Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916

Глава пятая. «ЛЮДИ, ЗНАЮЩИЕ ЯЗЫК СОСЕДЕЙ»

Святитель Николай Японский считал «одной из причин нашей несчастной войны с Японией» то, что мы слишком мало знали о ней. Пятнадцатого апреля 1904 года, после гибели адмирала Макарова на броненосце «Петропавловск», он с горечью записал в дневнике: «Платится Россия за свое невежество и свою гордость: считали японцев необразованным и слабым народом, не приготовились, как должно, к войне, а довели японцев до войны, да еще прозевали на первый раз».

В 2005 году вышел биобиблиографический словарь М. К. Басханова «Русские военные востоковеды». Наряду с именами всемирно известных ученых и путешественников — Пржевальского и Козлова, Певцова и Роборовского — много имен вовсе безвестных или знакомых в другом контексте: белые генералы Корнилов и Краснов, финский маршал Маннергейм, а также несколько академиков. Все они занимались изучением Востока, причем не только в теории, но и на практике, и все они служили в русской императорской армии. Немало среди них и тех, кто посвятил свою жизнь Японии.

На суперобложке книги — слова выдающегося востоковеда генерал-лейтенанта Андрея Снесарева, сказанные в конце 1908 года: «Когда в последнюю войну с Японией у нас оказался сильный недостаток в переводчиках и проявлено было крупное незнание языка и стран Востока, то печать и общество по этому поводу стали метать громы и молнии, возмущаясь, как можно было не подготовить людей, знающих язык соседей. Теперь это улеглось и как будто позабылось. Но кто знает, какая гроза может вновь надвинуться. Поэтому было бы желательно, чтобы наши студенты и офицеры теперь же были поставлены в условия, при которых в случае надобности могли бы спокойно разобраться по отношению к любой стране».

^{Генерал-лейтенант Андрей Снесарев (фрагмент фотографии с семьей)}

Как же это осуществлялось на практике?

Интенсивное освоение Дальнего Востока в последней четверти XIX века быстро высветило острую нехватку специалистов по сопредельным странам — Китаю, Корее и Японии. Морское министерство еще в 1889 году подняло вопрос о создании во Владивостоке специального учебного заведения с курсами восточных языков и страноведения. В Приморье и Приамурье стали появляться курсы китайского языка, на которых учились чиновники, офицеры и купцы. Но только в 1898 году совместная комиссия министерств народного просвещения и финансов выработала решение об учреждении во Владивостоке Восточного института на казенный счет. Согласно установленному порядку, решение было передано в Государственный совет, а оттуда — императору Николаю II, который 5 июня 1899 года утвердил его и подписал «Положение о Восточном институте». Так на Дальнем Востоке России появилось первое высшее учебное заведение. Нынешний Дальневосточный государственный университет является его преемником, а потому считает эту дату днем своего основания.

^{Генерал Николай Гродеков}

Второго ноября 1899 года состоялось открытие Восточного института в присутствии приамурского генерал-губернатора Николая Гродекова, внесшего большой вклад в изучение Центральной Азии. В торжественной обстановке были зачитаны приветствия президента Императорской академии наук великого князя Константина Константиновича, министра народного просвещения Боголепова, министра финансов Витте, министра путей сообщения Хилкова и многих других, а также представителей Японии и Китая. Телеграмма Московского университета гласила: «Старейший русский университет приветствует в день открытия своего юнейшего брата, Восточный институт, и желает полного успеха на пути осуществления великих культурных задач».

Директором института, находившегося под надзором генерал-губернатора и лишенного академической автономии, был назначен профессор Петербургского университета Алексей Позднеев, крупнейший специалист-монголовед того времени, имевший чин действительного статского советника, то есть штатского генерала. Позднеев был выдающимся ученым, но строгим педагогом и «старорежимным» администратором, за что годы его директорства недовольные прозвали монгольским игом.

Продолжительность обучения в Восточном институте составляла четыре года. Со второго курса студенты распределялись по четырем отделениям, которые по тогдашней терминологии назывались разрядами: китайско-японское, китайско-корейское, китайско-монгольское и китайско-маньчжурское. Китайский и английский языки были общими и обязательными для всех. Поначалу в институте было всего 26 студентов, включая известного нам Павла Васкевича, и восемь педагогов. В 1900 году здесь появились первые преподаватели японского языка — Евгений Спальвин, обладавший исключительными знаниями, но непростым характером, и рекомендованный им японец Маэда Кецугу, преподававший японский и немецкий языки в одной из крупнейших гимназий Токио. С 1902 года в Восточном институте начал работать выпускник Петербургского университета Николай Кюнер, который по окончании университетского курса получил не только золотую медаль, но и двухгодичную командировку в Китай, Корею и Японию. Кюнер прославился как полиглот (он владел десятью европейскими и семью восточными языками) и как лучший географ института, подготовив двухтомное «Географическое описание Тибета» и новаторское учебное пособие по географии Японии. Разумеется, это было бы невозможно без регулярных выездов в изучаемые страны, поэтому в Восточном институте была разработана система заграничных командировок для преподавателей через два года на третий. Таким образом, преподаватели — сами в основном молодые люди — имели возможность не только учить, но и учиться, передавая студентам самые свежие знания.

Какие же требования предъявлялись учащимся Восточного института? На экзаменах студенты второго курса, т. е. после первой заграничной стажировки, должны были «без особых затруднений разбираться в разговорных текстах, написанных общедоступным слогом[20], читать наиболее доступные разделы газет и журналов, показать знакомство с основами скорописного письма и уметь разбирать легкие скорописные тексты. В устных беседах экзаменующийся должен был в состоянии вести разговор на общебытовые темы. На третьем и четвертом курсах при хорошем знании 2700 иероглифов[21] необходимо переводить статьи и сообщения военно-политического значения, быть знакомым с основами официальной и частной переписки. Студенты должны составлять простейшие скорописные тексты в общеупотребительном их начертании[22], составлять простейшие бумаги делового характера, в разговорном языке уметь передавать содержание статьи, прочитанной вслух преподавателем».

Восточный институт собрал талантливых людей со всей страны — и в качестве педагогов, и в качестве студентов — а поэтому стал не только хорошим учебным заведением прикладного характера, как планировалось вначале, но и крупным научным центром. Многие предметы читались здесь впервые в России, по ним же были выпущены первые в нашей стране учебные пособия, которые охотно выписывали другие университеты и библиотеки. Подводя итог 11 годам работы, руководство института с законной гордостью отмечало, что он «служа делу изучения дальневосточных стран, является в то же время проводником знакомства с ними в русском обществе и тем самым способствует сближению между двумя противоположными мирами к лучшему их взаимному пониманию».

С первых месяцев существования Восточный институт выпускал «Известия» (в 1900–1916 годах вышел 61 номер в 80 выпусках) — ученые записки, читавшиеся и в Европе: рассматривался проект их перевода на английский язык. Особый интерес вызывала прилагавшаяся к «Известиям» «Современная летопись Дальнего Востока» под редакцией Спальвина, содержавшая разнообразные сведения о текущих событиях в регионе, а также рецензии на книги и журналы. Заслуженной известностью пользовалась институтская библиотека, пополнявшаяся не только на казенный счет, но усилиями профессоров, студентов и местных спонсоров из числа чиновников и купцов.

Как жили студенты? Специфический характер Восточного института привел к тому, что поначалу они находились фактически на казарменном положении. В документах сохранился их распорядок дня:

7:00. Подъем.

7:30. Молитва. Чай с булкой.

9:00. Лекции по 50 минут.

14:30. Обед.

16:30–18:30. Практические занятия.

18:30. Вечерний чай.

19:00–21:30. Самостоятельные вечерние занятия.

21:30. Чай. Молитва.

23:00. Отбой.

Отлучаться из общежития, совмещенного с учебными классами, студенты могли только с разрешения инспектора, причем о том, чтобы ночевать «на стороне», не было и речи. Посещение их родителями и друзьями допускалось лишь с 14:30 до 16:30, вместо обеда, или с 18:30 до 21:00, вместо самостоятельных вечерних занятий, тоже с разрешения инспектора и не где-нибудь, а в специальной комнате при общежитии. Инициатором строгостей был первый директор Позднеев, стремившийся оградить своих питомцев от любой «крамолы», как политической, так и бытовой. Он с радостью цитировал статью во владивостокской газете, окрестившую его студентов «институтками» (так называли девушек из небогатых дворянских семей, обучавшихся в институтах благородных девиц) за «всегда скромное поведение на улице и в обществе», и с удовлетворением отмечал, что студенты из местных жителей не болтаются где попало, но «большая часть их проводит время дома: за роялем и пением». Сегодня это может показаться смешным, но следует помнить, что Владивосток того времени был новым городом, без каких-либо культурных традиций, с пестрым национальным и социальным составом, а Восточный институт оставался в нем единственным высшим учебным заведением.

^{Здание Восточного института}

Финансировавшийся властями, институт должен был воспитывать не только профессионалов, но и верных «государевых людей», будь они военными или штатскими. В те времена все студенты Российской империи должны были носить форменную одежду, создававшую иллюзию социального равенства и призванную воспитывать гордость за свое учебное заведение, за свою профессиональную корпорацию медиков, горняков или политехов. Что же полагалось студентам Восточного института? Мундир темно-зеленого сукна, застегивающийся на девять желтых металлических пуговиц с изображением на них букв В. И. (Восточный институт), воротник и обшлага из темно-синего сукна с двумя петлицами из золотого галуна на них и с двумя желтыми металлическими пуговицами на каждом рукаве. При мундире шпага, которая носилась в разрезе на левой стороне мундира. Фуражка темно-зеленого сукна с околышем из темно-синего сукна; по верху фуражки суконная выпушка. Сюртук темно-зеленого сукна, двубортный, застегивающийся на шесть металлических пуговиц с буквами В. И. Шаровары темно-зеленого сукна, носимые поверх сапог. Полупальто, пальто или — на выбор — шинель темно-серого сукна офицерского образца. Красавцы, да и только!

Десятого июня 1903 года состоялся первый выпуск Восточного института. Полгода спустя началась русско-японская война, на которую были мобилизованы многие выпускники и студенты (48 из 120). Однако, как сообщают некоторые источники, на всю русскую армию оказалось всего трое (!) владеющих японским языком, и все из Восточного института, поскольку Петербургский университет не смог представить ни одного (!) студента со знанием языка «наиболее вероятного противника». Впрочем, квалифицированные специалисты по Японии в русской армии были. Кто сейчас помнит имя офицера генерального штаба Михаила Адабаша? В те годы он занимал должность столоначальника и помощника начальника Седьмого отделения генерального штаба «Военная статистика иностранных государств». За этим казенным и на вид совершенно штатским названием скрывается не что иное как сбор информации об иностранных армиях. В июле-ноябре 1902 года Адабаш был командирован в Страну восходящего солнца для изучения военных реформ, где поработал на славу. В 1904 году под его редакцией были изданы переводы более дюжины уставов и наставлений японской армии, причем по важным конкретным вопросам: наведение понтонных мостов, укладка и погрузка обозов, постройка полевого телеграфа, саперные работы и т. д. Если бы все это было издано и изучено несколькими годами ранее… Но война уже шла.

Потенциальные военные, особенно разведывательно-аналитические, возможности института были оценены уже в процессе его создания. «Положение о Восточном институте» 1899 года предусматривало ежегодный прием в число слушателей четырех офицеров по назначению приамурского генерал-губернатора. При поддержке директора института Позднеева их число с 1902 года было доведено до 10 (при общем числе студентов 100 человек), а с 1905/06 учебного года — до 20. Опыт войны требовал срочного принятия мер, и офицеров стали присылать из всех военных округов, а не только из Приамурского.

Алексей Позднеев и его младший брат Дмитрий, сменивший старшего в должности директора в 1904 году, считали, что офицеры «подтянут» остальных студентов, многие из которых, особенно бывшие семинаристы, не отличались прилежанием и усидчивостью, а без этого восточными языками не овладеть! Но отношения между «студиозусами» и «армейскими» осложнились сначала во время русско-японской войны, дезорганизовавшей работу института, затем во время революционных волнений, когда «крамола» хлынула волной. Впрочем, первый случай открытого недовольства в стенах Восточного института относится к началу 1903 года. Поводом стало… тухлое мясо в казенной столовой — прямо как на броненосце «Потемкин» — где студенты были вынуждены питаться из-за непомерной дороговизны жизни в городе. За этим последовали требования смягчить институтский режим: отменить обязательное посещение лекций («мы не гимназисты какие-нибудь!»), вечерние занятия с носителями языка, стоящими, как говорилось в одном из документов, «по своему умственному развитию ниже каждого студента», и, наконец, обязательные отчеты о командировках, подготовка которых якобы отрывает время от занятий языками.

Директор решительно возражал против любых изменений, объясняя перечисленные требования элементарной ленью недовольных и ехидно заметив, что «первые беспорядки открылись именно в ту пору, когда должно было обнаружиться безделие лиц, принимавших в них участие, т. е. за месяц до экзаменов». Конференция — собрание профессорско-преподавательского состава — института не согласилась с начальником, сделав вывод, что студенты всерьез хотят реформ. Осенью 1903 года Позднеев, которого, несмотря на несомненные научные заслуги и административные таланты, коллеги вспоминали как «капризного и тяжелого старика (в описываемое время ему было 52 года! — В. М.), душившего всякое свободное проявление организованного студенческого общения как между собой, так и с профессорами», подал в отставку. Новым директором стал его младший брат Дмитрий Матвеевич, бывший приват-доцент Петербургского университета и директор Пекинского отделения Русско-китайского банка — детища Витте, созданного для обеспечения финансовых операций казны на Дальнем Востоке. Младший Позднеев был китаистом, но, оставив в 1906 году службу в Восточном институте, четыре года проработал в Японии, основательно изучил ее язык и составил первый японско-русский иероглифический словарь. Он тоже выступал против предоставления институту академических свобод, но, осознав, что этого требует большинство коллег, в конце 1905 года подал в отставку. Его преемником был назначен профессор-китаист Аполлинарий Рудаков, остававшийся на этой должности до самой революции.

Как же складывались судьбы выпускников Восточного института? Выполнил ли он свое предназначение? В целом можно ответить утвердительно. Большая часть окончивших курс оказалась на дипломатической и консульской службе в качестве «рабочих лошадей» — драгоманов, т. е. переводчиков, и вице-консулов с ограниченными перспективами карьерного роста (вспомним того же Васкевича). Так обстояло дело не только в России, но в Японии и во многих других странах: аристократы и молодые люди из хороших семей, закончившие престижные университеты, обладавшие изысканными манерами и знанием французского языка — главного средства международного дипломатического общения той эпохи, — считались пригодными для службы в любой стране, в то время как толмачам и консулам отводилась рутинная работа, требовавшая специальных знаний. Посол или посланник не обязан был знать язык страны пребывания — для этого у него был переводчик. Но иметь собственное мнение переводчику не полагалось, даже если он знал страну гораздо лучше своего шефа.

Историки подсчитали, что в среднем 85 % выпускников Восточного института нашли работу в соответствии с полученной специальностью. Штатские могли сами выбирать себе карьеру. Как ни странно, хуже всего было с трудоустройством у военных. Большинство возвращалось в свои части на строевые должности, где их знания могли понадобиться разве что в случае войны. Некоторые сразу же выходили в отставку и поступали на гражданскую службу: например, штабс-капитан Андрей Болобан нашел применение полученной специальности япониста в экономическом отделе КВЖД, а затем стал агентом (представителем) министерства торговли и промышленности в Монголии и опубликовал ряд интересных востоковедных работ, среди которых есть даже «Любовь у китайцев».

Несомненно, офицеров привлекала возможность стажировки в изучаемой стране сроком от одного до двух лет. Сначала на нее отводилось всего полгода, но военный агент в Токио полковник Владимир Самойлов аргументированно доказал чинам генерального штаба, что даже способному японцу требуется не менее трех-четырех лет для овладения иероглификой[23], не говоря уже о скорописи. Ссылаясь на личный опыт — а Самойлов, несмотря на отсутствие базового востоковедного образования, неплохо овладел как иероглификой, так и устной речью — и на опыт других европейских держав, командировавших офицеров в Японию для изучения языка и страны, он считал, что «наименьший срок, в который можно приобрести знания, необходимые для того чтобы говорить, немного читать и писать в размере, достаточном для военных целей, надо считать в два года». Кроме того, Самойлов просил не давать офицерам-стажерам дополнительных поручений, в том числе секретного характера. Иначе время, проведенное в командировке, можно считать потерянным, по крайней мере, для службы, а деньги выброшенными на ветер.

Вопрос был не только в профессиональных, но и в человеческих качествах офицеров-восточников, как их официально называли. Поначалу командировки не предусматривали ни фиксированных учебных программ, ни контроля за занятиями, в отличие от порядка, заведенного, скажем, у англичан. Результаты не заставили себя долго ждать. Отметив, что командируемые в Токио до русско-японской войны офицеры нареканий не вызывали, Самойлов весной 1907 года прямо писал, что после войны положение изменилось в худшую сторону, а потому просил производить строгий отбор кандидатов и «немедленно отзывать их и исключать из института за совершение поступков, позорящих звание офицера».

В чем было дело? В том, что приезжающие офицеры не считали нужным представляться военному агенту и приходили к нему лишь за деньгами, якобы дополнительно отпущенными на их содержание, да за справками о болезни, чтобы подольше задержаться в Японии, причем порой делали это «не в приличной форме и дерзко»? Конечно, нет. Будучи образцовым офицером, Самойлов не вмешивался в то, что лежало за пределами его компетенции, но, располагая огромным опытом, решался давать начальству советы. Что предлагал военный агент?

Заранее сообщать ему списки командируемых офицеров для оповещения японского военного министерства и выдавать им удостоверения установленного образца для постоянного ношения при себе: это исключало секретную работу, но предупреждало многие возможные неприятности в стране, где каждый «белый» иностранец автоматически становился объектом слежки.

Обязать офицеров представляться военному агенту сразу по приезде: «некоторое руководство, хотя бы на первое время, принесет им только пользу».

Уведомить их, что жизнь в Японии дорога и ни у посольства, ни у военного агента дополнительных средств на их содержание нет.

Не выдавать им денежное довольствие на руки за один раз, а переводить по частям через банк, «имея в виду слабость характера» (полагаю, особо объяснять не надо).

^{Евгений Спальвин}

Внушить офицерам держать себя прилично, носить штатское платье, «но не рубахи, как рабочие», — писал Самойлов, навидавшись всякого, — помнить, что японцы да и европейцы следят за каждым их шагом и, если те совершат что-то предосудительное, «осмеивают в лице их всю русскую армию».

Пора подробнее рассказать о японистах Восточного института. Начнем с уроженца Риги Евгения Спальвина — потомственного лингвиста и педагога (его отец составил первую латышскую грамматику). Выпускник Петербургского университета по китайско-японскому отделению, он увидел в Восточном институте идеальное место для профессиональной самореализации, успев проработать два года преподавателем русского языка в Токийской высшей школе (ныне университет) иностранных языков и в совершенстве овладеть японским языком. Спальвин славился универсализмом: был прекрасным педагогом, после занятий которого студенты долго не хотели расходиться; составил уникальные не только для своего времени учебники, например «Японские анекдоты, краткие рассказы и пословицы» или «Пособие для изучения более трудных форм современного японского делового разговорного языка» (мне бы в студенческие годы такие!); создал ценные лингвистические и библиографические работы; редактировал научные журналы, имевшие международную славу; в качестве заведующего библиотекой института содействовал ее пополнению и научному описанию, попутно собрав собственную уникальную коллекцию книг по Японии и японоведению (к сожалению, она пропала). За это профессору прощались повышенная требовательность и аккуратность, нередко переходившие в сухость и педантизм.

Преподавателем — носителем японского языка Спальвин пригласил своего знакомого по Токио Маэда Кецугу, который был на самом лучшем счету у начальства. С началом войны супруги Маэда остались в России и приняли русское подданство, что избавило их от депортации. Судьба Маэда сложилась трагически: в 1907 году, когда страсти уже вроде бы улеглись, он поехал домой для встречи с родственниками и был убит прямо на улице — то ли фанатиком-националистом, то ли просто бродягой. Спальвин женился на его вдове.

Революцию и гражданскую войну он пережил благополучно, хотя был членом буржуазной партии кадетов. В 1925 году Спальвин оставил преподавание и перешел на дипломатическую службу, отправившись в Токио в качестве главного переводчика советского полпредства и представителя Всесоюзного общества культурных связей с заграницей. Его докладные записки из Токио в Москву, содержащие интереснейшую хронику контактов между нашими странами, до сих пор лежат в архивах и ждут своего часа. Шесть лет спустя Спальвин переехал в Харбин по приглашению правления Китайско-Восточной железной дороги, находившейся под советским контролем: с началом японской оккупации Маньчжурии здесь особенно требовались хорошие специалисты. Десятого ноября 1933 года он скончался в центральной больнице города: согласно медицинскому заключению, «от заворота тонких кишок», по слухам — «помогли» японцы, политику которых он резко и открыто критиковал. Спальвин не был эмигрантом и не подвергался репрессиям, но тем не менее его имя многие десятилетия оставалось несправедливо забытым.

^{Василий Мендрин}

Офицер Забайкальского казачьего войска Василий Мендрин поступил в Восточный институт, когда ему было уже 35 лет. В Японии он побывал еще перед войной, а в 1908 году, выйдя в отставку, определился в родной институт преподавателем. Еще во время обучения он перевел с английского языка классический труд В. Г. Астона «История японской литературы», напечатанный в «Известиях Восточного института», удостоенный золотой медали и замеченный в столицах — благожелательной рецензией на него откликнулся Валерий Брюсов. В дополнение к преподавательской работе Мендрин написал учебник по японскому эпистолярному стилю и много переводил (некоторые его переводы переиздаются до сих пор). Отставной войсковой старшина славился как блестящий лектор и стал первым выборным ректором созданного в 1918 году Высшего политехникума (впоследствии Политехнический институт), но умер всего через четыре года. Могила его затеряна, а «обширный научный архив», как сообщают словари, утрачен.

Ротмистр Василий Крылов, переводчик при штабе Забайкальского округа пограничной стражи, оставил о себе мало биографических сведений, но зато целую библиотеку словарей, справочников, разговорников и библиографических обзоров, продолжив эту работу в Маньчжурии, куда перебрался после окончательной победы Советской власти на Дальнем Востоке в 1922 году. Революция развела восточников по разные стороны баррикады — это уже другая история из другой эпохи, но несколько имен назвать надо. Подполковник генерального штаба Георгий Романовский в 1907–1911 годах выпустил ряд ценных оригинальных и переводных работ о японской армии и обороне Порт-Артура, в которой сам принимал участие. В 1917 году, эмигрировав от большевиков уже в чине генерал-лейтенанта, он стал первым председателем Объединенного комитета русских эмигрантских обществ в Японии, а с 1920 года редактировал газету «Дело России». Оказались в эмиграции опытные разведчики — полковник Василий Блонский, служивший в основном в Китае, но заслуживший за знание японского языка золотую медаль института и высокую оценку скупого на похвалы Спальвина, а также подполковник Александр Цепушелов, одним из первых начавший вести учет бывших выпускников Восточного института.

^{Константин Харнский}

Среди японоведов из числа офицеров-восточников, перешедших на сторону Красной армии, привлекают внимание судьбы капитана Алексея Луцкого и штабс-капитана Константина Харнского. Луцкий окончил Окружную подготовительную школу переводчиков, выделенную из Восточного института в 1910/11 учебном году специально для подготовки офицеров, стажировался в Японии и считался одним из лучших знатоков организации и методов работы японской разведки. После Февральской революции он стал эсером и первым председателем Иркутского совета солдатских депутатов, а в конце 1917 года вступил в партию большевиков. Разведывательную и контрразведывательную работу Луцкий сочетал с выступлениями в прессе под псевдонимом Восточник, показав не только глубокие специальные знания, но и талант публициста. Затем он оказался на территории, занятой белыми, и… нет, не то, что вы подумали, — был принят на службу в иркутскую контрразведку на должность заместителя ее начальника, продолжая поддерживать связь с большевистским подпольем. После нескольких арестов и освобождений Луцкий в апреле 1920 года вместе с Сергеем Лазо был схвачен японцами во Владивостоке и выдан казакам, от рук которых погиб.

Потомственного дворянина Харнского, ставшего в годы гражданской войны большевистским пропагандистом, а после нее крупным ученым и заведующим кафедрой Дальневосточного университета, расстреляли свои же — в 1938 году по стандартному для японоведов обвинению «шпионаж в пользу Японии». Выбравший во время гражданской войны сторону большевиков генерал-майор Виктор Яхонтов, военный агент в Токио в 1916–1918 годах, решился переехать в Советский Союз только в… 1975 году, когда ему было 94 года. Перед Первой мировой войной все они стажировались в Японии и в результате опубликовали интересные оригинальные и переводные работы, но за бурными событиями последующих лет этот факт как-то забылся.

Серьезное изучение Японии и японского языка в Петербургском императорском университете началось позже, чем во Владивостоке, — только на рубеже 1900-х и 1910-х годов. Но собравшиеся там молодые люди стали основоположниками научного японоведения, причем не только в нашей стране.

Десятого июля 1912 года император Мэйдзи присутствовал на выпускной церемонии в Токийском университете, где должен был вручать золотые часы лучшему выпускнику по каждой специальности. Он изумился, увидев среди новоиспеченных бакалавров «белого» иностранца, и пришел в плохо скрываемую ярость, узнав, что его специальность — японская литература. Вероятно, посчитав случившееся национальным позором, монарх часы ему не вручил, а вскоре смертельно заболел — не от пережитого ли стресса?! Отличника звали Сергей Григорьевич Елисеев: он происходил из семьи купцов-миллионеров, которым принадлежали «Елисеевские» магазины в Петербурге и Москве. Он частично добился справедливости: ректор вручил ему часы, но не золотые, а серебряные. Но как он вообще там оказался?

Второй сын главы торгового дома «Братья Елисеевы», Сергей Григорьевич совершенно не был расположен к коммерции, поэтому в 1907 году отец отправил его учиться в Берлин, щедро снабдив деньгами. Там молодой человек познакомился с японцами — как раз начинался описываемый нами золотой век — и заинтересовался их языком и культурой. По совету новых друзей Елисеев поехал учиться в Токио, где, не будучи стеснен в средствах, сразу же нанял себе лучших преподавателей. Будучи любителем искусства и обладая артистической натурой, Елисеев сдружился с актерами театра Кабуки, где все женские роли исполняли мужчины (говорят, он сам любил ходить по улицам японской столицы в женском кимоно, прикрывая тщательно загримированное, но все же европейское лицо веером), и стал своим человеком в доме знаменитого писателя Нацумэ Сосэки, которого нередко называют японским Чеховым. Сергей Григорьевич был первым европейцем, получившим высшее образование в Японии, к тому же в лучшем университете, да еще с такими результатами. Правда, в списке выпускников его иностранная фамилия шла последней, так как была записана не иероглифами, а знаками слоговой азбуки катакана.

По возвращении в Петроград в 1914 году японский ученый Елисеев, как его с гордостью называли русские газеты, сдал магистерские экзамены и начал преподавать в университете, предварительно добившись официального признания токийского диплома. Молодой эрудит оказался нарасхват: переводчик министра иностранных дел Сергея Сазонова, вице-президент Дальневосточной секции Торговой палаты, секретарь Дальневосточной секции Археологического общества и так далее, еще строк на пять.

Насыщенную жизнь прервала революция. Февральскую Елисеев принял, примкнув к кадетам, но по мере развития событий оптимизм таял. Летом 1917 года ему удалось на несколько месяцев съездить в Японию. Двадцать пятого сентября, проехав по охваченной волнениями и беспорядками стране, он писал из Петрограда своему младшему коллеге Оресту Плетнеру, стажировавшемуся в Токио: «В политике грустно и не видно ничего светлого… В провинции полная анархия, не признают никаких властей, и высшим авторитетом считается любой солдат. Во многих местах начались аграрные беспорядки и погромы… В России всегда все трагично. Люди, мистически настроенные и живущие верой, надеются, что велик Бог земли русской и кривая вывезет».

После Октября Сергей Григорьевич автоматически стал «представителем эксплуататорских классов» со всеми вытекающими последствиями. Двадцать восьмого мая 1919 года чекисты взяли его под арест «за отца», то есть в заложники, но через 10 дней освободили по ходатайству университета и Академии наук. В 1920 году он опубликовал краткий очерк «Японская литература» — от мифов древности до романов своего друга Нацумэ Сосэки. Это единственная научная работа, которую Елисеев успел напечатать по-русски. Тем не менее она появилась в солидном сборнике «Восточная литература», где молодой приват-доцент соседствовал с такими корифеями востоковедения, как академики Борис Тураев и Сергей Ольденбург. Очерк Елисеева до сих пор остается лучшим введением в японскую литературу. В 2000 году он переиздан в нашей стране в составе сборника «С. Г. Елисеев и мировое японоведение».

^{Сергей Елисеев}

Жить под постоянной угрозой нового ареста было несладко. В сентябре 1920 года Сергей Григорьевич вместе с женой и двумя маленькими сыновьями с помощью финна-контрабандиста переправился на лодке через Финский залив. Добравшись до Парижа, он обнаружил, что взятые с собой фамильные драгоценности никому не нужны — их везли все эмигранты, а потому цены на них катастрофически упали, — и поступил переводчиком в японское посольство, ибо знал французский язык так же хорошо, как японский. Устроиться на службу ему помог дипломат Асида Хитоси, бывший соученик по Токийскому университету (школьные и студенческие связи в Японии считаются крепкими и важными), который после Второй мировой войны был министром иностранных дел и премьер-министром Японии. Вскоре Елисеев смог вернуться к научной работе по специальности и быстро занял ведущие позиции во французской японистике: был хранителем коллекций знаменитого музея Гимэ, преподавал в Сорбонне и в Школе живых восточных языков, выпустил ценные работы о японской мифологии и театре, активно рецензировал новые книги. В 1932 году его пригласили в Гарвардский университет — американцы обнаружили, что Япония окончательно вытесняет их из Китая и укрепляется на Тихом океане, а серьезного японоведения у них лет. Сергей Григорьевич проработал профессором в Гарварде с 1934 по 1956 год, создав там практически с нуля мировой центр японистики, но сам писал мало, выпуская в основном учебники и хрестоматии. Выйдя на пенсию, он вернулся в любимый Париж, где умер в 1975 году в возрасте 86 лет. Вадим и Никита Елисеевы продолжили дело отца, став всемирно известными историками и культурологами: первый — специалистом по Японии и Китаю, второй — по Ближнему Востоку. В Советском Союзе их, хотя бы в силу «социального происхождения», ожидала куда более печальная судьба.

Николай Иосифович Конрад и Евгений Дмитриевич Поливанов родились в 1891 году, Николай Александрович Невский и Орест Викторович Плетнер — в 1892 году. Выпускники Петербургского университета, первые трое выбрали академическую карьеру и в 1914–1915 годах были отправлены в Японию на казенный счет, четвертый определился на дипломатическую службу в качестве переводчика, но тоже преследовал научные цели. Старшие ехали туда уже сложившимися учеными: Поливанов защитил магистерскую диссертацию о японских диалектах, Конрад опубликовал работы о японской системе школьного образования. Стажировка, базой которой стал Токийский университет, преследовала две цели: углубление имеющихся знаний и подготовка будущих диссертаций и лекционных курсов. Лингвист Поливанов занялся изучением фонетики, расширил и дополнил диссертацию о диалектах для отдельного издания и создал систему транскрипции японского языка, которая используется до сих пор. Конрад сочетал углубленное изучение китайской и японской классической литературы с работами по истории феодального землевладения. Невский едва ли не первым в России занялся серьезным изучением традиционной японской религии синто.

Молодые ученые из России встречали максимальное содействие со стороны как администрации Токийского университета — залог успеха любой стажировки — так и японских коллег, от профессоров до аспирантов. Стажеры работали увлеченно и самозабвенно: посещали лекции и семинары, штудировали древние памятники и научную литературу. По мере возможности ездили по стране для полевых исследований: Поливанов собирал лингвистический материал, Невский — фольклорный и этнографический. Словом, не теряли отведенного времени, готовясь вернуться в родной университет и передать полученные знания новым поколениям студентов, которых, как они надеялись, будет все больше и больше. Золотой век давал для этого основания.

Первым в Петроград вернулся Поливанов, ставший приват-доцентом на одной кафедре с Елисеевым. С началом революции он встал на сторону большевиков и в 1919 году вступил в партию, работал в Народном комиссариате по иностранным делам, в Балтфлоте, в Коминтерне и даже в Китайском совете рабочих депутатов в Петрограде. К этой работе он привлек Конрада, но тот предпочитал смотреть на события, как он сам говорил, «с надпартийной вышки». Вскоре пути их разошлись. Неугомонному Поливанову, с легкостью овладевавшему все новыми и новыми языками, стало тесно в японистике: он занялся общими проблемами языкознания, одним из первых пытаясь применить к этой науке марксистскую методологию. Вскоре он переехал на работу в Среднюю Азию — преподавал в Ташкенте, Самарканде, Фрунзе, организовывал экспедиции, писал грамматики и учебники, участвовал в «культурном строительстве», в частности в переводе письменности народов Советского Востока на латинский шрифт, что в 1920-е годы считалось наиболее революционным. Судьбу талантливого лингвиста решило официальное признание «нового учения о языке» академика Николая Марра (сюжет интересный и трагический, но к нашей теме отношения не имеющий) в качестве канона советской науки. Евгений Дмитриевич, выступавший против него еще с 1920-х годов, был в 1937 году арестован и вскоре расстрелян — конечно же, как «японский шпион», завербованный во время стажировки. Научная реабилитация Поливанова состоялась только в 1960-е годы; в 1976 году в Токио вышел сборник его исследований по японскому языку. Сейчас он считается признанным классиком мировой лингвистики.

^{Орест Плетнер (второй слева) и Николай Конрад (третий справа) в университете Тэнри. 1927}

В отличие от Поливанова, Конрад не изменял Дальнему Востоку, став выдающимся японистом и китаистом, и не стремился к политической деятельности. Как, наверно, все советские японоведы — за исключением нескольких «секретных сотрудников» НКВД — он не избежал тюрьмы и лагеря, дважды отказываясь от сделанных под пытками «признаний» все в том же «шпионаже в пользу Японии». За свою долгую жизнь (он умер в 1970 году в возрасте 79 лет) Николай Иосифович профессорствовал во многих университетах, заложив основы советской японистики, написал немало замечательных книг, получивших мировую известность, стал академиком и кавалером ордена Восходящего солнца 2-й степени, которым в 1969 году его наградило японское правительство.

Невский и Плетнер «застряли» в Японии из-за революции. Ради хлеба насущного им пришлось взяться за преподавание русского языка. Плетнер оставил мысль о возвращении в Россию, полностью интегрировался в японскую среду, завел много знакомств среди местной интеллигенции и занялся изучением фонетики. Несколько десятилетий он работал в университете Тэнри, где в 1927 году встретился с приехавшим в командировку Конрадом, и в Осакском институте иностранных языков, а 1940-е годы провел во французском Индокитае (нынешний Вьетнам), преподавая в Ханойском университете японский и французский языки. В 1968 году он был награжден орденом Благодатного сокровища 4-й степени, а через два года умер — в один год с Конрадом, который на закате жизни называл себя, Плетнера и Елисеева «последней тройкой японистов моего времени». До самой смерти Плетнер официально оставался лицом без гражданства, говоря о себе: «Я не белоэмигрант», — но в Советском Союзе предпочитали не вспоминать тех, кто так или иначе оказался за его пределами… Кстати, Ореста Плетнера часто путали с его младшим братом Олегом, тоже японистом, жившим в СССР и писавшим марксистские статьи об аграрном вопросе (он умер в 1929 году). Так получилось с напечатанным в нашей стране в 1935 году переводом памятника японской литературы Х века «Путевые записки из Тоса» писателя Ки-но Цураюки. Выполненный и опубликованный по инициативе Конрада, перевод О. Плетнера должен был подготовить почву к возвращению Ореста Викторовича на родину, однако его учитель, академик-китаист Василий Алексеев, посоветовал «не спешить». А с началом Большого террора спешить стало некуда.

^{Николай Невский в Токио}

Невский, как и Плетнер, женился на японке и продолжал преподавать русский язык в колледжах и университетах, но главным делом жизни всегда считал научную работу. Он не только в совершенстве овладел японским языком, на котором написал много научных и научно-популярных работ, но изучил язык айну — коренного населения Японских островов, проживающего ныне только на острове Хоккайдо, а также экзотические языки жителей тихоокеанских архипелагов Рюкю и Мияко, язык племени цоу на Тайване и мертвый тангутский язык, на котором говорило население государства Си Ся, существовавшего в Северо-Западном Китае в X–XIII веках. Рассказать о трудах Невского в двух словах невозможно: почти по каждой из перечисленных тем он написал по книге, но почти все они увидели свет только через много лет после его смерти.

Почему так произошло? Осенью 1929 года Невский, поддавшись уговорам советских дипломатов, вернулся на родину и стал доцентом Ленинградского университета, где, помимо любимой исследовательской работы, должен был заняться преподаванием японского языка и составлением учебников. Его жене, актрисе Мантани Исоко, и дочери Елене разрешили приехать к мужу только в 1933 году. В октябре 1937 года мужа и жену арестовали с разницей в четыре дня и через полтора месяца расстреляли в один день. Об обвинениях и ходе следствия можно не рассказывать — «японские шпионы»… Елену Невскую взял на воспитание Конрад. Он же сумел спасти часть разошедшегося по рукам архива друга и позже издал его уникальные труды по тангутоведению, за которые Невский в 1962 году был посмертно удостоен Ленинской премии. Работы по лингвистике и фольклору из сохранившихся материалов появлялись в печати на протяжении 40 лет после реабилитации ученого в 1957 году, но многое оказалось утраченным: значит, не все рукописи не горят. В научных кругах Японии имя Николая Невского хорошо известно и окружено почетом. Здесь его считают одним из крупнейших фольклористов XX века и еще одним мостом между культурами наших стран.

Золотой век русско-японских отношений оказал огромное влияние на восприятие и изучение Японии в нашей стране и стал временем рождения отечественной японистики как науки. Теперь расскажем о художественном восприятии русскими Страны восходящего солнца.