Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916

Глава седьмая. К СОЮЗУ ДВУХ ИМПЕРИЙ

1916 год стал высшей точкой золотого века русско-японских отношений. Официальный визит в Японию великого князя Георгия Михайловича (в литературном отношении августейшим визитом можно считать приезд Бальмонта) и заключение русско-японского союзного договора показали, что отношения между нашими странами достигли своего зенита. Но чтобы в полной мере понять и оценить эти события, надо вернуться на пять лет назад.

Летом 1911 года русский посол в Токио Николай Малевский-Малевич уезжал домой в очередной отпуск. Премьер-министр Кацура Таро, недавно получивший княжеский титул, навестил его перед отъездом и заявил: «Передайте кому следует в Петербурге, что правящие классы здесь сознают пользу и необходимость единения между правительством Японии и Россией. Если дружба наших народов будет развиваться дальше в том же направлении, то мы будем не только иметь преобладающее влияние на Дальнем Востоке, но и во всем мире». Главной темой беседы стало положение в Китае, который фактически перестал быть единым государством, распавшись на отдельные провинции. Японский премьер полагал, что финансы Поднебесной империи ждет скорое и неминуемое банкротство, а потому подумывал о том, чтобы предложить заинтересованным странам учредить контроль над ними. «К этому нам следует готовиться, — прямо сказал он русскому послу, — чтобы выступить совместно и добиться действительного обеспечения наших собственных интересов в Маньчжурии».

В конце августа того же года кабинет Кацура ушел в отставку. Новым главой правительства стал князь Сайондзи Киммоти, считавшийся либералом и англофилом. Сообщая эти новости министру финансов Российской империи Владимиру Коковцову, Гото Симпэй, правая рука Кацура, заверял, что «перемена кабинета не повлечет за собою никаких перемен в области внешней политики Японии» и что «дружественные отношения между Россией и Японией никоим образом не могут быть поколеблены вследствие какой-нибудь внутренней политической перемены». «Я питаю твердую уверенность, — ответил ему Коковцов в соответствии с правилами дипломатического этикета, — что нынешняя Ваша отставка означает лишь кратковременный отдых и что в скором времени Вы снова на высоком государственном посту приложите Ваши высокие дарования и душевные силы на служение Вашей родине».

Министр оказался прав: Кацура и Гото сразу же начали готовиться к возвращению во власть. В этом деле они сделали ставку на развитие отношений с Россией, считая, что только таким образом Япония сможет защитить и укрепить свои позиции в Китае, где в конце 1911 года произошла буржуазная революция. Двадцать шестого мая 1912 года Кацура сообщил Малевскому-Малевичу о задуманной поездке в Европу через Россию, «чтобы личными впечатлениями освежить давнишние воспоминания о европейских столицах». Он подчеркнул, что едет неофициально, но хочет повидаться с государственными людьми Европы и обменяться с ними мнениями, а потому его план одобрен императором и главой правительства. В Петербурге князь надеялся встретиться с Николаем II, премьером Коковцовым, занявшим этот пост после убийства Столыпина в 1911 году, и министром иностранных дел Сергеем Сазоновым, преемником Извольского.

^{Кацура Таро}

«Говоря о цели путешествия, — сообщал посол Сазонову, — князь Кацура сперва ограничился довольно неопределенными намеками на ту роль, которую он сыграл в деле сближения России и Японии; на его глубокое и искреннее убеждение, что сближение это должно все более и более крепнуть; что мир на Дальнем Востоке зависит от согласной политики обеих держав, и что он будет весьма счастлив, если его пребывание в Петербурге, хотя и не имеющее официального характера, принесет пользу упрочению дружбы между Россией и Японией». Малевский-Малевич вежливо, но настойчиво выспрашивал собеседника, о чем именно он собирается говорить с первыми лицами Российской империи. Предпочитавший выражаться уклончиво, Кацура в конце концов сказал, что «китайские смуты грозят всякими неожиданностями и осложнениями», поэтому России и Японии хорошо бы «поближе сговориться» о защите своих интересов как от возможных «неожиданностей», так и от вмешательства других стран, в первую очередь Великобритании и Соединенных Штатов.

Китайскую тему экс-премьер развил в новой беседе с Малевским-Малевичем 15 июня, приехав в русское посольство за час до официально назначенного времени, чтобы спокойно поговорить о предстоящей поездке. Заметив, что «Россия и Япония заинтересованы в Китае территориально, тогда как другие державы имеют там только экономические выгоды», Кацура, на сей раз без экивоков, предложил Петербургу оказать совместное с Токио давление на Пекин и принять участие в деятельности консорциума (банковской группы) четырех держав — Англии, Франции, Германии, США — которые еще в конце 1910 года предложили взять на себя руководство финансами Китая. Ни Россия, ни Япония не располагали крупными свободными денежными средствами, поскольку сами зависели от иностранных займов, но неучастие в «группе четырех» ставило под угрозу их позиции в регионе и международный престиж в целом. Сославшись на союз России с Францией, а Японии с Англией, Кацура предложил преобразовать «группу четырех» в «группу шести». Князь «убедительно просил меня подтвердить перед вами, — сообщал Малевский-Малевич своему шефу Сазонову, — что он искренний сторонник тесного соглашения между Россией и Японией для блага обоих государств и всеми зависящими от него средствами будет стремиться к достижению такого сближения».

Это была конкретная и далеко идущая программа, поэтому посол сделал вывод, что «Кацура предпринимает свое путешествие с какой-либо определенной политической задачей или, по крайней мере, с поручением исследовать почву для дальнейшего направления японской политики». Князь выразил надежду, что в Петербурге его внимательно выслушают и что «он встретит ту же откровенность, с которой намерен излагать свои мысли». Но при этом он опять напомнил, что не уполномочен официально вести переговоры и заключать соглашения: японцы оставались верны излюбленной «официальной-неофициальной» тактике.

Шестого июля 1912 года Кацура со свитой (первым лицом в ней был Гото) отбыл из Токио, провожаемый толпой политиков, чиновников, дипломатов, газетчиков и просто любопытствующих, а также полицейских. Долгое путешествие прошло без происшествий, хотя японцы опасались покушений со стороны корейских террористов во время проезда по КВЖД и Транссибирской железной дороге и просили российские власти принять максимальные меры предосторожности. Через две недели делегация прибыла в Петербург. Время было выбрано удачно: 8 июля Сазонов и Мотоно подписали секретное соглашение о разграничении сфер влияния во Внутренней Монголии, обособившейся от Китая после произошедшей там революции.

^{Сергей Сазонов}

Двадцать шестого июля Кацура и Сазонов обсуждали китайские дела, сойдясь во мнении о необходимости согласованных действий. «Он (Кацура. — В. М.) предвидит возможность наступления такого момента, — докладывал министр иностранных дел Николаю II, — когда России и Японии придется перейти к более активной политике в Маньчжурии и к военному занятию каждою из них некоторых пунктов в сфере ее влияния… В заключение мы условились, что при посещении английского двора осенью текущего года я (Сазонов. — В. М.) буду зондировать почву, чтобы узнать, как отнесся бы Сент-Джемский кабинет[30] к оккупации Маньчжурии. Князь Кацура находил это весьма желательным и просил меня не скрывать от английских министров, что, говоря от имени российского правительства, я являюсь выразителем взглядов, пользующихся полным сочувствием Японии». Однако Сазонов, как видно из его же подробного доклада царю о визите в Лондон, обещания не сдержал, вообще не коснувшись вопроса о Маньчжурии. Руководство российской дипломатии в лице Извольского и особенно его преемника Сазонова все-таки недооценивало сотрудничество с Японией, делая главную ставку на европейских союзников. А этот путь вел прямиком к мировой войне.

Далеко идущие планы японских гостей разрушила внезапная — и, как вскоре стало ясно, смертельная — болезнь императора Мэйдзи. Пятнадцатого июля он, несмотря на нездоровье, пришел на заседание Тайного совета, где обсуждались новое соглашение с Россией и общее состояние двусторонних отношений. Девятнадцатого июля монарх слег окончательно. Днем позже последовало официальное объявление о его тяжелой болезни, означавшее, что надо готовиться к худшему. Кацура и его спутники поспешили домой, отказавшись не только от запланированных в их честь обедов и банкетов, но даже от аудиенции у царя, в то время как их самодержец лежал при смерти в Токио. Но так и не успели: в ночь с 29 на 30 июля император Мэйдзи скончался.

Покинув Петербург 28 июля, Кацура и его спутники ехали по бескрайним просторам Евразии, рассматривая пейзажи за окнами комфортабельного салон-вагона. Мысли их были заняты здоровьем, а затем и кончиной августейшего повелителя, но они не могли не думать и об итогах преждевременно завершившейся миссии. Она закончилась ничем, не дала осязаемых результатов, но в любом случае не по их вине. В японской и зарубежной печати стали появляться «кисло-сладкие» комментарии, хотя отклики русской прессы были сугубо благожелательны и оптимистичны. Что думали сами визитеры?

«Барон Гото вспоминает о своем кратком пребывании в Петербурге и Москве, — писал Малевский-Малевич Сазонову вскоре после возвращения высоких гостей из России, — с большим удовольствием. Его поразила та перемена, которую он заметил у нас со времени своего последнего приезда в Россию, четыре года тому назад. Особенно бросились ему в глаза необыкновенное оживление торговли в Москве и множество новых строений, воздвигнутых на главных улицах первопрестольной. Он остался, видимо, тоже весьма доволен приемом, оказанным у нас ему и его спутникам. Барон Гото полагает, что свидание князя Кацура с русскими государственными людьми будет способствовать укреплению дружественных отношений между обоими государствами».

В Токио князя ждал огромный сюрприз: после смерти императора Мэйдзи правительство и государственные старейшины гэнро решили поручить ему одновременно две важных должности — лорда-хранителя печати и министра императорского двора. Новый монарх также сделал его одним из гэнро. В результате Кацура стал ближайшим политическим советником императора Тайсе (Есихито), но выпал из текущей политической борьбы и не рассматривался как кандидат в премьеры.

^{Император Тайсё}

Существовало еще одно деликатное обстоятельство, известное лишь узкому кругу посвященных, о котором Гото счел нужным сообщить российскому послу, хотя и в уклончивых, осторожно подобранных выражениях.

Император Тайсе, единственный доживший до совершеннолетия сын покойного императора, не был готов к управлению страной, хотя конституция 1889 года наделяла его почти абсолютной властью. Дело было в том, что через несколько недель после рождения будущий император перенес менингит, что наложило тяжелый отпечаток на всю его дальнейшую жизнь: кроме различных невралгий он страдал болезнями мозга, которые в скором времени после вступления на престол лишили его возможности выполнять даже церемониальные функции. Император стал пленником своего дворца, с 1918 года не показываясь на людях, а в 1921 году официально передал управление страной старшему сыну — будущему императору Сева (Хирохито), который получил статус регента. Умер он в конце 1926 года, в совсем другую историческую эпоху.

В разговорах с Малевским-Малевичем Кацура благодарил за теплый прием во время визита и за меры по обеспечению его безопасности, подчеркнул необходимость согласованной политики в Китае, от которого отпали Маньчжурия, Монголия и Тибет, населенные некитайцами, но весь был устремлен в будущее. Новое назначение, усиленное присвоением ему ранга гэнро, князь просил считать «возвращением в строй». «Молодому императору, — объяснял он послу, — необходимо иметь постоянно при себе опытного советника, которому он вполне доверяет. Этой высокой роли руководителя молодого монарха в первых шагах его правления он, Кацура, посвятит все свои силы и все умение и надеется принести пользу своему отечеству и трону вдали от политических волнений… Всякий доклад, подносимый императору, и от него исходящие резолюции и повеления проходят через его руки, он поэтому все знает и за всем следит».

Для дальнейшего развития отношений с Россией это было огромным преимуществом, но Кацура вскоре совершил роковую ошибку. После отставки в 1911 году он не оставлял надежды стать главой правительства, но вряд ли мог рассчитывать на то, чтобы занять одновременно две высших придворных должности, да еще при монархе, полностью зависевшем от его мнений и советов. Премьеры приходят и уходят, а лордом-хранителем печати и министром двора Кацура мог оставаться до смерти. Однако властолюбивого князя неудержимо потянуло в атмосферу «политических волнений».

^{Сайондзи Киммоти}

В начале декабря 1912 года премьер-министр Сайондзи подал в отставку из-за разногласий с армейским руководством. Общественное мнение, партии, парламент были возмущены диктаторским поведением военных и начали открыто критиковать их, но те не привыкли уступать. Семнадцатого декабря Кацура, ставленник армейских кругов и проводник их политики, сформировал правительство, несмотря на ураганный огонь критики со стороны оппозиции. Князю пришлось отказаться от придворных постов, что выглядело непочтительно по отношению к императору. Зачем он пошел на это? Был ослеплен жаждой власти? Ее у него и так было много. Решил по-наполеоновски «ввязаться в хороший бой, а там посмотрим…»? Непохоже на него — решительного, но при том опытного и осторожного политика. На приеме для дипломатического корпуса премьер излучал оптимизм и просил Малевского-Малевича передать наилучшие пожелания «друзьям в России», намекая на новый прогресс в двусторонних отношениях. Гото, получивший пост министра путей сообщения, заверил посла, что будет «по-прежнему прилагать посильные старания к укреплению дружественных отношений между Японией и Россией».

Докладывая содержание беседы в Петербург, посол заметил, что Гото уклонился от обсуждения внутриполитических вопросов, ограничившись общими фразами. Наихудшие ожидания оправдались уже через несколько дней. Парламент, где большинство принадлежало оппозиции, собрался вынести правительству вотум недоверия, но Кацура несколько раз добивался перерывов в его работе. Возобновление сессии парламента 10 февраля сопровождалось беспорядками в Токио и других крупных городах, вроде тех, которые в сентябре 1905 года вызвало возвращение Комура из Портсмута. Демонстранты избивали сторонников премьера, не щадя даже депутатов, громили редакции правительственных газет и полицейские участки; полиция применила оружие, появились жертвы и арестованные. К вечеру порядок был восстановлен, но на следующий день кабинет подал в отставку, пробыв у власти рекордно малый срок — всего 62 дня. Здоровье Кацура было подорвано, и 10 октября того же года он умер.

^{Автор у памятника Кацура Таро в кампусе университета Такусёку. Фото Ольги Андреевой}

Кризис дискредитировал окружение экс-премьера и осложнил русско-японские отношения. Кацура и Гото впали в немилость у соотечественников не потому, что выступали за дружбу с Россией. Наоборот, к прорусским настроениям стали относиться с подозрением, потому что их носителями были такие одиозные люди. Приходит на ум аналогия с делом Судзуки Мунэо в 2002 году, когда гонениям подвергся влиятельный деятель правящей Либерально-демократической партии, занимавшийся среди прочего полуформальным и неформальным наведением мостов между Токио и Москвой. Политические противники из рядов своей же партии расправились с ним не из-за этого, а в соответствии с японской пословицей «Торчащий гвоздь забивают». Премьер-министр и глава ЛДП Коидзуми Дзюнъитиро, отличавшийся диктаторскими замашками, увидел в нем опасного конкурента в борьбе за политическую власть. Но шельмование и арест Судзуки, а также аресты и увольнения его ближайших сотрудников по русскому направлению, включая главного аналитика МИД Сато Масару, нанесли несомненный ущерб двусторонним отношениям. Использовали их и для дискредитации нашей страны: дескать, только нехорошие люди могли дружить с негодяем Судзуки. Отбыв тюремное заключение, он успешно вернулся в политику как оппозиционный член Палаты советников парламента. И по-прежнему занимается наведением мостов с Россией, часто мелькая в новостной ленте японских информационных агентств.

Вернемся к дням минувшим. На смену Кацура премьер-министром стал профессионально не любивший Россию адмирал Ямамото Гомбэй (однофамилец знаменитого флотоводца времен Второй мировой войны), но уже через год ему пришлось уйти в отставку из-за коррупционного скандала. Его кресло занял антирусски настроенный либерал Окума Сигэнобу, которого Малевский-Малевич в одном из донесений остроумно назвал легкомысленным старцем. На первой же встрече с послом премьер сказал, что «считает себя другом России». Элементарная вежливость едва ли допускала обратное, но внимание собеседника привлекло не это, а замечание Окума о необходимости решения китайских вопросов при участии Англии и Франции.

Сомневаться в характере нового правительства не приходилось. Он проявился в малоприятном инциденте, который случился как раз накануне Первой мировой войны. Выступая в середине июля 1914 года перед представителями деловых кругов, министр торговли и земледелия Оура Кэмму говорил о недостаточности вооруженных сил и безопасности Японии, готовя слушателей — избирателей на приближавшихся выборах — к тому, что обещанного снижения налогов не будет. Затем, попросив журналистов не записывать и не публиковать дальнейшее, заявил: «Некоторые японцы думают, что война между Японией и Россией будет не ранее как через 30–50 лет, но есть некоторые основания предполагать, что вторая война начнется через несколько лет». Слухи о, мягко говоря, недипломатичном заявлении министра проникли в печать. Оура опроверг их, но не сам, а через секретаря — так до сих пор делают японские политики, сталкиваясь с малоприятными проблемами. Тогда оппозиционная газета «Тюо» напечатала полный текст речи, который, разумеется, не прошел мимо внимания русского посольства и военного агента Самойлова, поскольку дело касалось увеличения вооружений.

Малевский-Малевич немедленно запросил Сазонова, не следует ли обратить внимание МИД Японии на опасность подобных выступлений. «Та тревога, — пояснял он, — которую забили правительственные листки по поводу будто бы искажения некоторыми газетами речи министра, дает повод предполагать, что преднамеренности со стороны правительства в данном случае не было и что Оура должен нести лично ответственность за высказанные предположения. Член правительства позволил себе в публичном собрании произнести по адресу соседней дружественной державы предположения, которые способны породить тревогу и поколебать доверие к прочности взаимных отношений между обоими государствами и в незыблемости мира на Дальнем Востоке».

В Петербурге сочли за лучшее обойтись без публичных демаршей, но полностью оставить выходку Оура без внимания тоже не хотели. Малевский-Малевич обратился с личным письмом к министру иностранных дел Като Такааки, англофилу и русофобу, вежливо, но многозначительно заметив: «Вашему превосходительству небезызвестно, что оба правительства — российское и японское — с 1907 года старательно борются с чувством недоверия, которое обе страны были склонны питать друг к другу после событий 1904 и 1905 годов, и стремятся успокоить вытекавшие из него обоюдные опасения. Эта благоразумная работа в интересах мира имела наилучшие результаты: прекрасные политические отношения, установившиеся и развивавшиеся между двумя правительствами в течение последних лет, нашли подкрепление в общественном мнении обеих наций и были поддержаны единодушным одобрением всех тех, кто близко принимает к сердцу существенные интересы двух наших государств». Министр незамедлительно ответил, что Оура «не так поняли» и «опять подставили» (выражения, конечно, не из его письма, а из более близкого нам времени, но смысл тот же), и поспешил заверить посла, что «счастлив выразить полное согласие с Вашими взглядами относительно ослабления обоюдных опасений двух наций со времени прискорбных событий 1904–1905 годов и добавить, что мы со своей стороны сделаем все возможное для достижения этой цели». Неприятный инцидент был исчерпан, а виновник беспокойства менее чем через год попался на подкупе избирателей и навсегда оставил политическую арену.

Начало мировой войны, еще не называвшейся первой, на рубеже июля-августа 1914 года закрепило сложившуюся расстановку сил, намертво привязав Японию к Антанте. Она объявила войну Германии и приступила к захвату ее владений в Китае (крепость Циндао с прилегающей территорией) и на Тихом океане (Маршалловы, Марианские и Каролинские острова). Уже 5 августа 1914 года Малевский-Малевич сообщил в Петербург предложенный японцами проект союзного договора с Россией. Стороны подтверждали все имевшиеся и сохранявшие силу соглашения между ними, договаривались о совместных мерах по защите своих интересов и прав, предусмотренных этими соглашениями. Наибольший интерес представляла следующая статья: «Если та или другая из высоких договаривающихся сторон подверглась бы на Дальнем Востоке (выделено мной. — В. М.) нападению, другая сторона должна оказать ей поддержку или при помощи своих армий, или соблюдая самый строгий нейтралитет». Односторонняя выгода такого варианта для Японии была очевидной: она получала нейтралитет России на случай войны с Китаем или США, в то время как на Россию на Дальнем Востоке могла напасть только Япония. Николай II и Сазонов, озабоченные прежде всего положением в Европе, предложение отвергли.

Однако на войне как на войне. Наличие общего врага — хороший стимул для укрепления союзнических отношений. Уже в сентябре 1914 года премьер Окума говорил Малевскому-Малевичу о ходатайствах японских резервистов, просившихся на русско-германский фронт. Через год он же советовал России перебросить войска с Дальнего Востока в Европу, пояснив: «Японская армия в случае надобности готова принять на себя поручение поддержать порядок» на русском Дальнем Востоке. От этой идеи наша страна, разумеется, отказалась, но допустила в действующую армию четырех японских офицеров в качестве наблюдателей.

^{Танака Гиити}

Одним из них был генерал-майор Танака Гиити, считавшийся в военных кругах восходящей звездой как стратег и знаток России. В 1898–1902 годах он служил помощником японского военного атташе в Петербурге, изучал русский язык и активно общался с русскими офицерами, по возвращении дружил с военным агентом в Токио полковником Самойловым, нередко делясь с ним конфиденциальной информацией, а позже стал военным министром и премьер-министром Японии[31].

Другим офицером-наблюдателем стал капитан Араки Садао — будущий генерал и военный министр, считавшийся в начале 1930-х годов потенциальным японским Гитлером, но не ставший им. В начале 1910-х годов он тоже служил помощником японского военного атташе в Петербурге и, подобно Танака, хорошо говорил по-русски. В тридцатые годы среди русских эмигрантов в Маньчжурии ходил слух, что Араки принял в России православие — такие слухи ходили и про Танака, в Петербурге исправно посещавшего по воскресеньям православные храмы, — и стал во крещении Саввой Даниловичем (видимо, производное от его имени Садао). Генерал покровительствовал антисоветски настроенным русским эмигрантам — что, впрочем, не мешало ему дружески общаться с советским полпредом Александром Трояновским — но до конца своей долгой жизни оставался настоящим самураем. Большевиков он не любил, но на Россию эта нелюбовь не распространялась.

Коль скоро речь зашла о японских военных в нашей стране, следует назвать еще одну фамилию — офицера флота Енаи[32] Мицумаса, в будущем адмирала. Этот высокий, плотный человек с приятной улыбкой в 1915–1917 годах занимал должность помощника военно-морского атташе в Петрограде, вывезя из России не только хорошее владение ее языком, но и умение пить, не пьянея, изумлявшее соотечественников. Сохранились воспоминания, как он пил водку, наливая ее в стакан из чайника (видимо, память о сухом законе, официально действовавшем в России в годы Первой мировой войны), и, почти не сбиваясь, но с раскрасневшимся лицом, читал по-русски строфы «Евгения Онегина». Подобные навыки помогали ему находить общий язык с коллегами из других стран и получать от них ценную информацию. Впрочем, информацией он умел делиться и сам.

^{Ёнаи Мицумаса. Собрание В. Э. Молодякова}

Я вспомнил его неслучайно, хотя это герой другой эпохи: в 1937–1939 и в 1944–1945 годах он был морским министром в семи кабинетах, а в первой половине 1940 года сам возглавлял правительство. Нисколько не симпатизируя большевикам, Енаи выступал за нормальные отношения с СССР. Весной 1945 года он первым из влиятельных государственных мужей предложил обратиться к Москве с просьбой помочь Японии (тогда между нашими странами действовал договор 1941 года о нейтралитете) выйти из заведомо проигранной войны против США и Англии. Заслуживает упоминания и то, что после Второй мировой войны на Токийском процессе «главных японских военных преступников» Енаи оказался всего лишь свидетелем, хотя Араки, отрешенный от реальной власти в начале 1934 года, сидел на скамье подсудимых и был приговорен к пожизненному заключению. Тридцать лет назад, впервые рассказав российскому читателю об этой незаурядной личности, я в одной из статей предположил, не имея никаких доказательств, что дело не обошлось без участия Москвы. Удивившись, откуда я это знаю, ветеран нашей военной разведки, генерал-майор в отставке М. И. Иванов четко сказал мне: «Советская сторона не настаивала на предании Енаи суду». Как говорится, умному достаточно. И да не подумает читатель ничего дурного об этом настоящем самурае и патриоте Японии.

В условиях Первой мировой войны русско-японский военно-политический союз должен был связать между собой действовавшие англо-японский и франко-русский альянсы. С точки зрения Японии он должен был гарантировать ее позиции в Восточной Азии после изгнания оттуда Германии. Двадцать второго января 1915 года Малевский-Малевич, пристально следивший за японской печатью и отмечавший малейшие изменения в тоне ее рассуждений, писал Сазонову: «Раздававшиеся в прессе с начала нынешней войны голоса о необходимости русско-японского союза сделались в настоящее время столь общим местом, что едва ли найдется во всей японской повременной (периодической. — В. М.) печати хоть один орган, который не обсуждал бы этого вопроса от времени до времени. Мысль о русско-японском союзе приобретает здесь все большее и большее распространение».

Политики начали оживленно обсуждать, что такое союз. Большинство считало, что это договор со взаимным обязательством оказания военной помощи. Англо-японский союз, заключенный в 1902 году и обновленный с некоторыми изменениями в 1905 и 1911 годах, был именно таким. Возникал вопрос, нужен ли аналогичный договор с Россией. Либерально-западнические круги выступали за укрепление двустороннего сотрудничества в рамках имеющихся соглашений при сохранении стратегического курса на союз с Великобританией. Однако с конца 1915 года в прессе началась кампания против англо-японского союза, который стали называть странным и неравным. Аргументом в пользу отказа от него стало то, что союз уже выполнил свою главную задачу — защитил Японию от «русской экспансии». Еще в феврале 1914 года Танака Гиити писал: «В день, когда мы увидели рукопожатие России и Британии, англо-японский союз стал пустым звуком». Теперь Россия и Британия стали полноправными союзниками в войне.

Сотрудничество двух держав подкреплялось российскими военными заказами, о подлинном значении которых историки спорят по сей день. С одной стороны, Япония, несмотря на постоянные просьбы из Петрограда, приступила к поставкам только с января 1915 года[33], стремясь продавать устаревшее (хотя и исправное) вооружение и брать за него подороже. С другой стороны, Россия быстро закупила и заказала 335 тыс. винтовок и 87,5 млн патронов к ним, 351 орудие, около 70 тыс. снарядов, 10 млн аршин мундирного и шинельного сукна, более 600 тыс. пар сапог, 30 тыс. седел и т. д. — всего на 80 млн иен[34]. Чтобы представить размер этой суммы, скажу лишь, что за год японский экспорт в Россию вырос в девять с лишним раз — с менее чем 10 млн иен в 1914 году до более чем 90 млн иен в 1915 году. Любому, кто хоть немного разбирается в военном деле, ясно, что это много, особенно на фоне огромных материальных потерь русской армии в первый год войны. Одиннадцатого августа 1915 года Сазонов просил Мотоно обеспечить продажу миллиона винтовок, купить которые было больше негде (рассматривались варианты их приобретения у Италии и Сиама, нынешнего Таиланда). «Удовлетворением этой нашей просьбы, — сказал русский министр, — японское правительство окажет нам услугу, которая не забудется в России и определит навсегда дружественное Японии направление русской политики». Однако у японцев такого количества винтовок не было, а разоружать собственную армию, даже в пользу союзника, они не собирались.

Тем временем Япония продолжала демонстрировать России свое дружелюбие. Популярный журнал «Огонек» в № 18 за 1915 год опубликовал заметку «Базар в Харбине с гейшами в роли продавщиц»: «Японским консульством при участии всей японской колонии города Харбина был организован художественный базар в пользу русских воинов и их семейств. На базаре продавались разные японские шелковые изделия, изящные рукоделия, вышивки, ткани, игрушки и украшения для комнат. Продавали на базаре изящно разодетые гейши и японские дамы. Чистая выручка базара — 3000 руб.».

Это лишь занятная иллюстрация к более серьезным сюжетам. В августе 1915 года министр иностранных дел Японии Като Такааки, бывший посол в Лондоне и один из авторов англо-японского союза, ушел в отставку. Его сменил посол во Франции Исии Кикудзиро. В начале осени Гото сообщил Малевскому-Малевичу, что с приездом нового министра из Европы начнутся переговоры о русско-японском союзе.

Прелюдией к заключению союза стал официальный визит в Страну восходящего солнца в январе 1916 года великого князя Георгия Михайловича, приходившегося Николаю II двоюродным дядей и имевшего чин генерала от инфантерии. Занимавший звучную должность особоуполномоченного царя при ставке Верховного главнокомандования, августейший гость ничего не решал, но это от него и не требовалось. Он ехал в Японию, чтобы передать официальные поздравления российского венценосца по случаю коронации императора Тайсе и тем самым загладить неловкость, вызванную отсутствием представителей русского царствующего дома на похоронах императора Мэйдзи тремя годами ранее (британского короля Георга V и германского кайзера Вильгельма II представляли их младшие братья).

Георгий Михайлович был не первым из Романовых, кто посетил Японию. Там бывали «августейшие моряки» — великие князья, избравшие службу во флоте и совершавшие кругосветное плавание, — Алексей Александрович, Александр Михайлович (единственный из них, кто оставил об этом воспоминания) и Кирилл Владимирович, который в 1904 году чудом спасся при взрыве броненосца «Петропавловск». В 1891 году в Японию во время кругосветного путешествия приезжал наследник цесаревич Николай Александрович, будущий Николай II, который во флоте не служил, но был отправлен отцом, Александром III, повидать мир.

Здесь в городе Оцу, неподалеку от Киото, с ним произошел трагический инцидент: полицейский Цуда Сандзо, стоявший в оцеплении, бросился к проезжавшему на рикше гостю и ударил его саблей по голове. Нападавшего тут же схватили, раненому оказали первую помощь, император Мэйдзи немедленно приехал в Киото, чтобы принести извинения и сгладить возможные последствия. Официально инцидент был урегулирован, хотя программу визита сократили за счет посещения Токио, но Николай невзлюбил японцев, которых в узком кругу стал презрительно называть макаками. От этого его излечило только поражение 1905 года. После русско-японской войны царь сам выступил за скорейшую нормализацию и развитие отношений с Японией, исходя из государственных интересов. Но отсутствие его родственников на похоронах императора Мэйдзи и двухнедельный траур в Петербурге по этому случаю вместо положенных четырех недель — в этом историки видят личный момент. По мнению П. Э. Подалко, «трудно поверить, что Николай II, чья деликатность и щепетильность в соблюдении приличий были общеизвестны, сделал это по небрежению. Скорее всего, это можно расценить как реакцию человека, не забывшего инцидент двадцатилетней давности… Он никогда и ничего не забывал. Шрамы от удара саблей зажили очень быстро, но Николай впоследствии всю жизнь страдал головными болями, о чем признавался только в кругу своих близких».

^{Наследник Цесаревич Николай Александрович в г. Нагасаки в коляске-рикше. 1891}

Георгий Михайлович оказался первым из Романовых, кто отправился в Японию по государственному делу, и последним, кто там побывал. Принимали его не только с соблюдением всех тонкостей протокола и этикета, но с желанием проявить максимум такта и сердечности. Навстречу ему к корейским берегам был выслан броненосец эскорта, причем при прохождении Цусимского пролива японские официальные лица тактично удалились с палубы. Правда, великий князь не мог не помнить, что многие из орденов на мундирах встречавших его получены за победы над Россией. На вокзале в Токио его встретил сам император, редко покидавший дворец. Гость из России привлек всеобщее внимание не только важностью миссии и пышностью свиты, но импозантностью и ростом: после Павла I почти все мужчины в семье Романовых, за приметным и символическим исключением последнего самодержца, были выше 190 см, а такой рост — редкость и в сегодняшней Японии.

Георгий Михайлович встречался с министрами и принцами, генералами и банкирами, давал и выслушивал обещания, произносил тосты на банкетах, принимал парады и обменивался подарками. По свидетельству министра земледелия А. Н. Наумова, великий князь был «очарован государственным механизмом Японии, особенно существованием около монарха регулирующего его действия учреждения — гэнро». С государственными старейшинами Георгий Михайлович познакомился лично: уже на второй день пребывания в Токио он вручил маршалу Ямагата орден Александра Невского, а по возвращении в Россию уговаривал Николая II поступиться хотя бы частью власти, поделившись ей с великими князьями наподобие «ближних бояр» допетровского времени. Ничего этого царь, как известно, не сделал и делать не собирался. Япония очаровала Георгия Михайловича и с эстетической точки зрения. Знаток и ценитель искусства, он мечтал стать художником-портретистом, но был вынужден отказаться от «нецарского» дела, ограничившись директорством в Русском музее со дня его основания.

^{Великий князь Георгий Михайлович. Портрет работы В. А. Серова}

Собственно, о делах великий князь почти не говорил. Этим занимался сопровождавший его начальник дальневосточного отдела МИД Григорий Александрович Козаков, хорошо знавший Японию, ее язык и нравы: он еще во второй половине 1890-х годов стажировался при русской миссии в Токио, а после восстановления дипломатических отношений в 1906 году стал ее первым секретарем. Младшему коллеге Дмитрию Абрикосову (в 1913–1914 годах второй, с 1916 год первый секретарь посольства в Японии) Козаков запомнился как «один из замечательнейших людей, кого я встречал по службе: умный, трудолюбивый, поглощенный работой. Было интересно наблюдать, как один человек, одержимый идеей восстановления позиций России на Дальнем Востоке, смог за такое короткое время заставить всех забыть об ужасных последствиях войны. Он делал это без мысли о собственном продвижении, ибо мало кто знал подлинного автора нашей успешной дальневосточной политики — вся слава доставалась министру иностранных дел. Когда я заговаривал об этом, он отвечал, что будет вполне вознагражден, если будущий историк нашей политики на Дальнем Востоке обнаружит, что ее разработал и претворил в жизнь скромный чиновник МИД по фамилии Козаков. Так я убедился, что в дипломатии один умный человек, радеющий о своем деле, может сделать больше, чем множество комиссий, каждый член которых носится со своим мнением».

По указанию Сазонова Козаков вел конфиденциальные переговоры с японскими сановниками о поставках нового вооружения и о займах в обмен на возможные «компенсации» в Маньчжурии, не задевающие суверенных прав России. Он даже согласился рассмотреть вопрос о возможной продаже японцам железнодорожной ветки Харбин — Куаньченцзы, которая принадлежала КВЖД, но находилась в японской сфере влияния по соглашению 1907 года (смотри главу вторую). Авторитет великого князя должен был придать словам Козакова должный вес, поэтому с японской стороны гостя внимательно слушали не только министр иностранных дел Исии Кикудзиро, но и генерал-губернатор Кореи Тэраути Масатакэ, влияние которого в правящих кругах Токио стремительно росло. Кстати, с 1910 года Тэраути возглавлял Японско-русское общество, аналог современных «обществ дружбы», а Гото был его заместителем.

Инициатива перешла к японскому послу Мотоно, которого великий князь Николай Михайлович считал самым умным из иностранных дипломатических представителей в тогдашнем Петрограде. Восемнадцатого февраля 1916 года посол предложил Сазонову начать официальные переговоры по широкому кругу вопросов. В обмен на военную помощь японцы хотели добиться от России расширения своих прав на рыболовство в дальневосточных водах (рыба, как мы помним, самый верный барометр состояния двусторонних отношений!), снижения некоторых пошлин и тарифов, а также купить упоминавшуюся железнодорожную ветку. Первое и второе Козаков — главное действующее лицо на переговорах — назвал приемлемым, но продажу линии Харбин — Куаньченцзы считал возможной только при условии серьезных ответных уступок, например включения северной Маньчжурии в русские таможенные границы. Против продажи (японцы называли сумму в 100 млн руб., но русские деньги уже начали обесцениваться) и тем более передачи хотя бы одной версты железной дороги решительно высказался министр финансов Петр Барк, преемник Коковцова, тесно связанный с банковскими кругами. Недоверие к партнеру подогревали адресованные царю и министрам записки бывшего посланника в Пекине Ивана Коростовца и бывшего приамурского генерал-губернатора Петра Унтербергера о коварных замыслах Японии в Китае. В итоге Николай II дал добро на снижение арендной платы, взимаемой с японских рыбопромышленников, и некоторых таможенных сборов и железнодорожных тарифов. Но не более.

Переговоры Сазонова и Мотоно завершились подписанием 3 июля 1916 года договора о дружбе и взаимопомощи, имевшего прежде всего политический характер. Опубликованные статьи содержали обязательства сторон не участвовать в соглашениях или блоках, направленных друг против друга, и договориться о мерах для оказания друг другу поддержки в защите своих прав и интересов на Дальнем Востоке. Советские историки дружно называли соглашение вынужденным, утверждая, что слабое царское правительство пошло на неоправданные уступки «из-за опасений военного нападения со стороны Японии на русский Дальний Восток в то время, когда Россия воевала. Царизм не был в состоянии защитить себя от угрозы японской агрессии и надвигающейся революции» (Л. Н. Кутаков).

Информация, которой мы располагаем сегодня, не подтверждает эту оценку. Во-первых, в тот момент правящие круги Российской империи отнюдь не считали себя беспомощными, войну — проигранной, а революцию — неизбежной. Во-вторых, Япония не собиралась нападать на Россию или покушаться на ее права и интересы в Китае. Последнее могло произойти только в том случае, если бы их решили прибрать к рукам третьи страны, против которых как раз и был направлен договор. Заслуживает внимания замечание Ленина о том, что острие русско-японского союза 1916 года было нацелено не только против Германии, но против США и «до известной степени против Англии».

Одновременно — как водится, «в целях большего упрочения тесной дружбы» — Сазонов и Мотоно подписали секретное соглашение, которое впервые было обнародовано лишь в конце 1917 года, после прихода большевиков к власти. Стороны признавали, что их «жизненные интересы требуют охранения Китая от политического господства какой бы то ни было третьей державы, питающей враждебные замыслы против России или Японии, а посему взаимно обязуются всякий раз, как того потребуют обязательства, вступать друг с другом в чистосердечные и на полном доверии основанные сношения, чтобы сообща принять надлежащие меры на предмет недопущения возможности наступления (в Китае. — В. М.) подобного положения дел» (статья 1). Если же в результате «принятия мер» третья страна объявит войну России или Японии, «другая сторона по первому требованию своей союзницы должна прийти ей на помощь» (статья 2). Стороны не будут заключать мир с общим врагом без взаимного согласия (статья 3), причем их союзники, т. е. Англия и Франция, должны гарантировать им помощь, «соответствующую серьезности назревающего конфликта» (статья 4). Договор заключался на пять лет и должен был «оставаться глубочайшей тайной для всех, за исключением обеих Высоких Договаривающихся Сторон» (статьи 5–6). Из русских министров о секретном соглашении известили только премьера Бориса Штюрмера. По обоюдной договоренности Россия должна была сообщить его содержание Франции, Япония — Англии. Иными словами, Россия и Япония наконец-то стали союзниками в полном смысле этого слова.

В Токио заключение союза было подано как большой успех японской дипломатии. Старый маршал Ямагата сказал: «Это осуществление моей давней мечты, и я очень счастлив». Мотоно получил титул виконта. Даже Като Такааки, не питавший симпатий к нашей стране, заявил: «Я никогда не выступал против заключения русско-японского соглашения. Я лишь не согласен с теми, кто предлагает аннулировать англо-японский союзный договор. Русско-японское соглашение не только не противоречит англо-японскому союзу, но полностью совпадает с его основной линией и дополняет его. Поэтому мне остается лишь горячо и от всей души приветствовать его подписание».

Гото Симпэй тоже назвал договор продолжением англо-японского альянса. «Однако, — вопрошал он, — следует ли японцам, считающим свою страну не только независимой, но и передовой, все время заискивать перед иностранцами?! Япония должна проводить внешнюю политику, в центре которой находится сама Япония!» Что это значило?

В новом союзе Гото увидел шаг к нормализации отношений с… Германией, хотя война с ней была в самом разгаре. Впрочем, это неудивительно: он всегда испытывал к ней симпатии и личного, и политического характера, которые особо не скрывал. Один близкий к нему журналист прямо писал о японско-русско-германском континентальном блоке как возможной основе послевоенного мирового порядка: «Намечается интересная драма, в ходе которой Япония, Россия и Германия собираются разделить между собой наследие Британской империи». Стратегической задачей токийские германофилы, немногочисленные, но серьезные, считали новый передел мира: Японии — Дальний Восток и юг Тихого океана, России — Ближний Восток и Персидский залив, Германии — Балканы. Кстати, именно в это время Берлин попытался склонить Токио к сепаратному миру, но министр иностранных дел Исии, убежденный сторонник Антанты, приказал не откликаться ни на какие зондажи.

Одновременно стали распространяться слухи о возможности сепаратного мира между Германией и Россией. Его сторонниками молва называла императрицу-немку Александру Федоровну, царского фаворита Григория Распутина и премьера Штюрмера, фамилия которого звучала слишком по-немецки. Масла в огонь подлила отставка Сазонова, одного из творцов «сердечного согласия» с Францией и Англией, с поста министра иностранных дел всего через две недели после подписания договора с Японией. Сам Сазонов объяснял ее интригами «распутинцев», тем более что его пост по совместительству занял Штюрмер. Слухи о готовности Петербурга помириться с Берлином за спиной союзников были неосновательными, но те забеспокоились всерьез. Принцесса Алиса, будущая императрица Александра Федоровна, смолоду не любила Пруссию и династию Гогенцоллернов: для нее Германия сводилась к любимой малой родине Гессен-Дармштадту. Однако в России началась охота на «немецких агентов», приведшая к отставке Штюрмера и убийству Распутина 29 декабря 1916 года, в организации которого была замешана, как теперь известно, британская разведка. Назначение же 12 декабря министром иностранных дел Николая Покровского было расценено лондонскими газетами как признак «окончательного подавления германофильской ориентации в России».

^{Василий Крупенский}

Между визитом Георгия Михайловича и заключением союзного договора в отношениях между нашими странами произошло еще одно важное событие — сменился российский посол в Токио. Малевский-Малевич показался, выражаясь современным языком, недостаточно эффективным, особенно в деле обеспечения военных поставок, хотя старался как мог. В марте 1916 года он был отозван домой и сделан сенатором, что говорило о недовольстве его работой: обычно послы при отставке получали более почетное и денежное место в Государственном совете. Но, по справедливости, Малевский-Малевич внес значительный вклад в золотой век отношений между Россией и Японией и достоин благодарной памяти.

Новым послом был назначен 48-летний Василий Николаевич Крупенский, до того четыре года прослуживший посланником в Пекине. Братья Крупенские, богатые бессарабские помещики — в кишиневском доме их предков бывали император Александр I и сосланный за «возмутительные стихи» Пушкин, — занимали видное положение в дореволюционной России: Анатолий, самый старший, был посланником в Норвегии и послом в Италии, Павел — лидером умеренных националистов в Государственной думе, Александр — последним предводителем дворянства Бессарабии. Младший из них, Василий, подобно Анатолию, избрал дипломатическое поприще. Первый раз он оказался в Китае, в ранге первого секретаря миссии, в разгар восстания ихэтуаней в 1900 году, которые чуть не взяли Пекин и не перерезали всех иностранцев. Второй раз — уже посланником — после революции 1911 года, когда Китай распался на части и стал ареной жестокой борьбы кланов и группировок.

Опытный и энергичный Крупенский отлично справлялся как со светскими обязанностями — неотъемлемая часть дипломатической службы — так и с руководством рутинной работой своих подчиненных. Не жалея времени и сил, он умел добиваться поставленных целей, какими бы трудными они ни казались, и в короткий срок активизировал работу посольства в Токио. В помощники он решил взять Абрикосова, которого знал по работе в Пекине. Тот спросил совета у своего начальника Козакова. Козаков сказал, что в принципе не советовал бы, поскольку Абрикосов через несколько лет может получить самостоятельный пост, но в условиях растущей политической нестабильности в России сейчас лучше уехать за границу. Совет спас Абрикосову жизнь: он прожил в Японии 30 лет, затем перебрался в США, где умер в 1951 году. Крупенский в конце 1921 года уехал из Японии в Италию к старшему брату, затем во Францию, где умер в 1945 году. Сведения о судьбе его предшественника Малевского-Малевича противоречивы: согласно одним источникам, он смог выбраться из России за границу, где оставил этот мир около 1920 года; согласно другим, умер в Москве, в Бутырской тюрьме в 1919 году. Козаков в 1918 году бежал от большевиков через Финляндию, но скончался от гангрены, вызванной обморожением ног, когда он при переходе границы провалился под лед.

Осень 1916 года стала временем заметных политических событий в Японии. В сентябре с ответным августейшим визитом в Россию отправился двоюродный брат императора Тайсе принц Канъин, некогда приславший роскошный венок на похороны архиепископа Николая. Царь находился в Ставке в Могилеве, поэтому в столице гостей принимали министры и великие князья. Николай Михайлович писал венценосному тезке: «Мы здесь поглощены японцами… Видно, что оказанный им повсюду радушный и теплый прием их трогает и льстит их заморскому самолюбию». Высокие гости доехали до Киева, чтобы все-таки встретиться с царем. «Японские лобзания», как не без иронии назвал это Николай Михайлович, закончились тем, что Россия решила продать Стране восходящего солнца железнодорожную ветку Харбин — Куаньченцзы и разрешить японским судам свободно плавать по реке Сунгари в русской зоне влияния. Однако царившая в Петрограде бюрократическая неразбериха задержала решение вопроса до самой революции, а потом уже стало не до него.

Четвертого октября премьер Окума, основательно запутав внутренние и внешние дела, подал в отставку, рекомендовав бывшего министра иностранных дел Като в качестве своего преемника. Однако по настоянию Ямагата император назначил главой правительства генерал-губернатора Кореи Тэраути, недавно получившего звание маршала. Мотоно был отозван из Петрограда, чтобы возглавить МИД. Гото получил пост министра внутренних дел, который в бюрократической иерархии считался вторым по важности после премьера. Военным министром остался генерал Осима Кэнъити — тот самый, который с японской стороны в 1907 году руководил проведением новой границы на Сахалине, а затем устроил для русских представителей аудиенцию у императора.

^{Кабинет Тэраути. На переднем плане (слева направо): Гото Симпэй, Мотоно Итиро, Тэраути Масатакэ}

Тогдашнюю прессу занимало в основном то, что большинство министров — титулованные члены палаты пэров и что кабинет будет реакционным. Нам интересно другое — в него вошли наиболее влиятельные русофилы токийской элиты. Это создавало хорошие условия для сотрудничества двух стран, которое могло изменить весь ход международных отношений в Азии. В начале февраля 1917 года великий князь Александр Михайлович — в прошлом «августейший моряк», ныне «августейший летчик» (генерал-инспектор военно-воздушного флота) — писал царю: «Никогда в истории Российского государства не было более благоприятных политических условий: с нами наш исконный враг Англия, недавний — Япония и все другие государства, которые видят и чувствуют всю силу нашу».

Однако все надежды на такой поворот событий рухнули в результате Февральской революции, когда к власти в России пришли либералы-атлантисты, ориентировавшиеся на Великобританию и США. Золотой век русско-японских отношений оборвался на взлете.