Русский фронт, 1914 – 1917 годы

Глава 3 ПЕРЕЛОМ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ: КАМПАНИЯ 1916 г

Война радикально меняет и одновременно делает более контрастными те черты в стереотипах, которые получили хотя бы относительное подтверждение на практике. Характерная черта эволюции образа врага во время Первой мировой войны, когда под влиянием шовинистической пропаганды вчерашние соседи по Европе превращались в глубоко чуждых, цивилизационно враждебных, обреченных на взаимное уничтожение людей, не так резко проявилась во взаимном восприятии русских и немцев. Поиск и рефлексия по поводу русско-немецкого сходства, общей судьбы, геополитической близости остались уделом интеллектуалов, творческих людей и незначительного числа офицеров — сторонников войны, главным образом, против Великобритании за владычество на морях. Попытка со стороны либералов развязать всеобъемлющую открыто русофобскую кампанию в прессе провалилась из-за неприятия консерваторов, которые полагали, что нагнетание вражды по отношению к России и русским является частью принципиально ложного курса на поиск соглашения с Англией, невозможного в принципе, что, с точки зрения пропаганды, ведет к усилению социал-демократии внутри страны.¹ Старая дилемма о том, следует Германии бороться за господство на морях или сконцентрироваться на колонизации Европы и Востока, в военных условиях превратилась в постоянные поиски и выбор «главного врага», сомнения — считать ли им Россию или Великобританию. При этом в левых политических кругах было иное мнение: будущий глава КПГ К. Либкнехт уже в 1915 г. заявил, что главный враг — внутри страны.

На фронте единого представления о противнике и быть не могло, у военной элиты он всегда сильно отличается по своим составляющим от того, что возник у солдат и унтер-офицеров. Значительная примесь бытовых аспектов восприятия и соответствующей структуры контактов с местным населением,² характерная для нижних чинов и их видения «войны снизу», для военной элиты была неактуальна из-за иных возможностей, иного воспитания, регулярных командировок в тыл, визитов жен и даже детей в штабы, наконец, в силу возраста. В связи с этим, а также с профессиональным (в первую очередь) отношением к опыту взаимодействия, вопросы, более связанные с оценкой сил противника, а не его специфических черт, занимали основное место во взглядах генштабистов и генералитета. С военной точки зрения Россия и русская армия в первые годы войны оставались недооценены германской военной элитой.³ Сказывалась трубившая о неслыханных (а потому легких) победах пропаганда. Этот миф долго держался даже несмотря на то, что до 1916 г. потери на Русском фронте были почти на четверть больше,⁴ чем на Западном. Австро-венгерский генералитет после кампании 1915 г. было приободрился, но тяжелое поражение на Волыни и прошлый опыт все же никаких оснований для пренебрежения к противнику ему не давали. Война против России для Центральных держав, особенно для австро-венгерской армии, где тяжесть столкновения с российскими войсками были склонны даже переоценивать,⁵ была намного кровавее, чем против Великобритании и Франции. В плен в германской армии попадали довольно редко, но поток раненых и больных только нарастал. Пленных же из австро-венгерской армии было достаточно для того, чтобы явное превосходство чувствовала уже на этот раз русская армия, а особенно ее офицерство.

Довоенная намеренная однозначность в планировании войны против России, уверенность в собственном профессиональном превосходстве провоцировали военных рассматривать войну против России с обобщенных позиций, так как частности оперативно-тактических действий казались улаженными. Конечно, германские генералы признавали мужество, упорство и готовность русского солдата и офицера идти в бой даже в безнадежной ситуации.⁶ Журналы для офицеров подчеркивали способность русской армии в целом быстро оправляться от поражений,⁷ которые из-за преувеличения их масштабов официальной пропагандой казались немцам просто катастрофическими. Конечно, такое отношение складывалось из противоречивых оценок, так как части как русской, так и германской армии были достаточно разными по боевым качествам, в т. ч. встречались и откровенно позорные сцены массовой сдачи в плен, особенно со стороны русских второочередных частей.⁸ Офицерский корпус противника считался в полной мере подверженным всем особенностям русского национального характера, как его понимали немецкие военные.⁹ Однако, кроме высокомерного признания личного мужества и неприхотливости врага на низших уровнях иерархии, к анализу и тем более оценке профессионального уровня российских командующих немецкая военная элита обращалась редко. До откровенного пренебрежения почти никогда не доходило,¹⁰ наоборот, отдавалось должное «смелости» некоторых русских оперативных замыслов,¹¹ но только для того, чтобы подчеркнуть, в какой сложной ситуации была одержана очередная победа над противником и насколько тяжелые потери были ему нанесены.¹² В какой-то степени одобрение русского стиля оперативного планирования было связано с тем, что оно во многом походило на германские образцы решительностью и масштабом задач, доходя едва ли не до верденских размеров. С большим уважением генштабисты и Обер Ост относились к первому русскому Верховному главнокомандующему в этой войне — великому князю Николаю Николаевичу, с которым тот же П. фон Гинденбург был знаком лично.¹³ Более того, позднее германские генштабисты даже сожалели о том, что ОХЛ не сделало для себя выводов из действий русского командования, например, планируя наступления 1918 г. как попытку превратить тактический успех в нечто большее, следовало вспомнить о судьбе Брусиловского наступления.¹⁴

Высоко ценились боевые качества русского солдата, особенно его упорство в обороне, и это при большой уязвимости соединений русских армий для грамотных тактических действий.¹⁵ С большим уважением относились к сибирским частям, а также к артиллерии, считавшейся лучшим родом войск в русской армии, признавался высокий уровень действий русской армии в т. н. «малой войне».¹⁶ Так же как и до войны, германских офицеров поражало полное отсутствие инициативы и низкая мобильность русского командования разных уровней.¹⁷ Наиболее слабым элементом считались командиры среднего и высшего звена,¹⁸ что совпадает с послевоенными оценками русской армии отечественными специалистами. Мнения относительно возможности окончательно разгромить Россию разделились, так как после эйфории Танненберга русские войска несколько раз неприятно удивляли противника, а Г. фон Сект, оказавшись в 1916 г. начальником штаба потерпевшей поражение австрийской группы армий эрцгерцога Карла,¹⁹ полагал, что русские солдаты воюют даже лучше, чем он ожидал. Однако, даже после войны Г. Куль, воевавший, правда, на Западном фронте, утверждал, что возможно было добиться решающей победы над Россией в результате военных действий в 1915 или 1916 г.²⁰ Со временем появилась и иная точка зрения, созвучная довоенному русофильству, проникнутая уважением к мощи и возможностям русской армии. В 1916 г. пленному русскому генералу его германский коллега говорил: «Я уважаю русский народ. Эта война — несчастье для вас и для нас; будучи союзниками, мы покорили бы весь мир».²¹ Наличие и русофобии, и русофилии в профессиональной среде только показывало, что единой, продуманной стратегии в войне против России нет.²² Все крупные успехи были связаны с развитием оперативного искусства, которое, однако, ни при каких триумфах не сможет заменить собой grand strategy. Именно это Германия и познала на своем печальном опыте по итогам Великой войны не только на Восточном, но и на Западном фронте. Победные фанфары, раздававшиеся после Танненберга и Мазурских озер и только подогреваемые официальными кругами на фоне неудач на Марне и Эне, быстро приутихли на фоне неутешительной «заминки» с ожидавшимся взятием Парижа и после неудачи под Варшавой в октябре 1914 г. Тогда впервые выяснилось, что филигранные переброски и безукоризненное снабжение на Востоке возможны только при боях на немецкой территории.²³

Если в начале войны еще встречалось убеждение, что против восточного колосса ведется превентивная, оборонительная по сути война, а общая стратегическая задача Германии — надолго ослабить своих враждебных соседей,²⁴ то после кампании 1915 г. верхушка Кайзеррейха расширила горизонты планирования и приняла на себя миссию конструирования нового облика Восточной Европы. Теперь все чаще в Берлине (но не в Вене) задумывались о дальнейших наступлениях, взятии Киева и Одессы, на котором настаивал, например, влиятельнейший германский магнат и близкий друг кайзера А. Баллин.²⁵ Помыслы военных сосредоточились на разработке такой системы границ на Востоке, которая бы одновременно обеспечивала безопасность жизненно важных для Германии провинций и была относительно сбалансирована.²⁶ Помимо определения границ будущей германской сферы влияния Обер Ост быстро занялся администрированием захваченных областей, что можно воспринимать как широкомасштабный эксперимент в рамках подготовки глобального переустройства Европы, известного под названием концепции Срединной Европы, активно обсуждавшейся не только аннексионистами, но и мыслителями Второго рейха.²⁷ В. Ратенау, который стремился к долгосрочному экономическому стратегированию, в ноябре 1915 г. совершил поездку в западные губернии Российской империи. Он обсуждал с Бетман-Гольвегом и Э. Фалькенгайном возможные пути выхода из войны с Россией и вел активную переписку с Э. Людендорфом, правильно угадывая в нем в будущем наиболее могущественного военного деятеля Германской империи и действительного командира германских армий на Востоке.²⁸ Уже в августе 1915 г. Ратенау в своем письме канцлеру, а затем в меморандуме Людендорфу доказывал, что «антирусских интересов мы не имеем», «Россия — наше поле деятельности в будущем… она нуждается в финансовой мощи, которой для нее уже не будет Франция и не должна ею стать Англия, поэтому мы должны финансировать ее, защитив таким образом от Англии», отсюда делался вывод, обратный надеждам генералитета на Востоке: сепаратный мир должен быть заключен на Западе путем разгрома Франции,²⁹ а в России сепаратный мир невозможен, пока на престоле царь и пока не побеждена ненависть ко всему немецкому.³⁰ Дальнейшая аргументация носила крайне циничный и высокомерный характер, сводясь к идее протектората над подчиненной в финансово-экономическом плане Российской империей.³¹

Военные Центральных держав, непосредственно столкнувшиеся с размерами Российской империи, ее сложным этническим обликом,³² глубокой дифференциацией ее регионов по уровню экономического развития, разностью исторических судеб, должны были существенно уточнить свои представления о возможном развитии российско-германских взаимоотношений. Фалькенгайн, который представлял себе куда более «сложную и суровую реальность, нежели это было допустимо в рамках германской военной этики»,³³ был не готов к однозначной оценке слабости и неустойчивости Российской империи. Глава второго ОХЛ по итогам кампании 1915 г. в ходе острой полемики с дуумвиратом пришел к выводу о том, что «поставить на колени Россию не удастся… или это ничего не решит», тем самым подтверждая свою концепцию о том, что компромиссный мир с Россией выгоднее ее разгрома и расчленения.³⁴ С ним были согласны и офицеры Генштаба, например М. Бауэр, который по опыту Наполеона считал, что все успехи только удлинили коммуникационные линии, но не приблизили победу.³⁵ Военным приходилось отбиваться от досужих пропагандистских домыслов Каппа, утверждавшего, что при теперешнем состоянии дорог и наличии железнодорожного сообщения наступать вглубь России куда легче, чем в наполеоновское время.³⁶

С течением войны на фоне эмоциональных оценок сложились более взвешенные, аргументированные версии причин русско-германского противостояния, которые, однако, были построены с той же целью, что и карикатурные пропагандистские образы. Неизбежность и закономерность войны между славянским и германским миром все чаще заменялась на непременное соперничество Германии и России по геополитическим причинам. В известной степени, рассматривая возможную долговременную стратегию русских политиков, немецкие аналитики исходили из идей, высказанных «германофилом» А. Вандамом в 1913 г. в его книге «Величайшее из искусств», которая была переиздана уже в Германии в 1916 г. Автор утверждал, что Германия «поздно начала свою жизнь великой державы» и «сразу очутилась в трагическом положении»,³⁷ так как геополитически обязана воевать либо с англосаксами, либо с русскими. В Великой войне немцы воевали и с теми, и с другими, что отнюдь не отменяло общего положения о неизбежности войны. Естественно, что если военные аналитики страны-противника высказывают мысль о конфликте с высокой степенью вероятности еще до войны, то вполне возможно лишний раз опровергнуть в глазах собственного народа обвинение в ее начале. Военная элита в ходе войны продемонстрировала большую устойчивость к пропагандистским штампам и различным приемам разжигания межнациональной и религиозной розни, почти не реагируя на призывы расистского или конфессионального³⁸ характера к беспощадной войне. Более того, и русские, и германские офицеры Генштаба задумывались о войнах будущего, в которых великим державам вновь придется столкнуться, при этом русские офицеры полагали, что следующая война будет против ненавидимых союзников — англичан и, безусловно, против союзных же японцев.³⁹

Огромные потери русской армии, которые позволяли немцам с жалостью смотреть на русских солдат, не осознающих цели войны и потому умирающих бесполезно, были вызваны вовсе не бесчеловечностью младших офицеров или командования и даже не нереальностью поставленных боевых задач. Безусловно, были случаи откровенной безответственности, паники, халатности и равнодушия среди русского генералитета по отношению к простым солдатам, однако огромные потери объяснялись по большей части неготовностью большинства русских высших офицеров к масштабам войны. Они оказались не в состоянии технически правильно применять огромные массы войск, организовывать взаимодействие между ними, налаживать дисциплину в выстроенной иерархии воинских частей (полк-дивизия-корпус-армия). Постоянно жалуясь на нехватку солдат в боевой линии, генералитет, как правило, абсолютно не желал задумываться над оптимальным использованием уже отмобилизованных резервов, поэтому процент не участвующих в боевых действиях солдат в русской армии даже к весне 1917 г. приближался к 50 %, что дает цифру в несколько миллионов человек.⁴⁰ В германской армии подобного нерасчетливого отношения к войсковым единицам не было, наоборот, эффективность применения даже самых незначительных резервов была на высочайшем уровне, однако заведомо превосходящие силы врага привели еще Фалькенгайна к мысли сломить волю противника к сопротивлению путем нанесения ему огромных потерь. Так как немецкая пехота в силу высоких боевых качеств несла почти всегда меньшие потери, чем противник, то эта мысль выглядела оправданной, однако количество резервов противника оказалось слишком велико, а уровень качественного превосходства немецкой армии с каждым годом снижался, так как Антанта умела учиться на своих ошибках.

Облик огромного количества русских военнопленных, число которых только внутри Германии достигло к концу 1917 г. 1.2 миллиона человек,⁴¹ достаточно быстро продемонстрировал обывателям, далеким от фронтовых будней, «безусловное» превосходство кайзеровской армии над русскими дивизиями, что вызвало достаточно терпимое,⁴² хотя и абсолютно пренебрежительное отношение к русским солдатам.⁴³ Культивировалось даже лицемерное сочувствие к безграмотным русским солдатам, даже не понимающим, ради чего их насильно ведут на мировую бойню,⁴⁴ и к горькой судьбе храбрых русских командиров. Пропагандировалась мысль о цивилизующем влиянии плена на немытых обитателей русской глубинки.⁴⁵ Частым было убеждение в том, что русские совершенно не осознают смысла мирового конфликта, в отличие от важнейшего судьбоносного значения его для Германии и немцев.⁴⁶ Однако это не мешало немцам проводить различные репрессии, в том числе задевающие достоинство офицеров (временный запрет на ношение погон, кокард и орденов) в отношении военнопленных в ответ на аналогичные акции с российской стороны⁴⁷ или инициируя новую волну преследований.⁴⁸ В России, но еще более в Германии (причем официально, без коррупционных сделок) уже к началу 1916 г. труд военнопленных активно использовался не только государством,⁴⁹ но и частными лицами, например помещиками.⁵⁰ Использование летом 1915 г. русских солдат на постройке оборонительных укреплений в Эльзасе привело к массовому бегству через линию фронта, так как лучше всего в Германии относились к представителям проклинаемой Англии, а не к неграмотным и не знающим, за что воюют, русским, которые тем не менее, совершенно не зная языка, в отличие от сотоварищей по несчастью, стали лидерами по количеству побегов в любые сопредельные страны и через линию фронта — всего до 250 тысяч бежавших, в том числе 2 генерала. Это не помешало впоследствии, после Февральской революции, активистам левых движений пропагандировать уважение к политической воле русских, которые первыми сбросили ненужного монарха.

Огромное различие в языке, вероисповедании, внешнем облике пленных, набранных из разных уголков огромной Российской империи, заставляло, с одной стороны, лишний раз гордиться, насколько большая страна была не раз побеждена на поле боя, а с другой — стимулировало немецкий интерес к сложной этнорелигиозной обстановке в России.⁵¹ Впоследствии германский Генштаб попытался использовать ее особенности, заигрывая с различными националистическими группировками.⁵² До Великой войны Россия, хотя и считалась полуазиатской страной, совершенно не имела образа полиэтничной,⁵³ скроенной из разных национально-религиозных кусков державы. Образ относительно монолитной России у германских военных был быстро разрушен.⁵⁴ Ради поддержания мифа о варварстве и дикости русских войск преувеличивалось значение и количество лиц монголоидной расы (любимый персонаж германских карикатур в ходе обеих мировых войн) в армии Российской империи, отождествляемых с монголами Чингисхана.

В Германии, захватившей сотни тысяч пленных, оживились исследования по этнографии, лингвистике, экономической географии. Их успех основывался частично на открывшихся вновь прекрасных возможностях по обработке получаемого в беседах с военнопленными материала без выезда в далекие экспедиции. Однако не менее важным фактором интереса к пленным была работа в целях пропаганды и формирования антироссийских настроений у представителей национальных и религиозных меньшинств.⁵⁵ Немцы попытались превратить лагеря военнопленных в «лабораторию по сравнительной антропологии, построению иерархии и дифференциации народов Европы».⁵⁶ Например, блестящий немецкий лингвист Г. Якобсон активно контактировал с военнопленными из Российской империи, изучая языки Восточной и Северной Европы для своих исследований по индоевропеистике. Однако, несмотря на то что солдаты русской армии, в отличие от офицеров, охотно давали показания, действительно ценной информации военного или политического характера от них было немного. С другой стороны, и военные администрации лагерей, особенно прусское военное министерство, были слишком озабочены хозяйственными и дисциплинарными вопросами, чтобы заняться организацией масштабных исследований и обработкой их результатов в военных целях, хотя «материал» сам шел в руки — в прямом и переносном смысле.

На волне конфликта между Ставкой во главе с Фалькенгайном и Обер Остом в 1914–1915 гг. последовали скандалы и разочарования из-за недостаточной, по мнению офицеров и генералов на Востоке, оценки военным кабинетом их свершений.⁵⁷ Для более плотного контроля за действиями на Востоке Полевой Генштаб даже отделился от Ставки, переехав в Плесе в мае 1915—феврале 1916 г., а также в августе-сентябре 1916 г.,⁵⁸ в то время как кайзер оставался на Западе.

По мнению главы ОХЛ, русских достаточно было только серьезно измотать, но предсказать и спланировать необходимые для должного «изматывания» огромной страны действия было невозможно.⁵⁹ Предполагались косметические изменения в начертании границ и некоторые репарации, однако ни о каких широких аннексиях Фалькенгайн, требуя мира с Россией в июне 1915 г.,⁶⁰ и слышать не хотел и, отстаивая эту позицию, оказывал на Бетмана серьезное давление. Пауль фон Гинденбург после войны упорно делал вид, что всегда последовательно выступал за сокрушение русских армий и непоколебимо был уверен в допустимости только победного мира. Однако весной 1915 г., даже после широко разрекламированного успеха в Августовских лесах, именно он советовал канцлеру Бетману заключить мир с Россией, так как ему вряд ли удастся взять Варшаву и Вильну.⁶¹ М. Гофман был противником значительных территориальных приобретений на Востоке, вредных своим негерманским населением («поляков у нас достаточно»), полагал, что об остзейских провинциях мечтать бесполезно, так как «мы можем их так никогда и не завоевать»,⁶² даже в октябре 1916 г. он считал, что единственная возможность «договориться с Россией — решение Дарданелльского вопроса».⁶³ Б. Бюлов полагал необходимым возвращение России всех оккупированных территорий в Польше, а возможно, и уступки в Галиции, однако польская инициатива Центральных держав погубила такую возможность.⁶⁴ В мае 1916 г. от аннексии Курляндии, Литвы и Польши после выступления Бетмана в рейхстаге германские военные уже не могли отказаться, но планировалось предоставить России компенсации в Персии, Армении и Восточной Галиции (передвинуть границу до р. Серет), гарантировать ей благоприятный режим Проливов.

Несмотря на, казалось бы, вполне однозначные итоги кампании 1915 г., череда наступательных операций мая-сентября 1915 г. для германской, а тем более австро-венгерской армий легкой прогулкой вовсе не стала. Случались и тяжелые неудачи, многие надежды не оправдались, но главное — отнюдь не малыми были и потери. Русские войска проявили изрядную стойкость если не в бою, то по меньшей мере в перенесении тягот отступления, возводя все новые оборонительные позиции и раз за разом пытаясь остановить натиск австро-германских войск, что в конце концов и удалось, когда они окончательно выдохлись. Хотя Фалькенгайн мог полагать, что установившаяся линия фронта почти оптимальна с точки зрения минимизации ресурсов, необходимых для ее удержания в ходе решающей, как он рассчитывал, кампании 1916 г. на Западе, быстро выяснилось, что эти надежды несколько преувеличены. Проверка на прочность фронта казалась не только возможной, но и опасной там, где позиции могли подвергнуться концентрическому натиску. Хотя Фалькенгайн на это не особенно рассчитывал, она последовала уже в марте 1916 г. у оз. Нарочь и под Якобштадтом. Кроме того, уверенность в непреодолимости германской обороны никак не могло компенсировать то, что за устойчивой линией фронта идет накопление русских резервов и восстановление измотанных прошлой осенью 1915 г. частей армии противника.

Итог в прямом смысле захлебнувшегося в грязи русского наступления под Нарочью в марте 1916 г. был столь неутешителен, что надежды Фалькенгайна, казалось, полностью оправдываются. Великолепно проявила себя в обороне германская артиллерия, руководимая одним из отцов современной артиллерийской тактики полковником Г. Брухмюллером, в дальнейшем получившим прозвища «Стальной Ветер»⁶⁵ и «Прорыв-Мюллер». Более того, необычайный скепсис воцарился и среди русского генералитета, большая часть которого полагала, что в ближайшую летнюю кампанию наступать фактически бесполезно. Контрудар немцев в апреле под Поставами, легко и быстро лишивших русские войска даже символических результатов наступления, только поддерживал удрученное настроение. Отражением этой неудачи стало создание еще одного лестного для России мифа, согласно которому предпринятое исключительно по мольбам французов наступление смогло сорвать переброски войск на Запад и заставило немцев прекратить атаки под Верденом аж на две недели! Это повторяемое даже в академических исследованиях утверждение является очередной «подгонкой под ответ». Хотя определенная тревога и некоторые перемены в расписании транспортировок германских войск действительно имели место, но это являлось следствием не успеха наступления, а скорее неожиданности его. Что же касается спасения на этот раз Вердена, то локальные кризисы далеко на Востоке на ход менявшейся в масштабах и целях прямо на ходу операции никакого влияния оказать не могли. Тот факт, что к середине марта 1916 г. Фалькенгайну приходилось задумываться о том, во что выльется уже начинающаяся позиционная бойня, и принимать решения о расширении фронта атак, их лучшей подготовке и маневрировании,⁶⁶ к событиям на озере Нарочь отношения не имеет. Сама эта операция долгое время не удостаивалась серьезного исследования, лишь усилия белорусских ученых смогли восполнить явный пробел в историографии.⁶⁷

На таком фоне вполне логичным было бы решение о наступлении летом на участке фронта, занимаемом австро-венгерскими войсками, так как германская оборона оказалась слишком крепкой, а результат от ее возможного прорыва не будет иметь стратегического значения. Однако реальность была совсем иной: главный удар должен был наноситься в летней кампании войсками Западного фронта, при поддержке его действиями на Северном и на Юго-Западном. Желаемым результатом представлялось хотя бы частичное освобождение Прибалтики, а также ряда железнодорожных узлов в Белоруссии — Лида, Лунинец, Барановичи, Пинск. Сроки наступления оставались дискуссионными, так как настояния французов постоянно встречались со скепсисом и обидой на союзников русского генералитета, развитие военной экономики, а также ход поставок вооружений, несмотря на некоторые успехи, оставлял желать лучшего или по меньшей мере требовал времени, чтобы это отразилось на материально-техническом оснащении армии. Не менее логичным казалось русской Ставке дождаться и начала анонсированного генерального наступления созданной Г. Китченером новой огромной британской армии, начавшегося на Сомме 1 июля. Сам Китченер погиб в ходе поездки в Россию на крейсере «Хэмпшир» 5 июня 1916 г., и его смерть стала одним из претендентов на звание события, изменившего ход мировой истории, и не в лучшую для императорской России сторону. Однако и без разбора очередной теории заговора⁶⁸ следует констатировать, что надежды на этот раз не дать использовать себя союзникам провалились. В те дни в начале лета 1916 г. произошло, помимо гибели Китченера, несколько событий, означавших переход в новую стадию конфликта.

Крупнейшее за всю Великую войну Ютландское морское сражение 31 мая — 1 июня 1916 г.⁶⁹ закончилось так, что результаты его по достоинству могли оценить лишь немногие, хотя они оказались однозначными. Все попытки германской пропаганды сделать из этого победу (на основе статистики потерь) разбиваются о два обстоятельства:

1) большая часть сражения представляла собой умелое бегство кайзеровского флота,

2) больше ни на что подобное кайзер так и не решился (хотя попытки организовать такой поход и давление на него присутствовали).

Это означало стратегическую победу Великобритании, это был крах надежд на прорыв блокады и на изменение расстановки сил на море каким-либо иным путем, кроме неограниченной подводной войны. Решительный шаг к будущей резне на морях был сделан 9 января 1917 г., когда было решено начать неограниченную войну, однако основа ему была положена этим сражением в Северном море.

В начале июня Фалькенгайн был полностью поглощен событиями вокруг верденских фортов Дуомон и Во, причем последний крупный успех, одержанный германскими войсками, 7 июня захватившими Во, сыграл роковую роль в ходе сражения: это событие еще раз убедило Фалькенгайна в необходимости продолжения боев в операции, превратившейся в физическое истребление резервов противника. Он не только не собирался прерывать это кровопролитие, но и твердо решил придать ему максимально возможный масштаб.

В эти же дни получивший наконец возможность заняться разгромом Италии Конрад фон Гётцендорф добился-таки многообещающего успеха на фронте в Альпах, причем продвижение австрийцев грозило перечеркнуть даже те немногие успехи, которых добилась Италия за год. И тут же итальянский король обратился за помощью к царственному коллеге, так как других вариантов у него просто не было, а потому решили начать со вспомогательного и направленного именно против австро-венгерских войск удара. 4 июня 1916 г. состоялся тщательно подготавливаемый, но еще далеко не вполне разработанный удар по считавшимися неприступными (особенно самими австрийцами) позициям армии двуединой монархии.

Русское командование было достаточно решительно настроено на то, чтобы воспользоваться передышкой на фронте в не меньшей степени, чем это сделали союзники в 1915 г. Помимо просто накопления резервов, хотя бы минимального времени для их обучения, а также возможности всерьез заняться переподготовкой офицерского состава и внедрением полученного за последние кампании опыта, такой выжидательный вариант позволял рассчитывать на пополнение резервов снарядов и вооружения, на хотя бы начало нового этапа в оснащении войск, а перспективы военных поставок в целом оценивались достаточно оптимистично. Русский генералитет надеялся на оживление поставок из-за рубежа, а русская буржуазия обещала существенно нарастить военное производство при условии щедрых государственных трат и дальнейших политических и организационных уступок. Большие надежды возлагались на развитие инфраструктуры, на поток военных грузов с Дальнего Востока, в особенности японских винтовок, а также некоторой доли американской продукции, а полного изменения ситуации ждали от союзных транспортов в Романов-на-Мурмане и Архангельск. Конечно, в полной мере эффект от них уже летом 1916 г. сказаться не мог, однако ситуация со снабжением оружием и боеприпасами не шла ни в какое сравнение с той катастрофой, что разразилась на отдельных участках фронта в прошлогоднюю кампанию. Вскоре радужные ожидания оказались изрядно отредактированы: выяснилось, что проблема не только в постройке дорог, но и в наличии развитой портовой инфраструктуры и деятельной ее администрации, кроме того, союзники не спешили наращивать в разы хорошо оплачиваемые заказы, отговариваясь действительно тяжелой ситуацией под Верденом и Соммой. Воплотить свое желание восстановиться за счет передышки, предоставляемой действиями союзников, ни Россия, ни ее армия не смогли. Как считали советские историки, в преждевременное наступление Русская императорская армия пошла в начале лета 1916 г. из-за «кабальной зависимости царизма от иностранного капитала».

К настоящему моменту в западной историографии принято великодушно констатировать, что сражения в Галиции летом 1916 г. заслуживают того, чтобы занять место среди «материальных сражений» Западного фронта, к чему есть все основания, в том числе формальные: масштабы, ожесточение боев, потери, а также главное — страшная диспропорция между потраченными ресурсами, понесенными потерями и достигнутыми результатами. Конечно, было бы абсурдно проводить полную аналогию между совершенно разными условиями обоих основных фронтов. Да, на Русском фронте было едва ли не в 10 раз меньше авиации, чем на Западном, она здесь вплоть до конца войны оставалась не полноправным, а вспомогательным родом войск, ни в какое сравнение не шло и количество артиллерии, минометов и пулеметов в пересчете на 1 км фронта, почти не было и «крайних» средств прорыва позиций — огнеметов, реже применялись химические снаряды. Однако это объяснялось лишь иным соотношением количества бойцов на длину позиций, что приводило в том числе к тому, что продолжали находить себе применение крупные массы кавалерии. Сказывалось и то, что вполне позиционным Русский фронт стал лишь незадолго до этого, в октябре 1915 г., а попытки прорыва в декабре 1915 г. и в марте 1916 г. и сделанные выводы к тому моменту не дали должного эффекта. Так же, как и в предшествующие две кампании, недостаток концентрации материальных средств восполнялся усиленным расходом живой силы.

Брусиловский прорыв моментально стал приобретать значение важнейшего элемента патриотической версии истории Великой войны. В дальнейшем трудами как самого Брусилова и его соратников, так и последующей официальной пропаганды, Брусиловский прорыв был превращен в самую успешную наступательную операцию Антанты за всю Первую мировую войну. Лишь к концу XX в. в России стали предприниматься попытки пересмотреть лакированные оценки этих событий. Не будем вдаваться в детали продолжающейся по сей день дискуссии, в которой гораздо более аналитическую позицию занимают критики традиционного подхода, в то время как его адепты исходят скорее из воспринимаемых эмоционально устоявшихся элементов мифа о триумфе. Как представляется, обе стороны примирить можно лишь частично — оговорив должные хронологические рамки, относительно которых идет спор. Ведь при этом окажется, что при их ограничении максимум 1.5 месяцами правы будут скорее апологеты Брусилова (или тех, кто действительно сделал все для успеха прорыва, например, блестящий артиллерист полковник В. Ф. Кирей). При учете всех попыток «развить» уже давно окончившийся прорыв, превратившийся в позиционную бойню, и при расширении рассматриваемого периода до конца сентября 1916 г. (то есть имея в виду интервал в 3.5–4 месяца) куда убедительнее выглядят доводы критиков. Для начала этой дискуссии следует согласиться в том, что титаническая схватка на Волыни, в Восточной Галиции и Буковине должна по праву занять свое место среди «материальных сражений» второй половины войны, на свой лад дополнив ряд Верден — Сомма — Ипр — Изонцо — Камбре — Амьен.⁷⁰

Вероятно, можно даже одновременно признать главные тезисы обеих сторон:

1) Брусиловский прорыв был стратегической победой России, окончательно подорвавшей возможности Австро-Венгрии к самостоятельному ведению войны,

2) Брусиловский прорыв превратился в позиционную бойню, уничтожившую остатки станового хребта Русской императорской армии, что и предопределило ее быстрое разложение и гибель.

В действительности, между этими утверждениями никакого противоречия нет. Все попытки признать одно из них, яростно опровергая другое, носят эмоциональный характер. Нет смысла делать вид, что поражение Австро-Венгрии было для нее не критическим. На этом фоне устойчивый рост количества германских войск (пусть и не первосортных) на Русском фронте (при параллельной мясорубке под Верденом и на Сомме) выглядит просто безумием германской Ставки, во главе которой (в первую очередь благодаря последствиям Брусиловского прорыва) встал тандем Гинденбург — Людендорф. Уже только этот поворот в истории Германии, чреватый прямой военной диктатурой, делает результат наступления русских войск стратегическим. Еще более бессмысленно делать вид, что Брусиловский прорыв был сплошным триумфом русского оружия. Десятки тысяч солдат и офицеров навсегда остались на берегах речки Стоход, а Ковель (что говорить о Владимире-Волынском, Люблине, Львове) был так и не взят. Была физически перебита значительная часть гвардейских полков, что сказалось всего через полгода на исходе схваток на улицах Петрограда. Ни о каком реванше за «Великое отступление» 1915 г. и говорить не приходится. Русские войска не смогли отбить ни одного крупного города к северу от Припятских болот. Германские военные аналитики впоследствии отрицали даже оперативный уровень достигнутого «прорыва», что не слишком верно, но показательно.

Разумеется, превозносимый как новаторский и «разорвавший» фронт сразу на 4 участках общей длиной более чем в 100 км, прорыв был не таким простым, не столь быстрым, далеко не планомерным и чрезвычайно кровопролитным и для атакующей стороны, что, впрочем, предусматривалось Брусиловым изначально. Тем не менее, эффект от удара на нескольких направлениях сказался значительно быстрее, нежели австро-венгерское командование смогло локализовать прорыв и упредить другие удары. Традиционно полагают новаторство Брусилова в том, что операция не имела безусловно главных и явно отвлекающих маневров, хотя корректнее было бы говорить о том, что штаб Юго-Западного фронта стремился добиться основного успеха на избранном направлении — на Львов и Луцк, но постарался использовать результаты и на других участках, если уж они оказались более перспективными. Разумеется, действия русского командования были не оптимальными, многое было упущено даже на стадии планирования, и это вскоре возымело тяжелые последствия. И все же Ставка и Юго-Западный фронт сумели по меньшей мере на первом этапе избежать лобовой бойни, не позволили отвлечь все силы на жесткие контратаки германских резервов под Ковелем. Более того, в первые полтора месяца находили даже возможности для развития наступления и на других направлениях.

Наиболее блестящим внешне успехом стало взятие 7 июня Луцка, за которым последовали ожесточенные бои с наносившими удар с севера на юг германскими войсками группы генерала Бернхарди. В отличие от этого политического успеха, военное значение могло бы иметь взятие железнодорожных узлов — Ковеля и Владимира-Волынского, — но быстро развить успех на этом направлении Юго-Западный фронт не смог, так как сил для этого заблаговременно заготовлено не было. На других участках наступление развивалось неравномерно, в 11-й армии и вовсе не слишком удачно, а в Буковине с существенным запозданием, а потому долгое время его перспективы недооценивались. Брусилов значительные надежды возлагал на скорейшее содействие Западного фронта бывшему «вспомогательному» удару, пытаясь развивать наступление на северо-запад, но его коллега Эверт операцию все время откладывал, полагая, что прорыв все равно окончен, а неподготовленные действия приведут к ненужным потерям. Брусилов впоследствии все свои неудачи пытался списать на ошибки Эверта и Алексеева,⁷¹ создавая легенду о едва ли не выигранной его прорывом кампании, а то и войне.

Русский фронт в кампанию 1916 г.

К концу июня наступила оперативная пауза, контрудар Центральных держав на Волыни имел лишь ограниченный успех, ведь австро-германское командование всерьез рассчитывало полностью отбросить русские армии на исходные позиции. Кроме того, сильные опасения внушал ход событий в Буковине, где остановить русское продвижение не удалось. Началась перестройка структуры управления союзными войсками. Новые крупные полномочия получил Гинденбург, ставший наконец полноправным хозяином на Русском фронте, в штабы австрийских армий и корпусов отправились лучшие германские генштабисты, в том числе Г. фон Сект, призванные восстановить устойчивость их обороны. Выделенные для парирования угрозы на юге германские войска сделали невозможной планировавшуюся с апреля операцию по захвату Риги. Брусилов сумел добиться существенного расширения своей сферы ответственности: в его подчинение были переданы 3-я армия и ряд до того предназначавшихся Западному и Северному фронтам резервов.

В середине июля 1916 г. закончилась подготовка 2-й фазы русского наступления, при этом Ставка не отказывалась от идеи крупных операций силами Западного фронта под Барановичами и Северного под Крево и Сморгонью. Операция под Барановичами превратилась в кровопролитное противостояние значительно превосходящих сил русских с прекрасно организованной германской обороной, которым немцы впоследствии по праву гордились,⁷² в то время как в отечественной историографии эту битву старались упоминать пореже. В боях лета 1916 г. под Барановичами по замечанию германского офицера: «Русские атаки 13 июня свидетельствуют о явном изменении тактики пехоты противника. Русские офицеры лично вели своих солдат в атаку и своей храбростью служили примером наступающей пехоте»,⁷³ что, несмотря на некоторое высокомерие, свидетельствует об уважении к противнику. Успехи были достигнуты символические и в любом случае не соответствующие понесенным потерям. Северный фронт ограничился демонстрациями.

Упорные попытки развить наступление на ковельском направлении вылились в противостояние на реке Стоход, где русские войска сумели захватить Червищенский плацдарм, но на этом успехи и кончились. Алексеев попытался вернуться к идее наступления Западного фронта, вернув Эверту 3-ю и предназначенную для прорыва Особую армию, куда были сведены гвардейские части, но командующий Западным фронтом продолжал откладывать операцию до тех пор, пока осенняя распутица не сделала ее бессмысленной. Мотивы Эверта представляются неоднозначными: если он и сберег тем самым десятки тысяч жизней солдат своего фронта, то ни в коей мере не спас тех, кто расплачивался за это в ходе атак на других участках. В августе 1916 г. австро-венгерское командование вынуждено было отвести войска и в центре галицийского участка, спрямив фронт между выступами на Волыни и в Буковине. Полный захват русскими войсками этой земли Австро-Венгрии и стал, вероятно, единственным вполне оформившимся успехом за всю кампанию. Хронической ошибкой русского командования была попытка достичь сразу нескольких целей одновременно, если вдруг намечался успех не только на главном направлении (а, как правило, успехи достигались именно так). Тем самым широкий прорыв оказывался следствием попыток разорвать фронт сразу везде, что могло иметь успех только при растерянности противника или явном разложении его войск. В случае упорной обороны или грамотного ввода в бой резервов противником наступательный прорыв тут же иссякал. Территориальные успехи русских армий в августе — начале сентября 1916 г. являлись следствием скорее поражения австро-венгров, нежели побед их противников.

К середине сентября 1916 г. фронт от Полесья и до карпатских перевалов стал явно стабилизироваться. Тяжелейшая горная местность, огромные потери, истощение резервов дополнились еще и непростыми погодными условиями, хорошо знакомыми перебоями в снабжении. Поскольку эти факторы воздействовали на обе стороны едва ли не одинаково, закономерным следствием этого был паритет. Обладавшая некоторым численным превосходством русская армия не имела сил для дальнейшего натиска. Балансирующая на грани голодных бунтов, отчаяния и массового дезертирства и/или саботажа австро-венгерская армия была способна только на оборону.⁷⁴ В германских войсках копилось недовольство, возмущение неясностью общей военной обстановки и раздражение небоеспособностью союзников. Красноречивым свидетельством критического положения фронта в Галиции стало прибытие на этот театр военных действий турецких дивизий, показавших себя очень неплохо. И все же на фоне поражений османских войск на Кавказском фронте и весьма непростой обстановки на других азиатских фронтах это выглядело по меньшей мере странно. Ничем, кроме отчаяния в австро-венгерских штабах и желания младотурок добиться важной моральной победы хотя бы над одним из своих европейских союзников, объяснить этот маневр нельзя.

Долго назревавшие последствия необратимых перемен по итогам титанических сражений на западе и на востоке сказались в конце августа 1916 г. 27–28 августа последовало вступление в войну Румынии на стороне Антанты и объявление (спустя 15 месяцев боев в Альпах) войны Италией Германии, что сделало и Рим полноправным членом антигерманской коалиции. В ОХЛ и то, и другое было воспринято крайне болезненно — ощущение, что весь мир состоит из врагов, усилилось, а это дало повод к давно назревшему переводу войны в тотальную стадию. У них был почти неограниченный карт-бланш, а задача проста: спасти Четверной союз от казавшегося уже близким быстрого краха. Фалькенгайн был смещен и отправлен решать ту проблему, в которой он якобы был виновен — останавливать наступление румынской армии, хотя сил на это пока не было. В России многие были рады тому, что наконец появился пусть и слабый, но союзник, с которым можно биться в прямом смысле плечом к плечу. Скепсис и опасения Алексеева насчет сомнительной ценности такого приобретения пока никто не разделял. Крайне невыгодное положение Румынии, территорию которой охватывали Австро-Венгрия, Болгария и оккупированная ими Сербия, никак не отразилось на планах командования ее армии, не ведшей крупных боевых действий почти 40 лет (не считая эпизода 2-й Балканской войны). Румыны намерены были сразу же приступить к захвату того, что они получат по итогам победы, то есть Трансильвании.

Медлительность, отсутствие должного оснащения и военного опыта, сложный характер местности — румыны наступали через перевалы в горах — привели к тому, что уже к середине сентября 1916 г. кризис можно было считать купированным. Прибывавшие в Семиградье части новой 9-й армии, а также бои в Добрудже с охотно перешедшими в наступление болгарами давали надежду, что стратегических перемен в положении Австро-Венгрии из-за этого не произойдет. Уже в конце сентября австро-германские войска перешли в контрнаступление против румын в Трансильвании, а в Добрудже болгары сумели отразить все попытки вспомогательного русского корпуса остановить их, заняли Констанцу и устремились к устью Дуная. Опасения немцев и тайные надежды русских, что болгары откажутся активно воевать против братьев-славян, не оправдались. Масла в огонь боев подливало еще и то, что там против болгар действовали кипевшие к ним ненавистью сербские части русской армии.

К середине октября стало очевидно, что недооценка угрозы с юга, где за Дунаем сосредотачивалась группировка под командованием Макензена, дорого обойдется и самой Румынии, и Антанте в целом. Хотя русские армии все сильнее смещались к югу, ведя упорные бои в Карпатах и на Стоходе, хотя с Западного и Итальянского фронтов был снят ряд дивизий Центральных держав, что должно было бы дать определенный положительный эффект, общий результат был неутешителен. Убеждение французов в том, что они быстро научат румын воевать, а также упорное недоверие последних к рекомендациям русского командования гарантировали взаимное раздражение и неудачи. К концу ноября германские войска стали готовиться к штурму Бухареста, препятствовавшие их активным действиям горные и речные преграды уже были в основном преодолены. Несмотря на иллюзии французов относительно повторного «чуда на Марне», никаких перемен достигнуто не было: 5–6 декабря 1916 г. немцы вступили в Бухарест.

Окружить крупные силы румынских армий не удалось, но это было лишь слабым утешением: большая часть дивизий была небоеспособна, половина страны — вся Валахия — потеряна, королевский двор уехал в Яссы. Как и опасался Алексеев, Румыния потребовала огромного количества русских подкреплений. В декабре 1916 г. появился еще один, Румынский фронт русской армии, формальное руководство которым осуществлял румынский король, а реальное — генерал Сахаров. Вплоть до середины января германо-австро-болгарские войска продолжали попытки оттеснить противника и из Молдовы, но фронт стабилизировался в ходе фронтальных боев. Следует отметить сравнительно эффектные действия войск Центральных держав, сумевших быстро купировать новую опасность, выиграть время и разгромить самонадеянного противника серией ударов, в которых большую роль сыграли экспериментальные мобильные группы, предвосхищавшие тактику будущего.⁷⁵ Из представившейся им возможности захватить новые сырьевые регионы они извлекли едва ли не максимум возможного, однако больше таких вариантов на всех фронтах не просматривалось. Упорные бои с русскими войсками демонстрировали, что время безусловного превосходства германской пехоты уходит, а остающиеся резервы не позволяли надеяться на исправление этой ситуации. Антанта понесла чувствительное, но в конечном счете некритическое для всех ее участниц (не считая самой Румынии) поражение, которое продлило возможности Центральных держав к сопротивлению, но и только. Однако были и тревожные признаки неготовности населения к новым военным усилиям: в России ярким проявлением его стало восстание в Казахстане, носившее черты давно назревавшего межэтнического конфликта, а также безусловное падение дисциплины в учебных частях. Военный аппарат Российской империи теперь исполнял только те функции, которые требовали наименьшего профессионализма — то есть призывал и распределял новобранцев, а вот превратить их в солдат, защитников Отечества, а не только в пушечное мясо он уже был не способен.

К декабрю 1916 г. ОХЛ по-прежнему оставалось на позиции лишь «исправления границ» для защиты Восточной Пруссии и Силезии и гарантий создаваемой Польше,⁷⁶ но не более того, что согласовывалось с позицией канцлера даже в январе 1917 г.⁷⁷ Гинденбург соглашался на передачу России Буковины и части Галиции и весной 1917 г. Осторожный глава правительства Баварии Гертлинг, впоследствии — канцлер, уже при 3-м ОХЛ осенью 1916 г. полагал, что «за сепаратный мир с Россией возвращение Польши — не слишком высокая цена».⁷⁸ Такая уступчивость вполне понятна, если учесть, что порой на весь 1000-километровый германский фронт на Востоке в резерве из кадровых войск была лишь одна бригада кавалерии. Несмотря на сдержанные и дальновидные высказывания, проектам аннексий становилось все труднее противостоять, а от земли Обер Ост, ставшей едва ли не вотчиной, отказаться было еще сложнее. Уже в 1915 г. германские генералы называли себя «освободителями от русских» Курляндии с ее Либавой и Митавой,⁷⁹ готовясь и надеясь не расстаться с ней в будущем.

Учитывая ту огромную роль, которую Россия играла для определения и структурирования регионов Европы в европейском и, особенно, в германском сознании,⁸⁰ именно Россия стала для немецких элит критерием реальности и прочности их планов относительно Центральной и Южной Европы. Как только Гинденбург и Людендорф, бывшие убежденными «восточниками», встали во главе германских вооруженных сил, вопрос о том, где находятся основные цели Германии на будущие десятилетия, отпал сам собой. Теперь стало окончательно ясно, что главным результатом должно стать создание Mitteleuropa с безопасными и открытыми восточными границами. Для этого необходимы были победа над Россией и перекройка границ в Центральной и Восточной Европе таким образом, чтобы вне зависимости от официальной государственной принадлежности той или иной территории ее ресурсы были в распоряжении экономики Кайзеррейха. В этом замаскированном аннексионизме военных поддерживали социал-демократы и канцлер, заинтересованные в существовании мифа о справедливой и даже освободительной войне против русского деспотизма.⁸¹

Если счет русским генералам в германском плену открыла уже Восточно-Прусская операция 1914 г.,⁸² то обратное явление практически не наблюдалось. Русская армия могла похвастать пленением австро-венгерских генералов и значительного количества высших и штабных офицеров, например, в связи с взятием Перемышля, а вот германский участок фронта таких возможностей не предоставил. Из общего числа немецких военнопленных в 168 тысяч человек⁸³ офицеров было не более 1.5 % (т. е. вряд ли более 2.5 тысяч).⁸⁴ Единственный захваченный в плен командир германской дивизии,⁸⁵ генерал-майор Фабариус, ставший добычей партизан в конце ноября 1915 г., через 1.5 дня после пленения совершил самоубийство, так как обязан был это сделать по неписаному кодексу чести германского генерала. Великая война, породив феномен «армий и народов за решеткой», сделала военнопленных важнейшим источником информации не только и не столько военного характера.⁸⁶ Интерес к захваченным вражеским солдатам был обращен в первую очередь на представителей России, хотя бы потому, что они составляли около двух третей общего числа военнопленных из армий Антанты.⁸⁷ В свою очередь в России к концу 1917 г. находилось более 2 миллионов военнопленных из всех 4 стран вражеской коалиции. Меньше всего было болгар, затем шли военнослужащие германской и турецкой армий, а затем с большим отрывом солдаты и офицеры австро-венгерской армии, многие из которых являлись не столько пленными, сколько перебежчиками, а также идейными борцами за независимость своего народа. К концу войны пленение все чаще стало одной из практик выживания. Снижение качества германских частей и тяжелая ситуация с продовольствием приводили к тому, что даже после тяжелых поражений русской армии фронт переходили, чтобы сдаться в плен, из-за реальной перспективы сменить сравнительно безопасный Русский фронт на чудовищное ожесточение решающего сражения на Западе.

Потребность в оправдании успехов, преувеличении их значимости в интересах поддержки морального духа в тылу и на фронте, а, возможно, и в качестве самообмана при неутешительных тенденциях битвы в осажденной крепости, привели германскую военную элиту к намерению воспользоваться хотя бы теми результатами, которые достигнуты, даже если они и непрочны. Восточный фронт становился все более важным для Германии не только потому, что ОХЛ возглавили бывшие фрондеры — «восточники», достигнув заветных постов, дуумвират охладел к своим титаническим проектам наступления и разгрома всей русской армии. К началу 1917 г. большую часть войск Центральных держав на Восточном фронте составляли немцы, численность которых превысила 1.85 млн человек,⁸⁸ т. е. выросла по сравнению с началом войны в 3 раза. Конечно, большая часть собственно германской армии была на Западе, однако Восток доставлял слишком много хлопот, хотя бы из-за протяженности линии, за которую приходилось нести ответственность. Потери на Востоке также увеличивались все больше, хотя доля кровавых и безвозвратных была не столь высока, как на Западе. В 1917 г., несмотря на разложение русской армии, доля германских войск на Восточном фронте продолжала медленно увеличиваться, хотя численность войск снижалась. Это тем более показательно, что Людендорф, возглавив ОХЛ, быстро забыл о нуждах Восточного фронта, постоянно перебрасывая оттуда на Запад воинские части,⁸⁹ далеко не все из которых возвращались обратно. М. Гофман почти не осмеливался предъявлять ему претензии, хотя аналогичные действия Фалькенгайна вызывали у него бурю возмущения.

Комментируя последовавшее 12 декабря 1916 г. декоративно-надменное предложение Центральных держав заключить мир, а также почти насмешливый отказ Антанты не только от него, но и от немедленно последовавшего предложения только что переизбранного президента США В. Вильсона о посредничестве, Ленин заявлял о том, что наметился «поворот от империалистической войны к империалистическому миру», что в марксистской логике было по-своему верно, однако в куда большей степени отражало всю степень истощения воюющих держав «материальными сражениями» кампании 1916 г. Хотя новогодний приказ Верховного главнокомандующего Русской армии императора Николая II был выдержан в чрезвычайно уверенном тоне, итоги года, сопровождавшегося таким взлетом надежд в июне-июле 1916 г., были для России неутешительны, хотя, в отличие от результатов годом ранее, их было чем затушевать.

Подведение итогов затягивалось на противоположных концах фронта: под Митавой полыхали Рождественские бои — немцы, пропустив неожиданную локальную атаку латышских стрелков, в ярости пытались восстановить линию фронта, но так в этом полностью и не преуспели, постепенно затихали и бои в Румынии, где германские войска стремились дожать русские части, сменившие разгромленных новоявленных союзников, сохранивших лишь менее половины страны, хотя они вступили в войну лишь 4 месяца назад. В лучшем случае к весне под руководством французских инструкторов они могли бы вернуть себе боеспособность, чтобы избежать судьбы сербов, которым к концу 1916 г. оставалось лишь мечтать о скором освобождении родины, хотя на Салоникский фронт они уже прибыли.

Итоги кампании 1916 г. для Центральных держав можно было считать неудовлетворительными, а с учетом перспектив и вовсе катастрофическими. К концу года линия Западного фронта изменилась несущественно, однако эта кажущаяся ничья означала исчерпание германских резервов без всякого позитивного результата. Германская Ставка склонялась к мнению, что линию фронта в такой ее конфигурации удержать невозможно, а потому придется добровольно «спрямить» ее. На Русском фронте приходилось задействовать все больше войск, триумфы кампании 1915 года померкли в сражениях лета 1916 г., надежды на то, что Австро-Венгрия выдержит натиск без постоянной помощи, рассеялись. Устойчивость двуединой монархии после смерти Франца-Иосифа в ноябре 1916 г. вызывала вопросы, а намерения нового 29-летнего императора Карла должны были по меньшей мере встревожить германскую Ставку, стремившуюся к абсолютному диктату сразу во всех странах Четверного союза. Карл почти немедленно принял на себя лично Верховное Главнокомандование, а через несколько месяцев «сослал» Конрада на Итальянский фронт, министром иностранных дел стал 44-летний граф О. Чернин, готовый к самым смелым инициативам. Хотя Карлу удалось найти общий язык с венгерской элитой, было очевидно, что за грядущие реформы монархии должна будет расплатиться частью своего влияния одна из ее половин.

Можно было с уверенностью предполагать дальнейшее давление и на Итальянском фронте, и на Салоникском. Следовало иметь в виду полную стабилизацию фронта в Румынии. Самые серьезные опасения были связаны с дальнейшим участием в войне Османской империи: за 1916 г. она лишилась громадных территорий на Кавказском фронте, а действия русского флота приближали энергетическую катастрофу, срывая поставки угля морем. Никаких надежд на то, что удастся остановить наступление русских войск или британских армий в Месопотамии, как это было в апреле 1916 г., не было. Четверной союз был вынужден к обороне по всем фронтам, он лишался инициативы, а потому рано или поздно должен был пропустить удар, который опрокинет одну за другой все позиции «осажденной крепости Европа». Не было ни малейших поводов и к тому, чтобы ожидать успехов в глухой обороне: зимой 1916–1917 гг. Германию и Австро-Венгрию потряс массовый голод, причем было ясно, что следующей военной зимы в условиях экономической блокады мирное население не выдержит ни при каких обстоятельствах.

К началу 1917 г. людские резервы России были далеко не исчерпаны, однако оснований для чрезмерного оптимизма, порой встречающегося в современных работах, призванных доказать блестящие перспективы Русской императорской армии накануне подлого предательства, то есть Февральской революции, также не было. Столь же преувеличенным представляется и тем не менее весьма аргументированное мнение выдающегося русского военного теоретика генерал-лейтенанта Н. Н. Головина о «мираже людского многолюдия».⁹⁰ Разумеется, исчерпание резервов было налицо, однако лишь по довоенным меркам и если не проводить сравнение с другими великими державами. В том числе поэтому Верховное Главнокомандование России соглашалось внести свою лепту в общее дело союзников кровью не только на «своих» и без того самых длинных фронтах Великой войны, но и отправляло живую силу на Салоникский фронт, а также и на Западный. Хотя эти акции казались имеющими скорее психологическое и репутационное значение, свой важный вклад русские контингенты сделали и во Франции, и в Македонии.⁹¹

Перспективы рисовались если не радужные, то достаточно уверенные. Даже после позорной гибели дредноута «Императрица Мария» от Черноморского флота ждали новых побед: полного разгрома турецких поставок угля, пресечения активности германо-турецкого флота, а то и десанта в Болгарии, а затем и в Босфоре.⁹² К славе рвался недавно назначенный командующим на Черном море вице-адмирал А. В. Колчак.⁹³ Надеялись и на мощные удары по Австро-Венгрии с помощью переобученной французскими инструкторами румынской армии. Были уверены, что страшного напряжения и блокады не выдержит сначала двуединая монархия, а после генерального наступления на Западе и на Востоке наконец сломлена будет и германская армия. Планы действий на 1917 г. у русской армии были исключительно атакующие, хотя они и мало отличались от высказываемых и годом ранее идей. В конце 1916—начале 1917 гг. лихорадочно проводили переформирование старых и образование новых полков под руководством временно заменившего Алексеева В. И. Гурко. Казалось, что новые 3-батальонные полки будут куда уместнее прежних 4-батальонных, а командование среднего звена обретет наконец должную оперативность и инициативу.⁹⁴ При всех опасениях, при грозных признаках голодных бунтов на фронте из-за проклинаемой чечевицы вместо прежнего довольствия, мало кто сомневался в том, что Антанта в конечном счете одолеет за счет громадного превосходства в ресурсах, причем день победы не так уж далек. В этом убеждении обывателей укрепляли бодрые отчеты о межсоюзнических конференциях в Шантильи и визитах в Петроград видных парламентских деятелей из Франции и Англии.

Разумеется, использование огромного количества мобилизованных было чрезвычайно нерациональным, тылы бесследно поглощали не только многочисленных служащих различных общественных организаций, но и сотни тысяч формально находившихся на военной службе. Более чем достаточно было и отлучившихся под различными предлогами, выздоравливающих, дезертиров. Однако по сравнению с теми отчаянными мобилизационными усилиями, которые предпринимались в Германии, Австро-Венгрии, Франции, Италии и других странах, Россия даже близко не подступила к границе, за которой начинались характерные для тотальной войны особые меры. Лучшей иллюстрацией к тому, готова ли была Россия к дальнейшему напряжению, являются последовавшие за Брестским миром как минимум 3 года войны и сотни тысяч жертв всех ее воюющих сторон. Несмотря на вспышки ожесточения и насилия едва ли не по всей Европе в те же годы,⁹⁵ ни одна страна, кроме Финляндии, не смогла пойти на что-либо сравнимое. Однако Финляндия сравнительно мало пострадала от Первой мировой, а в Германии и Венгрии было достаточно первого раунда гражданской войны весной-летом 1919 г., чтобы общество отказалось в ней участвовать.