Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916

Глава четвертая. ЯПОНСКИЙ ПАЛОМНИК К ТОЛСТОМУ

Святитель Николай стал пастырем и духовным учителем все-таки для небольшого числа японцев, хотя и в нескольких поколениях. Гораздо большую жатву собрал в Стране восходящего солнца его не менее замечательный, но более знаменитый современник и одновременно соперник — граф Лев Николаевич Толстой.

^{Лев Толстой}

Популярность яснополянского старца в Японии, как и во всем мире, велика до сих пор, хотя и весьма своеобразна. Для миллионов читателей в нашей стране Толстой прежде всего великий художник слова и знаток человеческой психологии, гениальный романист и блестящий драматург. Для японцев русским романистом номер один остается Достоевский, а на сцене до сих пор царит Чехов. Толстому здесь выпала слава мыслителя и пророка, Учителя Жизни (оба слова — непременно с большой буквы). Конечно, японцы читали и читают «Войну и мир» и «Анну Каренину», которые можно купить в книжных магазинах сразу в нескольких разных переводах. Однако величественный образ Толстого-учителя во многом заслоняет для них и его художественное творчество, и его противоречивую личность.

Почему так получилось? Ни Достоевский, ни Чехов попросту не дожили до своей мировой славы, в то время как Лев Николаевич познал ее сполна. Узнав, что его одним из первых выдвигают на Нобелевскую премию по литературе, «опростившийся» граф заявил, что отдаст ее сектантам-духоборам, вынужденным эмигрировать в Канаду от преследований царского правительства и православной церкви. Это неминуемо повлекло бы за собой крупный международный скандал, и в результате первым русским лауреатом самой почетной литературной награды XX века стал Иван Бунин только в 1933 году.

Достоевский и Чехов, конечно, слышали о Японии и даже косвенно соприкасались с ней: Федор Михайлович во время встречи с епископом Николаем в Москве в 1880 году, Антон Павлович во время путешествия на еще не разделенный Сахалин в 1891 году. Но видели ли они хоть одного живого японца, тем более литератора, или свои переводы на японский язык?.. Толстой в Японии не был, но переписывался с японцами, а некоторые из них специально ехали к нему в Ясную Поляну — как паломники к особо почитаемой святыне. Французский писатель и мыслитель Ромен Роллан, сам испытавший влияние Льва Николаевича и глубоко проникшийся восточной культурой, даже сделал вывод, что на Азию Толстой оказал большее влияние, чем на Европу.

^{Ромен Роллан}

Случай Японии это скорее подтверждает. Вот всего несколько примеров. Кониси Масутаро, выпускник духовной семинарии святителя Николая, в конце XIX века прожил в России целых девять лет, успев поучиться в Киевской духовной академии и в Московском университете у знаменитых психологов Льва Лопатина и Николая Грота. Последний в 1892 году представил его Толстому, который подарил японцу самое полное на тот момент собрание своих сочинений. Вернувшись на родину, Кониси перевел «Детство» и «Крейцерову сонату», вызвавшую ожесточенные споры между противниками старой и новой морали. Это было началом большого труда нескольких поколений литераторов, в результате которого Толстой стал для японцев своим. Напомню, что переводы многих его произведений впервые появились в журналах русской духовной миссии.

Вспоминается один любопытный эпизод. Переводчик «Анны Карениной», к сожалению, не доведший свой труд до конца, Сэнума Какусабуро[14] — в крещении Иван Акимович, преемник епископа Николая в качестве ректора духовной семинарии — обратился к Толстому с просьбой разъяснить ему «один вопрос, без решения которого нельзя двинуть работу ни на шаг вперед. А именно: кто старше — Анна или Степан Аркадьевич? Вопрос, по-вашему, т. е. для русских, вообще праздный, но для нас, японцев, напротив, далеко не маловажный. Дело в том, что у нас нет отдельных слов, выражающих общее понятие „брат“ или „сестра“. Поэтому при всем старании своем отыскать какие-нибудь намеки на различие в возрасте между Анной и Степаном Аркадьевичем я никак не могу найти их в романе». Вопрос поставил в тупик самого Толстого, который, кажется, так и не дал на него внятного ответа.

1880–1890-е годы были не только началом всемирной славы Льва Николаевича, но и периодом коренного перелома в его мировоззрении и творчестве. Он приходит к мысли, что «просто литература» есть грех, что главная задача художника — учить и давать положительные идеалы. Толстой берется за публицистику, пишет нравоучительные истории для детей и «для народа», углубляется в философию, перечитывает Библию и находит в ней совсем не то, что проповедует покорная земным властителям официальная церковь. Конфликт со светскими и духовными властями стал неизбежным. Однако великий князь Николай Михайлович, видный историк и большой либерал, поддерживал дружеские отношения с яснополянским Учителем, который называл его в письмах просто по имени-отчеству, а не Ваше Императорское Высочество, как полагалось. Цензура начала запрещать новые произведения Толстого, но в изобилии появившиеся у него ученики, оппозиционно настроенные к режиму, наладили их печатание за границей. На иностранные языки теперь переводились не только знаменитые романы, но нравоучительные истории и публицистические призывы. Многим Толстой-моралист, Толстой — реформатор христианства, Толстой — борец за свободу оказался понятнее Толстого-романиста. Так во многом получилось и в Японии.

В конце 1896 года Ясную Поляну посетил молодой, но уже известный японский журналист и публицист демократической ориентации Токутоми Сохо[15]. Именно он напечатал перевод «Крейцеровой сонаты», а потому привез Толстому рекомендательное письмо от переводчика Кониси. Ярко и талантливо написанный рассказ Сохо о посещении Ясной Поляны стал сенсацией в Японии и вызвал волну интереса к Толстому. Но главным пропагандистом творчества великого русского писателя в Стране восходящего солнца стал не Сохо, а его младший брат Токутоми Кэндзиро, взявший себе псевдоним Рока — «цветок тростника», что символизировало скромность и неприметность. Он долгое время оставался в тени старшего брата, с которым у него было пять лет разницы в возрасте. В Японии, как говорилось в цитированном выше письме переводчика Сэнума автору «Анны Карениной», «младшие братья и сестры при разговорах со старшими обращаются к последним как-то повежливее, чего, кажется, не бывает в России».

^{Токутоми Рока (Кэндзиро) в Ясной Поляне. Фото С. А. Толстой}

Первую статью о Толстом 22-летний Рока опубликовал в 1890 году, не прочитав к тому времени еще ни одной его строки, — просто воспользовался материалом из американского журнала. Последовавшее за этим знакомство с английским переводом «Войны и мира» потрясло молодого литератора. К 1894 году он уже прочитал — в основном по-английски — «Войну и мир», «Анну Каренину», автобиографическую трилогию, «Севастопольские рассказы», «Казаков», «Поликушку» и, что не менее важно, «Исповедь», «В чем моя вера» и другие трактаты на религиозные и этические темы. Братья Токутоми учились в христианском колледже Досися (теперь известный на всю страну университет в Киото), но старший охладел к христианству и позже стал трибуном национализма. Младший остался христианином на всю жизнь, и это тоже стало одним из его путей к Толстому.

Другим путем стало раннее знакомство с русской классической литературой в переводах прозаика и литературоведа Фтабатэй Симэй. Фтабатэй считается основоположником современной японской прозы — благодаря роману «Плывущее облако» (1889) и… переводам «Свидания» и «Трех встреч» Тургенева. Эти переводы сыграли в становлении национальной литературы Страны восходящего солнца гораздо большую роль, чем десятки некогда популярных, но безнадежно забытых оригинальных романов того времени. Прочитав Тургенева в подлиннике, Фтабатэй, изучавший русский язык и русскую литературу в Токийском институте иностранных языков, был потрясен и захотел поделиться с другими открывшимся ему чудесным миром.

^{Фтабатэй Симэй}

Это удалось — соотечественники были потрясены не меньше. Но что привлекло их в Тургеневе, которого японцы читают и сейчас, хотя гораздо реже, чем Толстого, Достоевского или Чехова? Отмечая, что «успех русской литературы оказался непреходящим», историк Л. Л. Громковская писала: «Незнакомое, новое, безусловно, притягивало внимание. И вместе с тем ощущалось в произведениях русских авторов нечто узнаваемое, близкое, свое. Новое содержание излагалось тем художественным языком, который оказался японцам внятен. Сама художественная ткань рассказов Тургенева удивительным образом соотносилась с принципами традиционной эстетической системы японцев. Эта система предполагала эстетизацию обычного, поскольку все сущее достойно изображения. Она требовала истинности, правдивости изображения — действительность не нуждалась в приукрашивании». Русские классики показали японцам «действительную жизнь в самых обыденных ее проявлениях», а рассказы Тургенева соответствовали их представлениям о прекрасном.

Однако путеводной звездой для Рока оказался не мечтательный эстет Тургенев, а деятельный моралист и проповедник Толстой. Книга о яснополянском старце для популярной серии «Двенадцать великих писателей» (из неяпонцев там фигурировали Гюго, Гете и не столь великие, но популярные в тогдашней Японии Маколей, Карлейль и Эмерсон) была написана быстро и на удивление просто, без присущих тогдашней словесности красот и цветистостей. Младший брат почтительно включил в книгу рассказ старшего о визите к Толстому. С этой книги началась настоящая слава Льва Николаевича в Японии. И литературная слава его биографа, подступавшего к своему первому роману «Лучше не жить». Он печатался в газете «Кокумин», которую издавал Сохо, с ноября 1898 по май 1899 года; в начале 1900 года вышло первое отдельное издание, в 1909 году — сотое! Мастерски написанный психологический роман был переведен на многие языки, включая русский, и стал для иностранного читателя одной из визитных карточек новой японской литературы. Столь же популярным оказался следующий роман Рока «Куросио», посвященный социальным проблемам и тоже опубликованный в газете старшего брата в первой половине 1902 года (в 1957 году вышел отдельной книгой по-русски).

Прямого влияния Толстого в этих книгах пока не видно, однако его голос начинает звучать в Японии все громче. Новый импульс этому дала русско-японская война, против которой Лев Николаевич страстно выступил в статье «Одумайтесь!» и нескольких интервью, которые, разумеется, были запрещены в России. «Я никогда не думал, чтобы эта ужасная война, — откровенно писал он великому князю Николаю Михайловичу, — так подействовала на меня, как она подействовала. Я не мог не высказаться о ней и послал статью за границу, которая на днях появится и, вероятно, будет очень не одобрена в высших сферах». В военное время подобный демарш мог показаться государственной изменой, но японскому империализму от Толстого досталось даже больше, чем русскому:

«Еще с большим рвением, вследствие своих побед, набрасываются на убийство подражающие всему скверному в Европе, заблудшие японцы. Так же делает парады, награждает микадо[16]. Так же храбрятся разные генералы, воображая себе, что они, научившись убивать, научились просвещению. Так же стонет несчастный рабочий народ, отрываемый от полезного труда и семей. Так же лгут и радуются подписке газетчики. Так же, вероятно, наживают деньги всякие богословы и религиозные учители, не отстающие — как их военные в технике вооружения — в технике религиозного обмана и кощунства от европейцев, извращают великое буддийское учение, не только допуская, но и оправдывая запрещенное Буддой убийство».

Резкая критика действий русского правительства всемирно известным оппозиционером была бы подхвачена японской пропагандой, если бы ей самой не досталось от того, кто «не мог молчать». Поэтому статья Толстого могла появиться только в социалистической газете «Хэймин», упомянутой в предыдущей главе в связи с Плехановым и «господином Ульяновым». Высоко отозвавшись о гражданском мужестве автора, радикальные лидеры японских социалистов критиковали его за сведение причин войны к «отпадению от истинной веры», за игнорирование политических и экономических факторов и за отказ от теории классовой борьбы. «Если мы слепо пойдем за всеми утверждениями Толстого, — писал их трибун Котоку Сюсуй, — мы совершим большую ошибку. Когда Толстой разоблачает зло, вред и все социальные недуги, мы не можем не восхищаться. Но как только мы подходим к вопросу о том, каким образом это зло, вред и недуги излечить и предупредить на будущее, мы, к сожалению, расходимся с Толстым во взглядах. Для того чтобы избавиться от войн, утверждает Толстой, людям достаточно одуматься, начать жить согласно божественному велению. Но ограничиться этим — значит оставить всякие надежды». Как известно, за то же самое критиковали автора «Одумайтесь!» русские социал-демократы.

Умеренные японские социалисты, придерживавшиеся пацифистской ориентации, поддержали проповедь Толстого, основанную на христианском гуманизме в сочетании с буддизмом, которым русский мыслитель, как известно, очень интересовался. Социалист-христианин Абэ Исоо, один из редакторов «Хэймин», в сентябре 1904 года отправил в Ясную Поляну несколько выпусков газеты с переводом «Одумайтесь!» и со статьями об идеях Толстого, сопроводив их приветственным письмом. «Миссия Толстого как литератора или религиозного проповедника, — говорилось в одном из номеров, — сильнее всего бросается в глаза в его протесте против войны. Для него нет различия между русскими и японцами. Поэтому он обличает обе стороны в ответственности за эту кровавую войну». Пятого ноября Лев Николаевич написал Абэ, заочно назвав его «дорогим другом»: «Хотя я никогда не сомневался, что в Японии очень много разумных, нравственных и религиозных людей, отрицательно настроенных к ужасному преступлению — войне, происходящей между обоими обманутыми и одураченными народами, я все же был рад получить этому доказательство. Большая радость для меня узнать, что в Японии у меня есть друзья и сотрудники, с которыми я могу быть в дружеском общении».

Токутоми Рока был близок к людям из редакции «Хэймин», но не разделял безоговорочно их взгляды. Еще в конце 1903 года, когда в воздухе явственно пахло грозой, его попросили написать что-нибудь для газеты, занявшей ярко выраженную антивоенную позицию. «Я испытываю сильное смущение из-за вашей просьбы написать для специального выпуска, — ответил писатель. — Должен признаться, что я вовсе не являюсь пацифистом». Но ужасы войны — пусть даже увиденные издали — прочистили мозги и ему. Прежний Рока, как пишут биографы, умер, закрепив это символическим сожжением своего архива в конце 1905 года. В его духовной эволюции и в творчестве начался новый этап, второе рождение — под знаком Толстого.

^{Дом-музей Токутоми Рока в Токио. Фото Ольги Андреевой}

В начале 1906 года, как только возобновилось нормальное почтовое сообщение с Россией, Рока написал в Ясную Поляну. Вот это исповедальное письмо в переводе с английского (с небольшими сокращениями):

«Дорогой Учитель,

Вы, вероятно, помните мистера Токутоми, японского джентльмена, который посетил Вас в конце 1896 года. Я — его младший брат, Токутоми Кэндзиро. Мне 37 лет и 4 месяца. Я христианин по религии, социалист по убеждениям и писатель — правда, скромного таланта, по профессии.

Дорогой Учитель, уже с давних пор я искренне восхищаюсь Вами и Вашими литературными произведениями. Почти все Ваши романы и рассказы я читал в английском переводе, а в 1897 году опубликовал краткий очерк Вашей жизни и творчества. Однако я должен признаться, что, хотя я и преклонялся перед Вашим гением и уважал Вашу искреннюю душу, я не мог целиком следовать Вашему учению. Мне казалось, что во многих вопросах Вы впадаете в крайности, с которыми может согласиться только фанатик.

Если говорить правду, я хотел служить Богу и мамоне, духу и плоти одновременно. Результатом, признаюсь, были полная опустошенность и оцепенение души. Я мысленно высмеивал Ваше учение о непротивлении (злу. — В. М.). Я был горячим сторонником русско-японской войны, ибо, хотя я и любил русский народ, который знал по Вашим произведениям и по книгам русских писателей, однако, я ненавидел русское правительство и считал, что мы должны нанести ему сокрушительное поражение. Ценою крови, полагал я, мы сумеем добиться мира, взаимопонимания и поэтому радовался японским победам.

Но теперь, благодарение Богу, жестокая, кровавая война кончилась, мир между двумя странами заключен, и вместе с этим пришло пробуждение моей души. Я очнулся от страшного сна и понял, как глубоко заблуждался. С этих пор я решил больше никогда не мириться с кровопролитием и навсегда вложил свой меч в ножны. Я и моя жена стали вегетарианцами. Мы решили, что и впредь будем жить простой жизнью любви — любви к Богу и любви к человеку. Я давно хотел написать Вам, но не решался. Теперь же могу писать от чистого сердца.

Дорогой Учитель, да будет Вам известно, что в Японии имеется немало Ваших поклонников и число их с каждым днем увеличивается. Ваша жизнь и Ваши произведения оказали большое влияние на нашу интеллигенцию, в особенности на молодежь. Мы искренне сочувствуем России, которая теперь переживает революцию. Японии также предстоят разного рода реформы, она должна претерпеть процесс духовного возрождения. Будем молиться за рождение новой России и новой Японии и будем работать для достижения этой цели. Будем бороться за обновленную землю, за новый мир. Да настанет это царство и да продлится Ваша жизнь, дорогой Учитель, чтобы Вы могли увидеть его расцвет и быть нашим светом и надеждой.

Искренне Вас любящий, вместе с бесчисленными толпами стремящихся к истине, Ваш последователь

Кэндзиро Токутоми.

P. S. Вы получили, если я не ошибаюсь, две мои скромные работы, которые я послал Вам ранее. Японская книга — это написанный мною краткий очерк Вашей жизни и творчества. Он был опубликован в 1897 году. Вторая книга — английский перевод одного из моих романов[17]. Это очень скромный образец, по которому Вы не должны судить о всей японской литературе. Кроме того, поскольку роман этот является продуктом переломного, противоречивого периода моей жизни, он очень слаб в моральном отношении».

Письмо дошло до адресата в феврале 1906 года. Толстой подробно ответил на него, но сделал это с запозданием, когда его корреспондент уже отправился в заморское путешествие на поиски истины. Вот что писал Лев Николаевич своему новому японскому ученику и последователю:

«Дорогой друг,

я давно уже получил Ваше письмо и Ваши две книги. Было бы слишком долго и бесполезно объяснять, почему я до сих пор не отвечал. Пожалуйста, извините меня.

Мне не совсем понятно ни из Вашего письма, ни из Вашей книги Ваше миросозерцание, и я был бы очень благодарен, если бы Вы разъяснили мне Ваши религиозные взгляды. Я очень интересуюсь религиозными воззрениями японцев. Я имею представление о синтоизме, но сомневаюсь, чтобы современные мыслящие японцы могли придерживаться этой веры[18]. Я знаю конфуционизм (конфуцианство. — В. М.), таоизм (даосизм. — В. М.) и буддизм и глубоко уважаю религиозные и метафизические основы этих учений, которые одинаковы с основными законами христианства. Существует лишь одна религия, которая открывается разными сторонами разным народам. Я очень желал бы знать взгляд японцев на основные религиозные законы. В европейской литературе мне не удалось найти ничего об этом. Если бы Вы могли мне в этом помочь, хотя бы только изложив Ваши религиозные взгляды, я был бы очень благодарен Вам.

Под религиозными взглядами я разумею ответ на основной и самый важный для человека вопрос: каков смысл той жизни, которую должен прожить человек.

Вы говорите в своем письме о русской революции и о предстоящих в Японии реформах. Я думаю, что лишь одна революция и одна реформа неминуемы во всем мире: это не только разрушение всех великих государств, но и вообще всякого государства, освобождение людей от подчинения человеческой власти».

Четвертого апреля 1906 года Рока отправился в далекое путешествие, кульминацией которого должна была стать встреча с яснополянским старцем. Не получив ответа от Толстого, писатель волновался, но больше не мог откладывать отъезд. Долгожданное письмо придет позже, когда Рока будет уже в пути, и пролежит до его возвращения из странствий. Рано утром вся семья собралась дома у его родителей в городке Дзуси, на побережье Тихого океана, для праздничной трапезы. Перед отъездом Рока взял с жены обещание каждый день читать Священное Писание и готовиться к принятию крещения. Отказавшись от провожатых, путник в одиночестве отправился в порт Иокогамы, где ровно в полдень сел на пароход. Вместо привычных чемоданов багаж писателя состоял из большой плетеной корзины, обтянутой парусиной, парусинового саквояжа, сумки через плечо, вещевого мешка и зонтика. Для парадных случаев был припасен европейский костюм, но в быту Рока предпочитал традиционную одежду. Именно в ней он запомнился обитателям Ясной Поляны.

Старший брат дал ему рекомендательное письмо в японскую миссию в Петербурге (посланник Мотоно только что прибыл к новому месту службы). Никакого письма к Толстому у него не было, долгожданного ответа Рока не получил, поэтому 22 мая написал Льву Николаевичу из Порт-Саида, известив, что надеется приехать к нему в конце июня. «У меня нет рекомендательного письма, — сообщал он. — Я не знаю ни слова по-русски и лишь весьма несовершенно говорю по-английски. И тем не менее я убежден, что рука Всевышнего направляет меня к Вам».

Через несколько лет Рока, с присущей японским литераторам показной скромностью, так развил эту мысль, говоря о себе в третьем лице: «Он был посланцем дружбы, которого Япония сразу же по окончании войны направила в Россию к великому Толстому. Конечно, этот самозванный посол был очень жалок. Голова его была совершенно пуста. Единственное, за что он держался, была Истина. Может быть, это была Истина и примитивная, но это не была Ложь. И он не сомневался, что его ведет к Толстому именно эта Великая рука». Какое значение писатель придавал путешествию, точнее паломничеству, видно из его маршрута. Из Порт-Саида он плыл в Яффу, дальше в Иерусалим и Назарет, оттуда в Константинополь и Одессу, затем поездом по России. Ясная Поляна становилась для христианина и новообращенного толстовца таким же святым местом, как Иерусалим и Назарет.

Множество людей из разных стран ехали и шли к Толстому — кто из любопытства, кто в надежде услышать ответ на вечные вопросы. Лев Николаевич принимал почти всех. Поклонение ему стало принимать религиозный характер. Популярный в начале XX века критик Петр Перцов вспоминал: «В те годы это было всеобщей мечтой — съездить к Толстому. Его имя было у всех на устах. Все взоры были обращены на Ясную Поляну. Присутствие Льва Толстого чувствовалось в духовной жизни страны ежеминутно. „Война и мир“ и „Анна Каренина“ и тогда уже казались сверхчеловеческими созданиями, и неправдоподобно было, что творец их еще живет, что его можно видеть и говорить с ним». А ведь Перцов побывал у Толстого в 1894 году, за 12 лет до младшего Токутоми и за два с половиной года до старшего…

Пребывание Рока в Ясной Поляне в июне 1906 года стало одним из важнейших событий его жизни. Он подробно описал его в «Записках паломника», переведенных на русский язык, и многократно возвращался к этим дням в других произведениях, как будто не мог до конца выговориться, отыскивая в памяти все новые нюансы и детали увиденного и услышанного. Толстому и его близким японский гость тоже запомнился — простотой манер и глубиной речей, мягкостью и доброжелательностью. Как будто их не разделяли тысячи миль, языковые барьеры и недавняя война. Впрочем, война и для хозяина, и для его гостя уже отошла в невозвратное прошлое. Когда они вместе ездили по окрестностям в легком экипаже — лошадьми правила Александра Львовна Толстая, которой через 23 года, уже после смерти Рока, будет суждено оказаться в Японии, — Лев Николаевич сказал: «Россия и Япония сели в одну повозку».

^{«Россия и Япония сели в одну повозку»: Лев Толстой и Токутоми Рока в Ясной Поляне. Фото С. А. Толстой}

Русская деревня произвела глубокое впечатление на японца, знавшего ее по классической литературе. Сравнивая реальность с книгами, Рока сделал вывод, что и Тургенев, и Толстой изобразили ее очень правдиво. Но жизнь он все-таки видел больше не деревенскую, а усадебную, хоть и в опрощенном варианте. Гостя покорили простота, радушие и искренность хозяев, принимавших его как старого знакомого. «За столом никто не прислуживал. Ешь и пей сколько хочешь, разговаривай с кем хочешь, чувствуй себя свободно, — вспоминал он с умилением. — Отношение к гостям, к слугам, к деревенским жителям, друг к другу — естественное, без притворства и принуждения, любезное и сердечное». Ход жизни в яснополянском доме Рока очень по-японски поэтично уподобил «течению воды и дуновению ветра».

Писатели, между которыми лежали не только различия культур и цивилизаций, но и 40 лет разницы в возрасте, говорили много и откровенно, понимая, что видят друг друга в первый и последний раз. Толстой не скрывал трудной ситуации в своей семье, разногласий с женой и детьми по многим принципиальным вопросам, что, впрочем, было к тому времени известно всей читающей России. «Я понял, как должен был страдать Толстой, — заметил Рока, — от того, что семья не позволяет ему разделить землю между крестьянами, как он того хочет». Для японского гостя этот вопрос имел принципиальное значение, ибо отличительной чертой тогдашней Японии как раз было тяжелое положение крестьянства в условиях крупного помещичьего землевладения. Передовые интеллигенты эпохи Мэйдзи, среди которых было много выходцев из крестьян, даже переселившись в город и переодевшись в европейские костюмы, а еще лучше в русские косоворотки, считавшиеся самой революционной одеждой, душой и сердцем все равно оставались в деревне, мучительно размышляя над тем, как улучшить ее жизнь. Опрощение, возвращение к природе многим казалось приемлемым и даже наилучшим путем к счастью и гармонии. Именно поэтому Толстой был так популярен в Японии. Его далеких читателей интересовали не батальные сцены, не зарисовки светской жизни и даже не психологические драмы, а картины сельской жизни и основанной на них философии. Им это было гораздо ближе и полезнее.

Разговоры, разумеется, не могли уйти от недавней войны, в которой принимал участие один из сыновей хозяина — Андрей Львович. На вопрос гостя, почему он пошел воевать, тот ответил: «Я не мог оставаться безучастным, когда страна была в опасности. Конечно, я уважаю убеждения отца, он пользуется мировой славой, но ведь каждый думает по-своему». Как мы помним, для Рока это был совсем не праздный вопрос — война причинила ему немало нравственных мучений. Он видел конфликт поколений и убеждений в семье Толстых и, может быть, проецировал на него собственные сложные отношения со старшим братом. Другой сын хозяина Лев Львович, некогда убежденный последователь идей отца, а затем ярый антитолстовец, заметил: «Идеалы отца трудно согласуются с действительностью. Отец сейчас стал мягким, добрым, а раньше он был очень фанатичным, властным». Но в отношении к гостю Толстые как будто забыли свои разногласия и трения. Общее мнение четко выразил тот же Лев Львович: «Было бы лучше, если бы японцы бок о бок с русскими трудились в Маньчжурии, вместо того чтобы воевать».

Рока, разумеется, постарался как можно точнее и подробнее запомнить и записать слова Толстого о Японии и русско-японских отношениях. Вот что говорил по этому поводу человек, к мнению которого прислушивались во всем мире.

Тема Востока и Запада возникла в разговорах сразу же. Гость был немного удивлен, что хозяин — писатель и мыслитель, воспитанный на лучших плодах европейской культуры, — не относит свою страну к Западу. «Жаль, что японцы не выполнили с присущим им упорством свою миссию, — решительно заявил Лев Николаевич, — и пошли по пути американской, поверхностной, уже разлагающейся цивилизации». Не знаю, на основании чего Толстой мог сделать подобный вывод тогда, когда Соединенные Штаты казались всему миру воплощением молодости и динамизма, но сегодня это звучит с пугающей злободневностью для Японии… и не только.

«И у России, и у Японии, у всех восточных народов, — продолжал яснополянский пророк, — есть своя миссия, свое предназначение. Она в том, чтобы люди обрели настоящую жизнь». Как, на каком пути? «Надо познать, — четко ответил он, — в чем смысл человеческого существования. Западные государства гордятся так называемой цивилизацией, которая достигается с помощью машин, но она в действительности ничего не стоит. Народы Востока не пойдут по пути Запада, они должны сами построить себе новый мир. Народы Востока, освободившись от всякого угнетения, свергнув все правительства, должны жить только по законам добра».

^{Рабиндранат Тагор}

Через 10 лет похожую мысль провозгласит еще один писатель и мудрец, почитавшийся многими как пророк и в России, и в Японии, — индиец Рабиндранат Тагор.

В 1916 году он выступал с лекциями перед японской аудиторией, а затем собрал их в книгу, сразу же переведенную на многие языки, включая русский. В ней были такие слова: «Не могу поверить, что Япония стала тем, что она есть, путем подражания Западу. Япония заимствовала для себя у Запада пищу, но не свою природу (т. е. сущность. — В. М.). Восточная Азия пошла по своему собственному пути, развивая свою особую цивилизацию, не политическую, но социальную, не хищническую и механическую, но духовную, основанную на всем разнообразии начал человеческой природы. Мы переймем у Запада его машины, но не сердцем, а умом. Мы их испытаем и выстроим для них сараи, но не пустим их в наши дома и храмы». Слова пали на благодатную почву активно пробуждавшегося национального сознания японцев. Их одобрил Токутоми Сохо, к тому времени ставший ведущим идеологом национализма. Токутоми Рока, с 1913 года находившийся в ссоре с братом, промолчал; причиной конфликта стало то, что Сохо оправдывал и пропагандировал колониальную политику Японии в Корее, а чувствительный Рока пришел в ужас от увиденного там.

Гостя из Страны восходящего солнца интересовали не только «вечные вопросы». Он спросил мнение Толстого «о предназначении Японии и о путях установления длительной дружбы между Россией и Японией», то есть о главной теме нашей книги. Лев Николаевич ответил: «Только если мы пойдем к одной цели, объединенные единым стремлением, мы сможем достичь этой цели». Его следующая фраза сегодня может показаться нам странной или, по крайней мере, неактуальной: «Для этого самое необходимое условие — крестьянская жизнь в полном смысле слова», — но сказанное произвело на собеседника сильное впечатление. Толстой настоятельно советовал ему «пожить жизнью сельского труженика», подобно тому как он сам ходил за сохой и косил траву. «Может быть, его опрощение — только прихоть аристократа?» — задавался вопросом японский писатель, в чем честно признался. И сам себя поправил: «Нет, так думать жестоко. Мне, пришельцу из чужой страны, он, как другу, открыл свои сомнения и страдания».

^{Пахарь. Л. Н. Толстой на пашне. Картина работы И. Е. Репина. 1887}

«Страдание» — очень важное слово для японской литературы, для духовных и нравственных исканий ее писателей и читателей. Они были убеждены, что без страданий и размышлений об этих страданиях невозможен духовный рост, невозможно формирование полноценной личности. Именно в русской классической литературе они нашли самую глубокую разработку этой темы, которая сделала Достоевского одним из популярнейших авторов Страны восходящего солнца. Так было в начале прошлого XX века, так обстоит дело и в начале нынешнего столетия. Выпущенный летом 2007 года новый перевод «Братьев Карамазовых» за три недели разошелся тиражом более чем в 300 тыс. экземпляров. Это говорит о многом, хотя современные японцы уже не видят в русских «собратьев по страданиям», как это было во времена Токутоми Рока.

Лев Николаевич не только отвечал на вопросы гостя, но и сам расспрашивал его с неподдельным любопытством. Они говорили о китайской классической философии, о распространении христианства в Японии, о стихах императора Мэйдзи: Толстой читал их в английском переводе и хотел побольше узнать о традиционных формах японской поэзии. Вежливый и общительный гость произвел на обитателей Ясной Поляны наилучшее впечатление. И они удивились, что он так скоро засобирался домой.

Рока провел у Толстых всего пять дней, хотя поначалу подумывал о том, чтобы снять комнату в деревне и остаться здесь на целое лето. Впечатления и мысли переполняли писателя. «Увидеть Толстого, обменяться с ним хотя бы одним словом — этого уже достаточно. Мой путь теперь лежит в родной край», — сказал он себе и стал готовиться к отъезду. На вопрос гостеприимного хозяина Токутоми откровенно ответил: «Даже если бы я прожил здесь десять лет, это время не показалось бы долгим, но и пять дней — это немало. Если бы я последовал своему желанию, то навсегда остался бы в этом доме. Однако я не могу не ехать. Я должен решить свои задачи и приложить к этому все силы. Я должен выполнить до конца свой долг. До сих пор я только мечтал, но не жил по-настоящему, а теперь, возвратившись домой, начну деятельную жизнь».

На прощание хозяин подарил гостю «Круг чтения» — составленный им сборник «мыслей мудрых людей на каждый день». Его помощник Владимир Чертков послал в Японию из Англии заграничные издания произведений Толстого, запрещенных в России, прежде всего публицистических и философских. Дорога от Москвы до Токио заняла 17 дней: достаточно времени, чтобы осмыслить увиденное и услышанное. Рока вернулся домой, окрыленный напутствием Толстого из «Круга чтения», на которое автор обратил особое внимание: «Чем больше люди будут верить в то, что они могут быть приведены чем-то внешним, действующим само собою, помимо их воли, к изменению и улучшению своей жизни, тем труднее совершится это изменение и улучшение».

Не дожидаясь, когда «изменение и улучшение» наступят сами собой, Рока развил бурную деятельность: начал писать «Записки паломника», попытался организовать собственный журнал, о котором давно мечтал, произнес пацифистскую речь «Печаль победы» в Первой высшей школе при Токийском императорском университете. Журнал закрылся на втором номере (в отличие от старшего брата, младший Токутоми оказался никудышным редактором и издателем), речь была встречена холодно и настороженно, но рассказ о поездке в Ясную Поляну имел большой успех и читается до сих пор. Наконец, под влиянием Толстого он купил деревенский дом в окрестностях Токио, приписался к соответствующей крестьянской общине и занялся физическим трудом, не без юмора описав тяжкое привыкание горожанина к новому образу жизни.

Можно сказать, что встреча с Толстым озарила всю жизнь Токутоми Рока — откровенно говоря, его помнят в основном благодаря поездке в Ясную Поляну. Пример Учителя вдохновил его на мужественный по тем временам шаг: в январе 1911 года он обратился с личным письмом к премьер-министру Кацура Таро с настоятельной просьбой добиться от императора помилования для Котоку Сюсуй, бывшего редактора социалистической газеты «Хэймин», и его 11 товарищей-анархистов, приговоренных к смертной казни. «Ужасающее деяние партии нигилистов», «оскорбление трона», о котором с возмущением, но без подробностей сообщили газеты в мае 1910 года, означало готовившееся покушение на императора Мэйдзи — по примеру убийства Александра II народовольцами 1 марта (старого стиля) 1881 года. Зная, что Сохо, редактировавший влиятельную газету «Кокумин», вхож в правительственные круги и хорошо знаком с Кацура, Рока попросил брата передать письмо в руки премьеру. Послание дошло до адресата, но желаемого результата не дало: 24 января заговорщиков казнили. Узнав об этом на следующее утро из газет, Рока был потрясен и саркастически написал Сохо: «Миролюбивый народ и императорский дом, весьма довольные смертью Котоку, могут спать спокойно. Наш император оказался неспособным на истинное милосердие».

Это были не просто смелые, но дерзкие слова, граничащие с оскорблением верховной власти, сторонником и защитником которой был старший Токутоми. Младший брат не ограничился этим и, следуя принципу «Не могу молчать!», 1 февраля произнес в Первой высшей школе двухчасовую речь «О бунте», в которой открыто критиковал правительство и завуалированно — монарха. Можно сравнить ее со знаменитым выступлением философа Владимира Соловьева в конце марта 1881 года, в котором он просил только что вступившего на престол Александра III проявить христианское милосердие и не казнить убийц его отца. С аналогичной просьбой обратился к новому царю и Лев Толстой, назвав его в письме «любезный брат мой». Самодержец призывам не внял и запретил Соловьеву читать публичные лекции, после чего оскорбленный философ ушел из Петербургского университета, навсегда оставив блистательно начавшуюся преподавательскую карьеру, но его имя моментально сделалось известным в широких кругах общественности. Понимая, что напрямую обвинить Рока не в чем — выступая, он осторожно подбирал слова — и наказать его не удастся, правительственные чиновники решили отыграться на школьном начальстве, однако новое письмо неугомонного писателя к премьеру Кацура погасило конфликт. Как и в случае с речью «Печаль победы», власти предпочли «не заметить» дерзкое выступление, но подобных ему больше не допускали. Однако, когда летом 1912 года император Мэйдзи смертельно заболел, вольнодумцы шептались, что это возмездие за казнь Котоку и его соратников.

^{Три Льва Толстых (слева направо): Лев Львович, Лев Николаевич и Лев Львович младший}

Удивительно, но факт: Токутоми Рока никак не отреагировал на смерть Толстого в ноябре 1910 года и только через два года (!) послал сочувственное письмо его вдове Софье Андреевне, хотя в Японии кончина яснополянского старца вызвала большой резонанс. Объяснить этот факт биографы затрудняются. Однако Рока не переставал следовать этическим и художественным заветам Толстого, воспевая крестьянский труд и стремление к опрощению, но не закрывая глаза на печальные реалии современной ему деревни: нечистоплотность, лень, пьянство, невежество. В отличие от старшего брата, с головой ушедшего в высокопарную государственно-патриотическую публицистику, Рока не изображал из себя трибуна и моралиста, скромно назвав новую книгу своих эссе… «Бормотание земляного червячка». Лучшие страницы из нее многие десятилетия входили в японские школьные хрестоматии.

С Львом Толстым Рока снова встретился в Токио в январе 1917 года — речь, конечно, не о Льве Николаевиче, а о Льве Львовиче, отправившемся в лекционное турне с проповедью всеобщего мира. Лев Толстой младший был человеком разнообразных дарований — беллетристом, драматургом, скульптором, даже моралистом и философом — как бы соревнуясь с отцом, взгляды которого перестал разделять еще в конце XIX века. Их единственную беседу Рока описал в повести «Новая весна»: повесть имела огромный коммерческий успех, но беседа с сыном великого писателя оказалась церемонной и скучной.

Хронологические рамки нашего повествования ограничены началом 1917 года, поэтому здесь, наверно, следовало бы поставить точку. Но Толстой продолжал влиять на своего японского ученика, который в конце 1918 года решил основать новую религию на базе христианства и в конце января 1919 года отправился проповедовать ее за границу на гонорар от «Новой весны». Теперь его багаж состоял из 25 дорожных сундуков. Новый пророк обращался не к сильным мира сего, а к простым людям, однако был уверен, что его программная книга «Из Японии в Японию», два тома которой назывались соответственно «Восток» и «Запад», должна ни много ни мало войти в христианский канон. Оформляя документы для въезда в Палестину, находившуюся в то время под управлением Великобритании, в графе «цель поездки» Рока без ложной скромности написал: «Посланный Им». Можно представить себе изумление чиновников…

Рока скончался 18 сентября 1926 года, перед смертью помирившись со старшим братом. Он родился в первый год правления императора Мэйдзи и умер в канун очередной смены эпох — за три месяца до ухода в лучший мир его сына и преемника императора Тайсе. Популярный и читаемый при жизни, после смерти он удостоился полного собрания сочинений в 20 томах и нескольких фундаментальных биографий, но в сегодняшней Японии его имя известно гораздо больше, чем произведения. Есть такое ироническое определение: классик — это писатель, которого все знают, но никто не читает.

Полное собрание сочинений Токутоми Рока вышло в 1928 году, когда весь мир праздновал 100-летие со дня рождения Льва Николаевича Толстого. На одном из торжественных собраний в Токио выступал советский полпред[19] Александр Трояновский. Собрание организовала газета «Кокумин», считавшаяся милитаристской и реакционной. Ее по-прежнему редактировал Токутоми Сохо, которому суждено было пережить младшего брата на целых 30 лет.