Глава четвертая ПРИКОСНОВЕНИЕ К НЕБУ
ОДЕССА (1917-1924)
В августе 1917 г. начался новый период в жизни отца. Некоторое время семья жила на Канатной улице, а затем поселилась в порту, на Платоновом молу. Позади дома находилось здание таможни, а дальше, на возвышении, располагался город. Жили в трехкомнатной казенной квартире на втором этаже двухэтажного дома. Часть вещей привезли с собой, а потом купили мебель, которая сохранилась доныне и теперь находится в моей квартире и на даче: шесть мягких массивных стульев, два больших кресла и огромный, покрытый красным сукном, двухтумбовый письменный стол с большим креслом перед ним. Окна квартиры и балкон выходили на море. Правда, это было не открытое море, а акватория порта, но за волноломом виднелась бесконечная морская даль. Из окон интересно было наблюдать за судами, которые заходили в порт и выходили из него.
Неподалеку от дома находилась электростанция, которой позднее, с 1922 по 1925 год, заведовал Григорий Михайлович Баланин, а рядом с электростанцией - высокая труба. Однажды во время обеда Сергей обратился к маме с просьбой дать ему две крепких простыни. «Зачем?» - удивилась она. Он ответил, что хочет забраться по скобам трубы наверх, привязать простыни к рукам и ногам, взмахнуть и полететь. У нее «упало» сердце. «Это невозможно, ты разобьешься!» А в ответ услышала: «Почему невозможно? Птицы ведь летают?!» Ей стоило большого труда отговорить от безрассудного поступка своего десятилетнего сына, объяснив ему, что у птиц жесткие крылья и они ими управляют, а у него будут лишь мягкие простыни, которыми он взмахнет, камнем упадет на землю и разобьется. Сын внял доводам матери, но полет птиц продолжал вызывать у него особый интерес. Он мог подолгу смотреть, как они летают. Мальчику хотелось постигнуть тайну полета, и в глубине души он затаил мечту полететь когда-нибудь самому.
В сентябре 1917г. Сережа пошел учиться в 1 - й класс 3 - й мужской гимназии. Павел Яковлевич Королев в то время работал преподавателем женской гимназии в Киеве и прислал в Одессу удостоверение от 19 октября 1917 г., согласно которому Сергей, как сын преподавателя, освобождался от платы за учебу.
«УДОСТОВЕРЕНИЕ.
Дано сие, за надлежащей подписью и приложением казенной печати гимназии, в том, что Павел Яковлевич Королев действительно состоит штатным преподавателем женской гимназии «Первого общества Преподавателей» в г. Киеве, бывшей М.К. Батцель.
Одесский порт. Фотография 1920-х годов
Дом на Платоновом молу в Одессе, где в 1917-І924 гг. жил Сережа Королев.
Фотография автора. 1998 г.
Удостоверение на право освобождения Сергея Королева как сына преподавателя от платы за учебу. Киев, 19 октября 1917 г.
Удостоверение это выдано для предоставления в Педагогический Совет 3-й Одесской гимназии на предмет освобождения сына П.Я. Королева от первого брака, Сергея Королева, ученика 1-го класса вышеназванной гимназии, от платы за право учения.
Председатель Педагогического Совета».
Но вскоре пришла революция, и многие одесские гимназии, в том числе та, где учился отец, закрылись. Он вновь оказался дома в своем собственном мире. Правда, теперь у него появились друзья, и начало приходить понимание происходящего вокруг. Он видит, что жизнь в Одессе трудная и родители должны много работать. Григорий Михайлович не только работает, но еще преподает. Он читает лекции и проводит занятия по электротехнике в четырех техникумах: железнодорожном, морском, электротехникуме и гидротехникуме. Мария Николаевна в 1918-1920 гг. преподает французский язык в женской гимназии Третьего общества преподавателей и одновременно французский и русский языки на вечерних женских курсах. А когда в Одессе начали открываться школы, она стала преподавать русский язык в школах № 149 и 119, а затем, в 1924-1925 гг., - на курсах рабочего юношества водного транспорта. Одновременно она сама закончила годичные Высшие курсы украинского языка им. В. Науменко. В ту пору она была очень привлекательна. Стройная, в черном костюме - узкой полудлинной юбке и удлиненном жакете, - высоких серых замшевых башмаках и черной гладкой шляпе, которая ей очень шла, она обращала на себя внимание многих. Как-то одна из слушательниц курсов подошла к ней и сказала: «Знаете, хорошо бы ваш портрет нарисовать - вы похожи на Анну Каренину». Но время наступило такое, что стало не до портретов, надо было думать о куске хлеба.
В Одессе в годы революции и гражданской войны дело с продовольствием обстояло плохо. Приходилось, дабы прокормить семью, ходить пешком на Хаджибеевский лиман за солью, ездить в деревни и немецкие колонии под Одессой, чтобы поменять старые костюмы Григория Михайловича, курточки, из которых вырос Сережа, юбки Марии Николаевны и другие вещи на муку, картофель или масло. Однажды сын убедил мать взять его с собой. Она его отговаривала, но он настаивал: «Я уже большой, я тебе помогу!» Поехали вдвоем. Попали в такую деревню, где ничего не было, кроме картофеля. Выменяли больше полмешка картошки, но не догадались завязать его, как переметную суму с тем, чтобы разделить тяжесть на две части. Полпути до станции Мария Николаевна с большим трудом пронесла мешок, но на большее сил уже не хватало. Тогда сын сказал: «Мамочка, ну дай, пожалуйста, мне!» Она сначала отказывалась, но потом почувствовала, что не может дальше идти с такой ношей. В это время они находились на каком-то мостике. Мешок упал у нее с плеч, и она, обессиленная, прислонилась к перилам моста. Через много лет она вспоминала, как сын стоял перед ней - щупленький мальчуган одиннадцати лет - и пытался поднять мешок, но не тут-то было - мешок был слишком тяжел для него. Тогда Мария Николаевна сказала: «Так ничего не получится и ты надорвешься. Я не могу видеть, как ты мучаешься. Давай возьмем вдвоем. Бери за угол, за один край, а я за другой, и понесем». Так они этот мешок больше проволокли, чем пронесли. Вдруг услышали позади себя мужской голос: «Ей, жінка! Ну, що ж ти на малого хлоп'ягу таку нагрузку дала? Хіба ж він може це потягнути?» Мария Николаевна сокрушенно ответила: «Что ж нам делать? Мы из Одессы, у нас там ничего нет.
Приехали поменять вещи на еду, выменяли один картофель, но как теперь донести?» - «А куди вам, до вокзалу? Ну, давай допомогу». Взвалил мешок на плечо - такой здоровый украинец, молодой еще, и понес, а они за ним вдогонку. Когда дошли до станции, Мария Николаевна хотела отблагодарить его, дать что-нибудь из оставшихся вещей - спички или папиросы, но он категорически отказался, сказав: «Ні, їжте собі на здоров'є!» И ушел.
В Одессе их встречал уже беспокоившийся Григорий Михайлович. Больше Мария Николаевна с собой сына в деревню не брала - мал он был еще, а с Григорием Михайловичем ездила еще раза два-три.
Семья жила дружно. Состояние неустроенности, вызванное вынужденной разлукой Марии Николаевны с сыном в то время, когда он жил в Нежине у бабушки с дедушкой, а мать должна была учиться и работать на курсах в Киеве, сменилось семейным счастьем. Когда Баланины переехали жить в Одессу, Мария Николаевна полностью отдалась воспитанию сына. Этому способствовало и заботливое отношение к Сергею Григория Михайловича, который заменил ему отца.
Григорий Михайлович неизменно полагался на все решения и советы Марии Николаевны, но в вопросах образования и формирования личности Сергея влияние отчима было очень весомым. Надо сказать, что Григорий Михайлович был человеком высокой культуры и чрезвычайно спокойного характера. Сережа сразу привязался к нему, а когда вырос, их отношения стали дружескими. Для Сережи отчим был примером инженера, научного работника, своим упорным трудом добившегося высшего образования по интересовавшей его специальности.
Григорий Михайлович с самого начала проявил себя как талантливый конструктор, эрудированный специалист, разработавший ряд изобретений и технических усовершенствований. Его кругозор был очень широк, в семье он являлся ходячей энциклопедией. Наиболее известными его проектами, получившими внедрение в период восстановления нашего экспорта зерна, были элеваторы и механизированные амбары. Впоследствии он занялся научно-исследовательской работой в области механизации подъемно-транспортных сооружений, защитил кандидатскую диссертацию и, посвятив себя педагогической деятельности, работал доцентом в московских технических вузах.
В воспитании мальчика Григорий Михайлович никогда не предъявлял категорических требований, а спокойно, путем убеждения, сам или через Марию Николаевну, старался внушить ему нужное решение. Своими знаниями и жизненным опытом отчим всегда делился с Сережей, помогал ему в учебе. Это постоянное желание помочь и дружеское взаимодействие с моим отцом сохранились до самой смерти Григория Михайловича.
Сережа рос помощником, старался, как мог, принимать участие в хозяйстве: что-то поднести, выполнить какую-то просьбу. Гордился тем, что умеет чистить картофель. «Я не пропаду нигде, я умею чистить картошку!» - с гордостью говорил он.
В двадцатые годы одной из главных забот Марии Николаевны и Григория Михайловича было не только прокормить семью, но и избежать случайной, шальной пули, а также уберечь Сережу от дружбы с беспризорниками, которых в то время в городе было видимо-невидимо. Это были дети разного возраста, по различным причинам оставшиеся без родителей. Они бродили по улицам и площадям, ночевали под мостами, пробирались на морские суда и баржи. К ним примыкали иногда городские ребята, соблазненные «вольной» жизнью. Они ездили из конца в конец Одессы на подножках и крышах трамвайных вагонов, нападали на прохожих, воровали. Однажды у Сабанеева моста Мария Николаевна купила десяток свежих бубликов и несла их домой. Это была большая удача и она предвкушала, какое удовольствие доставит своей семье. Но путь преградили беспризорники. Они бросились к ней и пытались отнять бублики. Тогда она стала увещевать их: «Ребята, так вы все поломаете и испачкаете. Давайте поделим: половину отдам вам, половину оставлю себе. Ведь я иду домой, у меня тоже есть мальчик и нужно что-то ему принести. Возьмите часть бубликов и разделите между собой». Они согласились. Так мирно закончился этот инцидент. Но встреча с беспризорниками встревожила ее - как бы не связался Сережа с такой компанией. В то время школы были закрыты и детвора предоставлена сама себе. Нужно было чем-то заинтересовать мальчика дома, отвлечь от улицы и ее соблазнов.
У Сережи было много оловянных солдатиков. Сначала он играл один, потом стали приходить знакомые мальчики. Он забирался с приятелями в свою комнату, где они устраивали целые бои. Позднее ему захотелось сделать что-то своими руками - крейсер, миноносец, - одним словом, какой-то морской военный корабль. Все можно было смастерить, кроме мотора. Отсутствовали необходимые детали и достать их было невозможно. Тогда, захваченные стремлением строить, ребята притащили в дом много различного металлолома. Увы, ничего путного из этого не получалось. Мария Николаевна давала им различные катушки, Григорий Михайлович что-то мастерил из проволоки, но такие модели не могли по-настоящему передвигаться, и это очень огорчало Сережу.
В воскресные дни семья собиралась за столом, и Мария Николаевна читала вслух Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Шевченко. Сережа всегда внимательно слушал. И вдруг однажды тихо и застенчиво сказал: «Мамочка, ты знаешь, я написал стишок...» Это было не лишенное своеобразия подражание известному стихотворению Лермонтова «На севере диком...». Мария Николаевна купила сыну альбом, в который он стал переписывать свои стихотворения. Одно из них, довольно большое, очень патриотичное, называлось «Россия». Конечно, в нем ощущалось влияние великих поэтов, но мысль и чувства были окрашены детской индивидуальностью. Стихотворение, несомненно навеянное классическими творениями, вместе с тем, соответствовало духу нового времени. В подаренный альбом Сергей записал десятка полтора стихотворений. Мария Николаевна читала стихи сына и думала, что надо бы их переписать. Однако, прежде чем она собралась это сделать, Сережа все уничтожил. По-видимому, кто-то из друзей-мальчишек увидел альбом, посмеялся над тем, что Сергей пишет стихи, и он свой альбом сжег. Но любовь к поэзии, особенно к Пушкину и Лермонтову, осталась у него на всю жизнь.
Семья жила на самом берегу моря. Вместе ходили купаться на «дикий» пляж в трех-пяти минутах ходьбы от дома. Мария Николаевна плавать не умела, а Григорий Михайлович плавал прекрасно и учил этому Сережу. В результате тот быстро научился плавать и нырять. Однажды, уже будучи подростком, он сумел спасти тонущую женщину. Это случилось утром. Народу на пляже было немного. Сережа поплыл от берега, и следом поплыла женщина. Он оглянется - она плывет, он дальше - она за ним, еще дальше - она опять за ним. Наконец он заплыл уже далеко и решил, что надо возвращаться. Когда повернул обратно, она тоже повернула. Вдруг, еще сравнительно далеко от берега, он оглянулся и обнаружил, что женщины нет. Нырнув, увидел, что она опускается на дно. Он ухватил женщину за волосы и вынырнул на поверхность. Поддерживая ее одной рукой, другой рукой греб. Когда до берега осталась какая-то сотня метров, почувствовал, что не выплывет. Начал кричать, чтобы на берегу обратили внимание. Оказалось, за ними следили, видели, как они возвращались, но не сразу поняли, что он поддерживает свою нечаянную спутницу из последних сил. Люди в лодке бросились навстречу и вытащили обоих. Женщина была без сознания. Ее стали откачивать, вызвали врача, и в этой суете мальчик тихо исчез. Прибежал домой бледный, усталый. На вопрос мамы: «Что с тобой, Сереженька, устал очень?» - ответил: «Да, мамочка, я только что вытащил утопленницу». - «Кто же она?» - «Не знаю, я не стал ждать. Слышал, как люди спрашивали: где тот мальчик, который ее вытащил, - а я тихонечко схватил одежду и убежал». Мария Николаевна обняла сына - он растрогал ее своим мужеством и скромностью. Вечером о смелом поступке Сергея она рассказала мужу. «Слава богу, - обрадованно воскликнул он, - это очень хорошо. Скромность - дороже золота. Она - кузнец характера». Как выяснилось потом, женщина осталась жива. А спасший ее подросток так и остался неизвестным.
Сережа становился уже серьезным юношей, привыкшим к самостоятельности, а Мария Николаевна была молодой, красивой, энергичной, жизнерадостной женщиной, и он рос рядом с ней как друг, как брат, а не как ребенок, нуждающийся в каждодневной опеке. Эта дружба матери и сына прошла через всю их жизнь вплоть до последней встречи в Кремлевской больнице, куда лег отец на роковую для него операцию.
В 1918 г. в Одессе стали открываться школы, получившие названия трудовых. В одной из них с 1 сентября 1918 г. учился отец. Однако через полтора месяца в связи с гражданской войной и интервенцией школа закрылась. И четыре последующих года Сережа занимался дома. Его учителями были Мария Николаевна и Григорий Михайлович. Сын получил хорошую подготовку по русскому языку и словесности, математике и физике. Мама учила его французскому языку. Дома было много книг и он увлекался чтением. Такое домашнее обучение как-то компенсировало ему пропущенные годы учебы. Зимой 1920-1921гг., когда мальчику было тринадцать лет, он попытался учиться игре на скрипке, но вскоре понял, что слишком поздно взялся за инструмент, да и денег это стоило немалых. И занятия прекратились.
Летом 1922 г. Сережа приехал погостить в Киев к бабушке Марии Матвеевне и дяде Василию Николаевичу, которые продолжали жить на Некрасовской улице. В то время в Киеве, в семье своей тети Ольги Яковлевны и ее мужа Юрия Николаевича Москаленко проводила свой отпуск Маргарита Ивановна Рудомино - будущая жена Василия Николаевича. Маргарита Ивановна вспоминала, что со времени ее первого знакомства с Сережей в Плютах в 1916 г. он очень изменился: вырос, возмужал и мало походил на тех мальчишек, с которыми росла она. В этот раз он поразил ее своей любознательностью и бойкостью. Она приехала из Москвы и его интересовало все, что происходило в столице. Они гуляли по киевским улицам и паркам, много говорили о происходящем - в общем стали друзьями.
В августе Василия Николаевича послали в командировку в Канев и Ртищев - небольшие города на Днепре, недалеко от Киева. Маргарита Ивановна и Сережа поехали с ним. И вот во время этой поездки произошел эпизод, едва не стоивший всем троим жизни.
Случилось это в Каневе. По вечерам после работы Василий Николаевич обычно брал с собой Маргариту и Сережу, они шли на Днепр, садились в какую-нибудь рыбачью лодку и переправлялись на другой берег. Там лежали на песке, купались, потом возвращались домой. В один из таких вечеров, на обратном пути, они вдруг заметили, что на дне лодки появилась вода. Вначале это их не испугало - показалось даже романтичным. Они со смехом вычерпывали воду, ощущая себя героями приключенческого фильма. Однако вода быстро прибывала и грозила затопить лодку, которая еще не достигла и середины очень широкой в этом месте реки. Василий Николаевич плавать не умел, Маргарита долго держаться на воде не могла. Ни одной лодки, которая могла бы оказать им помощь, поблизости не было. Дело принимало нешуточный оборот. И вот тут силу воли, решительность и спокойствие проявил Сергей. Маргарита Ивановна рассказывала, что он крикнул: «Без паники!», а потом, быстро сориентировавшись, властно сказал: «Слушаться меня. Все будет в порядке... Дядю Василия я беру на себя и доставлю его на берег при условии - не хватать меня за шею, руки или ноги. Вы, Маргарита, когда очень устанете, можете слегка держаться моей руки. Во всяком случае, поплывем рядом, и я вам тоже помогу добраться до берега. Главное - спокойствие, без моего сигнала ничего не делать. Сейчас продолжаем вычерпывать воду, а ты, Василий, веди лодку к берегу». Сам он энергично работал веслами. Лодка продолжала наполняться водой, Василий Николаевич и Маргарита с трепетом ждали сигнала Сергея прыгать в воду. Внезапно из-за поворота появился бакенщик, зажигавший огни на реке. Услышав крики, он подплыл к терпящим бедствие и помог перебраться в его лодку. Буквально через несколько мгновений все увидели, как покинутая дырявая лодка быстро уходит под воду. Так удалось избежать катастрофы - в значительной степени благодаря мужеству и самообладанию подростка, его умению с юных лет взять ответственность на себя, предотвратить панику и необдуманные поступки испуганных людей. А ведь в ту пору ему было всего 15 лет! Жизнь потом неоднократно предоставляла ему возможность проявить эти сильные стороны своего характера.
Вернувшись из Киева, Сергей узнал, что в Одессе открывается строительно-профессиональная школа № 1 и решил поступить туда. Выдержал вступительный экзамен и был принят. Здесь, в стройпрофшколе, он познакомился со своей будущей женой, моей мамой Ксенией Максимилиановной Винцентини - Лялей, как все ее звали. Ей в то время тоже исполнилось 15 лет. По описанию Марии Николаевны, это была «высокая, стройная, красивая девушка с чудесной золотой косой, буквально в руку толщиной, прекрасным цветом лица и очаровательными голубыми, как небо, глазами в черных ресницах. Хороший овал лица, красивые зубы и очертания губ. Вообще головка ее напоминала изображение с английской гравюры. И умница была. Хорошо училась, из интеллигентной семьи».
Сведений о далеких предках по линии Винцентини и об истории этой редкой в нашей стране фамилии в семье не сохранилось. Самые ранние сведения относятся к моему прадеду, Николаю Викентьевичу Винцентини, известному в России виноделу. Будучи по происхождению римско-католического вероисповедания, Максимилиан Викентиев Винцентини в 25-летнем возрасте подал прошение на имя архиепископа Херсонского и Одесского Димитрия и 1 декабря 1870 г. был «присоединен к православной церкви с наречением имени Николай». В 1874 г. он окончил Уманское училище садоводства, получив звание ученого садовника. В последующие два года проходил практику в отделе виноделия Императорского Никитского сада, что предопределило его будущую специальность. Затем преподавал ботанику, садоводство и виноградарство в Бессарабском училище садоводства, основанном в Кишиневе в 1842 г., а с 1 января 1878 г. в течение 15 лет был директором этого училища, не оставляя и преподавательской деятельности. В 1890-1891 гг. его командировали за границу для ознакомления с виноградарством в винодельческих районах Франции и Германии, а также с организацией учебных заведений по виноградарству и виноделию. По инициативе Н.В. Винцентини Бессарабское училище садоводства было преобразовано в училище виноделия. Со временем оно
Максимилиан Николаевич Винцентини,
будущий тесть С.П. Королева.
Ромны, 1914 г.
Софья Федоровна Винцентини,
будущая теща С.П. Королева.
Ромны, 1914 г.
превратилось в крупнейшее в России учебное заведение своего профиля. Научные труды Н.В. Винцентини пользовались большой популярностью среди виноделов. За заслуги перед городом ему было присвоено звание Почетного гражданина Кишинева. При советской власти училище стало одним из основных винодельческих учебных заведений в СССР. К сожалению, никаких фотографий Николая Викентьевича в семье не осталось - они погибли вместе с имуществом семьи во время гражданской войны.
Женился Николай Викентьевич 2 февраля 1879 г. Сохранилось свидетельство Кишиневской Свято-Ильинской церкви о бракосочетании директора Бессарабского училища садоводства Николая Викентьевича Винцентини, православного вероисповедания, тридцати трех лет, с девицею Амалией-Агнессой двадцати лет, римско-католического вероисповедания, дочерью жителя города Кишинева Франца Гефингера. Ее отец, Франц Гефингер, являлся купцом 3-й гильдии. Мать, Луиза, урожденная Менкини, из дворян, владела имением, полученным по наследству от отца, отставного унтер-офицера Уланского полка Австрийской империи Петра Менкини, родом из Италии. Она была акушеркой. В декабре 1858 г. было возбуждено «Дело о несостоятельности купца Франца и жены его Луизы Гефингер», которое привлекло к себе внимание и даже вошло в Сборник судебных решений Бессарабского статистического комитета.
В семье Гефингер кроме дочери Амалии были сын Андрей и дочь Луиза. Андрей учился в Санкт-Петербурге и в 1885 г. получил звание зубного врача. Он работал в Санкт-Петербургской больнице Покровской Общины сестер милосердия. Луиза окончила в 1881 г. Женские врачебные курсы при Медико-хирургической академии Санкт-Петербурга в одном из первых выпусков
Ксения Максимилиановна Винцентини (Ляля),
будущая жена С.П. Королева. Ромны, 1914 г.
Юрий Максимилианович Винцентини,
брат будущей жены С.П. Королева. Ромны, 1914 г.
женщин-врачей в России. С конца 1880-х годов она работала врачом городской больницы в Кишиневе.
Николай Викентьевич Винцентини умер 12 сентября 1893 г. в возрасте 47 лет от болезни почек и похоронен вместе со своей женой в Кишиневе на Армянском кладбище, недалеко от церкви.
У Николая Викентьевича и Амалии Францевны было трое детей: сын Максимилиан, мой дедушка, и две дочери - Елизавета и Мария. После смерти мужа Амалия Францевна, оставшаяся с тремя малолетними детьми, обратилась к Императору Александру III с просьбой о назначении ей за службу мужа «усиленной» пенсии, необходимой для оплаты обучения в гимназии двух старших детей. Ее просьба была удовлетворена в «знак уважения к полезной деятельности личного почетного гражданина Винцентини, оставившего свое семейство без всяких средств к существованию». Со дня смерти мужа его вдове была назначена «усиленная» пенсия в размере 450 рублей в год.
Семья Винцентини была дружна с семьей Федора Ивановича Трофимова, преподавателя женской гимназии, и его жены Надежды Алексеевны. Их единственная дочь Софья родилась в 1883 г. когда Максимилиану было 3 года. Уже тогда родители решили, что их дети в будущем поженятся. Так и вышло. Дети дружили, полюбили друг друга и в 1904 г., когда Максимилиан окончил Московский институт инженеров транспорта и приехал в Кишинев, они обвенчались. Получить высшее образование Софье, несмотря на ее горячее желание (а она хотела стать врачом), не удалось, так как родители были против. Она окончила с золотой медалью гимназию, прекрасно играла на фортепиано, в совершенстве владела французским языком. Максимилиан тоже хорошо играл на фортепиано и обладал красивым баритоном. Однажды, в студенческие годы, он аккомпанировал даже самой А.В. Неждановой, которая пела на концерте в его институте. Благодаря любви к музыке и общению, всюду, где бы ни жили мои дедушка и бабушка, у них в доме постоянно звучала музыка, собирались друзья и устраивались домашние концерты. В дружбе, любви и согласии они, несмотря на жизненные трудности и невзгоды, прожили вместе 51 год, отметив в 1954 г. свою золотую свадьбу.
После окончания института Максимилиан Николаевич получил назначение в литовский город Поневеж, а затем в Гомель, где в 1905 г. в семье Винцентини родился сын Юрий. Через полтора года, 16 (29) августа 1907 г., в Кишиневе родилась моя мама. Из Гомеля семья переехала в город Осиповичи, а потом в Ромны, куда Максимилиан Николаевич был назначен начальником дистанции пути. Жили рядом с вокзалом в большом казенном доме с садом и оранжереей. В этом же доме находились контора и служебный кабинет Максимилиана Николаевича. В Ромнах моя мама училась в женской гимназии, а ее брат Юрий - в реальном училище. Но эта учеба во время революции и гражданской войны не была регулярной, поскольку власть тогда постоянно менялась. Мама вспоминала, что каждый раз, просыпаясь утром, все спрашивали, какая сегодня власть. Вскоре Максимилиана Николаевича направили в Одессу на строительство железнодорожной линии, которая должна была соединить Одессу с Днестром и обеспечить топливом днестровскую водонасосную станцию. Благодаря этому жители Одессы получали бы в достаточном количестве питьевую воду. Летом 1918 г. семья Винцентини переехала в Одессу. Не имея постоянной квартиры, временно жили в железнодорожном вагоне на станции Пересыпь. Однажды, возвращаясь из города, они с ужасом увидели, что горят вагоны с их домашней утварью и имуществом знакомого инженера, также направленного на работу в Одессу. Оказалось, что поджог совершили белогвардейцы. В результате пожара из вещей не осталось почти ничего, и жизнь моей мамы, ее родителей и брата, и без того непростая, стала еще труднее. Многие одесситы занимались в то время обменом и продажей вещей, им же продавать и менять было нечего. В довершение всего мама заболела сыпным тифом и ей пришлось перейти в предоставленный в связи с карантином другой вагон. Родители выбивались из сил, чтобы как-то обогреть помещение, где лежала больная, снимали вагонные полки, пилили их, жгли в железной печке. Брата Юрия на время болезни сестры переселили к знакомым. Между тем состояние мамы долгое время оставалось тяжелым. Длительный срок она находилась без сознания. Никаких лекарств не было. Изредка приходивший врач считал положение почти безнадежным, но благодаря самоотверженному уходу родителей мама выжила.
В скором времени Максимилиан Николаевич получил две смежные комнаты на Софиевской улице в бывшем барском особняке, хозяин которого продолжал жить в одной из комнат. В остальных поселилось много разных жильцов, в том числе семья Александра Матвеевича Кованько, генерал-лейтенанта русской армии, видного организатора военного воздухоплавания и авиации, возглавлявшего в течение тридцати трех лет (с 1885 по 1918 гг.) единственное в то время в России воздухоплавательное учебное заведение (Воздухоплавательный парк, с 1910 г. - Офицерская воздухоплавательная школа). Сам A.M. Кованько совершил 80 свободных полетов на воздушном шаре. Тогда говорили: «Глянь-ка, Ванька, летит Кованько!» В 1985 году в Ленинграде к столетию создания учебного воздухоплавательного парка на здании бывшего офицерского собрания в память о A.M. Кованько была установлена мемориальная доска.
В семье Кованько росла дочь Варвара, ровесница моей мамы, с которой ее в дальнейшем связывала многолетняя дружба. В той же квартире жил с семьей бывший начальник Рижского порта Михаил Михайлович Фонзервайде, имевший охранную грамоту, подписанную В.И. Лениным, за помощь революционерам в Риге. Вместе с одной из его дочерей, Марией, мама летом 1920 г. продавала на базаре стаканами воду. «Товар» подруги приносили в бидонах из дома, а покупателей зазывали восклицаниями: «Кому воды холодной с ледом?». Мария Михайловна (в дальнейшем Терницкая) обладала прекрасным голосом и позже пела в театре оперетты. До конца своих дней она оставалась близким другом нашей семьи.
В Одессе в тот период было очень голодно и холодно. Софья Федоровна не могла работать из-за частых приступов желчнокаменной болезни. Максимилиан Николаевич работал в правлении Одесской железной дороги. Отапливались тогда железными печками-«буржуйками», которые требовали много дров. Поэтому исключительную ценность представляли деревья, росшие возле дома. Было даже установлено дежурство жильцов - а в доме их было довольно много - около каждого дерева, находившегося во дворе или на улице. Все опасались, что в темноте кто-нибудь из другого дома срубит «их» дерево, которое они сами уже наметили спилить. Ночью дети стояли на страже, а взрослые пилили дерево, потом разрезали его на мелкие части и делили между собой. Однако от холода это спасало ненадолго, и мама с братом стали ходить по дворам наниматься пилить и колоть жильцам дрова. За заготовку довольно большого количества дров они получали «чурку», которую торжественно приносили домой. Повезло еще, что во дворе дома на Софиевской улице жила мамина подруга Люся Соболева, мать которой держала корову. И вот две семьи - моей мамы и генерала Кованько, которого уже не было в живых (он умер в 1919 г.), - загодя, летом, покупали у Соболевых навоз, смешивали с водой и соломой, выкладывали в деревянные коробки без дна и без крышки - изложницы (формочки), утрамбовывали ногами и затем сушили «продукт» на солнце. Полученные таким образом брикеты, так называемые кизяки, зимой использовали в качестве топлива. Потом им посоветовали смешивать навоз с мелкими фракциями угля и угольной пылью - штыбом. Надо было идти в порт, где разрешалось брать штыб, приносить его, смешивать с водой и навозом, лепить руками шарики и затем высушивать их.
Получалось отличное топливо, почти не уступавшее углю. Его использовали, чтобы согреть помещение и что-нибудь приготовить. Но готовить было практически нечего. Максимилиана Николаевича с семьей, как и других жителей Одессы, прикрепили к одной из столовых недалеко от дома, вблизи Соборной площади, куда мама вместе с братом и соседями по квартире, в том числе с детьми генерала Кованько, отправлялись каждый день. Там, простояв довольно долго в очереди, они получали в судки по специальной норме паек: «пер. суп - яч. ка» (перловый суп - ячневая каша), на следующий день «яч. ка - пер. суп» или «пер. каша» и т.д. Это было пропитание, которое Софья Федоровна умудрялась оставлять еще и на ужин.
В большом дефиците в то время была соль. Как правило, служащим выдавали немного соли и лаврового листа, но этого было недостаточно. Мама с братом ездили на Куяльницкий лиман и собирали соль там. Она была грязная, темная, почти черного цвета. Ее приходилось долго промывать там же в морской воде, потом сушить. В результате получались серые кристаллики. Эту соль, конечно, совсем не такую, какую мы употребляем сейчас, уже можно было использовать для обмена и в пищу.
Большие трудности были и с питьевой водой. В ту пору ее в городе было недостаточно. Именно поэтому началось строительство железнодорожной ветки для обеспечения топливом водонасосной станции, находившейся на берегу Днестра, которая дала бы Одессе воду. Чтобы снабжать водой семью, Максимилиан Николаевич с другом, инженером Николаем Еремеевичем Мысливым, служившим его помощником еще в Ромнах, нанимали тачку с бочкой для воды и вчетвером, вместе с мамой и ее братом, спускались по крутому Нарышкинскому спуску в грузовой порт. Там они набирали воду и везли в город. Часть воды из бочки дети продавали, так как у каждого дома стояли люди с ведрами и ждали, что кто-то привезет воду. Еще часть отдавали хозяину бочки, остальную воду везли домой. В дальнейшем появилась возможность нанимать бочку на двух колесах. Ее можно было катить по рельсам, которые тогда в Одессе были двойными, с желобком. Эту бочку мама с братом везли из порта по Военному спуску уже без помощи взрослых. Юрий впрягался спереди, мама подталкивала бочку сзади. Рукавиц не было, а погода бывала разной. Однажды холодной зимой мама отморозила руки.
В Одессе довольно долго лимитировалось электрическое освещение. Керосиновые лампы были роскошью. Приходилось ограничиваться примитивными карбидными или масляными коптилками. Проблема была и с одеждой, особенно зимой. В основном перешивали и чинили старые вещи. Первое новое крепдешиновое платье маме сшили лишь к окончанию института - в 1930 г. Особенно плохо обстояло дело с обувью. Летом ходили в «деревяшках» - самодельных сандалиях. Для своей семьи Максимилиан Николаевич делал их сам. «Деревяшки» состояли из двух частей. Передняя часть соединялась с задней кожаной полоской. Пятка упиралась в металлический задник, что обеспечивало устойчивость конструкции. В такой обувке ходили до холодов, и бойкое цоканье «деревяшек» разносилось по всей округе. Зимой мама носила допотопные бабушкины ботинки с высокой шнуровкой, а ее брат -старые ботинки отца.
В общем, жизнь была трудной. Она осложнялась еще и тем, что в начале 1920-х годов Максимилиана Николаевича трижды арестовывали органы советской власти. Никто не мог понять, в чем дело, но в квартире производили обыски, которые ничего не давали. Максимилиана Николаевича забирали на 2-3 недели в тюрьму, потом выпускали, и он продолжал работать на прежнем месте.
Через некоторое время семья переехала на улицу Островидова, бывшую Новосельскую, в квартиру, где жил один из друзей Максимилиана Николаевича по гимназии профессор В.Е. Ставраки. Заняли две комнаты несколько большего размера, чем на Софиевской, хотя тоже в коммунальной квартире - с длинным коридором, выходом из кухни на черный ход и антресолями для прислуги, которые теперь использовались как чулан.
Когда в Одессе открылись трудовые школы, маме и ее брату учиться в них не пришлось. Юрий, правда, некоторое время занимался в реальном училище им. Святого Павла, достопримечательностью которого была отгороженная красным бархатным шнуром парта с надписью: «Здесь сидел Лейба Бронштейн-Троцкий». Мама в тот период не училась нигде.
Дом на улице Островидова № 66 в Одессе,
где жила семья Винцентини.
Фотография автора. 1998 г.
Об открытии стройпрофшколы № 1 Софья Федоровна узнала от своей гимназической подруги Варвары Александровны Пора-Леонович, которая дружила с несколькими преподавателями этой школы и настоятельно рекомендовала ей определить туда детей - Юру и Лялю. Чтобы выдержать экзамен - сочинение, - Варвара Александровна, окончившая историко-филологический и археологический факультеты, некоторое время занималась с моей мамой, образование которой к тому времени ограничивалось старшим приготовительным и тремя начальными классами гимназии. Брат и сестра были приняты в один класс стройпрофшколы, который назывался там первым курсом. А второй, последний, год обучения носил название второго курса, или «клуба стажеров».
Стройпрофшкола заняла помещение бывшей Второй Мариинской женской гимназии («ведомства императрицы Марии») на углу Старопортофранковской и Торговой улиц. Это было прекрасное двухэтажное здание с высокими потолками, просторными классами, стройными окнами и большими чугунными лестницами. Позади него находился большой двор с баскетбольной и волейбольной площадками. Левое крыло школы занимал завуч Александр Георгиевич Александров, исключительно эрудированный, талантливый преподаватель и организатор. Он жил в двухкомнатной квартире с верандой и небольшим садом. Заведующим школой был назначен одесский архитектор В.А. Бортневский. Он мало интересовался школьными делами и был слабым педагогом. Фактическим руководителем и организатором всего учебного процесса являлся А.Г. Александров.
Эта школа была первым, но не единственным открывшимся в городе учебно-профессиональным заведением. Она отличалась от других очень
Здание стройпрофшколы в Одессе, где учились С.П. Королев, К.М. и Ю.М. Винцентини. Фотография начала XX в.
сильным составом преподавателей, притом исключительно мужчин. Будучи человеком широких взглядов, А.Г. Александров стремился собрать в своей школе лучших педагогов и организовать учебу так, чтобы она давала ребятам обширный круг знаний. И это ему удалось. Многие педагоги до революции были преподавателями и даже профессорами вузов и теперь, когда институты не работали, оказались не у дел. Так, профессор и доцент Одесского политехнического института Борис Леопольдович Николаи и Владимир Петрович Твердый преподавали: один - строительную механику и сопротивление материалов, другой - физику и теоретическую механику. Старший преподаватель строительного института Федор Акимович Темцуник вел математику, бывший заведующий кафедрой латинского языка медицинского института, литературовед Борис Александрович Лупанов - курс русского языка и литературы, ученик И.Е. Репина и К.К. Костанди, выпускник Одесского художественного училища и Петербургской академии художеств Александр Николаевич Стилиануди - живопись и черчение. Это благодаря А.Н. Стилиануди чертежи моего отца уже в то время отличались законченностью, характерной для выпускника технического вуза. Учителем немецкого языка был немец Готлиб Карлович Аве.
Столь квалифицированный состав преподавателей для учащихся школы был особенно важен, учитывая, что они, не получившие систематического образования, должны были за два года пройти практически весь курс средней школы и подготовиться к обучению в высших учебных заведениях. Кстати, в то время стройпрофшкола № 1 была единственной в Одессе, дававшей своим выпускникам право поступления в вузы без экзаменов. Преподавателей стройпрофшколы отличал не только высокий профессионализм, но и широкая общая культура, которую они старались привить своим ученикам. Почти все педагоги знали иностранные языки, многие играли на музыкальных инструментах. Так, В.П. Твердый прекрасно играл на фортепиано, А.Г. Александров - на скрипке. С целью расширения кругозора учащихся в школе были организованы всевозможные кружки: математический, физический, литературный и другие. Был и драматический кружок, которым руководили учитель П.С. Златоустов и в ту пору никому неизвестная, а в дальнейшем одна из ведущих актрис Малого театра, народная артистка РСФСР Дина Васильевна Зеркалова. Там не только интересно ставили пьесы А.Н. Островского, но и занимались дикцией, часами декламируя фрагменты гомеровской «Илиады».
Класс, в котором учились мои родители, находился на первом этаже. В ту пору впервые было введено совместное обучение мальчиков и девочек, но, в отличие от современной школы, мальчики не сидели за одними партами с девочками: два ряда парт были для девочек, два ряда - для мальчиков. Мама сидела за второй партой во втором ряду от окон рядом со своей близкой подругой Лидой Гомбковской, в дальнейшем женой завуча школы А.Г. Александрова. Отец сидел за третьей партой в следующем, третьем от окон ряду со своим другом Валей Божко. Вале во время гражданской войны взрывом оторвало кисть правой руки, но это не помешало ему хорошо заниматься, научиться чертить левой рукой и в дальнейшем стать инженером-строителем.
Возрастной состав учащихся был пестрым, встречались даже двадцатилетние. Самой младшей была моя мама - ей только что исполнилось 15 лет. Занятия были организованы так, что помимо общеобразовательных предметов ученики проходили специальные производственные дисциплины, поскольку школа имела приставку «стройпроф». На ее архитектурно-строительном и санитарно-строительном отделениях готовились каменщики, штукатуры, плотники, кровельщики, водопроводчики. Конечно же, в школе имелись мастерские. Оборудовать их было нелегким делом. А.Г. Александров ездил по различным предприятиям, добывал верстаки, станки, материалы, инструмент. Кое-кто из учеников принес что-то из дома. А самое главное, удалось приобрести деревообрабатывающую мастерскую. Ее разместили под лестницей, и занятиями учеников руководил бывший владелец мастерской старый опытный мистер-столяр Константин Гаврилович Вавизель. Мальчики были в восторге, а девочкам эти занятия не очень нравились - казались ненужными. Тем не менее все обязаны были там работать: строгать, долбить, пилить, красить. К окончанию школы каждый должен был уметь самостоятельно сделать табуретку, скамейку или стул. Занятия эти развивали производственные навыки и творческие способности. Кстати, именно там, в школьной мастерской, мама научилась держать долото и молоток, что пригодилось ей в будущей работе травматолога-ортопеда. Несмотря на разное отношение к работе в мастерской, все ученики уважали и даже любили старика Вавизеля, который очень переживал, если его подопечные делали что-то не так. В таких случаях он только горестно вздыхал, сокрушенно оценивая работу своих воспитанников.
Одним из самых прилежных учеников, по рассказам мамы и других стройпрофшкольцев, был Сережа Королев, принимавший активное участие в оборудовании мастерской, перевозке и установке станков, работе на них. Он сразу отдался этому делу, что называется, «с головой», пропадал в мастерской
Пенал, которым пользовался Сережа Королев в стройпрофшколе в Одессе. 1922-1924 гг.
Карандашница, сделанная Сережей Королевым из корпуса гранаты в Одессе. 1923 г.
день и ночь, строгал, пилил, точил - всячески старался научиться понимать дерево. Не брезговал никакой работой. Расстегнет воротничок сорочки, засучит рукава - и за дело. И в дальнейшем на многих студенческих фотографиях он в таком же виде - за работой над планером или самолетом. Физический труд никогда не мешал ему учиться, а производственные навыки, полученные в школе, пригодились в жизни. Когда кому-то из девочек было трудно что-либо смастерить, им помогали мальчики и среди них всегда - Сережа. Ладные табуретки и прочие немудреные изделия, сделанные его руками, вызывали радостную улыбку старика Вавизеля. Одной из таких поделок была карандашница, изготовленная из корпуса гранаты. Она хранится в домашнем музее моего отца. Здесь же деревянный пенал, которым он пользовался во время учебы в стройпрофшколе.
В классе все учились хорошо. Во всяком случае, не было никаких отстающих. Если кто-то чего-либо не знал и получал плохую оценку, это казалось неожиданным, случайным событием. Никто никого не подтягивал, просто все друг другу помогали. В школе было настолько интересно, что даже через много десятков лет мама и ее брат с восторгом вспоминали эпизоды своей школьной жизни, в частности диспуты, которые устраивал прекрасный преподаватель литературы Б.А. Лупанов. Сам он очень любил Льва Толстого и всячески прививал любовь к нему своим ученикам. Диспуты проводились по всем крупным произведениям писателя. Много споров и дискуссий возникло, например, в связи с романом «Воскресенье». Мнения мальчиков и девочек были различными, а мой отец сказал, что «воскресенье сегодня еще не значит, что завтра не наступит понедельник». Это врезалось в память, и в классе потом вспоминали о «понедельнике» Сережи Королева.
Много переживаний было по поводу «Анны Карениной». Постоянно возникали споры о поведении главной героини и других персонажей романа. Спорили, даже выйдя из класса, и подчас получали замечания за шум и крики.
Сережа Королев. Одесса, 1922 г.
Вообще класс был энергичным и шумным. Иногда приходили преподаватели из других классов и высказывали недовольство не только ученикам, но и учителю. Занятия были интересными, поучительными, и я думаю, что мои родители с тех ранних пор полюбили Толстого потому, что его произведения не просто читали, а осмысливали. Любимой героиней моего отца была Наташа Ростова, и именно поэтому меня назвали ее именем. Мария Николаевна рассказывала, что незадолго до моего рождения она слышала разговор сына по телефону со своим товарищем. Отец говорил: «Знаешь, у меня ведь будет ребенок, будет дочь!» Очевидно, тот усомнился в точности такого прогноза, но отец сказал: «Нет, нет, только дочь, обязательно дочь, и я ее назову Наташей». И действительно родилась я, и меня назвали Наташей. Несомненно, что любовь отца к Толстому, оставшаяся на всю жизнь, была привита ему в школе.
Отец по всем предметам занимался хорошо. Изредка он обращался за помощью к отчиму Григорию Михайловичу, и тот объяснял ему непонятное по математике, а потом говорил: «Ну вот, теперь тебе все ясно, дальше решай сам». Если задача все же не поддавалась, Григорий Михайлович терпеливо объяснял еще раз, но никогда не решал за Сергея. Мария Николаевна и Григорий Михайлович придерживались мнения, что ребенок должен добиваться всего самостоятельно. Только однажды Мария Николаевна услышала от сына реплику: «Мне кажется, мама, папа не хотел решить задачу потому, что я не его родной сын». Она ответила: «Неправда, папа тебя любит. Он с тобой занимается, он работает для того, чтобы тебя растить, заботится о тебе. Ты же его называешь папой, и он действительно тебе как отец». Сын замолчал и больше таких слов не говорил.
Сергей не был отличником, не старался выделиться среди других, не поднимал сам руку, но когда его вызывали, обычно все знал и у математика был, можно сказать, в резерве. Он занимался охотно, серьезно и всегда помогал другим. Не всем давалась математика, особенно высшая, которую проходили в последнем классе. К тому же многие считали, что дифференциальное и интегральное исчисления им не пригодятся, так как не были настроены поступать в технические вузы, а собирались учиться в гуманитарных. Соученики отца вспоминали, что он не кичился знаниями, но если кому-то бывало трудно выполнить задания по математике или сопротивлению материалов, всегда подсаживался и с удовольствием, совершенно не стараясь казаться героем, объяснял все, иногда проще и доходчивее, чем преподаватель. Он учился хорошо не только благодаря своим способностям, но и потому, что с детства был приучен к систематической работе.
Одним из любимых предметов было черчение. Чертил отец быстро, легко, его работы отличались точностью и тщательностью исполнения, их даже отправляли на выставки. У него явно проявлялось тяготение к технике. Он с особым усердием осваивал технические дисциплины, которые, по его мнению, могли быть необходимы в овладении задуманной профессией. Из школьных кружков посещал только те, которые считал полезными для себя: математический, астрономический и физкультурный. А на занятиях, которые были ему неинтересны, сидел безучастно, с невидящими глазами и думал о чем-то своем, уверенный, что ненужным предметам не стоит уделять внимание. Так что он не был образцовым учеником, но в общей массе мальчиков и девочек выделялся целеустремленностью, любознательностью, трудолюбием и, по выражению соученицы Надежды Абезгус, «большими карими глазами, в которых всегда светилась мысль». Отец был постоянно поглощен собственными мыслями. Конечно, он не думал тогда о ракетах и космических полетах - его мысли и мечты были обращены к авиации. Он чувствовал, что должен и сможет сделать в этой области что-то полезное, а иначе - зачем жить? Рано или поздно каждый человек задумывается о смысле жизни. Для моего отца в 15-16 лет этот вопрос был решен. Вместе с тем, он понимал: чтобы добиться желаемого, необходимы сильная воля и знания, много знаний. И нельзя терять ни минуты - ведь жизнь так коротка. Уже тогда отец научился планировать свое время, что другим ребятам было в диковинку. Но не прочь был и пошалить. Например, любил перемещаться по коридору во время перемен на руках, ногами вверх, а потом сделал себе деревянные опоры для рук, какими пользуются безногие калеки. И вот на этих деревяшках он путешествовал по всей школе. Это была только его затея, и все знали, если слышали издали характерный стук и видели ноги, поднятые кверху: идет Сережа Королев. Он поражал всех этим постоянным хождением вверх ногами. Возможно, нечто и помимо мальчишечьей шалости было в этом его необычном занятии.
Сергей не любил пустой болтовни и когда девочки собирались в классе перед началом занятий, смотрел на них осуждающе или даже обрезал, если кто-то говорил, как ему казалось, глупости. А «глупости» девочки говорили нередко, им надо было все обсудить, даже мальчиков, сидевших рядом в классе, - они ведь становились уже девушками, и интерес к своим соученикам был естествен. Мальчики тоже оценивали соучениц не только «по уму», но и по внешности. Девочки это чувствовали и старались быть «на уровне». Никто из них не пользовался косметикой, не красил губы, никто не имел особенной прически - в ту пору это не было принято. Школьную форму тогда не носили, каждый ходил, в чем мог. Ученики были неважно одеты - денег в каждой семье не хватало, но все старались быть опрятными и причесанными. У мамы была огромная золотая коса, которую она закладывала большим пучком сзади и украшала бантом - черного, желтого или другого цвета.
Девочки постоянно выясняли, кто самый красивый в классе - Юра Винцентини или Сережа Королев. Мальчики же сопоставляли двух наиболее красивых девочек: Лиду Гомбковскую и Лялю Винцентини. Мнения, как обычно, не совпадали.
Класс, в котором учились мои родители и мамин брат, подобрался дружный и веселый. В свободное время часто собирались у кого-нибудь дома или всей компанией шли на море. Не раз ходили пешком на дачу к старосте класса Иде Тетельбаум, жившей на 16-й станции Большого Фонтана. Бывали там почти всем классом. Вместе купались, пили чай, приготовленный родителями Иды, ночевали на сеновале. Иногда ходили купаться на Пересыпь, на «дикие» пляжи, укрытые среди скал. Мои родители всегда бывали вместе со всеми. На море стояли старые пароходы и баржи, и самым большим удовольствием отца и его школьного друга Жорки Калашникова было проплыть под широкой баржей и вынырнуть по другую ее сторону, а потом забраться на борт и насладиться восторгом и аханьем девчонок по поводу их геройства. А вечером шли на Соборную площадь («Соборку») - гуляли, веселились, что-то рассказывали, придумывали разные развлечения. Однажды нацепили на отца неизвестно где взятую большую косу, прикололи ее под шапочку Софьи Федоровны, он одел на себя чьи-то юбку и кофточку и торжественно под руку с мальчишками прогуливался под смех и восторженные возгласы окружающих.
Одним из забавных эпизодов юности моих родителей было их участие с группой школьников в постановке балета «Корсар». Пригласила их туда одноклассница Нина Дадашвили, танцевавшая в кордебалете оперного театра. Участие ребят заключалось в том, что они, находясь под огромным ковром и непрерывно двигаясь, должны были изображать бушующее море, по которому «плыл» корабль. Не обошлось без курьеза, притом на премьере. По сюжету корабль должен был утонуть, но сделанное в полу отверстие не соответствовало его габаритам и он никак не хотел туда провалиться. Оркестр вынужден был повторить соответствующий музыкальный фрагмент, а «артисты» продолжали изображать волны до тех пор, пока отверстие не было увеличено до нужных размеров. Ребята вылезли все в пыли, но страшно гордые тем, что участвовали в спектакле знаменитого театра.
Иногда собирались на Платоновом молу, в квартире отца. Там в день его шестнадцатилетия, 12 января 1923 г., моя мама и ее брат впервые познакомились с Марией Николаевной. Ей тогда было 34 года, а выглядела она еще моложе. Живая, энергичная, веселая, она была очень хороша собой. На праздновании 92-летия бабушки 13 марта 1980 г. Юрий Максимилианович признался: «А знаете, Мария Николаевна, все школьники из нашего класса в Одессе были вашими обожателями, я же был просто влюблен в вас и в школе, и даже в студенческие годы. Мне казалось, что вы - самая интересная, самая красивая женщина!».
Но чаще все-таки собирались на улице Островидова, в доме № 66, в квартире, где вместе со своими родителями жили мама и ее брат Юрий. Одноклассники любили бывать у них, потому что здесь всегда было тепло, уютно и весело. Такую обстановку создавали прежде всего Максимилиан Николаевич и Софья Федоровна. Оба красивые,
Яхта «Маяна». Одесса, 1920-е годы.
музыкальные, гостеприимные, они как магнит притягивали к себе мальчишек и девчонок - товарищей их сына и дочери. Умные родители считали друзей своих детей своими друзьями, умели понять волнения, переживания, стремления подростков и те платили им неизменным уважением и любовью. Здесь пели, танцевали, разгадывали шарады, читали стихи, обсуждали новинки театральной жизни и... ели мамалыгу, которую лучше всех умел готовить Юрий Винцентини. Максимилиан Николаевич пел и играл на пианино. Он отличался большим чувством юмора и всегда был душой общества. Хорошо играли на пианино Софья Федоровна, Юрий, моя мама, Лида Гомбковская и другие. Сергей бывал здесь постоянно и сразу преображался, становился жизнерадостным и остроумным. Неспроста мамина подруга Люся Меликова придумала такие стихи:
Вот Сережа Королев. Делать ласточку готов
Он хоть каждую минуту. И подобно парашюту
Через стол его несет, он летает как пилот!
Я б желала поскорее ему крылья приобресть,
Чтоб летать он мог быстрее в дом, где цифры 6 и 6!
Уже тогда, в самом начале учебы в стройпрофшколе, у отца зародилось чувство влечения к моей маме. Она была девушкой его мечты, и он влюбился в нее с первого взгляда. Но влюблен был в маму не только он - за ней ухаживало много юношей. В тот период никаких особых отношений между моими будущими родителями не было, но он ужасно ревновал ее ко всем. Если видел рядом с ней какого-то парня, говорил ему грубости и дерзил. А за ней ухаживали не только стройпрофшкольцы, но и студенты Одесского политехнического института, со многими из которых она познакомилась на квартире своей подруги Наташи Лапкиной, - ее брат, Сережа Лапкин, был студентом, и дома собирались его товарищи. С ними она бывала в яхт-клубе и даже научилась управлять яхтой. У Лапкиных была моторная лодка «Квакушка», на которой иногда ходили без мотора, под парусом и участвовали в соревнованиях. В яхт-клубе бывали Жорка Калашников, Жорка Назарковский, Володя Бауэр и, конечно, мой отец, который ходил на яхте «Маяна». Несколько раз он брал с собой мою маму, и они вдвоем уходили на быстроходном красивом судне далеко в море.
В те времена в Одессе было три спортивных клуба, где занималась молодежь. Спортклуб № 1 «Сокол» посещали мой отец, мамин брат, Калашников и другие. Мама еще до поступления в стройпрофшколу начала заниматься в клубе № 2 «Турн ферейн» (в переводе с немецкого - «Гимнастическое общество»). Третий клуб назывался «Макаби». Во всех клубах имелись спортивные снаряды, проводились занятия по гимнастике, устраивались внутри- и межклубные соревнования. Отец усердно занимался гимнастикой, но думаю, что увлекался спортом, главным образом, потому, что считал это важным для своей будущей профессии авиатора. Кстати, уже в те юные годы он строго выполнял им самим составленный режим дня: 6 часов - подъем, 6.15 - гимнастика, 6.30 - завтрак, 7.00-8.00 - плавание в море, 8.30-13.00 - стройпрофшкола, 13.00-15.00 - спортклуб, 15.00 - обед и т.д. Он уже тогда старался разумно и максимально организованно использовать свое время.
На первом курсе стройпрофшколы мама начала изучать стенографию, считая, что это может помочь ей в студенческие годы, - а она мечтала получить высшее медицинское образование - и, кроме того, пригодится для заработка. Окончив курсы, мама действительно периодически подрабатывала потом, стенографируя выступления на конференциях и съездах в Одессе, ездила в Балту и другие города, получая за короткий срок подчас столько же, сколько ее отец, инженер, за целый месяц. Когда мой отец узнал, что мама ходит на курсы стенографии, он немедленно записался туда же. Обучались по звуковой системе «Тэрнэ». Для занятий надо было иметь слух, так как все основывалось на звуках. Мои родители, находясь в одной группе, соревновались друг с другом в скорости записи знаков. Будучи очень самолюбивым, отец стремился не только не отстать от мамы, но и быть всегда впереди. Они занимались несколько месяцев и вместе закончили курсы, получив соответствующие свидетельства.
«Н.К.П.
Одессгубпрофобр
Курсы по подготовке технических сотрудников правительственных и общественных коммерческих учреждений
12 июня 1924 г.
№ 29/829 гор. Одесса
Новосельская № 87
Свидетельство
Настоящее свидетельство выдано педагогическим советом курсов по подготовке технических сотрудников правительственных общественных и коммерческих учреждений в городе Одессе Сергею Павловичу Королеву в том, что он прослушал общий курс стенографии по слуховой системе М.А. Тэрнэ и на выпускном испытании 5 мая 1924 года показал Отличные успехи.
Председатель педагогического совета
Заведующий курсами /Иванов/ подпись
Секретарь совета подпись».
Позднее, после ареста отца, знание стенографии помогало моим родителям общаться. В записочках, которые отец умудрялся передавать маме из мест заключения, он нередко писал несколько строчек именно стенографически. Даже на модели первой советской ракеты, запущенной в Нахабино в 1933 г. и находящейся сейчас в Мемориальном доме-музее отца в Москве, есть его монограмма «СК», написанная стенографически. И на письмах, которые мама получала от него из разных мест, он подписывался «Сергей», а сбоку часто, специально для нее, ставил знакомый стенографический символ.
В какой-то момент девочки из класса решили, что нужно заниматься танцами. Тогда такие занятия были не в моде, но все же кружки по изучению бальных танцев существовали. Мама с группой своих подруг записалась в такой кружок, находившийся в районе Греческой улицы. Причем сделали они это по секрету от мальчишек, чтобы те не знали туда хода и над ними не смеялись. Но тайна быстро была раскрыта. Так как девочки на какое-то время пропадали, мальчики решили выследить, где они бывают. И вот, когда заговорщицы выходили после третьего занятия из танцевального класса, у дверей они встретили ехидно улыбающихся моего отца, Юру Винцентини, Жорку Калашникова, Жорку Назарковского и других. Те были страшно возмущены, что девочки танцуют, а они нет. В тот же день мальчики тоже записались в кружок и все стали заниматься вместе. Учили чарльстон, вальс-бостон и даже «малопристойный», по воззрениям тогдашних бабушек, фокстрот. Занятия продолжались около полутора месяцев. Мама, кроме обучения танцам, училась еще и игре на фортепьяно во 2-м музыкальном техникуме на Пушкинской улице.
Каждый день видя из окон квартиры море, отец не мог не обратить внимания на базу гидросамолетов в Хлебной гавани. Самолеты взлетали с обособленной
Свидетельство об окончании С. П. Королевым курсов стенографии.
Одесса, 12 июня 1924 г.
молом водной глади и кружились над морским простором. Однажды отец с Жоркой Калашниковым и двумя другими ребятами пошли туда посмотреть. Однако это оказалось непросто, так как вход на мол был перекрыт колючей проволокой, а за ней ходил часовой, не разрешавший подойти поближе. Но удержать ребят было невозможно. По соседству с молом находилась затопленная землечерпалка. Друзья подплыли к ней, сложили на выступавшей из воды ее части одежду и поплыли вдоль мола. А дальше можно было увидеть много интересного. Так продолжалось день, другой, третий. Наконец, это всем надоело. Всем, кроме моего отца, который продолжал туда ходить, подплывать к молу, цепляться за какие-то конструкции и наблюдать. Однажды часовой на него прикрикнул: «Что ты здесь вертишься? Зачем торчишь тут, парень?» На что тот простодушно ответил: «А мне интересно. Хочу посмотреть, как эти машины летают». - «Ну, интересно, так полезай сюда, помогать будешь». А ему это и нужно было. Он моментально пролез под проволоку, стал приглядываться и помогать. Вышел начальник базы, военный летчик, спросил: «Откуда этот парень?» - «Да он тут без конца глаза мозолит, я позвал его, чтоб помогал», - ответил часовой. В общем, отец там прижился. Механик начал обучать его собирать мотор, летчики беседовали с ним о премудростях авиации и стали брать в полеты. Сначала Мария Николаевна ничего не знала, потому что он говорил: «Мамочка, пойду поплавать с Валей Божко или с Жорой Калашниковым». - «Ну, что ж, идите». «Ребята растут, какая-то самостоятельность им уже необходима», - думала она. И вдруг однажды выяснилось, что сын летает. А выяснилось так. Однажды она шла с ним по Пушкинской улице. День стоял чудесный. Над морем в небесной голубизне медленно плыли кучевые облака. Мария Николаевна взволнованно сказала: «Посмотри, Сереженька, до чего красивы облака на фоне неба!» И вдруг у него сорвалось: «Если бы ты видела, какие они красивые вблизи, когда солнце их золотит!» Она остановилась в изумлении. - «Ты что, летал?» Он на секунду смутился - ведь раньше никогда не врал, а мама всегда учила смотреть в глаза и говорить правду. Он повернулся к ней и сказал: «Да, мамочка, я летал и когда буду хорошо летать, возьму тебя с собой. Ты увидишь, какое наслаждение смотреть оттуда вниз на землю и на облака!» Так она узнала, что он летает. Эта новость стала источником многих тревог - ведь в газетах часто писали об авариях самолетов. Вскоре стало известно о гибели гидросамолета, пилотируемого Александром Алатырцевым, который обещал моему отцу: «Я тебя покатаю, и мы пролетим через ворота Вайнштейна». Эти «ворота» находились в скальном массиве, и летать там было запрещено. Алатырцев был смелым человеком и прекрасным летчиком, но однажды, пролетая сквозь «ворота», разбился насмерть. Трагедию переживал весь город.
Когда Мария Николаевна и Григорий Михайлович узнали, что сын летает, они тоже стали интересоваться полетами, чтобы лучше понять ту сторону его жизни, которая была им совсем неизвестна. А самой первой его тайну узнала моя мама. Ей, единственной из девочек, поверял он свои мысли и мечты. В тот день, когда отец впервые поднялся в воздух, он прибежал к ней домой. Они сидели на балконе, и он с восторгом рассказывал об этом первом своем полете, о том, как у него замирало сердце - но не от страха, а от радости и восторга. Мама вспоминала, что была поражена выражением его лица, - он был необыкновенно возбужден и по-настоящему счастлив. Говорил, что мечтает снова подняться в небо, мечтает летать. Она слушала удивленно и недоверчиво. Но вскоре поняла, что это очень серьезно, что он бесповоротно выбрал свой жизненный путь.
В дальнейшем отец все больше увлекался авиацией, все чаще летал на гидросамолетах и постепенно стал своим в компании летчиков. Однажды они, отмечая какое-то событие, даже взяли его с собой в погребок «Гамбринус», названный так в честь покровителя пивного дела короля Гамбринуса и оставшийся с дореволюционных времен. В этот погребок на Преображенской улице забегали иногда и стройпрофшкольцы, возвращаясь с Австрийского пляжа или из яхт-клуба, - не столько, чтобы выпить пива, сколько погрызть вкусных черных сухариков. В памяти мамы остались длинные полутемные залы, куда посетители спускались прямо с улицы по узкой каменной лестнице. Столами служили огромные дубовые бочки, стульями - небольшие
Агитационный плакат. 1923 г.
бочонки. Необычная обстановка нравилась ребятам, и отец с удовольствием заходил в погребок вместе со всеми. Но то, что его взяли туда взрослые, военные летчики, что они считают его своим, придавало ему вес и в собственных глазах, и особенно в глазах изумленных сверстников.
Увлечение отца небом шло в ногу со всеобщим интересом к авиации, необыкновенно развившимся в 20-е годы в нашей стране и, конечно же, в Одессе. Молодежь увлекали призывы «Даешь крылья!», «Даешь мотор!», «Трудовой народ! Строй воздушный флот!», «Пролетарий - на самолет!» В строй-профшколе висел плакат: «От моделей - к планеру, от планера - к самолету!» Повсюду были развешаны обращения, призывавшие помогать созданию отечественной авиации. Шел сбор средств на постройку самолетов.
В 1923 г. были организованы ОДВФ (Общество друзей воздушного флота) и ОАВУК (Общество авиации и воздухоплавания Украины и Крыма). Вступительный взнос в ОАВУК составлял 50 копеек. Отец, решивший немедленно вступить в новое общество, попросил их у своей мамы. Конечно, Марии Николаевне было уже ясно, что интерес сына к авиации - не просто юношеское увлечение. Чтобы находиться ближе к подростку и лучше понимать его, Григорий Михайлович тоже записался в ОАВУК. Однажды туда пришла посылка - целый ящик книг, в основном на немецком языке, в которых никто не мог разобраться. Отец составил их список и принес несколько наиболее важных, с его точки зрения, книг домой. Он изучал немецкий язык в школе и попытался переводить с помощью словаря. Ему стал помогать отчим, который в молодости учился в Германии и свободно владел немецким. Эта работа была должным образом оценена - вскоре председатель общества Борис Владимирович Фаерштейн поручил отцу читать лекции по авиации для рабочих. Мария Николаевна вспоминала, что как-то сын сказал, чтобы его не ждали к обеду, так как он, наверное, вернется поздно. И объяснил, что идет в порт читать лекцию рабочим. Она с удивлением посмотрела на него: «Какую лекцию ты им можешь читать?» - «Лекцию по планеризму», - не без гордости ответил юноша. Однажды на одну из его лекций неожиданно пришел Григорий Михайлович и был поражен интересом и вниманием, с каким взрослые люди слушали 16-летнего паренька. А он, изучая специальную литературу, вскоре начал читать лекции на судоремонтных заводах имени Марти и Бадина (ранее - Белено Фендриха), Чижикова и других и даже получать за это деньги.
На этих лекциях бывала и моя мама. Она вспоминала, что ее удивляло не только внимание старых и молодых слушателей, но необыкновенное вдохновение и убежденность, с которой говорил юный лектор. Это внушало чувство гордости за него.
Просьба об оплате лекторского труда инструктора Сергея Королева.
Одесса, 30 августа 1924 г.
«Председателю Одесской Губспортсекции ОАВУК
Настоящим прошу оплатить лекторский труд инструктора т. Королева, читавшего лекции 2 раза в неделю в течение времени с15/VI по 15/VII с.г. в вверенной мне группе.
Итого за 8 (восемь) лекций.
Красвоенмор
Иванов
30/VIII-24 г. г. Одесса».
Эти занятия отец всегда проводил с увлечением. Побывав однажды на такой лекции, моя мама была потрясена его знаниями, логикой мышления и красноречием. По ее словам, она почувствовала силу и мощь его натуры, ей захотелось всегда и во всем ему помогать. И время не заставило себя ждать. В ту пору стройпрофшкольцы постоянно ходили заниматься в Одесскую публичную библиотеку, которую они по-свойски называли «публичкой». В этой прекрасной библиотеке имелись книги по всем разделам науки. Многое из того, что было рекомендовано прочесть и что читали другие ученики, например из греческой мифологии, отца не интересовало, вернее, он считал, что не может тратить попусту время. Он обычно просил мою маму прочесть это самой и потом рассказать ему. Мама честно все читала, конспектировала, а он в это время изучал книги и журналы по конструированию планеров и самолетов. По дороге домой она рассказывала ему прочитанное. Иногда они присаживались где-нибудь под фонарем и он записывал самое главное. Таким образом, изучала мифологию мама, а отец, благодаря ее обстоятельному рассказу и своей прекрасной памяти, всегда мог ответить на вопросы преподавателя и получить хорошие отметки. Мама помогала ему еще и тем, что по его просьбе подбирала в каталоге необходимую техническую литературу и таким образом экономила его время, которого ему уже тогда не хватало. Наверное, многим соученикам отца была непонятна его внешкольная жизнь, его одержимость, но мама его хорошо понимала.
Летом 1923 г., во время каникул между первым и вторым курсами стройпрофшколы, мама, ее брат и группа одноклассников, в том числе Лида Гомбковская, Жора Калашников и другие, в течение полутора месяцев работали на строительстве железнодорожной линии Выгода-Днестр. Они устроились туда через биржу труда благодаря Максимилиану Николаевичу, который был начальником этого строительства. Ребята с пользой провели время и заработали немного денег. Отец туда не поехал. Увлеченный авиацией, он с головой окунулся в дело, ставшее смыслом его жизни, и расстаться с ним даже на короткое время уже не мог.
Мама с удовольствием вспоминала лето 1923 года. Работа на строительстве была интересной. Занимались нивелировкой железнодорожного полотна. Мальчики работали с нивелиром и вели записи, а девочки держали рейки. Жили в немецкой колонии Карлсталь (Долина Карла) среди богатых немцев, у которых было много молока и масла. Но ребята на заработанные деньги могли купить у них только «сколотину» - то, что оставалось после приготовления масла. И вот эту сколотину в бидонах на телеге (поезда еще не ходили) они везли под выходной день домой своим родителям. При этом не каждому удавалось самому сесть на телегу, иногда приходилось идти за ней 20-25 километров. В Одессе был голод. Родители зарабатывали мало, служащим обычно выдавали только соль с лавровым листом, и помощь детей имела большое значение.
Во время пребывания в Карлстали школьники стали свидетелями необычайного зрелища - шествия огромного количества мышей. Влекомые неведомым инстинктом, голодные мыши строем бежали из Одессы к Днестру. Остановить их было невозможно. По мере продвижения необычного полчища в населенных пунктах били в набат, оповещая жителей, призывая закрывать помещения и не выходить на улицы. Но ребята, конечно, эти требования не выполняли. Они увидели поистине удивительную картину - в первый и последний раз в жизни, - и она осталась в памяти навсегда. А выглядело все так. Вдоль широкой песчаной дороги, по сторонам которой располагались дома немцев, двигалось многотысячное полчище мышей. Грызуны бежали, поднимая клубы пыли. Некоторые пытались проникнуть в дома и амбары. Поток был плотным и казался бесконечным. Не обошлось без курьезов. На следующий день Максимилиан Николаевич одел фуражку, в которой оказалась мышь, а Юрий, надевая сапог, раздавил в нем мышонка ногой. В тот день Максимилиан Николаевич повез ребят на берег Днестра, где находилась водонасосная станция, посмотреть, чем закончилось мышиное нашествие. А там произошло нечто невероятное: все отстойники станции были забиты мышами.
Сергей Королев (справа). В центре - красвоенмор Г. Иванов. Одесса, август 1924 г.
Мыши стремились переплыть Днестр, который в этом месте был не очень широк, и какому-то числу их это, видимо, удалось, но множество мышей погибло в отстойниках. По словам мамы, зрелище было ужасающим. Все это произвело такое неизгладимое впечатление, что, собираясь через много лет в Москве, мамины школьные друзья всегда со смехом вспоминали «мышиную эпопею» лета 1923 г.
В сентябре вновь начались занятия в школе. А отец все больше и больше увлекался авиацией. Он ходил на лекции, не пропускал ни одного заседания Губспортсекции, участвовал вработе1-й конференции планеристов, открывшейся 13 апреля 1924 г., и расширенного президиума Черноморской авиагруппы - 15 июля того же года, являлся членом Черноморской авиагруппы и технической комиссии кружка воздухоспорта Военморбазы, сам выступал перед рабочими с лекциями по авиации и планеризму и руководил планерными кружками на заводах имени Марти и Бадина и имени Чижикова, а также на Одесской военно-морской базе.
На заседании Губспортсекции при Одесском Губотделе ОАВУК 27 мая 1924 г. одним из вопросов повестки дня был отчет отца о работе кружка на заводе имени Чижикова. Вот выдержка из протокола:
«Об организации кружка при судоремонтном заводе им. т. Чижикова. Организатор кружка тов. Королев информирует ГСС о количественном и качественном составе кружка, указывает на низкий уровень знаний по авиации и сильное стремление его членов к работе. Кружок предполагает строить планер своей конструкции. Необходимы лектора для теоретических занятий».
Отдавшись любимому делу, отец ослабил внимание к учебе. Он скептически относился к школьным дисциплинам, которые отвлекали его от занятий в
Протокол заседания Губспортсекции с отчетом Сергея Королева о работе кружка на заводе им. Чижикова. Одесса, 27 мая 1924 г.
планерных кружках и авиаспортивной секции, от самостоятельного штудирования теории воздухоплавания. Это, естественно, привело к снижению успеваемости. Мария Николаевна вспоминала, как однажды к ним домой, на Платонов мол, неожиданно пришел преподаватель математики Федор Акимович Темцуник, чтобы поговорить с родителями об учебе сына. Это встревожило их и они решили воздействовать на Сергея, с тем чтобы он больше занимался в школе и меньше уделял времени авиации. Они убеждали, что он должен прежде всего стать грамотным, культурным человеком, получить хорошее общее образование, и тогда любая специальность будет ему доступна. Но когда поняли, что сын занимается авиацией всерьез - работает с какими-то чертежами, которые он поначалу прятал, боясь, чтобы ему не запретили, - когда стало ясно, что это не прихоть, не каприз, а твердо поставленная цель, отчим стал всячески ему помогать. А помощь нужна была прежде всего по математике, так как отец в свои 16 лет решил сам сконструировать планер. И хотя школа давала неплохое образование, самостоятельно сделать все расчеты ему было нелегко. Думаю, что именно тогда он научился по-настоящему ценить время, и это стало одной из характерных черт его кипучей натуры. И в самом деле, нужно было успеть все: уроки, ОАВУК, планер. И не погулять тоже было невозможно - молодость брала свое. По последней причине шли насмарку все «графики времени». Мама вспоминала, что появляясь поздним вечером у нее дома, отец каждый раз извинялся за опоздание. Они шли гулять, и он взахлеб рассказывал об основах авиационной техники и планеризма, о своих первых шагах в небе, о полетах на самолетах и планерах и о людях, которые занимались этими необыкновенными делами. Он увлеченно говорил о задуманном проекте планера, о том, что будет не только летать, но и строить необычные аэропланы. В ту пору мама никак не могла понять, как тяжелая машина может подняться в воздух, да еще парить там без всякого мотора. Это казалось ей странным, но он говорил с такой убежденностью, что нельзя было не поверить. Он заражал своей энергией, увлеченностью, уверенностью в важности дела, которым занимался. Конечно, они говорили не только о серьезных вещах. Она с нетерпением ждала встреч, а он не мог не прийти - они были влюблены друг в друга. Мария Николаевна вспоминала, как в день своего семнадцатилетия, 12 января 1924 г., отец пригласил учеников из школы. Дабы не было толчеи у стола, она решила разложить записочки, кто где будет сидеть, стараясь, чтобы мальчики и девочки располагались парами и при этом так, чтобы им это было приятно. Она более или менее представляла себе, кого к кому влечет. Во время этого занятия в комнату вошел отец и с беспокойством спросил, не забыла ли она посадить его рядом с Лялей Винцентини. Она ответила, что, конечно, не забыла, и он с такой благодарностью посмотрел на нее, что Мария Николаевна запомнила этот взгляд на долгие годы.
Весной, на последнем курсе обучения, Юрий Винцентини заболел скарлатиной, и маму временно переселили на Нарышкинский спуск, к другу семьи -инженеру Николаю Еремеевичу Мысливому. Ее комната находилась на полуторном этаже с окнами на улицу. Мама вспоминала, что вечерами Жора Назарковский и Жора Калашников почти ежедневно являлись туда ее проведать. Я помню их обоих уже пожилыми, когда они - заслуженный врач Украины Георгий Павлович Калашников и главный режиссер первого русского драматического театра в Кишиневе Георгий Яковлевич Назарковский - приезжали к нам домой в Москву в 50-е годы. Будучи солидными людьми, они покоряли меня своим остроумием, энергией и, конечно, необыкновенной преданностью моей маме, преданностью, пронесенной через столько лет. А тогда, в 1924 г., это были просто два Жорки - спортсмен и острослов Калашников и красавец-весельчак Назарковский, оба влюбленные в красивую шестнадцатилетнюю девочку с удивительно синими глазами и золотой косой.
Позже всех к маминому дому приходил мой отец, потому что был занят своими делами, а она как раз ждала его больше, чем других. Мальчики
Ксения Винцентини.
Одесса, 23 сентября 1924 г.
сидели обычно до глубокой ночи. Мама вспоминала, что ей было даже неудобно перед жильцами квартиры, так как ребята громко разговаривали и смеялись, а выпроводить их она никак не могла. Наконец все трое уходили к большому удовольствию соседей, однако вскоре, по одному, появлялись вновь, но уже не через дверь, а в открытое окно. И каждый хотел пересидеть остальных. Отец очень ревниво относился к своим соперникам и всегда сердился, когда кто-либо из них возвращался.
Эту фотографию с надписью, сделанной стенографическими символами, мама подарила моему отцу, когда он уже учился в Киеве. В день своего 70-летия, 29 августа 1977 г., на обороте ее копии она написала: «Наташенька, родная! Это была любимая фотокарточка твоего отца, в ту пору меня очень любившего. Пусть напоминает она тебе о нашей с ним юности и становлении».
Незадолго до окончания школы произошел малоприятный эпизод. Ученики поместили в стенгазете заметку с критикой заведующего школой В.А. Бортневского, которого не любили. А тот, прочитав газету, сорвал ее, что вызвало возмущение учеников и учкома школы, членом которого состояла моя мама. И ребята решили ему отомстить. Подкараулив у выхода из школы, они посадили его в тачку, колеса которой были приспособлены для езды по трамвайным рельсам, и повезли по улице. На следующий день фамилии всех участников этой выходки значились на доске объявлений в списке исключенных из школы. Конечно, и ребята, и их родители очень переживали - ведь до конца учебы оставались считанные дни. Выручил из беды завуч школы А.Г. Александров, который вызвал ребят к себе, поговорил с ними по душам и предложил извиниться перед заведующим. «Мстители» тут же отправились на Дерибасовскую, где жил В.А. Бортневский, и инцидент был исчерпан.
Наступила пора зачетов. И хотя их принимали по всей строгости, они не представляли особой сложности для стройпрофшкольцев, поскольку класс был достаточно сильным. Правда, существовали некоторые трудности с высшей математикой, но тут девочкам помогали мальчики, в частности, маме во время подготовки и сдачи зачета, как всегда, помогал мой отец. Сам он часто делал уроки и готовился к зачетам вместе со своим другом Валей Божко. Поскольку школа была строительно-профессиональной, ученикам, или, как их в конце учебы называли, стажерам, предстояло пройти производственную практику по строительному делу. Организуя ее, руководство школы направляло по различным адресам свои предложения.
Просьба стройпрофшколы о предоставлении практики С. Королеву.
Одесса, 23 июня 1924 г.
«У.С.С.Р.
НАРКОМПРОС
Одессгубпрофобр
Стройпрофшкола № 1
23/VI дня 1924 г.
№278 г. Одесса, Старопортофранковская, 18
Тел. 2-26
В ГУБКОММУНОТДЕЛ
Стройпрофшкола № 1 просит предоставить практику окончившему курс теоретических предметов т. С. Королеву.
Зав. школой Секретарь».
В конечном счете десять учеников архитектурно-строительного отделения школы, в том числе и мои родители, были направлены для участия в ремонте здания Медицинского института.
«У.С.С.Р.
НАРКОМПРОС
ОДЕССГУБПРОФОБР
Стройпрофшкола № 1
8/VII дня 1924г.
№ 329
Старопортофранковская, 18
Тел. 2-26
В Мед'ин
Согласно Вашему отношению за № 4972 от
27.VI. с.г. при сем препровождается список
10 чел. стажеров на практику строительных работ при Медине.
Приложение: одно
1. Калашников
2. Королев
3. Крейсбург
4. Винцентини Ю.
5. Винцентини К.
6. Розман
7. Шульцман
8. Борщевская
9. Марченко
10. Загоровский»
Часть учеников работала в группе штукатуров, другая - в группе черепичников. Мои родители входили в бригаду черепичников, они ремонтировали крышу главного институтского корпуса. Мама потом, смеясь, говорила, что свое высшее медицинское образование она начала с крыши медицинского института. Никто из ребят не сетовал, что пришлось работать. Наоборот, они гордились тем, что им поручили настоящее дело. Через много лет мама утверждала, что и теперь могла бы класть черепицу марки «пчелка», и мой отец наверняка тоже мог бы это сделать, настолько много они ее тогда уложили. С крышей Одесского медицинского института связано еще одно яркое воспоминание моих родителей: там, во время кладки черепицы, они впервые поцеловались.
После завершения ремонта главного корпуса ребят направили на малярные работы - красить крышу двухэтажного здания морга. Спецодежда стажерам тогда, конечно, не полагалась. Негде было и переодеться в чистое. Все шли домой, по уши измазанные краской и известкой. Мама вспоминала, что они не только красили, но и развлекались, хохотали, баловались. Однажды вдруг кто-то крикнул: «Комиссия идет!» Мама резко повернулась, и ее огромная золотая коса окунулась в стоявшее на козлах ведро с ярко-зеленой масляной краской. «Потерпевшую» шумной ватагой провожали домой. Мальчишки завернули зеленую косу в газету и торжественно несли ее за мамой, а Софья Федоровна в течение нескольких дней отмывала ее керосином. Но мамины волосы еще долго имели русалочий зеленый оттенок.
Там, на крыше морга, отец и Жорка Калашников однажды решили отличиться. Желая показать себя перед девочками героями, они стали ходить по самому краю крыши, да еще делать стойки на руках. Внизу стала собираться толпа. Народ в ужасе упрашивал их прекратить опасные упражнения, сойти вниз, но они не слушали. Наконец одна старушка закричала: «Если вы не прекратите это безобразие, я позову милицию!» Повернулась и быстро пошла. Только тогда они образумились. Но отец сумел отличиться по-настоящему. Будучи творческой натурой, он уже с юношеских лет не мог «просто так» выполнять порученную работу, ничего при этом не создавая. Так и во время прохождения практики он по собственной инициативе отделал «под орех»,
Список учеников стройпрофшколы, направленных для прохождения практики в Одесском медицинском институте. 8 июля 1924 г.
конечно, советуясь с мастерами-инструкторами, деревянную дверь в одной из арок главного корпуса Медина. За это он получил благодарность от дирекции института, а один из мастеров даже посоветовал ему идти в строители - работа всегда на воздухе, а каждый построенный дом - доброе дело людям и ради этого стоит жить. Отец ответил, что тоже так думает и обязательно станет строителем, только не домов, а самолетов.
Девочки некоторое время работали еще и в группе штукатуров. По окончании практики мама получила свидетельство о том, что выполнила практические работы по штукатурной специальности, и справку, что соответствует квалификации подручного штукатура. В свидетельстве отца было написано, что он выполнил практические работы по черепичной специальности.
Итак, учеба в школе подошла к концу. Надо было думать о будущем. Справка об окончании школы давала право на поступление в любое высшее учебное заведение без экзаменов. Но в вузы в то время поступали по командировкам профсоюзных комитетов предприятий. Поскольку школьники не были членами профсоюзов, такие командировки они могли получить только через учреждения и профсоюзы своих родителей. А это было нелегко и не быстро. И вот, пока родители занимались добыванием нужных документов, ребята решили подзаработать немного денег. Как и в предыдущем году, им помог мамин отец. Он устроил их на полевые работы в районе Пересыпи. Мальчики занимались земляными работами и нивелировкой, девочки работали на виноградниках. Собирали виноград в огромные корзины и при этом можно было есть его сколько угодно, так что юные сборщицы в шутку называли свою работу «вкусной». Мама вспоминала, как однажды их угостили молодым вином, сделанным из того сорта винограда, который они собирали. Это было прекрасное вино и они пили его с удовольствием, но вскоре у всех появилось ощущение, будто отнялись ноги. Голова оставалась светлой, а ноги не двигались. Вернулись домой уже поздно вечером вместе с родителями, которые, волнуясь, приехали за своими детьми.
Отец не участвовал в этих работах. В то время он заканчивал конструирование своего первого планера и не мог «попусту» тратить драгоценное время. Проект его обсуждался на общем собрании кружка морского воздушного спорта «А.Э.Р.» и морской группы планеристов еще 3 июня 1924 года, и теперь работа шла к концу. Чертить помогал Валя Божко. Наконец проект был готов. Отец назвал свою первую конструкцию «К-5». В протоколе июльского заседания Одесской Губспортсекции, в разделе о работе кружков сказано: «Кружок управления порта. Теоретические занятия закончены. Создан проект т. Королева. После утверждения проекта необходима помощь материалами для осуществления постройки планера». Вскоре проект был рассмотрен Авиационно-техническим отделом ОАВУК, одобрен и признан годным к постройке. Автору его в то время было 17 лет.
Теперь требовалось определить дальнейшую дорогу. Впрочем, для отца она уже была ясна - строить и летать. Мария Николаевна вспоминала, как он пришел однажды домой и сказал: «Я кончаю школу, теперь надо думать, куда поступать». Она спросила: «Куда же ты думаешь?» Он ответил: «В Академию воздушного флота в Москве» (в настоящее время - Военно-воздушная инженерная академия имени профессора Н. Е. Жуковского). Мария Николаевна всполошилась: «Боже мой, зачем тебе идти в летчики, сколько их погибает,
Протокол собрания, на котором обсуждался первый проект Сергея Королева. Одесса, 3 июня 1924 г.
это такая страшная специальность! Почему бы не пойти в Одесский политехнический институт?» А он ответил: «Знаешь, мама, сидеть за столом, конструировать разные механизмы, которые кто-то где-то построит и, может быть, даже никогда их не увидеть - так я работать не буду. Хочу заниматься живым делом, видеть результаты своего труда, хочу самому строить машины и летать на них!» Мария Николаевна сначала расстроилась и даже прослезилась, но потом вспомнила слова своего старшего брата Юрия: «Мария, не будь наседкой. Твое наследство уже оперилось, и пусть оно само определяет свой жизненный путь». Она вытерла слезы и сказала: «Если ты уже все решил, то конечно... Но почему именно в Академию воздушного флота?» - «Потому что больше некуда, в одесских вузах нет авиационной специальности». Он написал заявление, и в июле 1924 г. Мария Николаевна сама повезла его в Москву в Академию.
Это учебное заведение было создано в сентябре 1919 г. Через год приказом Реввоенсовета его преобразовали в Институт инженеров Красного воздушного флота во главе с выдающимся ученым, «отцом русской авиации», Николаем Егоровичем Жуковским. Еще через два года институт был переименован в Академию воздушного флота имени Н.Е. Жуковского и в 1923 г. переведен в красивое дворцовое здание, расположенное на Ленинградском шоссе напротив Ходынского поля, получившее тогда гордое название -«Дворец красной авиации».
Когда Мария Николаевна туда пришла, начальник академии сказал, что ее сын слишком молод, чтобы быть слушателем этого учебного заведения, и, кроме того, в академию принимают только кадровых военных - не ниже младших командиров. Тогда она решила использовать последний шанс - сказала, что мальчик способный, что в свои 17 лет он уже сконструировал планер. Начальник ответил, что это заслуживает внимания, но сам он такой вопрос решить не может. И пообещал передать заявление в вышестоящую инстанцию. Если разрешат - пришлют вызов. Выйдя во двор, Мария Николаевна встретила там слушателя академии и решила посоветоваться с ним. Тот сказал, что, по его мнению, 17-летнему пареньку здесь будет учиться трудно - ведь надо усвоить и военные дисциплины. Посоветовавшись с мужем, который в это время находился в Москве в командировке, Мария Николаевна написала письмо старшему брату Юрию в Киев с просьбой разузнать все о профиле обучения в Киевском политехническом институте (КПИ) и вернулась в Одессу. Вскоре Юрий Николаевич ответил, что на механическом факультете КПИ открылось авиационное отделение. Теперь нужно было уговорить сына поступать именно туда. Она сказала: «Сережа, заявление в академию я подала, но оно пойдет по инстанциям, ответ ты получишь неизвестно когда. Если и будешь принят, то придется, во-первых, проходить военные дисциплины, а кроме того, вообще может прийти отказ, и ты потеряешь год. А вот дядя Юра пишет, что в Киеве открылась авиационная специальность, поступай туда. Если захочешь, потом перейдешь учиться в Москву». Сын согласился с этими доводами и решил ехать в Киев. Но, как оказалось, академия о нем не забыла. В ноябре 1924 г. в Одессу пришло письмо, извещавшее, что Сергей Королев зачислен слушателем академии. Однако на семейном совете решили, что он останется в Киеве.
Маме тоже нужно было определять свою судьбу. Она с детских лет мечтала о медицинском институте, так как очень любила родную сестру своей бабушки Луизу Францевну Гефингер, известную в медицинских кругах, принимавшую участие в 1897 г. в работе 8-го Губернского съезда врачей и представителей земств Бессарабской губернии, умную, образованную женщину, имевшую большой авторитет среди жителей Кишинева. Маму, тогда еще девочку, поражало, когда Луизу Францевну, шедшую по городской улице, многие узнавали, здоровались и благодарили. Всеобщее уважение к труду и личности врача покорило маму, зародило у нее желание тоже стать врачом, чтобы именно так приносить пользу людям.
Но на пути в медицинский институт у мамы возникли трудности. Дело в том, что она окончила школу одновременно со своим братом Юрием, который был старше ее на полтора года и для которого Максимилиан Николаевич, естественно, старался получить путевку в институт в первую очередь. Получить в одном и том же профсоюзе вторую путевку еще и для дочери было довольно трудно. Мама очень переживала, тем более что многие мальчики и девочки из ее класса были уже устроены - почти все поступили в различные институты, а Максимилиан Николаевич ничего добиться для нее не мог. Тогда она в один из последних дней распределения путевок сама направилась в его профсоюз и попросила, чтобы ей все-таки дали направление. Так как в медицинский институт направлений уже не было, ей предложили единственную оставшуюся путевку - в институт, который назывался Химфарин. Она даже сначала не поняла, что это означает. Оказалось - Химико-фармацевтический институт. Ее направили на химический факультет. Мама пришла туда со справкой об окончании школы, но так как ей не исполнилось еще 17 лет, ректор сказал, что принять ее не может. Мама очень расстроилась, но потом подумала, что в решении ректора виноват ее внешний вид - она пришла с распущенной косой и, вероятно, произвела впечатление маленькой девочки. Поэтому на следующий день она надела туфли своей мамы на высоком каблуке, сделала, уложив косу, прическу и направилась в институт снова, но уже не к ректору, а к политкомиссару. Тот посмотрел на нее довольно внимательно и сказал: «Девочка, куда вам в институт, вы же еще совсем ребенок!». Она ответила, что нет, не ребенок, что уже окончила школу и имеет строительный рабочий стаж. Его удалось убедить, и в результате ее все-таки приняли на химический факультет Одесского химико-фармацевтического института. Мама была несказанно этому рада, так как другой возможности поступить в высшее учебное заведение для нее тогда не существовало.
Вечером мама встретилась с моим отцом. Поскольку он был очень ревнив и раздражался, когда кто-то к ней подходил, они всегда гуляли там, где, как он знал, никто из знакомых не встретится. Это было их последнее свидание перед его отъездом из Одессы. И произошло оно на Торговом спуске, на одной из площадок между маршами крутой каменной лестницы, где располагались скамейки для отдыха. Мама рассказывала, что в тот последний вечер отец сказал, что любит ее и хочет, чтобы она стала его женой. Она ответила, что тоже любит его, но выходить замуж пока не собирается - ведь им не на что будет жить и она не понимает, как можно начинать совместную жизнь, если они еще даже не начали своей студенческой жизни. Ее доводы не убеждали, отец настаивал и требовал согласия, она же доказывала, что время еще не пришло. Объяснение было очень бурным, отец счел себя оскорбленным полученным отказом. Он молча довел маму до дома и на следующий день уехал в Киев, не попрощавшись.
На вокзале его провожали мать и отчим. Отец грустно смотрел на них через открытое окно вагона. Но вот состав тронулся, Мария Николаевна стала махать сыну платком и даже всплакнула. Григорий Михайлович утешал ее: ничего не поделаешь, это закономерно, да и будет ведь Сергей недалеко. Но она сердцем чувствовала, что ее 17-летний сын навсегда уходит в самостоятельную жизнь.
Вскоре началась переписка. Отец писал из Киева о новостях, о своих заботах, о новых знакомых. Потом он часто приезжал домой, но уже не был рядом постоянно, как прежде.
Разрыв с моей мамой был недолгим. Очень скоро, устроившись в Киеве, отец приехал в Одессу. Мама с нетерпением его ждала. Она верила, что, поразмыслив, он согласится с ее доводами. Так и произошло. Они встретились как добрые друзья, как очень близкие друг другу люди, у которых все впереди.
Мама училась в Химфарине, но продолжала мечтать о медицинском институте. Так случилось, что Максимилиан Николаевич в 1925 г. был переведен из правления Одесской железной дороги на работу в Харьков начальником службы пути Донецкой железной дороги. Летом 1925 г. моя мама вместе с ним переехала в тогдашнюю столицу Украины, а Софья Федоровна временно осталась в Одессе, где в Политехническом институте учился Юрий. К удаче мамы, химико-фармацевтического института в Харькове не было. Это давало ей возможность перейти в любой другой институт, в том числе и медицинский. И она перешла после окончания первого курса Химфарина с потерей года на первый курс лечебного факультета Харьковского медицинского института. Так закончился одесский период жизни моих родителей.
Я несколько раз бывала в прекрасном городе на берегу Черного моря. По мере того как я все глубже и глубже вникала в жизнь мамы и отца, у меня крепло желание пройти по всем местам, где жили и бывали они, прикоснуться к стенам, которые видели их молодыми, ощутить дух того времени, проникнуться мыслями и чувствами, владевшими ими много лет назад. Эту мечту удалось осуществить в сентябре 1989 г. Особую, неповторимую ценность поездка в Одессу приобрела потому, что я приехала туда вместе с мамой - живым свидетелем и участником всех описываемых событий.
Прежде всего мы отправились в порт, в дом на Платоновой молу, где жил когда-то отец. Теперь здесь располагается военизированная охрана порта. Конечно, за прошедшие 65 лет многое было изменено: большая комната в квартире разделена на две части, небольшой открытый балкон расширен и превращен в лоджию. Из окон уже не видно моря - его заслоняют построенные в порту здания. Но эта квартира все-таки существует, и я, переступая ее порог, испытала волнение и душевный трепет. Ведь здесь жил, учился и уже в юности мечтал о покорении неба мой отец. Потом побывали в местах, где жила мама. Дом на Софиевской улице оставил угнетающее впечатление своей запущенностью, многочисленными пристройками и скученностью живших в его коммуналках людей. Мы посетили квартиру на Островидова, 66, где мало что изменилось за прошедшие годы, побывали у дома на Нарышкинском спуске, у Публичной библиотеки, у Медина, на Торговом спуске, постояли на площадке между маршами лестницы, где отец сделал маме предложение. Наконец, осмотрели здание бывшей стройпрофшколы. Теперь здесь располагается Одесский хладокомбинат № 2. На первом и втором этажах, где раньше находились классы, разместились цеха. В здание теперь входят не по широкой чугунной лестнице со стороны Старопортофранковской улицы, а со двора, через узкие неприметные двери. Двор тоже изменен. На месте бывших спортивных площадок сооружены небольшие деревянные складские помещения. И только высокие арочные окна здания глядят из-за сплошного бетонного забора по-прежнему величаво. Мама с грустью ходила по своей родной школе, бывшей Мариинской гимназии, которую, к сожалению, сохранить в прежнем виде и использовать по назначению не удалось. А я старалась представить себе 15-17-летних мальчиков и девочек, которые некогда учились здесь и потом через всю жизнь пронесли любовь к Alma mater.
В 1982 г. бывший преподаватель математики Федор Акимович Темцуник написал стихи к 60-летию стройпрофшколы, посвященные своим ученикам.
«Сверстникам Сергея Королева по Одесской Стройшколе № 1
1922-24 годов посвящает их бывший преподаватель математики
ПО СЛЕДАМ ЮБИЛЕЯ
Это было давно, год двадцать второй,
Когда сидя за партой вдвоем,
Все Вари и Люси, следя за доской,
Мечтали о счастье своем.
И были волненья и грусть расставанья
Со Стройпрофтехшколой родной.
Но старт уже взят, не страшны расстоянья,
Коль страсть овладела душой.
Но Клио зовет и в книгу запишет
Имена лишь великих людей.
И табло всего мира засветят:
Королев - его имя Сергей!
4/III-1982 г.
Темцуник Ф.А.».
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги