированной европейской культуры. В пышной атмосфере Северной Пальмиры аристократ Мотоно чувствовал себя как рыба в воде и быстро стал популярной фигурой в высшем свете.

В Петербурге Мотоно не был новичком, потому что еще в 1897 году служил здесь поверенным в делах. Однажды он навестил Романа Розена, будущего посланника в Токио, чтобы неформально поговорить с ним о необходимости по-хорошему решить накопившиеся в двусторонних отношениях проблемы. Собеседники пришли к полному согласию, но, увы, не они делали политику своих стран. Девятнадцать лет спустя, на третьем году мировой войны и незадолго до революции, Розен напомнил Мотоно давнюю беседу. «Да, — ответил тот, — если бы тогда наши усилия увенчались успехом, мы вполне могли бы предотвратить войну между нашими странами. Хотя в конце концов, может быть, и лучше, что мы воевали. Мы как следует узнали друг друга!» Сказано это было без малейшей враждебности или, упаси господи, легкомыслия.

^{Мотоно Итиро}

Еще один примечательный случай из жизни японского посла. В августе или сентябре 1909 года Мотоно — впервые за три года пребывания в должности — испросил персональной аудиенции у Николая II для откровенного разговора. Император редко записывал свои беседы на политические темы, но в данном случае сделал исключение. Почему? Изложенная им речь японского посла говорит сама за себя. «Если бы они (японцы. — В. М.) думали напасть на Россию, то почему не сделали этого до сих пор, когда вся морская граница, включая и крепость Владивосток, совершенно беззащитна. Они прекрасно осведомлены, что мы (русские. — В. М.) не начали еще самых основных работ. Его Величество государь имеет полную возможность вовсе не строить укреплений, поскольку Япония и не помышляет о каких-либо агрессивных действиях. Вся цель его (посла. — В. М.) аудиенции заключается в том, чтобы сказать, что они осведомлены о тех тревожных донесениях, которые мы получаем с места, но эти сведения решительно ни на чем не основаны, только напрасно беспокоят нас и вселяют недоверие к ним, тогда как они желают лишь одного — закрепить наши взаимные отношения самым тесным и искренним сближением». Прочитав эту личную запись министру финансов Коковцову — тоже редчайший случай — Николай не скрыл изумления относительно того, насколько в Токио хорошо осведомлены о состоянии обороны России на Дальнем Востоке. «Очевидно, Мотоно говорил с полной искренностью», — задумчиво заметил царь.

Первым после войны посланником в японскую столицу поехал Юрий Петрович Бахметев, сведущий и опытный дипломат, но явно не того калибра, что Мотоно. Подобно своим предшественникам Михаилу Хитрово и Александру Извольскому, он раньше служил на Балканах, бывших сферой повышенной политической активности России. В глазах иностранных дипломатов это было не лучшей рекомендацией, поскольку предполагало склонность к интригам и привычку вести себя в стране пребывания как дома. В Японии так поступать не рекомендовалось.

^{Георгий Бахметев садится в коляску}

Напутствуя Бахметева, только что назначенный министром иностранных дел Извольский поручил ему приложить все старания к поддержанию с Японией дружественных и добрососедских отношений. Смысл общих фраз раскрывался в конкретных инструкциях. Во-первых, территориальные потери и вынужденное отступление из Маньчжурии напомнили правящим кругам России о необходимости скорейшего освоения пустынных земель Приамурья и Приморья, что требовало много времени, сил и средств. «Нельзя работать плодотворно над развитием края, коему ежеминутно угрожает опасность войны», — пояснил министр. Во-вторых, учитывая общий характер Портсмутского договора, в котором не были отражены многие важные проблемы, и неизбежность уступок японцам, посланнику ставилась задача добиваться решения оставшихся вопросов в пользу России и смягчения отдельных невыгодных для нее положений мирного договора.

Граф Витте, хоть и был отставлен от внешней политики, принимал отношения с Японией близко к сердцу. По возвращении из Портсмута он говорил министру иностранных дел Ламздорфу, предшественнику Извольского: «Необходимо в Японию послать не посланника, а посла, показав тем, что Россия придает особую важность сношениям с Японией и трактует ее как великую державу[8], что, несомненно, подействует успокоительно и благоприятно на самолюбие японцев». Выбор Бахметева в качестве посланника Витте не одобрил, но Ламздорф сказал, что государь принял решение по каким-то ему одному известным мотивам и не собирается его менять. От себя министр добавил: «Вероятно, я сделаю так, что Бахметев будет назначен посланником, а когда решится вопрос о назначении посла, то тогда я выставлю кандидата более соответствующего».

Глобальные проблемы решались в Петербурге Извольским и Мотоно, поэтому на долю Бахметева остались технические вопросы. Одним из них стала компенсация за содержание военнопленных. Не получив в Портсмуте никаких репараций, Япония надеялась хоть как-то поправить свое финансовое положение. После долгих переговоров 10 ноября 1907 года Россия выплатила ей около 46 млн руб. (49 млн иен) в качестве разницы в расходах по содержанию пленных. Русских в Японии оказалось значительно больше, чем японцев в России (70 400 солдат и 1430 офицеров против 1700 солдат и офицеров), но министр финансов Коковцов считал, что токийское правительство завысило свои реальные расходы примерно в два раза.

Двадцать восьмого июля 1907 года между нашими странами были заключены торговый договор и рыболовная конвенция. Переговоры о них тоже оказались нелегкими, но когда торговые договоры заключались легко и просто?! Что касается рыболовного вопроса, то он был и остается отличным «барометром» состояния двусторонних отношений: как только они портятся, в территориальных водах обеих стран начинается усиленный отлов браконьеров, за которым следует обмен нотами протеста. Договоры содержали некоторые частные уступки в пользу Японии, особенно в отношении рыболовства, но талант дипломата должен выходить за пределы двух арифметических действий: отнимать и делить.

Важнейшим событием того времени стал общеполитический договор между Россией и Японией, заключенный Извольским и Мотоно 26 июля 1907 года, за два дня до торгового. Уже в 1905 году Витте настаивал: «Для того чтобы установить более или менее прочные отношения с Японией, нельзя ограничиваться Портсмутским договором, нужно пойти далее и установить entente cordiale (сердечное согласие, франц.) с этой державой, род союзного, но, конечно, ограниченного договора». Двадцать восьмого января 1907 года Извольский представил Николаю II записку о беседах с Мотоно и высказал мысль о желательности двустороннего соглашения общего характера, которое могло бы надежно обеспечить мирное развитие отношений между странами. Мотоно выразил готовность обсудить любое конкретное предложение российского правительства. Царь коротко написал на полях документа: «Очень рад».

Опубликованный текст договора провозглашал взаимное уважение Россией и Японией территориальной целостности друг друга и всех прав, вытекающих из существующих между ними соглашений, а также признание независимости и территориальной целостности Китая и принцип общего равноправия (равных возможностей) по отношению к нему. Это был существенный шаг вперед по сравнению с Портсмутским миром — стороны показали, что имеют общие интересы в Азии и готовы защищать их совместными усилиями.

Вместе с заключенными в том же году франко-японским (10 июня) и англо-русским (31 августа) соглашениями и уже существовавшими англо-японским, англо-французским и франко-русским союзами новый договор завершил оформление блока Англии, Франции, России и Японии. По-французски — главный язык тогдашней дипломатии! — его стали называть entente cordiale, т. е. «сердечное согласие»; отсюда в русском политическом лексиконе появилось слово «Антанта». Неслучайно, выступая в Государственной думе, Извольский подчеркнул, что «сила и значение» нового договора с Японией «усугубляются тем обстоятельством, что он является как бы звеном целой цепи других международных соглашений, преследующих те же мирные цели, и что он вполне гармонирует с общей системой наших международных договоров».

^{Александр Извольский}

Разумеется, ни в одном из соглашений прямо не говорилось, против кого оно направлено. Но не надо было обладать слишком острым умом, чтобы понять — искусно сплетенная и охватившая полмира сеть союзов была направлена против европейских Центральных держав, т. е. коалиции Германии, Австро-Венгрии и Италии. Это полностью соответствовало курсу Извольского на союз с Парижем и Лондоном против Берлина и Вены. Политика Российской империи, доселе не считавшая Германию главным противником, делала существенный поворот.

Япония в расчетах русского министра иностранных дел играла сравнительно небольшую роль, но Извольский понимал, что с ней нельзя не считаться. К скорейшему согласию с Японией его подталкивали правящие круги Лондона, стоявшие за созданием глобальной антигерманской коалиции. Британский министр иностранных дел Эдуард Грей хотел, чтобы англо-японские и русско-японские переговоры происходили параллельно и закончились бы примерно в одно время. Дело должна была ускорить финансовая подпитка России французскими и английскими займами, поскольку после разрушительной войны и революции царский режим особенно нуждался в деньгах. Германский император Вильгельм II чувствовал, что его державу постепенно окружают со всех сторон, и попытался склонить к заключению союза американского президента Теодора Рузвельта, но потерпел неудачу. Отверг Рузвельт и предложения Токио о бóльшем сближении двух стран, видя в Японии все более опасного соперника в борьбе за Тихий океан.

К договору от 26 июля 1907 года прилагалось секретное соглашение, которое стало достоянием гласности только после большевистской революции. Оно фиксировало раздел сфер влияния двух держав в Маньчжурии по реке Сунгари, японский контроль над Кореей (т. е. признание Россией ноябрьского японско-корейского соглашения 1905 года о протекторате) и «специальные интересы» России во Внешней Монголии (территория нынешней Монгольской Народной Республики). Практика раздела сфер влияния между крупными империалистическими державами была в то время общепринятой, но говорить об этом вслух считалось недопустимым. Поэтому договоры такого рода оставались в тайне между теми, кто их заключал. Иногда их содержание — тоже в глубокой тайне — сообщалось ближайшим союзникам.

Рассмотрим подробнее раздел Маньчжурии, которая формально продолжала оставаться китайской территорией. Как мы уже знаем, стратегические интересы России были сосредоточены вдоль Китайско-Восточной железной дороги, которая оставалась кратчайшим путем от Читы до Владивостока, но проходила по чужой территории. Россия имела арендные права на саму дорогу и прилегавшую к ней «полосу отчуждения» сроком на 99 лет. Фактически русской территорией был и город Харбин, столица «империи КВЖД». На эти владения и зону влияния японцы не покушались, поскольку их интересы лежали к югу. Японские государственные и особенно военные деятели считали Порт-Артур и Дальний «кинжалом, нацеленным в сердце Японии», а потому во время войны захватили их в первую очередь. Затем, продвигаясь на север, они заняли большую часть Южной ветки КВЖД, от Порт-Артура до станции Куаньченцзы (Чаньчунь).

^{Генерал Федор Палицын}

Первым этапом раздела сфер влияния стало решение сугубо частного вопроса — какая станция будет конечной на той линии, что останется у России. В Портсмуте Витте настоял на том, что Япония получила «железную дорогу между Куаньченцзы и Порт-Артуром» длиной 941 км, хотя амбиции японцев простирались до Харбина или пересечения линии с рекой Сунгари, на которой стоял город. Главнокомандующий Линевич потребовал оставления за Россией станции и города Куаньченцзы ввиду их стратегического и экономического значения. Окончательное решение было принято на Особом совещании[9] 4 октября 1905 года на квартире Витте. Кроме хозяина, на нем присутствовали председатель Комитета государственной обороны великий князь Николай Николаевич (дядя императора), министр финансов Коковцов, военный министр генерал-лейтенант Редигер, морской министр вице-адмирал Алексей Бирилев, начальник Генерального штаба генерал-лейтенант Федор Палицын и товарищ (заместитель) министра иностранных дел князь Валериан Оболенский. Витте поддержал предложение Линевича и настоял на его принятии. Тринадцатого июня 1907 года были подписаны временная конвенция о соединении русских и японских железных дорог в Маньчжурии и протокол, по которому станция Куаньченцзы (по ней прошло разделение линий) осталась за нами. России не надо было сооружать новый железнодорожный узел, но пришлось уплатить японцам 560 тыс. руб. компенсации, поскольку права сторон в отношении этой станции были признаны равными.

В ходе переговоров с Извольским Мотоно предложил разграничить сферы влияния по реке Сунгари, утверждая, что это удобная естественная граница. В 1905 году в Портсмуте Витте отверг аналогичное предложение, поскольку в японской зоне оказывалось 130 верст русской железной дороги от Харбина до Куаньченцзы. Четырнадцатого июня 1907 года Особое совещание обсуждало окончательный вариант соглашения с Японией. Ратуя за его одобрение, Извольский указывал, что «договор укрепит положение России, тем более что он является лишь звеном в сети соглашений (с Англией и Францией. — В. М.), которое не может не служить серьезным сдерживающим элементом для возможной экспансионистской политики Японии». Министр финансов Коковцов и военный министр Редигер признали линию по Сунгари невыгодной, но поддержали проект соглашения. «За отсутствием такового, — сказал осмотрительный Редигер, — Япония, пользуясь свободой действий, может предпринять, например, в области железнодорожного строительства ряд мер, направленных прямо против безопасности и прочности нашего положения на Дальнем Востоке. Если путем отказа от некоторых своих прав на протяжении 130 верст[10] пути мы застрахуем себя от подобной опасности, то жертву эту следует признать совсем небольшой». Через 12 лет он вспоминал: «Наши отношения с Японией уже не внушали опасений за ближайшее будущее. Я считал, что мы должны добросовестно примириться с создавшимся на Востоке положением и жить в мире с Японией, по крайней мере лет пятьдесят. Надо ли будет со временем бороться с Японией — об этом пусть судят потомки».

Советские историки дружно ставили сделанные уступки в вину Извольскому и царской дипломатии в целом, повторяя утверждения самых «упертых» черносотенных публицистов старого времени о «продаже России». Однако уступки не всегда означают поражение, а эффектные победы могут оказаться пирровыми. Положение, сложившееся на Дальнем Востоке по итогам русско-японского договора 1907 года, вполне укладывалось в сценарий, который еще во время японско-китайской войны 1894–1895 годов предлагал начальник Главного (позднее — Генерального) штаба генерал Николай Обручев. Современники прозвали его русским Мольтке — в честь начальника прусского, а затем германского Большого генерального штаба, сравнение с которым делало огромную честь любому генштабисту.

^{Генерал Николай Обручев}

Признавая не только военную мощь Японии, но и ее потенциальную опасность для нашей страны, генерал Обручев считал необходимым мирно договориться с ней о разделе сфер влияния в Маньчжурии и Корее (где Россия тоже пыталась закрепиться и политически, и экономически) и категорически выступал против союза со слабым и внутренне неустойчивым Китаем. Ценой уступки южной Маньчжурии и портов Ляодунского полуострова Россия могла и должна была приобрести бассейн реки Сунгари. Далее Обручев предлагал «по-тихому» аннексировать северную Маньчжурию, сократить протяженность границы с Китаем почти на 2000 верст и создать в бассейне Сунгари сильную русскую провинцию — экономическую и стратегическую основу нашего могущества на Дальнем Востоке. По мнению генерала, России следовало не пытаться силовым давлением лишить японцев плодов их победы над Китаем, а вступить в соглашение с Токио и добиться территориальных компенсаций, которые существенно укрепили бы ее собственное стратегическое положение. Предложенная им новая граница проходила примерно по линии будущей КВЖД, но министр финансов Витте, занимавший в ту пору антияпонскую и прокитайскую позицию, «утопил» проект Обручева, который на 100 с лишним лет оказался погребенным в архиве. В 1895 году китайцы, только что потерпевшие сильнейшее поражение от японцев, были готовы отказаться от северной Маньчжурии — в обмен на русские займы и дипломатическую поддержку — но не от южной, куда направил свою экспансию неугомонный Сергей Юльевич.

За успешное завершение переговоров с Россией в 1907 году Мотоно получил баронский титул. Япония добилась многого, но сумела сделать это, не вызвав антагонизма ни у русского правительства, ни у общественности. Договор положил конец послевоенному состоянию отношений. Теперь можно было дружить, как подобает добрым соседям. Одним из первых за дело взялся Гото Симпэй, первый президент компании Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), созданной по императорскому указу 7 июня 1906 года. Этот патриот Японии и друг России заслуживает подробного рассказа.

Люди приходят в Большую Политику разными путями, порой совершенно неожиданными. Шестого апреля 1882 года один из виднейших политических деятелей Японии Итагаки Тайсукэ, бывший министр, а ныне идеолог и трибун оппозиции, был ранен политическим противником после митинга в городе Гифу. Его слова «Итагаки может умереть, но свобода — никогда!» вошли в историю, хотя есть основания сомневаться, что они были произнесены на самом деле. Городские доктора, зная, что местный губернатор принадлежит к противникам Итагаки, забыли про клятву Гиппократа и отказались лечить раненого. На помощь пришел 24-летний Гото, практикующий врач и директор медицинской школы в соседней префектуре. Итагаки выздоровел и вернулся к политической деятельности, а Гото предстояла бурная карьера, включавшая стажировку в Германии и тюремное заключение, дезинсекцию завшивевшей в Китае японской армии и службу на Тайване (первая японская колония) в качестве гражданского губернатора. Решающую роль в его жизни сыграло знакомство с влиятельным генералом Кодама Гэнтаро, прославившимся не только на поле брани, но и на административном поприще. Именно его армию Гото в 1895 году, после войны с Китаем, в кратчайший срок избавил от паразитов. Став три года спустя военным губернатором Тайваня, известного своими тропическими лихорадками, Кодама вспомнил о толковом враче и сделал его своим заместителем. Он не ошибся в выборе: Гото профессионально покончил с эпидемиями, а затем руководил строительством железных дорог и ирригационных систем, развил сахарную и чайную промышленность, открывал школы и больницы. На Тайване его память чтут до сих пор.

Восемь лет успешной работы в качестве колониального администратора (1898–1906) сделали имя Гото известным в правящих кругах Токио. Разработка планов освоения южной Маньчжурии, доставшейся Японии от России, была поручена опытному Кодама. Он пригласил в столицу своего заместителя и предложил ему возглавить компанию ЮМЖД, которая, формально будучи акционерной, находилась под полным контролем государства. Как предписывает японский этикет, Гото отказался от назначения, заявив, что недостоин его. Кодама и члены правительства настаивали. Наш герой колебался и принял назначение только после внезапной смерти своего старшего друга и благодетеля 22 июля 1906 года. Но вытребовал себе широкие полномочия, понимая, что на его плечи ложится руководство не только железной дорогой, но и всей колонизацией Маньчжурии, относительно которой у Японии имелись далеко идущие планы.

^{Гото Симпэй}

Многогранная деятельность Гото заслуживает отдельного рассказа, но нам важна только одна ее сторона — отношения с Россией. До войны Гото, обеспокоенный российской экспансией в Корее и Маньчжурии, был настроен антирусски, считая, что остановить ее можно только силой. Во время мирных переговоров в Портсмуте он занял компромиссную позицию, считая, что долгосрочное партнерство с Россией важнее любых аннексий и контрибуций. Теперь ему предстояло работать с русскими по долгу службы — железные дороги Маньчжурии не могли существовать отдельно друг от друга.

В конце октября 1907 года Гото сообщил посланнику Юрию Бахметеву, что хочет поехать в Россию для переговоров о размещении там заказов на производство рельсов для ЮМЖД, а если дело пойдет на лад, то и для всех государственных железных дорог Японии. Он попросил посланника сохранить разговор в секрете даже от собственной канцелярии (Бахметев просьбу уважил и послал Извольскому личное письмо, написанное от руки), чтобы о нем раньше времени не узнали ни русские заводчики, которые могли бы взвинтить цены, ни тем более союзники-англичане, претендовавшие на все выгодные японские заказы. «Энергичный и влиятельный управляющий Маньчжурской железной дорогой, — сообщал посланник в Петербург, — с самого начала нашего знакомства неоднократно говорил мне о своем стремлении развить сношения между Россией и Японией… Он желал бы без потери времени доказать, что наше сближение, так радостно принятое в Японии, есть не только чисто политический уговор, но может послужить основой для установления более практических, специальных связей, обоюдных интересов».

Документы дипломатических архивов — бесценные свидетельства эпохи, ставшие доступными нам лишь недавно, — раскрывают и другие интригующие детали. Подлинным инициатором встречи оказался не сам Гото, а токийский представитель российского министерства финансов Григорий Виленкин, протеже Витте. За месяц до беседы президента ЮМЖД с русским посланником он известил своего начальника — министра финансов Коковцова, что работает над увеличением русского экспорта в Японию, для чего хочет привлечь на свою сторону здешних государственных мужей. В качестве первой кандидатуры выбор пал на Гото, который «с момента назначения на пост президента Южно-Маньчжурской дороги всячески старается выказать свое к нам расположение». Коковцов, Извольский и министр путей сообщения Николай Шаффгаузен-Шенберг-эк-Шауфус (бумаги он подписывал просто «Шауфус») решили принять японского гостя «по первому классу», вняв аргументам Бахметева. «Личность барона Гото, его ум и энергия, — отмечал посланник, — делают его одним из самых влиятельных японских политических деятелей. Я убежден, что из посещения бароном Гото Санкт-Петербурга мы можем извлечь весьма существенную пользу».

^{Генерал-лейтенант Николай Шаффгаузен-Шенберг-эк-Шауфус}

Гото выехал из Токио 21 апреля 1908 года и 13 мая прибыл в Петербург. Это был первый после войны визит в Россию японского государственного деятеля такого уровня. Принимали гостя прекрасно: с ним беседовали Столыпин, Коковцов, Извольский, Шауфус и, наконец, сам император. Девятнадцатого мая правление КВЖД дало в его честь обед в одном из лучших ресторанов столицы — у Эрнеста на Каменноостровском проспекте — на который собрался весь цвет чиновной и деловой России, начиная с нынешнего премьера Столыпина и бывшего премьера графа Витте. Как положено по протоколу, произносились речи. Процитирую несколько фраз из того, что сказал Гото:

«Железные дороги и банки столь же необходимы для развития и укрепления торговли и промышленности, как две пары колес для вагонов… Мы, неопытные в международных железнодорожных сообщениях, должны учиться у России, опытной и талантливой в этом деле. Очень любезный и сердечный ваш прием показывает, что Россия как великая держава желает развития всемирного блага и не жалеет своих трудов, чтобы учить нас. Ваше содействие имеет большое значение не только для блага Дальнего Востока, но для блага всего мира».

Разумеется, важные вопросы решались не на банкетах, а на переговорах, проходивших за закрытыми дверями, без стенограмм и протоколов. Главным итогом визита стала договоренность о восстановлении прямого сообщения по ЮМЖД и КВЖД как части транзита между Европой и Азией, причем обе дороги должны были устанавливать тарифы таким образом, чтобы избежать ненужной конкуренции. Состоялся и заказ на рельсы, бывший главным поводом поездки. Вернувшись домой, Гото сердечно благодарил Извольского и Коковцова за содействие. «Почетный и любезный прием, оказанный барону Гото в России, — писал Бахметев, — не только польстил столь чуткому самолюбию японцев, но возбудил и более серьезный отголосок в стране, в особенности в финансовых и торговых кругах, надеющихся, что политическое сближение между нашими государствами также создаст и установит прямой обмен товаров между нами, без существовавшего до сих пор немецкого и китайского посредничества, наживающегося на счет обоих и не приносящего им никакой пользы. Заказ бароном Гото рельсов в России может служить первым доказательством желания его избавиться от западноевропейской и американской промышленной опеки и иметь дело непосредственно с нами».

Сама логика событий вела к русско-японскому сближению. При очередной смене правительства в Токио в июле 1908 года кабинет возглавил генерал Кацура Таро, занимавший эту должность во время русско-японской войны и переговоров в Портсмуте. Пост министра иностранных дел он снова предложил Комура, пост министра путей сообщения — Гото, оценив результаты его работы, в том числе на русском направлении.

^{Кацура Таро}

Возвращение к власти дуэта Кацура-Комура в Петербурге могли воспринять как шаг назад, к временам войны. Но не восприняли и правильно сделали, потому что древние верно заметили: «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними». Прежние противники России, будучи мудрыми государственными деятелями, оценили выгодность партнерских отношений с ней. Двенадцатого февраля 1910 года министр иностранных дел сказал русскому послу: «Пока маркиз Кацура стоит во главе кабинета, а он, Комура, управляет внешними делами империи, русское правительство может быть уверено, что почва для взаимного сближения будет найдена». И это были не пустые слова.

Главным проводником пророссийской политики в Японии считался государственный старейшина князь Ито Хиробуми, с 1885 по 1901 год четырежды возглавлявший кабинет министров. В конце 1901 года Ито был с официальным визитом в Петербурге и встречался с Николаем II, Витте и Ламздорфом, которых уговаривал полюбовно разделить сферы влияния в Маньчжурии. Царь и министры оказали ему пышный прием, но на договор не пошли. В итоге правящие круги Токио выбрали союз с Англией и неизбежное обострение отношений с Россией. Русофильская репутация князя была столь сильна, что во время волнений в Токио после заключения Портсмутского мира в сентябре 1905 года его статую сбросили с пьедестала. Однако, несмотря на почтенный возраст (он родился в 1841 году) и наличие сильных врагов, Ито оставался одним из безусловных лидеров японской политики: с 1906 года он был генеральным резидентом (полномочным представителем) Японии в Корее, а в начале 1909 года вторично возглавил Тайный совет. Именно к нему Гото обратился в 1907 году за содействием в проведении курса на сближение с нашей страной.

^{Ито Хиробуми}

Князь с радостью откликнулся, выразив желание лично вести переговоры, но неизбежная дипломатическая рутина отняла много времени. Только 26 октября 1909 года Ито встретился в Харбине с Коковцовым, совершавшим инспекционную поездку по Дальнему Востоку и КВЖД. Российский министр тепло приветствовал гостя, но переговоры так и не успели начаться. При выходе на перрон японский сановник был почти сразу в упор расстрелян корейским террористом и тут же скончался. Сохранилась уникальная фотография, сделанная за несколько минут до трагедии. Ничего не подозревая, маленький (ростом чуть выше полутора метров) старичок, похожий на сказочного гнома с большой седой бородой, приподнимает над головой цилиндр, а перед ним вытянулся в струнку громадного роста русский офицер.

^{Владимир Коковцов. Портрет работы Э. О. Визеля}

Харбинская встреча, какой бы короткой она ни была, породила немало слухов. Всех интересовало, о чем собирались и о чем успели поговорить государственные мужи. Коковцов так запомнил слова Ито, сказанные во время обмена приветствиями: «Я уже старый человек и привык много думать, прежде чем выразить мои мысли. Я надеюсь, что мы будем о многом говорить с вами. Пока скажу вам только еще раз, что я счастлив встретиться с вами, потому что, мне кажется, вы выражаете свои мысли очень открыто, согласно своим убеждениям. У меня тоже нет никакой причины быть с вами неискренним. Вы не услышите от меня ничего, что могло бы быть неприятным вашему государю или шло во вред вашей великой стране, которой я желаю самого счастливого будущего. Уверен, что она никогда более не встретит в Японии врага».

Убийство почтенного князя вызвало в России сердечные соболезнования вперемешку с беспокойством: трагедия произошла в полосе отчуждения КВЖД, которая считалась русской территорией, но обострения отношений не произошло. Гото решил продолжить начатое. В середине ноября 1909 года барон посетил русского посла[11] в Токио Николая Малевского-Малевича (он готовил торговый договор 1907 года и с лета 1908 года представлял в Японии Российскую империю) и повел с ним интригующий разговор. Оговорившись, что выступает как сугубо частное лицо — любимый прием японских чиновников при проведении зондажей, — Гото сообщил, что Ито собирался вести с Коковцовым переговоры о координации деятельности русских и японских железных дорог в Маньчжурии. Далее он назвал три конкретных вопроса, требующих скорейшего разрешения: 1) согласование тарифов КВЖД и ЮМЖД; 2) обеспечение ввоза японского шелка в Россию по железным дорогам, а не морем через Одессу; 3) политическое сближение на почве общей политики в Маньчжурии.

^{Посол Николай Малевский-Малевич, Кацура Таро, Тэраути Масатакэ, Гото Симпэй}

На полях телеграммы посла Николай II 1 декабря написал: «Практично». Мнение Малевского-Малевича было таково: «Сила вещей толкает японцев к дальнейшему с нами сближению, первый шаг к чему был сделан в 1907 году в политическом соглашении. Наши отношения с Японией дошли до той поворотной точки, от которой они должны идти или на прибыль, или на убыль». Так думали и в Токио. Маршал Ямагата Аритомо, самый влиятельный государственный старейшина после смерти Ито, прямо сказал русскому послу: «Правящие сферы Японии и вся сознательная часть общества желают мирного развития экономических сил страны и смотрят на Россию не как на враждебную силу, а как на естественную свою союзницу в Маньчжурии, где у обеих стран так много общих интересов». Премьер Кацура, уклоняясь от публичных заявлений, дал понять, что поддерживает действия Гото.

Восемнадцатого декабря царь велел министрам обсудить японские предложения и дать благоприятный ответ. Извольский телеграфировал послу в Токио, что «заявления, сделанные Вам бароном Гото, обратили на себя самое серьезное внимание императорского правительства», которое ожидает официальных предложений. Верные своей тактике делать подобные предложения только при гарантии их одобрения, японцы продолжали обмен мнениями между официальными представителями, но как бы в частном порядке. Николай II выразил желание ускорить дело, начертав на одном из докладов Извольского: «Для меня лично совершенно ясен путь, который России следует теперь избрать: это вступление с Японией в теснейшее соглашение. Во всяком случае нужно это зрело и не откладывая решить».

Первым практическим шагом стал данный 21 января 1910 года ответ Петербурга и Токио на предложение американского правительства о так называемой нейтрализации железных дорог Маньчжурии — об их выкупе и передаче международной компании под контролем американского капитала. Ответ был отрицательным и синхронным, что произвело сильное впечатление в мире. Стоявший за этим шагом, Гото 7 мая 1910 года обратился к Коковцову с предложениями о согласовании политики обеих держав в Китае. Медлить было нельзя, поскольку Поднебесная империя все глубже погружалась в политический хаос: с 1906 года в различных провинциях Китая то и дело вспыхивали вооруженные восстания против правящей династии, которая уже не могла контролировать ситуацию.

Начав с того, что «за последнее время в нашей стране, несомненно, все более и более берет верх дружественное настроение по отношению к России» и что «одновременно можно наблюдать более благожелательное отношение России к Японии», Гото заявил: «Для Японии представляется наиболее целесообразным действовать в разрешении китайского вопроса рука об руку с Россией». Это заявление делалось уже от имени правительства, которое приглашало партнера к диалогу. Предложения ускорили политическое решение вопроса. Четвертого июля 1910 года Извольский и Мотоно подписали договор, по которому Россия и Япония: брались взаимно поддерживать и уважать статус-кво (существующее положение) в Маньчжурии; в случае угрозы договориться о мерах для сохранения этого положения; оказывать друг другу содействие в улучшении работы железных дорог, воздерживаясь от ненужной конкуренции.

В секретной части подтверждалось разграничение сфер влияния по соглашению 1907 года и взаимное уважение специальных интересов друг друга. «Из всех дипломатических побед Японии и лично графа Комура самая блестящая и самая долговременная по своему действию только что одержана в Петербурге», — писал бельгийский посланник в Токио д’Анетан. По справедливости соглашение надо признать успехом обеих сторон, что в дипломатической практике случается не так уж часто.

Однако сближение России и Японии шло не только в сфере политики и экономики. Контакты между нашими странами в культурной и духовной сфере тоже выходили на принципиально новый уровень.