Рыжик в капкане

Глава 21. Необычный десерт

София

Он тенью идет за мной по клинике. Глубокий капюшон, скрывающий его лицо, только накаляет атмосферу. Практически бесшумный, молчаливый, немного жуткий.

Передернув плечами, оглядываюсь на Платона. Мы подошли к маминой палате, дальше ему лучше не ходить. Он и не собирается. Вальяжно привалившись спиной к стене, складывает на груди руки и замирает красивым монументом.

Перед входом в палату нарастает волнение. Я вдруг отчетливо понимаю, что боюсь туда заходить. Пока мама была без сознания, я боялась за неё, скучала, переживала, а еще очень хотела и хочу вернуться домой, в свою комнату. А сейчас, особенно на фоне случившегося между Платоном и его отцом, у меня все внутри скручивается в болезненный ком. И я понимаю, зачем здесь Калужский. Если бы не его присутствие и горячий взгляд мне в затылок, я бы струсила скорее всего и убежала.

Я боюсь маму? Да, наверное, так.

Вдох-выдох. По плечам скользят его широкие ладони. Не слышала, как подошел. Он сегодня похож на приведение.

— Иди. Если что, я рядом, — говорит хрипло, пуская по моему позвоночнику очень интересные ощущения. — Если бы у меня была мама, я бы пошел.

— А к отцу? — разворачиваюсь, ищу в темноте капюшона его глаза.

— Тоже пошел бы, — удивляет он.

Кивнув Платону, еще раз выдыхаю, мысленно готовя отчет об учебе, поведении и французском.

Два шага и я внутри. К коже тут же липнет запах лекарств. Мама лежит с открытыми глазами, моргает слипшимися ресницами. Трубочек вокруг нее стало гораздо меньше. В носу еще остался кислород, и из вены торчит катетер с капельницей.

Я рада, что она пришла в себя. Потерять ее было бы больно и страшно, но и сейчас тоже страшно. Будет ругаться? Всегда ведь находила повод, даже когда для меня он был вообще не очевиден.

— Привет, — ставлю стул возле высокой кровати, прикасаюсь пальчиками к ее ладони.

— Соня... — мама смотрит на меня, словно видит впервые. — Почему ты одна? Где Вова?

О, Боже! Она же ничего не помнит ...

Можно ли ей сейчас сказать, я ведь совсем не знаю. Вдруг ей станет хуже и случится что-то плохое?

— Он не смог, — отвожу взгляд. — Как ты? — она только плавно пожимает плечами. — А я учусь в лицее, — делюсь с ней, — и по французскому у меня высокий балл, как ты и хотела. Я стараюсь, — голос предательски дрожит, — только поправляйся скорее, — шмыгнув носом, утыкаюсь лбом в ее ладонь.

— Не плачь, — хрипит мама. — Что вы там делаете без меня? Квартиру еще не спалили? — улыбается.

— Нет, ну что ты, — быстро стираю ладошками слезы. — Все хорошо. Тебе тетя Люда привет передавала.

— А Вова? — снова она о нем. — Передавал? Что вообще произошло? Я так плохо помню.

— И он передавал, — мне так больно ей лгать.

— Что ты не договариваешь все время? — в ее голосе прорезаются знакомые нотки, после которых следует еще много всего неприятного.

— Я пойду. Мне разрешили зайти к тебе совсем ненадолго. Завтра после занятий загляну, покажу, как на мне сидит форма лицея, — тараторю, чтобы она опять не начала спрашивать про него.

— Соня, я спросила...

— Я побежала, мам. До завтра, — быстро целую ее в лоб и бегу из палаты.

В коридоре прижимаюсь к стене, стекаю по ней на корточки и реву, закрыв лицо ладонями.

Я не умею о таком говорить! Я еще не пережила, не переболела этим! А как сообщить маме о гибели ее мужчины, у меня просто не укладывается в голове!

— Не сиди на полу, — Платон пытается меня поднять.

— Не трогай меня! — в отчаянной злости кричу на него. — Я просила не прикасаться, — рвано вздыхая, стараюсь успокоиться.

— Ты же знаешь, мне плевать, — наигранно безразлично. — Я никого не слушаю, — вздрагивает меня вверх и крепко прижимает к себе, укрыв своим балахоном.

— Пусти! — дергаюсь.

— И не подумаю, — кольцо из крепких рук сжимается сильнее. — Плачь, — шепчет он мне в макушку, — я буду рядом.

Это срабатывает как спусковой крючок и моя тихая истерика превращается в нечто большее. Платон гладит меня по спине и распущенным волосам. Меня трясет и опустошает. Не могу ни говорить, ни стоять. Если бы он не держал, я бы снова оказалась на полу.

— Она спросила про отчима, да? — все понимает этот кареглазый засранец.

И откуда ты вдруг стал таким?! Сильным, взрослым, уверенным в себе вместо самоуверенного козла!

— Я не пред-ста-в-ляю к-как с-каз-ать, — поднимаю на него взгляд.

Платон ведет большим пальцем по моей щеке стирая дорожку от слез.

— Для начала успокоиться, — совершенно искренне улыбается он.

Я такой его улыбки еще ни разу не видела. Все больше было похоже на оскал.

— С — стараюсь, — делаю вдох за вдохом.

— Пойдём, — берет меня за руку и тянет к выходу.

— Куда?

— Выполню любое другое твое желание. То, что ты загадала, мне не под силу. Хреновый из меня джинн.

Выводит меня на улицу. Савелий удивленно смотрит на наши руки, сплетённые в замок. Открывает дверь.

— Домой? — спрашивает водитель.

— В "Айс" на Набережную, — заявляет Платон, усаживаясь рядом со мной. Устраивает наши ладони у себя на колене.

Мне и неловко, и удивительно, и приятно. А еще странно, но его прикосновения забирают все мои мысли себе и становится чуточку легче.

— Вас ждать? — интересуется Савелий, паркуясь возле кафе с яркой неоновой вывеской, которая даже при дневном свете переливается и искрится.

— Нет, — отвечает Платон. — Буду признателен, если об этом, — показывает на наши все ещё сцепленные ладони, — не узнает отец, — и скидывает свой глубокий капюшон демонстрируя разбитое лицо.

— Позвони, как нагуляетесь, я заберу.

— Спасибо.

Они жмут друг другу руки. Калужский снова прячется в темноте балахона, уверенным шагом идет в кафе. На ватных ногах семеню за ним.

Сам выбирает столик. Они здесь интересные, стилизованы под голубоватый лед. Стулья практически прозрачные, а снизу, под сиденьем свисает очень натуральная имитация сосулек. Под потолком искрятся снежинки. Вместо привычных кадок с зелеными цветами, по углам стоят заснеженные деревья без листьев или карликовые елочки с белым, пушистым налетом зимы.

С детским восторгом смотрю на это потрясающее место. Платон делает заказ.

Я очнулась только, когда передо мной поставили высокий прозрачный бокал с голубыми шариками мороженого, посыпанными кокосовой стружкой и политыми топпингом из белого шоколада.

У Платона шарики зеленые, а сверху мелкая крошка темного шоколада и соленые крекеры в виде рыбок.

— Порция эндорфинов. Хочешь попробовать мое? — отламывает небольшой зеленый кусочек вместе с печенькой и шоколадом, собирает немного талого мороженого и тянет всю эту вкуснятину ко мне через стол, придерживая ладонью снизу, чтобы не капало. — Открывай рот, кошка.

— Ммм… — со стоном зажмуриваюсь, ощутив на языке взрыв вкусов: мята, шоколад и сладко — соленый крекер.

— Я знал, что тебе понравится! — самодовольно улыбнувшись, откидывается на спинку стула и наблюдает, как собираю в ложку мороженое из своего бокала.

— Откуда столько уверенности? — поглядываю на него, наслаждаясь черничным мороженным с белым шоколадом.

— Ты же кошка, — хмыкает парень. — Мороженое — это молоко. Здесь только натуральное, у них свое производство. Ну и мята, — ржет этот гад. — Кошки же неравнодушны к молоку и мяте. Ах, да, тут есть еще рыбки, — добивает меня и я, подхватывая его настроение, тоже смеюсь.

Все продумал! Но мне не обидно сейчас за кошку. Он не обзывается больше, просто шутит.

— Даш попробовать свое? — облизнув губы, заглядывается на мое мороженое.

— А если я жадина? — демонстративно кладу себе в рот еще одну порцию вкусняшки.

— Тогда я возьму сам, — неожиданно меняется его голос, опять пробегая обжигающей волной по моему позвоночнику и наглые пальцы медленно ведут по нижней губе, стирая следы необычного десерта.