Самородок

ВОСХОЖДЕНИЕ

Неодолимые силы тянут человека туда, где он родился. И чем он старше, тем сильней. Вот и Сергей Гаврилович давно собирался навестить места своего детства, побывать у родни, да все недосуг было. И мне давно хотелось посмотреть на эти места, чтобы лучше представить обстановку, в которой он рос. И вот в один из майских дней, воспользовавшись согласием зятя Симонова — Геннадия подвезти нас на «Жигулях», мы оказались на его родине.

Едем на машине по асфальтированному шоссе, соединяющему Владимир с Ковровом, вдоль того места, где прежде находилась деревня Федотово, а Симонов, как ни напрягает зрение, рассматривая сквозь ветровое стекло окружающие строения, почти ничего не узнает. Может, подкачала память — ведь он не был тут около 45 лет. Но скорей всего сказывается преображающая сила современного быстротечного времени. Федотова давно уже не существует. Деревня слилась с соседней — Мелиховом, образовав современный рабочий поселок, протянувшийся на много километров возле мощной известковой гряды, разрабатывавшейся еще задолго до Октябрьской революции. Пришлось обратиться с расспросами к прохожим. Они-то и помогли. И вот мы у цели — дома с номером 220 по Первомайской улице.

Словно помолодевший, проворно вышел Сергей Гаврилович из машины и с волнением стал разглядывать дом, узнавая и не узнавая его. Ведь это был отцовский дом, в котором он 4 октября 1894 года появился на свет. Правда, новые хозяева сделали в нем существенную перестройку. Однако, присмотревшись, Симонов все же узнал его.

На стук в ворота вышла пожилая женщина. Увидев посторонних людей и среди них Сергея Гавриловича при всех орденах и со Звездой Героя Социалистического Труда на груди, она сперва растерялась, не догадываясь, чем обязана такому визиту. Но вот Симонов представился. Лицо женщины, назвавшейся Анной Петровной Савиной, сразу же просветлело, и она гостеприимно пригласила нас в дом. Как же, она хорошо помнит Гаврилу Игнатьевича и Евлампию Терентьевну — родителей Сергея Гавриловича, у которых они вместе с мужем еще в 1939 году купили этот дом. Помнит и то, что старшие Симоновы тогда перебрались к сыну в Ковров. Они же с мужем прожили все эти годы безвыездно и до ухода на пенсию трудились на разработках известняка.

Евлампия Терентьевна, мать С. Г. Симонова

Гаврила Игнатьевич, отец С. Г. Симонова

Переступив порог калитки, Сергей Гаврилович каким-то неведомым путем сразу же узнал знакомый с детства предмет. Словно не доверяясь ослабевшему зрению, он потянулся к сделанной каким-то особым способом защелке калитки и пальцами ощупал ее, вызвав у хозяйки дома и у нас недоумение. Какое-то мгновение он был сосредоточен, но тут же с забавной гордостью сказал:

— Видать, неплохо мною защелка сработана, что служит уже более семидесяти лет...

Мы улыбнулись. Можно было подумать, что после этого немудреного запора не было прославивших его автоматической винтовки, противотанкового ружья, самозарядного карабина, десятков других конструкций и что в создании защелки, которую мы с любопытством разглядывали, вся его заслуга.

Внутренняя часть дома оказалась полностью перестроенной — прежней осталась только кухня. Чистенько. Добротная недорогая, но современная мебель, в углу телевизор. Невольно Симонов сравнил нынешнюю обстановку дома с той, в которой довелось в детстве жить его многочисленной семье. Тогда единственной «мебелью» был стоявший в углу грубо сколоченный стол да окружавшие его лавки. Спали на русской печи и на полатях. Вечерами рано гасили лампу-коптилку — чтобы не переводить зря керосин.

Нельзя не удивляться непостижимому совершенству человеческой памяти. Она подчас извлекает из тайников мозга такие, казалось бы, давно забытые подробности, что только диву даешься.

— Отец мой, как и дед, числился хлеборобом, — вспоминает Симонов. — Так что я, можно считать, потомственный крестьянин. Однако крохотные наделы, да и скудность земли, как мы ни старались, давали столь мизерные урожаи, что своего хлеба хватало только, как в старину говорили, до рождества, а точнее, до Нового года. Поэтому, чтобы прокормить семью, отцу приходилось работать у местных заводчиков, занимавшихся разработкой известняка. Вон она, гряда, — показал Симонов на видневшиеся в окно карьеры. — Немало там пришлось пролить пота отцу, да и мне досталось...

За 15 верст отец возил на тощей лошаденке известь в город. В неделю зарабатывал, помню, 3 рубля 60 копеек. На эти деньги по тогдашним ценам можно бы и жить. Но от них после покупки корма для лошади и коровенки оставалось не более 60 копеек. На такие деньги, ясное дело, семье, в которой было семь детей, не прожить. Чтобы кое-как свести концы с концами, отцу приходилось еще и заготавливать дрова на продажу.

И все же, по теперешним понятиям, мы тогда буквально нищенствовали. Летом бегали босиком. Когда холодало, заматывали ноги тряпьем и одевали лапти. Поношенную одежонку отец покупал для нас в городе на базаре. Мать, как могла, ее ушивала.

В семье было заведено, что детей с шести лет приучали работать в поле. В таком возрасте только бы и играть да играть, а мы сажали картофель, подносили снопы. И дома всегда находились дела: нянчились с меньшими, убирали избу, мыли посуду. Помню, крепко доставалось, коль нечаянно разобьешь чашку или блюдце.

С десяти лет мы летом уже косили корове траву, жали серпом хлеб. Осенью вместе с отцом заготовляли дрова. Деревья в лесу рубили прямо топором — так нам казалось сподручнее. Разделывали их и стаскивали в так называемые костры — штабеля, чтобы потом легче было грузить на телегу или сани. Потом перевозили хлысты к дому. Здесь их распиливали, кололи и укладывали в поленницы — вон возле того забора.

Сергей Гаврилович отодвинул шторку окна и кивнул на черный от времени, но еще прочный частокол, огораживающий хозяйственный дворик, вымощенный им вместе с отцом каменными плитами более полувека назад.

Как о единственном светлом времени детства, отмеченного не по возрасту тяжелым трудом и крайней нуждой, он вспомнил о часах, проведенных в стенах начальной сельской школы. Ее здание и сейчас виднеется в окно через дорогу на горке.

— Учился я охотно и, видимо, успешно, ибо меня всегда среди немногих учеников отмечали похвальными листами. Учитель — Александр Александрович — должно быть, был хорошим человеком и педагогом, что к нему до сих пор сохранились самые теплые чувства. Бывало, в метель увидит в окно, что я с книжками под мышкой никак не могу взобраться в гору, выйдет, встретит меня и на руках принесет в школу. И к другим детям бедняков он относился с сочувствием. Особенно к тем, которые приходили из соседних деревень. Чтобы они не были голодны, он поручал сторожу варить им картофельный суп. Помню, очень нравилось мне это варево и казалось, нет на свете еды вкусней.

Когда я ухитрялся делать уроки, право, ума не приложу. Ведь с меня не снимались многочисленные домашние обязанности. На третью зиму успешно сдал экзамены, получил похвальный лист и свидетельство об окончании начальной школы. Мне очень хотелось дальше учиться. И учитель, помню, говорил отцу, что я способный, и советовал продолжить мое образование. Но у семьи не было на это средств. Да и руки мои требовались в хозяйстве. Отец сочувствовал, но все же был неумолим. Должно быть, нелегко было прокормить и одеть нашу многочисленную ораву.

Документ об успешном окончании федотовской начальной школы

Похвальный лист Сергея Симонова

Сергей Гаврилович вспоминает, как уже тогда, еще ребенком, проявлял он интерес к разным ремеслам. Конечно же домашние дела почти не оставляли свободного времени. Но коль перепадали такие минуты, он с увлечением что-нибудь пилил, строгал. Приходилось мастерить украдкой от отца, боявшегося, что он поломает инструмент.

Тут, в родном доме, Сергей Гаврилович то и дело наталкивался на следы своих первых в жизни поделок. В груде старого хлама в углу двора он чудом усмотрел обрубок валика со следами деревянных лопаточек. Оказалось, что это остатки маслобойки, которую он изготовил из дерева, когда ему еще не было и десяти лет. Ее он мастерил в конюшне при свете керосиновой коптилки, когда его чуть свет посылали подкормить лошадь. Получилось отменно. Маслобойкой стала пользоваться не только мать, но и соседи, с трудом верившие, что такое мог придумать и смастерить малолетний Сергейка.

Мальца неумолимо стала тянуть к себе кузница, что приютилась на краю деревни. Привлеченный сюда однажды лязгом обрабатываемого на наковальне металла, он уже не мог равнодушно мимо нее проходить. Порой, забыв обо всем на свете, и в том числе о домашних обязанностях, он подолгу восхищенно наблюдал за таинством превращения бесформенных кусков железа в столь полезные в крестьянском хозяйстве предметы. Кузнец Сергей Антонович поначалу его вроде бы не примечал: и другие мальчишки забегали к нему из любопытства. Но Сергейка, в отличие от них, появлялся в воротах кузни чуть ли не каждый день и одолевал вопросами. А однажды несмело напросился помочь.

Антоныч смерил его любопытным взглядом, словно оценивая. Уж больно он был мал, хотя вроде бы крепок.

— Ну что ж, возьми вон тот молот, что полегче.

Сергейка вмиг схватил кувалдочку, поплевал на ладони, как это всегда делал Антоныч, и стал к наковальне. Кузнец выхватил щипцами из горна раскаленный прут. Один удар, второй, третий. Антоныч сначала ручником показывал, куда ударить, но потом только передвигал по наковальне прут, заметив, что парнишка и сам неплохо соображает что к чему.

— Молодец, толк из тебя получится, — похвалил Антоныч, когда шина для тележного колеса была выкована. — А теперь беги домой, скажи отцу, что вечерком загляну — есть к нему разговор.

Но предупредить отца Сергейка так и не успел. Гаврила Игнатьевич приехал поздно и, как всегда, уставший. Едва успел отстегнуть вожжи, развязать хомут, ослабить чересседельник, как пожаловал Антоныч. Велев Сергейке распрячь лошадь и задать ей корма, отец позвал кузнеца в дом. Выпроводив малышню, они долго шептались. Потом отец позвал Сергейку.

«Так вот ты где пропадаешь, — нарочито строго сказал отец. — Сам себе работу нашел? Ну что ж... К Антонычу в ученики пойдешь?»

— Такого вопроса мне можно было и не задавать, — вспоминает Сергей Гаврилович. — Ведь осуществлялась моя первая в жизни мечта. Конечно же я с радостью согласился.

Здесь, в кузнице, у Симонова и произошло первое близкое знакомство с металлом, с которым он уже больше никогда не расставался, с его неограниченными возможностями превращаться в умелых руках в самые разнообразные предметы. Вместе с Антонычем они ковали подковы, обтягивали шинами колеса, оковывали телеги, тарантасы, сани, делали и наваривали сошники и лемеха к плугам. В кузницу сельчане носили лудить самовары, запаивать прохудившиеся тазы и кастрюли, исправлять замки. Однако потребности жителей деревни в кузнечных работах были ограничены. Тогда Антоныч брался и за столярные и даже малярные работы. Они изготовляли телеги, сани, другие деревянные поделки — словом брались за любую работу, когда не было более подходящей.

Сергей Гаврилович с благодарностью вспоминает Сергея Антоновича, искренне стремившегося научить полюбившегося ему паренька всему, что умел сам. В те времена такое отношение ремесленников к своим ученикам было большой редкостью, ибо мастера всегда видели в них потенциальных конкурентов. Их обучали ровно настолько, чтобы освободить себя от тяжелой и грязной работы, не посвящали в тонкости ремесла, ревностно следили за тем, чтобы подмастерья не могли стать мастерами. Сергейка нравился кузнецу тем, что был не по годам серьезным, покладистым, трудолюбивым. С ним работалось легко.

Кузнец был из тех основательных мужиков, которые благодаря тому, что труд их в деревне нужен всем, находятся на каком-то особом, привилегированном положении. Этим он не злоупотреблял — брал с односельчан «по-божески», чем и заслужил доброе к себе отношение.

Он был еще не стар, физически здоров, спиртным не баловался. И все же жизнь его складывалась как-то бестолково. Рано похоронил первую жену. Потом женился опять. Но детей так и не было. Оттого пустой и скучной казалась ему собственная изба, в которой никогда не слышалось ни детского плача, ни смеха. За длинным рублем не гонялся, не видел в нем смысла. На жизнь хватало — и ладно. Должно быть, завидовал домовитым многодетным соседям, жившим подчас впроголодь, но зато дружно, общими заботами. У них была цель, перспектива. Он был лишен и того и другого. Поэтому в Федотове, с его тремя с половиной десятками домов, он чувствовал себя одиноко, неуютно. Отсюда пошла и его замкнутость, острое желание поделиться с кем-то своими безрадостными думами. Но так случилось, что и друзей-то у него не оказалось. Может быть, именно поэтому он стал относиться к своему подручному со сдвоенным чувством: как к сыну и как к товарищу одновременно, хотя разница в годах между ними была около двадцати лет.

Большую тягу к Антонычу испытал тогда и Сергей. Его сверстники еще, как говорится, били баклуши, когда он уже зарабатывал себе на хлеб, помогал семье. Оттого и друзей-одногодков у него также не было. Рано повзрослев, став самостоятельным, он просто не находил с ними общего языка, общих интересов.

Вечерами, когда смеркалось и работать было уже нельзя, мастер и его подручный не торопились домой. Закрыв ворота, они усаживались на обрубках бревен у потухающего горна и душевно беседовали, пока не тускнел последний уголек.

Темы разговоров были самые разные. О жизни, о войне, о тяжкой доли крестьян и рабочего люда. Чаще всего беседа вертелась вокруг того, что им было ближе всего — об их профессии металлистов. Тут уж Сергей засыпал Антоныча градом вопросов. Об устройстве швейной машины, часов-ходиков, ружья, которые он видел у зажиточных соседей, и о многом другом. Кузнец отвечал как мог, больше по догадке, ибо знал по-настоящему толк только в кузнечном деле. Ответы Сергея не удовлетворяли. Антоныч это чувствовал и злился. «Да что ты ко мне пристал? — говорил он в сердцах. — Иди поработай на заводах, где их делают, вот тогда и узнаешь...» Невдомек было Антонычу, что в эти минуты он говорил именно то, о чем Сергей и сам думал не раз, как бы укреплял его убеждение, что, только познав самые разные ремесла, можно стать настоящим мастером-металлистом.

Однажды Сергей не выдержал — высказал свою сокровенную мечту и сам испугался: думал, Антоныч будет над ним смеяться. Но кузнец проявил такт и понимание. Он как-то странно взглянул на своего ученика, словно видел его впервые и, опять уставился в дотлевавшие угли. Помолчали.

— Ты, парень, прав‚ — наконец молвил он раздумчиво. — Нашему брату выбиться в люди можно лишь упорством, а то и упрямством. И еще бить в одну точку. Тогда можно стать Большим Мастером. Мне поздно... А ты станешь...

Словосочетание «Большой Мастер» не было выдумкой Антоныча — его придумал для себя как цель своих устремлений Сергей. В этих двух словах, которые в своем воображении он писал обязательно с прописных букв, ему рисовался эдакий повелитель железа, для которого не существует секретов и который все может. Может изготовить швейную машину, ходики, ружье — словом все, что сработано из металла.

Слова Антоныча крепко запали в душу Сергея, утвердили его в правильности выбранного пути. Что ж, настойчивости, упорства и даже упрямства у него хватит — в этом он не сомневался. Надо только больше узнать. И обязательно тогда станешь Большим Мастером.

Сергей не стеснялся расспрашивать, если что-то было непонятно. Очень скоро он мог уже сам выполнять разные кузнечные и столярные работы и все чаще изумлял своего учителя сноровкой, неожиданными предложениями, упрощавшими их труд.

— Ай да Сергейка, — говорил кузнец простодушно. — Не голова, а Государственная дума!

Но прошло время, и Сергей заскучал. Не то чтобы надоело работать в кузнице Швецова, нет. Как и прежде, он не знал устали, трудился на совесть. Однако все чаще не находил ответов на возникавшие вопросы. Азы металлообработки он усвоил. Но стал догадываться, что есть производства и более высокого класса. В этом убеждали его такие предметы, как примусы, швейная машина, ружья. Как их делают? Антоныч сам имел об этом весьма смутное представление. На заводе, мол, делают — единственное, что мог сказать кузнец. Но это ничего не объясняло. Сергея безудержно стало тянуть на этот самый «завод», чтобы самому увидеть, как из тех же кусков металла, из которых он в кузнице выковывал простейшую крестьянскую утварь, изготовляют все эти изделия, казавшиеся ему тогда верхом совершенства. А может быть, и самому научиться делать такие же.

Все оказалось не так-то просто. Паренек напрасно ездил несколько раз в Иваново-Вознесенск; желающих получить работу было гораздо больше, чем требовалось фабрикантам.

— Каждое утро собирались мы, ищущие работу мастеровые, у проходной, — вспоминает Сергей Гаврилович. — Полицейские отгоняли, но мы снова возвращались к воротам. И вот однажды мне повезло: я чем-то приглянулся служащему ситценабивной фабрики заводчика Куваева, и он, выделив меня из толпы безработных, велел следовать за собой.

Огромный цех, в который они пришли, сразу же ошеломил грохотом десятков станков, большими металлическими баками-барабанами, множеством других механизмов неведомого ему тогда назначения. А тут приведшего его в цех служащего куда-то позвали, и он не возвращался несколько минут. Предоставленный самому себе, Сергей стал с любопытством оглядываться. Кругом сновал рабочий люд. Все вместе — рабочие и машины — в бешеном ритме мелькало в глазах, отчего немного кружилась голова. И все же Симонову тут сразу понравилось: его захватил ритм коллективного труда, направляемого какой-то непонятной силой. За кажущейся неразберихой он угадывал разумное начало, заставлявшее каждого играть отведенную ему роль.

Симонова определили в отделочное производство. Беспрерывная лента ситцевой ткани, тянувшаяся откуда-то из-за смежной стены, проходила тут сквозь печатные станки, крахмальные барабаны, сушильные и мерные машины, прежде чем превращалась в готовую продукцию. Сергея приставили к крахмальному барабану. Так начался для него — сына крестьянина — первый день приобщения к рабочему классу.

Трудовой день на фабрике длился десять с половиной часов с коротким перерывом на обед. Едкий запах краски, исходивший от печатной машины и смешивавшийся с испарениями крахмальной ванны, создавал в цехе невыносимую атмосферу. Об устройстве вентиляции хозяин и не помышлял, ибо это, особенно в холодную пору, было бы связано с дополнительным расходом дров.

Порядки Куваев установил строгие. Чуть кто-либо не поспеет к утреннему фабричному гудку или отвлечется от станка дольше положенного времени — штраф. Ну а если кто заболел или по другой какой причине пропустил хоть день, с тем разговор был коротким. Мастер не принимал никаких оправданий, даже слушать не хотел, а лишь говорил: «Иди в контору и получай расчет!» Фабрикант и его подручные могли с рабочим людом не церемониться. Знали — за проходной всегда ждет голодная толпа безработных, готовая трудиться на любых условиях.

Были заведены и другие меры устрашения. Весной, на пасху, работа на короткое время приостанавливалась, рабочим давали полный расчет и возвращали хранившиеся в конторе паспорта. Каждый уходил с тяжелым сердцем: «А возьмут ли обратно, когда через несколько дней фабрика вновь будет пущена?» Понятно, что за проходной оказывались неугодные мастерам рабочие, и в первую очередь те, которые в той или иной форме выражали свое недовольство.

Симонову довелось с головой окунуться и в безрадостное житье-бытье рабочих вне фабрики. Куваев не утруждал себя строительством бараков для работников: зачем, если от, по существу, дармовых рабочих рук и так отбоя не было. Каждый устраивался как мог.

После нескольких дней поисков жилья Симонову наконец удалось устроиться на постой к одной старушке. В комнате, которую она сдавала, помимо нее жило еще десять постояльцев: супружеская чета с шестилетней девочкой, женщина с грудным ребенком, девушка, пожилой холостяк, двое парней — ровесников Сергея. Кровать была только одна — на ней спала хозяйка. Остальные устраивались на полу, подкладывая кто что имел. Утром весь этот скарб свертывался, и его выносили в маленькие дощатые сени. Старушка брала с каждого постояльца по рублю в месяц. Тогда это были немалые деньги. Симонов, например, зарабатывал на фабрике всего 47 копеек в день.

Достаточным оказалось двух дней для полного освоения Сергеем своих обязанностей на крахмальной машине. Через неделю он уже разобрался в ее устройстве и, когда случались неполадки, не звал слесаря-наладчика, а устранял неисправности сам.

Но свой путь к достижению цели — к большому мастерству Сергей видел в изучении устройства и остальных механизмов, работавших в цехе. Он стал просить мастера перевести его на другие станки. Но тому было невдомек, зачем пареньку такая перестановка — ведь на других машинах работать было нисколько не легче и платили все те же 47 копеек в день. К тому же рабочие обычно неохотно расставались со своими привычными рабочими местами, а тут — сам просится. Мастер в общем-то был доволен прилежанием Симонова, но все же счел его чудаком.

На первых порах Сергей был в отчаянии, даже хотел с фабрики уходить. Но вот рабочие стали примечать, что, урвав несколько минут от короткого обеда, он неизменно прибегал в цех раньше других и, подойдя то к мерочной, то к другой машине, разглядывал, ощупывал пальцами детали, чтобы понять их назначение и взаимодействие друг с другом.

Однажды произошел случай, который изменил отношение к Сергею мастера и товарищей по цеху — они стали к нему относиться с приметным уважением.

После обеденного перерыва по чьей-то оплошности в редуктор печатной машины упала рукавица. Что-то заскрежетало, и валики встали. Авария! Остановился весь цех, связанный технологической цепочкой с машиной. Прибежало начальство. Мастер суетился, ругал рабочих на чем свет стоит. Один из них полез в машину, пытался ее исправить, но вскоре беспомощно развел руками. Не могли отыскать и запропастившихся куда-то слесарей-ремонтников. Начальство нервничало. Приуныли и мастеровые — за простой они не получат ни копейки.

И тут из обступивших машину полукольцом рабочих несмело вышел Сергей. Он заглянул в редуктор, осмотрел механизм и сказал:

— Давайте починю...

Мастер с изумлением взглянул на низкорослого рабочего, казавшегося совсем мальчишкой. Но его удивила и подкупила уверенность, с которой Симонов предлагал свою услугу.

— Валяй попробуй, чем черт не шутит, когда бог спит. А вдруг?..

Сергей засучил рукава и взялся за дело. Ловко орудуя полукувалдой, он выбил шпоны, разобрал шестерни и вытащил застрявшую между зубьями рукавицу. Потом, прихватив погнувшиеся тяги, вмиг сбегал в фабричную кузницу, выпрямил их и, вернувшись в цех, быстро собрал машину. Не прошло и часа, как она снова застрекотала. Стал работать и весь цех.

До этого дня мастер словно бы и имени его не знал. А тут стал величать Сергеем Гавриловичем. Так он не обращался даже к пожилым мастеровым. И рабочие стали к нему относиться с почтением.

С тех пор, когда в той или иной машине что-то барахлило, мастер не посылал за слесарем, а подходил к Симонову и говорил:

— Поди-ка, Сергей Гаврилович, погляди. — И ставил временно вместо него к крахмальной машине другого рабочего.

Симонов мигом обнаруживал неисправность и быстро ее устранял. Только однажды мастеру все же пришлось посылать за ремонтниками, когда рассыпался подшипник — запасного в цехе не оказалось.

Так прошло два года. Сергею стало невмоготу изо дня в день выполнять на своей «крахмалке» до одури монотонную работу. Правда, некоторое разнообразие вносили минуты, когда его звали устранять неполадки на других машинах. Но скоро и это надоело — он стал понимать, что новому тут в цехе уже не научишься.

Симонов досаждает начальству просьбами перевести его в какой-либо другой цех: там были машины, устройство которых ему очень хотелось узнать. Но мастер уперся — ему не хотелось расставаться с толковым покладистым парнем. Сергей был в отчаянии.

А тут еще пришло письмо из дому, подтолкнувшее на решительный шаг. Мать писала, что отец стал сдавать, уже не управляется с хозяйством. В доме поселилась еще большая нужда. Не раздумывая, Сергей взял полный расчет и уехал в Федотово.

Нет, это не было отступлением от намеченной цели. Свою заветную мечту стать Большим Мастером он не бросает и обязательно осуществит. Время, проведенное на текстильной фабрике, не пропало даром: здесь он кое-что познал, многому научился. Но сейчас нужно поразмыслить, посоветоваться с Антонычем. Нужно и родным помочь.

Весна 1914 года в Федотове была такой же, как и предыдущие, — ничто, казалось, не предвещало грозных событий. Поднимавшееся день ото дня все выше солнце быстро сгоняло с полей снег. Раньше обычного прилетели грачи. Деревня после зимней спячки словно бы встрепенулась — крестьяне готовились к весенним полевым работам. Заметно прибавилось работы и в кузнице — Антоныч был завален заказами. Поэтому он с радостью встретил Сергея, вновь взял его к себе в подручные. Началась вроде бы прежняя жизнь, какой она была до поездки Симонова в город.

Но кузнец стал примечать, что парень в чем-то существенно изменился. Нет, на работе он, как и прежде, ни минуты не мог просидеть без дела — все что-то придумывал, совершенствовал. Но от прежней наивности крестьянского паренька не осталось и следа. Увидев в городе, как фабриканты зверски эксплуатируют рабочих, Симонов все отчетливее стал понимать суть социальной несправедливости.

В августе разразилась война. Началась мобилизация в армию. Работавший в городе старший брат Павел сообщил, что его забирают в солдаты. В письме к Сергею он наказывал: «Сам понимаешь, какие доходы у солдата. Я больше денег высылать не смогу. Коль так получилось, то тебе теперь одному помогать родителям растить сестренок и младшего братишку...» Павла угнали на фронт.

Еще более тяжелым бременем легли на плечи Сергея заботы о семье. Раньше, казалось, отцу износа не будет. А тут только въедет во двор поздним вечером после работы, бросит поводья — и нет уж у него больше силенок. Шатаясь от усталости, взойдет в дом, плюхнется прямо одетым на лавку и лежит, тяжело дыша, пока Сергей распряжет лошадь, задаст ей корма. Сергею до слез было жалко отца, и он, как мог, старался его освободить от всего, что тот обычно делал в вечерние часы: чинил сбрую, точил инструмент.

А тут и несчастье тяжелым комом свалилось на дом Симоновых. Однажды к ним в избу забрел отпущенный подчистую солдат-калека, пробиравшийся через Федотово в свою деревню. Он рассказал, что служил с Павлом в одной роте. В том же кровавом бою, в котором солдат был изувечен, Павел погиб. Сраженный горем, отец совсем занемог.

Затеянное империалистами кровавое побоище требовало все больше пушечного мяса. Одна мобилизация следовала за другой. Забрали в солдаты и уже далеко не молодого кузнеца Антоныча.

Все эти события сплелись в тугой узел и подтолкнули Сергея к решительным действиям. С одной стороны, он не мог бросить семью — без его рук она бы совсем пропала. С другой — надо было найти такую работу, которая позволяла бы хоть сводить концы с концами: в Федотове такой не было. К тому же нестерпимым стало сознание того, что за год он к осуществлению своей мечты нисколько не приблизился. Нет, время слишком дорого, нельзя дальше медлить! С таким настроением он отправился в город Ковров, что в 12 верстах от Федотова. Здесь ему приглянулся чугунолитейный механический завод.

Выслушав Сергея и узнав о его прежней работе, мастер никак не мог взять в толк, зачем парень пришел именно к ним: ведь о литейном производстве он, по существу, не имел никакого понятия. Невдомек было мастеру, что как раз это Симонова сюда и привело. Сначала он ему даже категорически отказал, посоветовал пойти на другие заводы, где мог бы пригодиться его прежний опыт.

— Пришлось проявить настырность, — вспоминает Сергей Гаврилович. — Стал умолять поставить меня к тискам и дать любое задание. Мастер вроде бы сдался, но чувствую, что готовит подвох. И действительно, он долго копался в каком-то ящике, пока не выбрал самую сложную деталь. «Изготовь такую же, — сказал он, протягивая ее мне. — Да чтобы размеры совпадали. Заготовку найдешь вон там». Сказал и ушел куда-то.

В углу, что указал мастер, заготовок никаких не оказалось. Были лишь самой разной формы куски железа, брошенные туда за ненадобностью. И все же среди этого хлама Симонову удалось найти обрубок подходящего размера. В инструменте недостатка не было, и он энергично взялся за дело.

Не прошло и часа, как деталь была готова. Но мастер все не возвращался. Тогда Сергей принялся еще и шлифовать поверхность детали, хотя этого и не требовалось, придавая ей зеркальный блеск: пусть, мол, знает, на что я способен!

Когда наконец пришел мастер и увидел поделку Сергея, от изумления он словно бы лишился речи: перед ним была работа самого высокого класса. Мастер долго придирчиво проверял размеры детали штангенциркулем, убедился в их полном соответствии с оригиналом: ни миллиметра больше, ни меньше. Вырвав из блокнота листок, он что-то написал на нем карандашом и протянул Сергею:

— Иди в контору, оформляйся.

Так Симонов стал слесарем завода, изготовлявшего станины и другие массивные детали для ткацких, сверлильных и прочих станков.

...Здесь, в родном отцовском доме, где Сергей Гаврилович одну за другой воскрешал в памяти страницы далекой юности, все новые попадавшие на глаза предметы напоминали ему о прошлом.

На заднем дворе, где начинался огород, он вдруг узрел приделанную кем-то к заборному столбу причудливо изогнутую металлическую трубку с облупившейся никелировкой. Конец ее был задран вверх наподобие вешалки. То ли козу к ней привязывали, то ли веревку для сушки белья — теперь сказать трудно.

Сергей Гаврилович узнал в этой трубке руль велосипеда, на котором в 1915 году ездил из Федотова на работу в Ковров.

— Каждый день ходить по 12 верст в оба конца пешком не шутка, — вспоминает Сергей. Гаврилович. — Так не надолго меня хватило бы. И вот узнаю, что у соседа есть в сарае давно проржавевший велосипед. Иду к хозяину — прошу продать. Он и отдал его по дешевке. Помню, как ругался отец, когда принес эту рухлядь в избу, — не верилось ему, что все это можно восстановить. Я и сам сомневался, хотя вида не подавал. Каждый вечер после работы возился с велосипедом, пока не довел до ума...

Работа слесаря по ремонту оборудования давала Симонову возможность свободно ходить из цеха в цех. Это было как раз то, о чем он мечтал. Устраняя неисправности то в одном, то в другом месте, Сергей за год не только изучил до тонкостей все имевшиеся на заводе станки и машины, но и само литейное производство. Он был доволен: сделан новый шаг к Большому Мастеру.

И тут, как два года назад на фабрике Куваева, он стал все отчетливее чувствовать, что, продолжая работать на литейно-механическом, квалификацию уже никак не повысишь.

Начальство ценило его расторопность, умение быстро обнаружить и устранить неполадки, словом, было им довольно. Любили его и рабочие за покладистость, готовность в нужный момент прийти на помощь. И все же в душе все отчетливей пробуждалось беспокойство, что напрасно теряет время, не приближающее его теперь уже ни на шаг к поставленной цели.

Мастер уговаривал его остаться и даже обещал повысить оклад, но Симонов не отступил, хотя и знал, что на новом месте будет зарабатывать меньше. Увлеченность идеей отстраняла материальные соображения на второй план.

И вот он в том же Коврове устроился на фабрику по ремонту ткацких станков. Если в Иваново-Вознесенске ему довелось познакомиться со всеми машинами, используемыми на текстильной фабрике в отделочном производстве, то о ткацких станках он не имел никакого представления. Пришлось еще раз начинать все сначала. Ну что ж, Сергей к этому стремился.

Не беда, что на первых порах вновь пришлось быть в роли ученика: солидный запас знаний, уже приобретенные профессиональные навыки вместе с природной смекалкой позволяли за считанные дни разобраться что к чему, прочувствовать специфику прежде незнакомого ему оборудования. Ну а потом начинался процесс более глубокого познания самых сложных узлов машин. Уже на этой стадии, опираясь на свой опыт, Симонов нередко удивлял мастеров своими предложениями, упрощающими и улучшающими работу механизмов. По существу, на новом месте ему нужно было лишь неделю-две, чтобы полностью освоиться и стать вровень со своими товарищами, проработавшими тут подчас несколько лет. А через месяц он уже слыл мастером на все руки.

Теперь, когда любому парню открыты двери всех учебных заведений — только учись! — пожалуй, может показаться, что Симонов был «летуном». И в самом деле: тогда он ни на одном предприятии не работал более одного-двух лет. Сергей Гаврилович вспоминает, как трудно порой бывало расставаться с привычным укладом, с хорошими людьми, с которыми успевал подружиться. И все же, встречаясь за воротами завода с рабочими других предприятий, он всегда дотошно их расспрашивал, нащупывал место, куда бы стоило перейти. При этом заработком он интересовался меньше всего. Важнее для него было, чтобы там обязательно присутствовало что-то новое, доселе ему неведомое, чтобы было чему научиться.

Как-то, а шел тогда уже 1916 год, в разговоре с мастеровыми Симонов услышал, что на станции Растяпино Нижегородской губернии навезли много техники, приступили к строительству механического завода. Требовались там рабочие всех специальностей и конечно же металлисты, слесари самых высоких разрядов. К такому сообщению Симонов не мог отнестись равнодушно — ведь строительную технику он не только не знал, но и видеть не доводилось. А тут еще мастер, не ведая того, подлил масла в огонь — исчерпав свое красноречие в посулах, уговаривая Сергея остаться, как последний, по его расчетам, неотразимый аргумент выпалил:

— Куда ты идешь! Ведь там машины, которые ты и не нюхал! Охота ли тебе, уже не мальчишке, ходить в учениках?!

И тут Симонов неожиданно для мастера широко улыбнулся. Не будет же он объяснять, что тот попал в самую точку. Ошарашенный такой реакцией на свои слова, мастер, видимо, счел, что парень рехнулся, и с досады только махнул рукой: «Ну валяй, поступай как знаешь!»

Стройка на станции Растяпино не обманула надежды Симонова — его охотно приняли и направили в инструментальный цех механической мастерской. Тут работа была более тонкой, чем та, к которой он привык, более деликатной, что ли, требовались повышенная внимательность и немалое мастерство. Симонов жадно постигал новое для него дело.

— Почему-то в жизни редко бывает, чтобы абсолютно все было хорошо. Одно хорошо, так другое обязательно плохо, — говорит раздумчиво Сергей Гаврилович. Работа, помню, мне тогда нравилась — чувствовал, что набираюсь знаний, полезных навыков, которые мне в будущем пригодятся. Казалось бы, только радоваться. Но не тут-то было: когда мы, мастеровые, возвращались в отведенный нам барак, несметные полчища блох, расплодившихся в опилках за дощатой стеной, набрасывались на нас, не давая никакого житья. Поужинав, намотавшись за день на заводе, мы забирались на нары и мгновенно засыпали. Но вскоре просыпались от нестерпимого зуда во всем теле — насекомые давали о себе знать. Так до утра, бывало, и не заснешь...

Рабочие инструментального цеха были для начальства на заводе как бы палочкой-выручалочкой. Чуть где не ладится — бежали за ними. Знали, что тут собраны наиболее квалифицированные слесари, способные быстро устранить любую неисправность. Пожилые инструментальщики, как правило, не очень охотно бросали свои рабочие места, долго собирались, а если удавалось, то и отлынивали от аварийных вызовов — им это было ни к чему. Симонова же не приходилось в таких случаях уговаривать. Он вмиг собирал в сундучок инструмент и шел, куда звали. Нередко и сам напрашивался, хотя от выдаваемых мастером ежедневных заданий его никто не освобождал. Потом наверстывал за счет обеденного перерыва, оставался после шабашного гудка. И все это без дополнительной оплаты, за тот же оклад.

Такое рвение к работе и бескорыстие Симонова плохо укладывались в сознании товарищей по цеху. Они ценили в нем способность быстро разбираться в незнакомых механизмах, умение с безукоризненной точностью и чистотой изготовлять любую деталь, что далеко не каждому было по зубам. И все же считали его чудаком. Сергей это чувствовал, но даже не пытался их разубеждать. «Пусть считают меня кем хотят, — думал Симонов, — это избавит от необходимости объяснять свои поступки, какими бы нелепыми они им ни казались...»

За помощью к инструментальщикам приходили и когда заболевали дежурные слесари других цехов и на месте не было замены. Сергей и тут всегда охотно шел. На удивление товарищей, он даже как-то согласился в морозы покинуть теплое помещение инструментального цеха и несколько недель дежурить на лесозаводе. Там аварии случались нечасто. И все же Симонов работу себе находил. Одну за другой он по своей инициативе разбирал строгальные, фальцовочные и другие машины, когда они из-за отсутствия заказов простаивали, вновь собирал, заменяя изношенные детали, смазывал трущиеся части, словом, производил полный профилактический ремонт.

Мастер лесозавода сначала наблюдал за действиями нового дежурного слесаря настороженно — уж слишком непривычным и даже подозрительным казалось его рвение. Но потом, приглядевшись и убедившись в бескорыстии Симонова, видя, как благодаря ему оборудование лесозавода приводится в образцовое состояние, он был ему очень благодарен.

С. Г. Симонов. 1916 г.

Симонов не терял время попусту. Он считал, что понять устройство и взаимодействие узлов и деталей машины — это только полдела. Нужно еще и докопаться до тонкостей, прочувствовать назначение каждого выступа и углубления, каждой шайбы и винтика. А это давалось только полной разборкой и сборкой механизмов. И он не ленился. Словно губка впитывал в себя практические знания, которые в будущем обязательно пригодятся. Он в этом был твердо уверен.

Вместе с тем Сергей все острее ощущал необходимость пополнения своего теоретического багажа — хотелось свободно читать чертежи, не только знать, но и понять физико-химические процессы, происходящие в металле, скажем, при нагреве. Почему, например, в одном случае железо становится мягким, вязким, в другом — хрупким, в третьем — «твердокаменным»? О загадочных изменениях железа под действием тепла он знал еще со времени работы в родной деревне у кузнеца Шведова. Мог, если надо, закалить или отпустить любую деталь на углях кузнечного горна и даже с помощью паяльной лампы. Помогали накопленный к тому времени уже немалый опыт и интуиция. И все же Симонов сознавал, что на одном опыте далеко не уедешь: чтобы быть с металлом, как говорится, на «ты», нужно еще и проникнуть в тайну его структуры, в механизм внутренних превращений под воздействием термических и прочих обработок.

Старые мастеровые на его расспросы обычно растерянно пожимали плечами. Они бы охотно просветили любознательного парня, но и сами о вещах, которыми интересовался Сергей, имели приблизительное представление. Конечно, можно бы многое узнать от начальства. Но оно, как правило, держалось свысока, относилось к рабочим с пренебрежением.

Значительная часть технической интеллигенции, щедро подкармливаемая предпринимателями, бдительно охраняла свои привилегии. Так, не давая возможности талантливым рабочим подняться выше определенной черты, они сохраняли существовавший водораздел.

Сергей тяжело переживал это. Неужели он уперся в стену, которую ни пробить, ни обойти? Неужели его восхождение приостановилось, и он теперь не достигнет желаемой вершины? «Не хотите помогать, так обойдусь и без вас! — думал он упрямо. — Надо только найти способ подковаться теоретически, и он еще покажет, на что способен рабочий человек!»

Вскоре произошли события, которые помогли осуществить его заветную мечту...

Бесславная империалистическая война уносила все новые и новые человеческие жертвы. Россия изнемогала от бесчисленных мобилизаций. Каторжный труд и бесконечные поборы, связанные с войной, поставили рабочий класс в невыносимые условия, способствовали росту его политического самосознания и стремлению к революционным преобразованиям. Петроград и многие другие города и губернии страны сотрясались от забастовок и стачек.

Со всей полнотой обнажилась бездарность царского правительства, показавшего свою несостоятельность в военных вопросах. Уже в начале 1915 года в действующей армии ощущалась острая нехватка оружия и боеприпасов. Достаточно сказать, что для вооружения мобилизованных резервистов, призванных защищать «веру, царя и отечество», не хватало почти миллиона винтовок. Чудовищное благодушие в организации производства и снабжения фронта оружием и боеприпасами поставило русскую армию на грань катастрофы. Выход виделся царским сановникам только один — идти на поклон к иностранным капиталистам — производителям оружия.

Не мог пройти мимо внимания царских военных специалистов факт ускоренного оснащения пехотных дивизий воюющих стран ручными пулеметами.

Будучи значительно легче станковых, ручные пулеметы обладали хорошей маневренностью и мощностью огня, столь необходимой в наступательных операциях. В то же время, отличаясь от автоматических винтовок наличием сошки для упора и увеличенной емкостью магазина, они обеспечивали высокую меткость стрельбы и скорострельность.

Как вороны на падаль, слетелись тогда в Петроград представители зарубежных фирм и компаний, почуявшие возможность поживиться на крови своих и чужих народов. Ловчее других оказался датский промышленный делец и конструктор оружия Мадсен. Он предложил наладить в России производство ручных пулеметов своей системы и с этой целью высказал готовность «перебросить» в страну свой завод из Дании с полным комплектом оборудования и даже персоналом.

Царское военное ведомство ухватилось за это предложение. Ведь Мадсен единственный из иностранцев предлагал оружие, к которому подходил русский трехлинейный патрон. Это обстоятельство оказалось решающим. Но тут всполошились петроградские финансовые воротилы и крупные промышленники. Им не было никакого дела до того, чтобы русский солдат перестал быть безоружным перед неприятелем, что напрасно лилась людская кровь. Их больше беспокоили многомиллионные суммы, достававшиеся не им. Нет, они ничего конкретного не предлагали, чтобы облегчить участь соотечественников, одетых в солдатские шинели. Наоборот, пользуясь своими связями и влиянием в военных и правительственных кругах, они делали все возможное, чтобы притормозить заключение контракта с датчанами.

В конфиденциальных беседах с Мадсеном они давали понять, что сделка его состоится только в случае, если он согласится на их участие и, следовательно, поделится жирным пирогом сверхприбылей. Деваться датчанину было некуда. Боясь получить от ворот поворот, Мадсен согласился на участие в созданном в Петрограде синдикате «Первого русского акционерного общества ружейных и пулеметных заводов». Акционеры заключили договор с военным министерством на строительство в России датского завода и поставку русской армии до ноября 1918 года 15 тысяч трехлинейных ручных пулеметов Мадсена. Стоимость этого оружия определялась баснословной по тем временам суммой — 26 миллионов рублей.

Строить было решено в Коврове. В выборе места оказалось решающим сравнительно близкое расположение города к промышленной Москве, с которой он был связан железной дорогой. К тому же леса, обступающие город со всех сторон, давали возможность обеспечить стройку необходимыми материалами и топливом, а протекающая рядом Клязьма в случае необходимости могла быть использована для сплава. Немаловажным было и то, что в Коврове к тому времени уже имелись предприятия, занимавшиеся металлообработкой и, следовательно, рабочие кадры. Наиболее квалифицированных концессионеры намеревались переманить к себе.

И вот в середине августа 1916 года в лесу близ города состоялась торжественная закладка первого в России пулеметного завода. В ближней церкви трезвонили колокола.

В заблаговременно вырытом квадратном котловане одетые в пожалованные хозяевами чистые рубахи и новые фартуки по приказу урядника неловко крестились каменщики. Подрядчик передал им окропленный «святой» водой камень, и они с подобающей случаю торжественностью уложили его на заранее приготовленное место. Так начался завод.

Строительство пошло споро, хотя датчане с самого начала изменили проект. Чтобы не сорвать предусмотренные договором сроки поставки первых пулеметов, это грозило им большим штрафом, они решили параллельно с основным зданием строить другое, временное, поменьше, которое быстро можно было пустить в ход. И действительно, не прошло и двух с половиной месяцев со дня закладки, как уже начался монтаж оборудования.

Под бревенчатым сводом пролета временного здания установили более 200 различных станков, слесарные верстаки, создавали участок сборки. В одном из углов корпуса поставили два дизеля, динамо-машины, генераторы.

С приближением пуска завода датчане принялись энергично комплектовать управленческий аппарат и рабочие смены цехов. Прослышав об интересной работе, свои услуги им предлагали русские спецы с Тульского и Сестрорецкого оружейных заводов, стремившиеся познакомиться с передовыми по тем временам западной техникой и технологией. С этой же целью Главное артиллерийское управление военного ведомства направило на завод несколько своих квалифицированных специалистов. Но датчане были непреклонны: под разными предлогами они каждому русскому инженеру давали отказ.

Такая же тенденция — насыщать командные посты производства своими соотечественниками — наблюдалась у датчан и при подборе рабочих. Прибывшие из Копенгагена слесари, кузнецы, машинисты, как правило, были мастерами высокого класса. Но среди них имелись и работники чрезвычайно низкой квалификации, которых, несмотря на это, ставили на должность старших только потому, что они были датчанами. У них в подчинении оказывались умелые, знающие дело русские станочники и рабочие других профессий. Дело было не в каких-то производственных секретах, которые акционеры стремились сохранить в тайне. Все объяснялось гораздо проще.

В договоре был пункт, согласно которому при исполнении заводом заказа на поставку армии оговоренного количества пулеметов русскому военному ведомству предоставлялось право приобрести выстроенный акционерным обществом завод со всем оборудованием и строениями. Но Мадсену хотелось во что бы то ни стало и после истечения договора сохранить за собой концессию, продолжать получать огромные прибыли. Вот он и делал все так, чтобы в будущем русские не могли без него обойтись. Ловкий делец, разумеется, не мог предвидеть, что вскоре очищающая волна народного гнева сметет в революционном порыве вместе с собственными эксплуататорами и его самого. Но это было впереди.

А пока в конце декабря, в преддверии грозового семнадцатого, пришли в движение ременные приводы токарных, фрезерных и сверлильных станков. Запускались в производство детали трехлинейных ручных пулеметов для пробной партии. Акционеры довольно потирали руки, предвкушая получение больших барышей.

О закулисных интригах вокруг строительства пулеметного в Коврове Симонов тогда, разумеется, не знал. Однако до него, продолжавшего трудиться на заводе в Растяпино, доходили слухи о невиданной стройке, о том, что завезено современное зарубежное оборудование, налаживается оружейное производство, казавшееся ему таинственным и заманчивым.

Нет, он тогда еще не предполагал, что именно создание оружия станет главным содержанием всей его жизни. Его тянула новизна дела, возможность познать диковинную технику, наивная надежда, что концессионеры помогут ему набраться теоретических знаний.

Неведомыми путями в конце февраля пришла в Растяпино потрясающая весть: царь низложен, власть перешла к Временному правительству. Начальство завода проявило полную растерянность. Рабочие же, согнанные на строительство с разных мест, были неорганизованны.

Воспользовавшись неопределенностью и неразберихой, Симонову легко удалось уговорить мастера отпустить его на несколько дней в Ковров.

В Коврове на вокзальной площади Сергей увидел возбужденные толпы людей. Многие обнимались, жали друг другу руки. Такого оживления не бывало даже в большие престольные праздники. За Павловским мостом шла колонна демонстрантов. Впереди несли кумачовое знамя. Шествие направилось к солдатским казармам 250-го запасного стрелкового полка, расквартированного в городе. Рабочие волновались: как встретят их солдаты? Но двери казарм оказались распахнутыми. Солдаты вышли на улицу и примкнули к демонстрантам.

Тут и там стихийно возникали митинги. Трепет алых знамен, восторженные речи. Один за другим сменялись ораторы. То и дело слышались слова: «свобода», «равенство», «братство» и возгласы: «Долой войну!». Но были и ораторы, провозглашавшие: «Война до победного конца!» От наплыва мыслей и чувств Сергей был ошеломлен, растерян.

В конторе завода его встретили, словно он явился с другой планеты.

— Что? Работы? Какой еще работы? Не видишь, паря, что делается кругом?

Датчане пребывали в панике. Хотя в Петрограде министерские портфели и захватили крупные финансовые, промышленные и земельные воротилы, вроде бы люди, с которыми они раньше всегда находили общий язык, но само правительство ведь и называлось-то Временным. А каким оно будет, когда станет постоянным?

Симонов завернул из Коврова в деревню, побыл всего несколько часов дома и был вынужден ни с чем уехать обратно на растяпинский завод. Но от намерения перейти на пулеметный он не отказался, нет. Надо только повременить, дождаться более благоприятной поры.

Вскоре она настала. В апреле от приехавшего с побывки земляка Сергей узнал, что акционеры, получив подтверждение от нового правительства, что прежние контракты остаются в силе, ускоренными темпами продолжают воздвигать завод, набирают рабочих. И вот Симонов снова в Коврове. В конторе пулеметного его узнал служащий, отказавший ему в приеме два месяца назад.

— Опять пришел? Ну что ж, посмотрим, на что ты способен...

На специально отведенном для проверки принимаемых на работу новичков слесарном верстаке были привернуты отменные тиски. В многочисленных выдвижных ящиках верстака и на установленной рядом вращающейся стойке-турникете великое множество слесарного инструмента, удобного в работе и самого высокого качества. Это Симонов определил сразу.

— Полегче или трудный дать тебе заданий? — спросил на ломаном русском языке датчанин. Он был одет в ладный белый комбинезон. Видимо, мастер.

— Давайте самое сложное, — неожиданно для самого себя уверенно выпалил Сергей. И сам испугался своей смелости.

Датчанин глянул на него недоверчиво: уж не много ли берет на себя парень, ведь совсем еще молод. Но все же дал ему на пробу изготовить деталь на высший разряд. Он чуть помешкал, пока Симонов как бы примерялся к заготовке, и тут же, к счастью, куда-то ушел. Уж очень Сергей не любил, когда кто-то торчит над его душой. Он споро взялся за инструмент, и работа закипела.

Когда датчанин вернулся, деталь была в основном готова и Сергей заканчивал чистовую обработку. Мастер невольно залюбовался сноровкой парня, его точными уверенными движениями, в которых угадывался опытный работник. Он дождался, пока деталь была окончательно отработана и Симонов, разжав тиски, протянул ее мастеру.

Датчанин повертел ее в руках, разглядывая со всех сторон. Потом вытащил из нагрудного кармана штангенциркуль и придирчиво проверил заданные размеры. Все было точь-в-точь. На лице его еле заметно промелькнула улыбка удовлетворения. Уловив ее, Симонов облегченно вздохнул — вроде пронесло.

— Корошо, корошо, — сказал одобрительно датчанин. — Будешь работать лекальни мастерская по высший разряд...

Сергей по-настоящему был счастлив. Каким-то чутьем он почувствовал, что наконец-то будет заниматься делом не побочным. Все, что было до этого, свою работу на других заводах и фабриках он оценивал лишь как подготовку к тому, к чему пришел сейчас.

Конечно же приятна была высокая оценка его умения, данная датчанином. И все же он не тешил себя мыслью, что в своем восхождении к профессиональному мастерству достиг совершенства.

Наоборот, именно здесь, столкнувшись с самым современным оборудованием и требующим скрупулезной точности производством, Сергей понял, что далеко еще не все умеет, не все знает. Еще обостренней стало желание учиться, постигнуть теоретические основы металлообработки, без чего его рост как специалиста мог остановиться.

Симонов, как и прежде на каждом новом для него производстве, жадно знакомился с устройством оборудования. Датчане только поражались: вроде бы парень недавно впервые увидел фрезерный, строгальный станки, а вот уж он управляется с ними не хуже заправского станочника.

На пулеметном с каждым днем усиливалась борьба большевистской группы за влияние среди рабочих. Однако меньшевики и подпевавшие им эсеры тоже не дремали. На заводском дворе проходили митинги, разгорались ожесточенные словесные баталии.

Весть об исторических решениях Всероссийской (Апрельской) конференции РСДРП(б) и знаменитых Апрельских тезисах В. И. Ленина принес на пулеметный завод солдат 250-го запасного полка Нейбах, представлявший на конференции ковровских большевиков. Члены большевистской секции стали энергичнее разъяснять рабочим линию РСДРП(б), ставившую на повестку дня задачу перехода государственной власти к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Только так можно было разрешить животрепещущие проблемы войны, мира, земли и хлеба.

Сергей Гаврилович хорошо помнит один из митингов, который шел на заводском дворе в начале мая. Рабочие расположились на ящиках из-под станков, на штабелях досок, на бревнах. Поводом для сбора явилась нота министра иностранных дел Временного правительства Милюкова. В ней союзным державам давалась гарантия, что остаются в силе все договоры царского правительства и Россия будет продолжать борьбу «до победного конца».

С трибуны выступили большевики: чернорабочий Борисов и вахтер Левин. Они гневно клеймили предательскую политику министров-капиталистов, ратовавших за продолжение кровавой бойни. Слово взял заводской инженер меньшевик Кауфман. Он обвинял большевиков в «разжигании смуты», в пораженчестве, что, дескать, на руку врагам русского народа, немецким милитаристам. Не жалели громких слов, чтобы очернить линию большевиков, и краснобаи-меньшевики инженер Дверин, мастер Лютов. Им подпевал, как обычно, эсер механик Родзянко. Рабочие были сбиты с толку, заколебались.

Но вот на трибуне один из вожаков заводской большевистской организации Николай Самуилович Абельман, Избранный незадолго до этого в Ковровский городской комитет РСДРП(б). Симонов и прежде видел его в цехах завода среди рабочих, у которых он пользовался непререкаемым авторитетом. Зачесанные вверх черные как смоль волосы оттеняли большой красивый лоб. Аккуратно подстриженные усы. За легкой оправой очков светились глаза, в которых угадывались решительность и одновременно необыкновенная доброта.

— Мы, большевики, заявляем протест против политики войны и голода! — прозвучали на заводском дворе его слова, лишенные витиеватости, понятные каждому рабочему. — Меньшевики и эсеры сыплют красивые фразы, а на деле угодничают перед капиталистами и буржуазией. Мы, большевики, — с пролетариатом! Долой войну! Всю власть — Советам рабочих и крестьян!

Кауфман вновь забрался на трибуну, но его слова заглушил пронзительный свист рабочих. Не дали говорить и другим соглашателям. Меньшевистские краснобаи потерпели поражение.

Не искушенному еще в политической борьбе Симонову трудно было сразу освоить обилие разноречивых лозунгов и идей. И все же всем нутром он чувствовал, что правда за большевиками.

Ковровский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, возглавляемый большевиками, все больше заявлял о себе как сила, выступающая за насущные интересы рабочих. Уже в апреле на всех предприятиях города был установлен 8-часовой рабочий день. Усилился нажим на датскую администрацию пулеметного завода. В частности, был поставлен вопрос о выплате пособий семьям рабочих в случае призыва их кормильцев в действующую армию.

Не ограничиваясь решением текущих вопросов, большевики сумели заглянуть и в завтрашний день. Предчувствуя, что власти датчан на пулеметном скоро придет конец, они проявили заботу о том, чтобы подготовить им смену. С этой целью администрацию принудили создать специальные курсы, на которых группу русских рабочих после трудового дня обучали обслуживанию датского оборудования. По настоянию большевиков в программу ввели занятия по теории металловедения и металлообработки.

Прослышав об этом, Симонов одним из первых подал заявление с просьбой принять его на курсы. Наконец-то осуществилась его давняя мечта.

Конечно же нелегко было после напряженного рабочего дня, кое-как перекусив, еще 2 — 3 часа слушать лекции, а затем на своем «верном коньке» — велосипеде ехать ночевать за 12 верст в Федотово. Домой приезжал незадолго до полночи. А утром, с первыми петухами, снова мчался в Ковров, чтобы поспеть к заводскому гудку. И так — каждый день.

Порой от физической усталости и постоянного недосыпания предательски слипались на лекциях веки. Огромным напряжением воли он заставлял себя не пропустить ни слова. Бывало и так, что, приезжая ночью после курсов домой, он от усталости уже не мог есть и, не притронувшись к оставленному матерью ужину, как сноп, валился на полати.

Мать, жалеючи, причитала:

— Да, что ж ты, сынок, так себя истязаешь? Вон, другие, без курсов обходятся. И ты без них не помрешь...

Но Сергей упрямо продолжал учебу, не пропуская ни одного занятия.

Сейчас Симонов с благодарностью вспоминает преподавателей курсов — русских инженеров, научивших его многому такому, что очень пригодилось впоследствии. Он стал безошибочно ориентироваться в сложных чертежах и сам научился чертить, получил ответы на мучившие его вопросы из самых различных областей металловедения.

Преподаватели приметили трудолюбие, прилежность парня, его любознательность, которую стремились всячески удовлетворить. Так он основательно подкрепил теоретически свои практические знания, накопленные в течение многих лет на разных производствах. Симонов чувствовал, что делает большой скачок к своей заветной цели.

Время шло, копенгагенские хозяева пулеметного завода настороженно следили за событиями в России. Уже был выстроен малый корпус завода, продолжалось сооружение большого. Но производство пулеметов так и не начиналось. Датчане не торопились завозить необходимый металл, калибры, часть специального инструмента, без которого завод не мог быть пущен. В сейфы зарубежных банков было перекачано более 15 миллионов рублей аванса, но дело двигалось медленно.

В дни октябрьских баррикадных боев в Москве рабочие Коврова создали боевой отряд под командованием большевика Жирякова и отправили его на помощь своим братьям по классу. По дороге он влился в двухтысячный отряд Владимирской губернии во главе с М. В. Фрунзе.

Как только в Коврове стало известно, что социалистическая революция свершилась, Временное правительство низложено, немедленно был создан Революционный комитет во главе с большевиком Н. С. Абельманом. К комитету и перешла вся власть в городе и уезде.

Датская администрация, напуганная социалистической революцией, с согласия акционеров решила закрыть завод, демонтировать и увезти в Данию все его оборудование. Но народная власть решила иначе. Осуществление рабочего контроля над деятельностью администрации промышленных, торговых и транспортных предприятий страны, узаконенное Советским правительством в конце ноября, возлагалось на фабрично-заводские профсоюзные комитеты.

Между тем завком пулеметного, в котором оказались меньшевики, выступил против введения рабочего контроля над датчанами, отстаивая их сомнительные права на завод, выстроенный руками русских рабочих, и оборудование, за которое иноземцы уже успели получить деньги с лихвой. Такая двурушническая, а по существу, предательская линия меньшевиков на некоторое время задержала национализацию предприятия.

В декабре в помещении строящегося корпуса большого завода состоялось общее собрание рабочих. Заслушивали отчет о работе завкома его председателя меньшевика Лютова. Понятно, что он, как только мог, расписывал свою деятельность «во имя интересов рабочих». Но тут с места раздалось сразу несколько голосов:

— А почему завком не поддержал наши забастовки в защиту увольняемых датчанами рабочих?

— Где вы прятались, когда акционеры допускали произвол?!

Слово взял пользовавшийся огромным уважением в коллективе за свою прямоту и честность слесарь большевик Андрей Михайлович Бурухин.

Под сводами корпуса раздались его страстные, гневные слова. Он беспощадно клеймил меньшевиков, саботировавших выполнение решений Советского правительства, мешавших осуществлять шаги к налаживанию расстроенного хозяйства.

Выступило еще несколько ораторов. Все они поддерживали Бурухина, ставшего после избрания Абельмана в Совет и уездный комитет РСДРП(б) большевистским вожаком на пулеметном.

После шумных дебатов был избран новый состав заводского комитета профсоюза, во главе которого был поставлен Андрей Бурухин. Однако меньшевикам все же удалось тогда протащить в завком несколько своих сторонников.

Хотя позиции завкома значительно усилились, фактическими хозяевами завода продолжали оставаться датчане. Всеми доступными средствами, а их оставалось немало, они упорно сопротивлялись вмешательству завкома в дела администрации и продолжали гнуть свою линию. Чувствуя, что их господству скоро придет конец, они потихоньку увольняли наиболее квалифицированных рабочих, старались сделать так, чтобы предприятие не могло наладить выпуск оружия. Так за воротами оказался на короткое время и Сергей Симонов.