Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916

Глава третья. ПОДВИГ АРХИЕПИСКОПА НИКОЛАЯ

Слово «подвиг» ассоциируется у нас прежде всего с войной (ратные подвиги) или с исключительными деяниями («подвиг честного человека», как сказал Пушкин об «Истории государства Российского» Карамзина). Применительно к духовному лицу оно может показаться странным, потому что выражение «молитвенный подвиг» по-настоящему еще не вернулось в наш лексикон. Тем не менее жизнь святого равноапостольного Николая Японского есть подвиг во всех смыслах этого слова.

Он прожил долгую жизнь. Хронологические рамки нашего повествования включают лишь ее закат, но жизненный путь святителя настолько интересен, что заслуживает подробного рассказа.

^{Архиепископ Николай Японский}

В миру его звали Иван Дмитриевич Касаткин. Он родился 13 августа[12] 1836 года в Егорьевском погосте деревни Береза, что в Бельском уезде Смоленской губернии, в семье диакона местной церкви. Профессия отца предопределила выбор жизненного пути: Иван Дмитриевич окончил духовное училище уездного города Бельска и духовную семинарию в Смоленске. Для церковной карьеры местного значения этого хватало, но его как лучшего ученика отправили учиться в Петербургскую духовную академию. Академию он закончил в 1860 году со степенью кандидата богословия, равнозначной нынешнему университетскому диплому с отличием. И в этот момент сделал главный выбор своей жизни.

Перед рукоположением во священники Ивану Касаткину предстояло или жениться, или принять монашество, что давало возможность стать архиереем, но предполагало обет безбрачия. В начале июля 1860 года он был пострижен в монахи с почитаемым в православии именем Николай, через несколько дней рукоположен во иеродиакона, а затем во иеромонаха. Совершавший постриг епископ Нектарий сказал ему: «Не в монастыре ты должен совершать течение подвижнической жизни. Тебе должно оставить самую Родину, идти на служение Господу в страну далекую и неверную. С крестом подвижника ты должен взять посох странника, вместе с подвигом монашества тебе предлежат труды апостольские».

^{Титульный лист первого отдельного издания книги И. А. Гончарова «Фрегат Паллада». 1858}

К этому моменту Николай уже сделал второй главный выбор — отправиться в Японию, которая из тогдашнего Петербурга казалась краем света, если не дальше. Вот как он сам рассказал об этом, откровенно и бесхитростно: «Будучи от природы жизнерадостен, я не особо задумывался над тем, как устроить свою судьбу. На последнем курсе духовной академии я спокойно относился к будущему, сколько мог, веселился и как-то отплясывал на свадьбе своих родственников, не думая о том, что через несколько времени буду монахом. Проходя как-то по академическим комнатам, я совершенно машинально остановил свой взор на лежавшем листе белой бумаги, где прочитал такие строки: „Не пожелает ли кто отправиться в Японию на должность настоятеля консульской церкви в Хакодатэ и приступить к проповеди Православия в указанной стране“. А что, не поехать ли мне, — решил я, — и в этот день за всенощной я уже принадлежал Японии». Если это не Промысл Божий, то что?

Дипломатические отношения между Россией и Японией были установлены в феврале 1855 года по Симодскому трактату (договору), об истории которого можно прочитать в знаменитой книге «Фрегат „Паллада“» Ивана Гончарова, свидетеля и участника событий. Закрывшаяся от окружающего мира в начале XVII века, Япония неохотно поддавалась нажиму США и европейских держав, вознамерившихся открыть ее для торговли, но была вынуждена уступить силе. По этому договору порты Нагасаки и Симода на главном острове Японского архипелага Хонсю, а также порт Хакодатэ на южной оконечности северного острова Хоккайдо открылись для торговли с Россией, которая получила право иметь на территории Японии одно консульство. США, Англия, Франция, Голландия выбрали Эдо (нынешний Токио) — фактическую столицу страны и главный центр власти. Российское правительство предпочло провинциальный Хакодатэ, потому что именно через этот порт шли основные контакты с нашей страной.

В сентябре 1855 года туда прибыл первый русский консул Иосиф Антонович Гошкевич, сын священника и выпускник Петербургской духовной академии, ранее 10 лет прослуживший в Русской духовной миссии в Пекине. Он не стал священником, но был глубоко верующим человеком, поэтому сразу же озаботился строительством церкви. Православие было государственной религией Российской империи, поэтому дипломатические миссии за рубежом должны были иметь свои храмы и священников, а дипломаты — исправно посещать их (лютеранам разрешалось ходить в кирхи). В 1859 году Гошкевич на консульские деньги построил в Хакодатэ небольшой деревянный храм во имя Воскресения Христова, в котором служил флотский протоиерей Василий Махов, однако в следующем году отец Василий заболел и вынужден был вернуться в Россию. Тогда консул через министерство иностранных дел обратился в Святейший синод с просьбой прислать в Хакодатэ нового священника. Им и оказался молодой иеромонах Николай, отправившийся в путь 13 августа 1860 года, в день своего 24-летия.

В прошении Синоду Гошкевич писал: «Настоятель православной церкви также может содействовать распространению христианства в Японии». Драматизм ситуации заключался в том, что в Стране восходящего солнца с начала XVII века действовал строжайший запрет исповедовать и проповедовать христианскую религию. Нарушение каралось смертью, спастись от которой можно было только ценой публичного отречения от христианства, с церемониальным попиранием ногами святого креста, но многие японские христиане избрали мученический венец. Запрет был вызван не столько религиозными, сколько политическими причинами. Католические миссионеры, особенно иезуиты, слишком активно вмешивались во внутренние дела и подчинили своему влиянию ряд могущественных князей на юге страны, особенно на острове Кюсю. Это не устраивало Тоетоми Хидэеси и Токугава Иэясу, амбициозных объединителей Японии, переживавшей в ту пору период раздробленности, хотя и при наличии неизменных физических границ. Кроме того, миссионеры были первыми вестниками экспансии, за которыми следовали военные и купцы, превращавшие далекие земли в колонии, а туземцев — в рабов. Япония этой участи избежала, но решила закрыться от «белых». Исключение делалось для голландцев — протестантов заботила только торговля, а миссионерством они не занимались.

^{Иосиф Гошкевич}

Гошкевич не собирался нарушать японские законы, но понимал, что начавшееся «открытие» страны — процесс необратимый и что проникновение европейской цивилизации и культуры — вопрос времени, причем не столь уж длительного. При других иностранных миссиях тоже появились священники, начавшие интенсивно изучать Японию и ее язык «в видах скорой и обильной жатвы», как выразился иеромонах Николай в одном из докладов Святейшему синоду. Умные люди понимали, что при неравенстве сил японским властям рано или поздно придется смягчить антихристианские законы, а то и вовсе отменить их. Вопрос был в том, какая конфессия лучше подготовится и чьи миссионеры станут наиболее успешными «ловцами человеков».

В те времена дорога в Японию из Петербурга через Сибирь занимала почти год. Зиму иеромонах Николай провел в Николаевске-на-Амуре, где судьба свела его с удивительным человеком — епископом Иннокентием (Вениаминовым), архиереем Камчатки, Курильских и Алеутских островов (дело было до продажи Аляски) и самым знаменитым православным миссионером своего времени. Владыка Иннокентий изучил алеутский язык, составил его словарь и грамматику, перевел на него Евангелие от Матфея и православный катехизис, а также написал для своей паствы книгу «Указание пути в Царство Небесное». Иеромонах Николай пошел по его стопам и оказался достойным учеником, даже превзошедшим учителя. В 1868 году митрополит Иннокентий возглавил Московскую епархию, а в 1869 году Всероссийское православное миссионерское общество под покровительством императрицы Марии Федоровны. Успехом своей деятельности в Японии святитель Николай был во многом обязан помощи этого общества и лично владыки Иннокентия.

Иеромонах Николай впервые ступил на японскую землю 2 июля 1861 года в порту Хакодатэ. Вряд ли в тот момент он думал, что ему предстоит провести в этой стране всю оставшуюся жизнь, немногим более полувека. Не буду пересказывать историю его «трудов и дней»: она хорошо описана японскими и русскими авторами. Думаю, читатель уже составил себе представление, что за человек был будущий святитель и в каких условиях ему предстояло работать. Так что в слове «подвиг» применительно к нему нет никакого преувеличения.

Понимая, что час открытой проповеди православия близок, молодой иеромонах засел за японский язык — «варварский, положительно труднейший на свете», как сам откровенно признавался, — и постарался «со всею тщательностью изучить японскую историю, религию и дух японского народа, чтобы узнать, в какой мере осуществимы там надежды на просвещение страны Евангельской проповедью». По словам современников, языком он владел в совершенстве, хотя и говорил с северным акцентом, как его первые учителя. В Хакодатэ он перевел на японский язык Евангелия, послания апостола Павла, катехизис, основные молитвы и — весьма предусмотрительно — чин обряда крещения и присоединения иноверных.

Разумеется, без помощи носителей языка сделать это было невозможно. Но первым крещеным «туземцем» стал не один из помощников иеромонаха, как легко предположить, а его открытый враг — синтоистский священник Савабэ Такума, самурай и мастер фехтования кэндо, обучавший этому искусству сына Гошкевича. Фанатик Савабэ признался Николаю, что хочет убить его как носителя чужой веры, но иеромонах посоветовал ему сначала ознакомиться с ней. Самурай согласился, и начались долгие беседы. «Ходит ко мне один жрец древней религии изучать нашу веру, — сообщал Николай в Петербург. — Если он не охладеет или не погибнет (от смертной казни за принятие христианства), то от него можно ожидать многого». В 1868 году Савабэ принял православие с символическим именем Павла — в память Савла, ставшего из гонителя христианства его проповедником, — и стал одним из столпов молодой японской церкви.

Известия об успехах хакодатского священника дошли до Петербурга. В апреле 1870 года Синод создал духовную миссию в Японии, во главе которой поставил Николая, возведенного в сан архимандрита. В 1873 году запрет исповедовать и проповедовать христианство был снят, и к середине 1874 года в Хакодатэ насчитывалось более трехсот православных. Произошло это уже без Николая, который 28 февраля 1872 года переехал в Токио, где ему предстояло служить до конца жизни. Без преувеличения его можно назвать самым выдающимся христианским миссионером в истории современной Японии, хотя «жатва» православия оказалась здесь куда более скромной, чем у католиков или протестантов. За теми стояли большие деньги, их поддерживали государства и частные лица. Николай же располагал несравненно более скромными средствами, которые к тому же приходилось добывать в Синоде ценой немалых усилий.

Следует отметить неизменно уважительное отношение к нему католических и лютеранских «конкурентов». Он считал их «заблуждающимися собратьями», но никогда не пытался опорочить перед «язычниками»-японцами. Однако дипломаты-католики, кроме португальского поверенного в делах, дружно не явились на освящение в 1891 году православного храма в Токио, несмотря на официальное приглашение. По замечанию русского посланника Дмитрия Шевича, «коллективная демонстрация главных представителей католиков, воздержавшихся как бы по обоюдному согласию от присутствия в языческой стране на освящении христианского собора, поразила всех своей крайней неприличностью».

Один из важнейших показателей успеха миссионерских трудов — число «обращенных язычников». Историки приводят следующие данные о результатах деятельности святителя Николая. Количество японцев, принявших православие, в 1888–1902 и 1908–1910 годах составляло в среднем не менее 1000 человек в год. В 1903–1907 годах из-за ухудшения отношений с Россией и последовавшей за этим войны оно уменьшилось, но не сошло на нет. В 1912 году — в год кончины владыки — в Японии насчитывалось 34 111 православных христиан и 276 церквей. Сейчас там осталось 9,5 тыс. православных (при населении, выросшем в два раза) и 64 прихода.

В апреле 1880 года архимандрит Николай был рукоположен во епископа Ревельского, викария (помощника главы) Рижской епархии. В Ревеле (нынешнем Таллинне) он, разумеется, не служил, но отдельной епархии в Японии тогда еще не было. Будучи проездом в Москве, владыка застал открытие памятника Пушкину на Тверском бульваре, познакомился с Достоевским, произнесшим на церемонии открытия знаменитую речь, и с молодым философом Владимиром Соловьевым, который даже изъявил желание приехать в Японию. Оказалось, что это был последний приезд Николая на родину. В апреле 1906 года он был возведен в сан архиепископа с наименованием Японский, но хиротония была проведена заочно.

Уникальность личности святителя Николая проявилась в многообразии его талантов. Священнослужитель, проповедник, миссионер, он показал себя превосходным организатором во всем, за что ни брался. Он стал первым ректором духовной семинарии в Токио, основанной в 1875 году и просуществовавшей до 1919 года, и до конца жизни уделял большое внимание делу духовного образования. Многие из его воспитанников-японцев стали профессиональными переводчиками русского языка, некоторые — известными литераторами и учеными, пионерами изучения нашей страны в Стране восходящего солнца. При духовной миссии он наладил издательское дело, выпуская, помимо книг, разнообразные журналы как для воцерковленных японцев, так и для потенциальной паствы. Кроме официальных документов и «душеполезного чтения», их страницы были открыты для светской тематики, прежде всего для художественной литературы. Именно здесь японцы впервые прочитали на своем языке многие произведения Пушкина, Гоголя, Тургенева и даже таких далеких от официального православия авторов, как Толстой, Короленко и Горький. Глава миссии отличался не только хорошим образованием, но и широтой взглядов. Он считал, что, «узнав русскую литературу, узнав Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Толстого, нельзя не полюбить Россию». И оказался прав, ибо положительный образ нашей страны в Японии до сих пор во многом основан на любви к Толстому, Достоевскому и Чехову.

Петербургская духовная академия присвоила владыке степень доктора богословия, но он писал не только на религиозные темы: его увлекательный «исторический очерк по японским источникам» под названием «Сегуны и микадо» до сих пор читается с большим интересом. «Много раз меня манила на свое поле наука, — признавался он в письме к любимому наставнику митрополиту Иннокентию. — Японская история и вся японская литература — совершенно непочатые сокровища. Стоит лишь черпать целыми пригоршнями, все будет ново, интересно в Европе, и труд не пропадет даром. Но наука и без меня найдет себе много сынов, пусть другие несут ей в дар свои силы». Добавлю, что архиепископ Николай был избран почетным членом Императорского общества востоковедения и с полным основанием считается одним из основателей российского японоведения.

Во всем многообразии личность святителя раскрывается через его дневники, изданные в пяти больших томах. Благочестивый, но чуждый показной «святости», не гнушавшийся никаким трудом на благо своего дела, терпеливый и в то же время требовательный, образованный, наблюдательный и нередко острый на язык — таким предстает архиепископ Николай на этих страницах.

Еще при жизни святитель стал для японцев живым воплощением православия, хотя по природной скромности никогда бы не признал этого. Русскую духовную миссию токийцы в обиходе называли просто «братство Николая». Православный собор в районе Суругадай даже на официальных картах и указателях именуется Никорай-до, то есть «храм Николая», хотя официально наречен во имя Воскресения Христова, являясь кафедральным собором Японской православной церкви[13]. Построенный по проекту архитектора Михаила Щурупова и освященный 8 марта 1891 года, собор был любимым детищем и гордостью владыки. Необычное для тогдашнего Токио сооружение привлекло всеобщее внимание уже во время постройки. Собор Воскресения Христова, как и все остальные здания миссии, сильно пострадал от Великого землетрясения Канто 1 сентября 1923 года: рухнули железные каркасы купола, расплавились колокола — но через шесть лет был полностью восстановлен (помощи из России ждать, по понятным причинам, не приходилось, но свою лепту внесло министерство внутренних дел Японии) и торжественно освящен 15 декабря 1929 года. Благополучно переживший варварские американские бомбардировки весны-лета 1945 года, собор остается одной из главных достопримечательностей японской столицы и имеет статус памятника истории и культуры, а его большой макет представлен в Музее истории Эдо-Токио.

^{Никорай-до (храм Николая) в наши дни. Фото Ольги Андреевой}

Испытания, выпавшие на долю русской духовной миссии, да и всех православных японцев в годы русско-японской войны, в полной мере показали не только мудрость владыки как архипастыря, но его талант незаурядного дипломата — в широком смысле последнего слова.

Сразу же по получении известия о прекращении переговоров и разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией епископ Николай 12 февраля 1904 года разослал по всем приходам «Окружное письмо к христианам для успокоения встревоженной церкви». Он обращался к своей пастве — и в то же время к верноподданным императора Мэйдзи. Каждая фраза этого интереснейшего документа, составленного в столь драматических обстоятельствах и написанного подобающим случаю торжественным слогом, заслуживает внимательного чтения:

«Благочестивым христианам Святой Православной Церкви великой Японии.

Возлюбленные о Господе братия и сестры!

Господу угодно было допустить разрыв между Россиею и Япониею. Да будет Его святая воля! Будем верить, что это допущено для благих целей и приведет к благому концу, потому что воля Божья всегда благая и премудрая.

Итак, братия и сестры, исполните все, что требует от вас в этих обстоятельствах долг верноподданных.

Молитесь Богу, чтобы Он даровал победы вашему императорскому войску, благодарите Бога за дарованные победы, жертвуйте на военные нужды. Кому придется идти в сражения, не щадя своей жизни, сражайтесь не из ненависти к врагу, а из любви к вашим соотчичам, помня слова Спасителя: „Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих“ (Иоан. 15, 13). Словом, делайте все, что требует от вас любовь к отечеству. Любовь к отечеству есть святое чувство. Спаситель освятил это чувство Своим примером: из любви к Своему земному отечеству Он плакал о бедственной участи Иерусалима (Лук. 19, 41).

Но, кроме земного отечества, у нас есть еще отечество небесное. К нему принадлежат люди без различия народностей, потому что все люди одинаково дети Отца Небесного и братья между собою. Это отечество наше есть Церковь, которой мы одинаково члены и по которой дети Отца Небесного действительно составляют одну семью. Поэтому-то я не разлучаюсь с вами, братия и сестры, и остаюсь в вашей семье, как в своей семье. И будем исполнять вместе наш долг относительно нашего небесного отечества, какой кому надлежит. Я буду, как всегда, молиться за Церковь, заниматься церковными делами, переводить Богослужение; вы, священники, усердно пасите подручное вам от Бога словесное ваше стадо; вы, проповедники, ревностно проповедуйте Евангелие еще не познавшим истинного Бога — Отца Небесного; все христиане, мирно ли живущие дома или идущие на войну, возрастайте и утверждайтесь в вере и преуспевайте во всех христианских добродетелях. Все же вместе будем горячо молиться, чтобы Господь поскорее восстановил нарушенный мир. Да поможет нам во всем этом Господь!

Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и причастие Святого Духа буди со всеми вами! Аминь».

Николай стоял перед тяжким выбором. Как подданный российского императора и истинный патриот своей родины (в этом нет оснований сомневаться) он должен был покинуть Японию после разрыва дипломатических отношений, вернуться домой и молиться о даровании победы русскому оружию, как это делали все русские священники и к чему призывал его посланник барон Роман Розен: «Еще раз взываю к вашему русскому сердцу: дайте себя уговорить. Умоляю вас именем нашей четвертьвековой дружбы ехать с нами». Но владыка более 40 лет проповедовал в Японии, создав здесь православную церковь буквально из ничего, и не считал возможным бросить паству, которая умоляла его остаться. После разговора с Розеном он записал: «Я поблагодарил, но отказался — совесть меня загрызла бы, если бы я бросил церковь». Еще на Соборе 1903 года, когда отношения между странами заметно осложнились, он сказал, не страшась возможных обвинений: «Хотя вы, японцы, приняли православную веру от России, но, несмотря на это, когда будет объявлена война с ней, то она — неприятельница ваша, сражаться с которой ваш долг. Воевать с врагами — не значит ненавидеть их, а только защищать свое отечество».

Но встать на сторону Японии, воюющей с Россией, владыка не мог. За день до рассылки письма он записал свой разговор с помощниками-японцами: «Оставшись, я буду делать, что доселе делал. Но в совершении общественного богослужения, пока война не кончится, участвовать не буду по следующей причине: во время богослужения я вместе с вами молюсь за японского императора, за его победы, за его войско. Если я буду продолжать делать это и теперь, то всякий может сказать обо мне: „Он изменник своему отечеству“. Или напротив: „Он лицемер: устами молится за дарование побед японскому императору, а в душе желает совсем противного“. Итак, вы совершайте богослужения одни и молитесь искренно за вашего императора, его победы и прочее. Итак, начнется война, служите молебен о даровании побед вашему воинству. Одержит оно победу, служите благодарственный молебен. При обычных богослужениях всегда усердно молитесь за ваше отечество, как подобает добрым христианам-патриотам. Я по возможности буду приходить в церковь на всенощную и литургию и стоять в алтаре, совершая мою частную молитву, какую подскажет мне мое сердце. Во всяком случае первое место в этой молитве, как всегда, будет принадлежать Японской церкви — ее благосостоянию и возрастанию».

На душе у епископа Николая, несмотря на глубокую и искреннюю веру, было неспокойно. «Русский флот японцы колотят, — с грустью записал он 29 февраля 1904 года, — и Россию все клянут. Ругают, поносят и всякие беды ей предвещают. Однако же так долго идти не может для меня. Надо найти такую точку зрения, ставши на которую можно восстановить равновесие духа и спокойно делать свое дело. Что в самом деле я терзаюсь, коли ровно ни на волос не могу этим помочь никому ни в чем, а своему делу могу повредить, отняв у него бодрость духа. Я здесь не служитель России, а служитель Христа. Служителю Христа подобает быть всегда радостным, бодрым, спокойным. Так и я должен смотреть на себя и не допускать себе уныния и расслабления духа».

Выбор владыки Николая мало у кого нашел понимание. В России не в меру ретивые патриоты подозревали его в измене, в Японии — в шпионаже. Он оказался одним из трех российских подданных, оставшихся в Японии после объявления войны (двое других — русские семинаристы, приехавшие учиться в Токио незадолго до войны), несмотря на возможную угрозу своей жизни со стороны фанатиков-националистов. Справедливость требует сказать и о позиции японского правительства, которое в эти годы возглавлял известный нам генерал Кацура. По его распоряжению министерство внутренних дел в феврале 1904 года разослало всему синтоистскому и буддийскому духовенству страны следующий циркуляр: «Хотя дипломатические отношения с Россией прерваны, по отношению к отдельным гражданам противной стороны не должно быть никакого чувства ненависти и вражды, особенно на религиозной почве». Нападения на православные храмы и дома священников-японцев тем не менее случались, поэтому в апреле последовал второй циркуляр, требовавший от должностных лиц «быть особенно строгими и бдительными», «употребить всю свою энергию в применении к охране спокойствия христиан и их друзей и действовать так, чтобы народ в своем поведении не разлучался с достоинством, приличествующим великой нации».

В конфликте с Россией Япония стремилась выставить себя передовой и просвещенной страной, воюющей против «империи кнута и погромов», поэтому любые антихристианские эксцессы могли серьезно повредить ее международному престижу. Никорай-до и духовная миссия в течение всей войны находились под усиленной охраной полиции и даже солдат, «кабы чего не вышло». «Хранимые Божьим промыслом, — извещал в это время владыка Николай одного из своих корреспондентов, — мы без обиды пребываем в столь печальное для нас время. Японское правительство принимает все меры к тому, чтобы настоящая война не сочтена была за борьбу между язычеством и христианством и не имела никакого отношения к религии. Наши христиане везде живут мирно, верные своей церкви, а служащие церкви беспрепятственно совершают свое богослужение, хотя, нужно сказать, с весьма скудным успехом по проповеди». Насчет последнего он поскромничал: в 1904 году православие приняли 656 японцев против 720 в 1903 году, а общее количество православных в Японии за годы войны не убывало, а только прибавлялось, хоть и медленно (28 397 человек в 1903 году, 28 597 в 1904 году, 28 920 в 1905 году).

Примечательная деталь: в военное время епископ Николай демонстративно отдавал все свои письма на почту незапечатанными, чтобы его не могли ни в чем заподозрить. Дело в том, что в декабре 1903 года, перед самой войной, некий мелкий чиновник — неясно, аферист, сумасшедший или провокатор — предложил ему… купить важные государственные секреты. Владыка немедленно сообщил в полицию. Но и это не спасло его от нападок шовинистов, советовавших православным японцам срочно сменить «непатриотическое» вероисповедание.

Тринадцатого марта 1904 года тиражом 2000 экземпляров было опубликовано второе окружное письмо епископа Николая к пастве, разосланное не только по приходам, но японским должностным лицам и в редакции газет. Здесь он выразился еще более решительно, отвечая на кампанию националистической прессы: «О вас говорят, будто вы, православные, зависимы от русского императора, который будто бы есть глава православной церкви, и потому заподозривают вашу искренность в служении вашему собственному императору и вашей стране. Какое ложное понятие о православной церкви! И какое страшное подозрение основано на этой лжи!.. Началась война с Россией — и православные (заметьте, не сказано, какой национальности. — В. М.) усердно молятся о даровании победы своему императору, с одушевлением провожают своих воинов на войну. Воины с энтузиазмом идут, испросив благословение и молитв у своих священников, чтобы Бог помог им безукоризненно исполнить свой долг относительно отечества… Не ясно ли как день, что православие не только не вредит патриотическому служению своему отечеству, а, напротив, возвышает, освящает и тем усиливает его?»

Если бы это письмо попало в российскую прессу, у владыки наверняка были бы неприятности политического характера. Но Царя Небесного он всегда ставил выше любого царя земного, а потому не страшился никаких испытаний. И, обладая от природы острым умом, не питал ура-патриотических иллюзий относительно происходящего на родине, хоть и не был там четверть века. Вот лишь несколько фрагментов из его дневников — откровенных, выстраданных и горьких:

«А ты, мое бедное Отечество, знать, заслуживаешь того, что тебя бьют и поносят. Зачем же тобой так дурно управляют? Зачем у тебя такие плохие начальники по всем частям? Зачем у тебя мало честности и благочестия? Зачем ты не привлекаешь на себя любовь и защиту Божью, а возбуждаешь ярость гнева Божия? Да вразумит тебя, по крайней мере, бедствие нынешнего поражения и посрамления. Да будет это исправляющим жезлом в руках Отца Небесного!» (29 февраля 1904 года).

«Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы. Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас… Да и заслуживает ли Россия в самом деле милости Божьей? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом. Простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежествен и груб до последней степени. Служилый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех степенях служения — поголовное, самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть. Верхний класс — коллекция обезьян — подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного. Высший и интеллигентный классы поголовно растлены безверием и крамолой. Духовенство — много ль в нем ценного в очах Божьих?.. И при всем том мы — самого высокого мнения о себе: мы только истинные христиане, у нас только настоящее просвещение, а там — мрак и гнилость. А сильны мы так, что шапками всех забросаем. Только сотвори, Господи Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его!» (31 июля и 1 ноября 1904 года).

«Тоска давит», «перо падает из руки» — в дневниках конца 1904 года такие записи нередки. Но вскоре у епископа Николая появилась новая паства — пленные русские — и новые заботы, прогнавшие прочь «дух уныния». Власти не разрешили ему выезжать из Токио до конца боевых действий, но не ограничивали его переписку и позволили священникам-японцам, знающим русский язык, отправиться в лагеря для военнопленных. Через них владыка посылал соотечественникам книги, причем не только церковные, но художественные и учебные, деньги и вещи, включая чай и сигары для офицеров: не будучи святошей, он понимал, что одним душеспасительным чтением сыт не будешь. Поначалу министр иностранных дел Комура подумывал о том, чтобы через нейтральные страны пригласить православных священников для их окормления, но японская церковь справилась своими силами. Пленные поначалу дивились, но вскоре оценили и помощь владыки, и пастырскую заботливость японских батюшек, и трогательное отношение к ним православных японцев, которые охотно жертвовали деньги в их пользу. Епископ Николай тепло отозвался о своих японских чадах в одной из послевоенных речей: «Вы радовались во время побед, дарованных вам Господом, и не могли не радоваться. Но ни разу никто из вас не отягчил моей печали обнаружением предо мною своей радости и своего торжества. Мы каждый день были вместе, мы не были я — русский, а вы — японцы, а были братья и сестры во Христе, дети одного Отца Небесного. При начале войны вы желали, чтобы я остался с вами, и обещались беречь меня — и вы блистательно исполнили свое обещание, вы сберегли меня не только физически, но и нравственно, за что я особенно благодарен вам. Это всегда глубоко меня трогало».

Японские власти не препятствовали получению военнопленными книг, журналов и газет на русском языке. Этим, правда, воспользовался не только святитель Николай, но и его противники — японские социал-демократы и их русские «коллеги», находившиеся в Европе. Уже в марте 1904 года редакция токийской газеты «Хэймин» («Простой народ»), пытавшейся вести антивоенную пропаганду, отправила открытое письмо в меньшевистскую «Искру», которой руководил Плеханов:

«Правительства Японии и России начали войну ради осуществления своих империалистических замыслов. Мы — товарищи, братья и сестры, у нас нет ни малейших оснований воевать друг с другом. Ваш враг — не японский народ, а японский милитаризм и так называемый патриотизм, точно так же, как нашим врагом является не русский народ, а русский милитаризм и так называемый патриотизм». Однако до ленинского «желать поражения своему правительству» в Стране восходящего солнца не додумались, поясняя: «Мы не нигилисты, не террористы, а социал-демократы. В нашей борьбе мы решительно отвергаем применение насилия и боремся мирными средствами, силой разума и поучения. Мы не можем предвидеть, которое из двух правительств окажется победителем. Но кто бы ни победил, результаты войны будут одни и те же: общая нищета, гнет увеличившихся налогов, нравственный упадок и дальнейшее развитие милитаризма. Гораздо важнее вопроса о том, кто победит, является для нас вопрос о том, как скорее сможем мы положить конец войне».

«Искра» назвала письмо товарищей из «Хэймин» «документом огромной исторической важности» и выразила желание сотрудничать с ними. О знаменитом рукопожатии Плеханова и Катаяма на Амстердамском конгрессе социал-демократического Второго интернационала мы уже знаем.

^{Георгий Плеханов}

Большевики сами вышли на связь с японцами. «Хэймин» напечатала перевод нескольких статей и листовок Ленина с призывами «Да здравствует братское единение пролетариев всех стран!», «Да здравствует японская социал-демократия, протестовавшая против войны!», «Долой разбойническое и позорное царское самодержавие!». Связным выступил заведующий заграничным отделом ЦК РСДРП Владимир Бонч-Бруевич. Он попросил японских товарищей распространять среди военнопленных нелегальную агитационную литературу, пересылаемую через США. Седьмого июля 1904 года редактор «Хэймин» Нисикава Кодзиро писал в Женеву «господину Ульянову» (по-английски): «Дорогой товарищ! Извещаю Вас, что, согласно Вашей просьбе, я отправил много экземпляров журналов и брошюр русским пленным, находящимся в городе Мацуяма. Я полагаю, что они должны быть в большом восторге от чтения этой литературы и вернутся домой убежденными социалистами. Я был бы очень рад сделать что-нибудь для Вас и для всех товарищей из России. Надеюсь на скорый успех российской социал-демократии».

^{Катаяма Сэн}

Пленные солдаты разгромленной армии — идеальный «человеческий материал» для мятежа и смуты, хотя владыка не уставал напоминать, что «честный плен никогда не считался позором». Да что там пленные: регулярные части русской армии в Маньчжурии, не исключая часть офицерства, были охвачены революционным брожением. Понимая тяжесть создавшегося положения и масштаб возможной угрозы, епископ Николай 14 декабря 1905 года обратился с посланием к военнопленным, которые тосковали в ожидании возвращения на родину и порой вели себя не лучшим образом. «Видимые враги вашего душевного мира и нашего общего Отечества земного и Отечества небесного, — писал он, — приходят к вам и говорят свои речи или присылают свои сочинения, те и другие исполненные душевного яда, и стараются отравлять вас ими. И есть уже отравленные этим ядом и тщащиеся отравлять других. Между вами, жившими доселе везде мирно, происходят в некоторых местах ссоры, драки, побоища, доходящие до смертоубийства, — и это в чужой стране, на позорище всему свету!»

Информацию владыка имел точную и гневных слов не жалел. Но понимал, что одними благочестивыми увещеваниями положения не исправить, а потому повел со своей «проблемной» паствой серьезный разговор: «Нужны исправления и улучшения по управлению в России, никто не отрицает этого. Об этом и думает, и заботится ныне наш возлюбленный Государь с своими советниками, старшими в государстве». Первый из них — граф Витте, председатель Совета министров, можем добавить мы. Им противостоят враги Отечества, которые «вливают яд возмущения и злых замыслов во все неосторожные сердца, особенно в сердца людей, по своей малообразованности не могущих уразуметь их коварных целей. И теперь в России столько смуты, разладицы, взаимной вражды, убийств! Отравленные ядом возмущения обратились в братоубийц и с остервенением творят свое дело: бросают бомбы, от которых гибнут ни в чем не повинные люди, стреляют, режут, жгут… И вас, братие, эти озверевшие люди хотят обратить к преступному, противогосударственному и противочеловеческому служению диаволу!»

«У русских в крови какой-то анархизм, непременно все ломать и разрушать до основания, а потом уже думать, что делать дальше», — записывал владыка под влиянием вестей с родины. Перед революционной смутой православная церковь оказалась не то чтобы беззащитной, но недостаточно авторитетной и защищенной. Многие священники, особенно молодые, если и не поддерживали бунтовщиков открыто, стремились понять их мотивы и оправдать их действия. Голоса же высших иерархов не прозвучали с должной силой, поскольку они воспринимались как неотъемлемая часть «старого порядка», репрессивного режима, против которого был направлен бунт.

Епископ Николай оказался одним из немногих, чье слово дошло до паствы и возымело свое действие. «Помните, братие, что если вы станете мутить и бунтовать, то своею численностью можете много зла причинить дорогому нашему Отечеству и самим себе, но добра никакого, ни малейшего не можете сделать никому, потому что в ослеплении своем послужите врагам нашего Отечества, своим собственным злым врагам. Да удержит же Господь от сего всех вас!» — звучит с печальной и непреходящей актуальностью… В том, что русские пленные в Японии не взбунтовались и не стали пятой колонной, есть большая заслуга владыки, его личного авторитета, который он завоевал подвигом всей своей жизни. Бонч-Бруевич с грустью признал: пролетарская организация в Японии оказалась «столь слаба», что не дала возможности большевикам вести пропаганду среди пленных более активно.

Многолетние труды владыки и его забота о пленных не прошли незамеченными в России. Двадцать второго октября 1905 года император Николай II подписал рескрипт на его имя, что означало высокую степень признания заслуг, тем более в такое время, когда у царя хватало иных проблем. В 1906 году епископ Николай был возведен в сан архиепископа и награжден орденом Святого Александра Невского.

После окончания войны новой заботой теперь уже архиепископа Николая Японского стало поддержание в должном порядке русских воинских захоронений в Стране восходящего солнца и установка над ними памятников. В июле 1907 года владыка освятил закладку памятника 97 воинам в городе Мацуяма, на острове Сикоку, а год спустя — небольшой деревянный храм на этом же кладбище. С революцией 1917 года в жизни японского православия настали трудные времена, и церковь в Мацуяме оказалась в забвении. После Великого землетрясения 1923 года ее разобрали, перевезли в Токио и установили рядом с разрушенным Никорай-до, чтобы до его восстановления она служила заменой кафедральному собору. В отыскании и приведении в порядок русских воинских захоронений по всей стране большую помощь святителю Николаю оказал военный агент полковник Самойлов, прекрасно умевший ладить с японскими военными и гражданскими властями.

И сегодня русские кладбища в Мацуяме и в Идзумиодзу близ Осаки, где похоронены 89 защитников Порт-Артура, поддерживаются в образцовом порядке благодаря заботам местных жителей: японцев всегда отличало и отличает трепетное отношение к могилам, своим и чужим. Они не забросили русские захоронения, когда после революции советское правительство отказалось от всех обязательств «старого режима», в том числе от заботы о местах последнего упокоения соотечественников. Ситуация стала меняться только на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Летом 1995 года в Мацуяме был установлен памятник на могиле капитана 1 ранга Василия Бойсмана, который умер в лагере для военнопленных, отказавшись досрочно вернуться домой, хотя имел на это право как старший офицер.

Николай Японский, как пишет его биограф Э. Б. Саблина, «не находил никаких проблем в политической жизни России и Японии, которые не могли быть улажены без всяких конфликтов. Он сохранял убеждение, что рано или поздно между обеими державами наладятся добрососедские отношения». К мнению владыки — одного из лучших знатоков Японии в нашей стране — прислушивались не только в Святейшем синоде, но и в министерстве иностранных дел, куда доставлялись копии многих его писем и записок. Советовались с ним и русские дипломаты в Токио. Владыка был убежден, что одной из причин войны стало незнание Россией Японии, о чем писал приамурскому генерал-губернатору Павлу Унтербергеру, любителю пугать петербургских сановников и царя «японской угрозой». «У всех больших европейских народов, — наставлял губернатора просвещенный архиерей, — давно уже нашлись ученые, которые написали для своего отечества многие тома об Японии и во всех отношениях познакомили свое отечество с нею. Не говоря уже о научном значении этих трудов, польза от них великая. Не было бы и нашей несчастной войны с Японией, если бы мы глубже знали Японию». Хорошо бы помнить об этом и сегодня.

Через год после окончания войны владыка перешагнул на восьмой десяток, но оставался таким же бодрым и деятельным, как в годы молодости. Вот только не осуществилась его мечта снова побывать на родине. Четырнадцатого сентября 1909 года он освятил памятник на братской могиле 243 русских воинов в Нагасаки. Присутствие на церемонии русских дипломатов и японских официальных лиц, как и на открытии в том же году памятника погибшим в Порт-Артуре солдатам и офицерам обеих армий, подчеркивало, что ратные подвиги их не забыты, но былая вражда похоронена. В 1911 году торжественно отмечалось 50-летие пастырского служения архиепископа Николая в Японии. В июле того же года он, как всегда, руководил собором служителей православной церкви Страны восходящего солнца. Тринадцатого февраля 1912 года владыка подписал очередной годовой отчет Святейшему синоду о состоянии православия в Японии — впервые только подписал, а не написал его собственноручно от начала до конца «почерком, удивительно сохранявшим свою твердость, отчетливость и красоту», каким его запомнили современники.

Шестнадцатого февраля 1912 года Николая Японского не стало. Перед смертью, с мыслью о которой давно смирился, он попросил перевезти себя из больницы в архиерейский дом около Никорай-до. До последних дней он продолжал работу над переводом Ветхого завета. В Японии даже неверующие считают этот перевод выдающимся литературным памятником.

Владыка был оплакан не только русскими и своей паствой. На его похоронах на токийском кладбище Янака присутствовали министры иностранных дел и императорского двора Японии. Император Мэйдзи, принц Канъин, премьер Сайондзи Киммоти, председатель Японско-русского общества генерал Тэраути Масатакэ (будущий премьер и маршал) и многие другие прислали пышные венки.

Все крупные токийские газеты поместили некрологи. «Майнити», одна из влиятельнейших, писала о почившем владыке: «В нем японцы потеряли не только великого духовного учителя, но знатока и друга японского народа. Особенно приходится сожалеть о (его) смерти еще потому, что между русскими сравнительно мало лиц, знакомых с Японией. Между тем у России с Японией устанавливаются сейчас тесные отношения, и такие люди теперь особенно нужны. Смерть архиепископа Николая, первого и самого лучшего знатока Японии, явится чувствительной потерей как для русских, так и для японцев. Японский народ должен особенно чутко откликнуться на потерю такого человека и от всей души выразить свое соболезнование». Переводы статей были посланы в Петербург — в МИД и в Святейший синод.

^{Могила святого равноапостольного Николая, архиепископа Японского. Токио. Кладбище Янака}

Десятого апреля 1970 года архиепископ Николай был причислен Русской православной церковью к лику святых. Можно сказать, что у изучающих Японию появился свой небесный покровитель. Он же стал одним из самых прочных «мостов», связующих наши страны и наши народы на протяжении почти полутора веков. Именно поэтому в Японии всегда чтили святителя Николая, изучали его жизнь и труды — даже тогда, когда на родине его имя оказалось в забвении. Сегодня память о нем снова объединяет японцев и русских.