Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008

Глазок-смотрок^{1}

Хорошо быть критиком! Не злобным неудачником из толпы, которого представитель власти может и дубинкой отключить, а теперь и шокером, нет. Критик только тогда на месте, когда за ним стоит сила. Даже не обязательно грубая. В благоустроенной державе без критики нельзя. Она, критика, глаза раскрывает начальству на всякие неполадки, и потому если не в силе, то рядом с нею, как рыба-лоцман при акуле. Не просто критик, а критик-контролер, присматривающий за порядком

Недавно коллега рассказал, что у них в больнице появился завотделом контроля качества, а за ним и сам отдел.

- Слышал реформа оплаты труда? Тарифных сеток больше нет! А есть базисный оклад и премблюдо к нему. Так вот, решать, достоин ли откусить от премиального блюда, будет как раз отдел контроля качества.

- И правильно! - говорю. - А то лечишь хорошо, лечишь плохо - а зарплата одинаковая. Откуда же улучшения, коих чает народ?

- Ты бы лучше спросил, где они специалиста откопали, который будет контролировать хирургов, терапевтов, окулистов и даже, извини за выражение, дерматовенерологов?

Я задумался. Действительно, откуда они взяли корифея всех медицинских наук?

- Хорошо, спрашиваю, - наконец, сдался я.

- Девочка в этом году стоматфак окончила, дня не проработала, место ждала. Теперь будет нам и мене, и текел, и упарсин. И ведь вот какая штука: чем больше найдут недостатков у тех, кто лечит, тем сытнее будет премиальное блюдо у тех, кто критикует. Вот и живи.

- А того… оспорить, отстоять свое мнение?

- Как можно спорить с тем, кто не знает? Да еще и власть имеет?

- А если выше обратиться?

- Ага. Прямо к министру. Министр у нас - корифей из корифеев, но все больше по части экономии премблюда. Не знаю, что и делать. Прямо хоть беги…

- Ничего, - утешил я его. - Пушкин терпел, потерпит и медицина.

Утешить-то утешил, но задумался. Нет, воля ваша, а хорошо бы и мне должность критика-смотрителя получить. Глаз у меня острый, ум ясный, а, главное, начальству предан до последней копейки оклада. Велят найти недостатки - найду. Причем самые натуральные, краснеть перед потомками не придется.

Отрасль значения не имеет. Напротив, свежий взгляд увидит то, к чему специалисты притерпелись и считают, что так и следует. Буду контролировать то, что доверят, и доверие оправдаю. Хоть терминаторостроительный комбинат. Терминаторы выпускаются, мягко говоря, скверные, если судить о них по сериалу "Хроники Сары Коннор". Во-первых, непродуманная компоновка. Процессор, суть мозг терминатора, размещают так, что его можно за две минуты достать, пользуясь одной лишь отверткой. Явная недоработка конструктора. А почему процессор один? Нужно продублировать, и второй вмонтировать куда-нибудь в область крестца. А третий тоже куда-нибудь разместить, да так, чтобы даже сам терминатор того не знал.

Идем дальше. Что это за терминаторы, которые толком не умеют стрелять? Алгоритм несложный - механика плюс математика. Точный прицел, поправка на ветер, пиф-паф - и все. Биатлонисты во время сумасшедшей гонки в пятисантиметровую мишень с полусотни метров попадают, а тут - такой большой Джон Коннор, а все мимо и мимо. По понедельникам, с похмелья собирают этих терминаторов, что ли?

Я уж не говорю, что могли бы отойти от антропоцентризма и сделать терминатора в виде кошки, которая гуляет сама по себе. Кошке нет нужды добывать себе одежду, документы, оружие - она сама оружие. Никакая Сара Коннор не заподозрит в котенке терминатора. Возьмет на руки погладить, тут-то настоящий ужастик и начнется. А сколько металла экономится на этом, органики, темпоральной энергии! Одно дело - переместить в прошлое терминатора-гвардейца и другое - котенка. Развивая идею ("Терминатика должна быть экономной!"), можно сконструировать и стальную крысу, и сокола-сапсана - вплоть до стаи поисковых мух. Нет, повышения зарплаты конструкторы терминаторов определенно не заслуживают. А вот понижения - очень даже.

Видите, я еще официально к работе не приступил, а какую экономию казне будущего принес! Дайте мне дюжину помощников, достойное жалование, квартиру в Москве, служебную "Волгу" (я патриот!), пять-шесть загранкомандировок в год - и я переверну мир! Если, конечно, начальство повелит.

Но вдруг Конноры - всего лишь отвлекающий маневр? Вдруг терминаторы гоняются за ними для отвода глаз и только потому не торопятся с устранением? А на самом деле им нужен тот, чьими стараниями создатели терминаторов сидят на ставке, которую едва хватает на коммунальные платежи в бункере пониженной комфортности? Если им нужен - я? Да, тут следует крепко подумать…

P.S. Кстати о шокерах: не потому ли ими вооружают милицию, что терминаторы, нечувствительные к пулям и дубинкам, моментально вырубаются от электрического разряда?

Предназначение^{2}

Все было, как и десять лет назад. Родителигуманитарии купили пятикласснику компьютер в надежде на рост успеваемости, а вышло наоборот: водоворот игрушек затянул в виртуальный мир и школьника, и даже его пятидесятилетнего папу, затянул настолько, что пришлось срочно покупать второй компьютер, хоть и кризис на дворе.

А планировалась шуба. Впрочем, шубам ждать не впервой.

- Ладно бы, делом занялся, роман, что ли, написал, - жаловалась жена (глядя на меня; все почему-то решают, что романы писать способен каждый). - А то просто оторопь берет: такая сила и расходуется зря.

Я покорно кивнул:

- Оно конечно, отчего ж не написать…

Интересно, что она подразуме вала под силой? Мощь компьютера? Умственные ресурсы мужа? И то и другое?..

Но кто решает, что зря, а что не зря? В случае с компьютером, понятно, собственник. А вот с головой как быть, с мозгами?

Меня давно гложет подозрение, что человек последние сто веков использует мозги неправильно. Говорят, что не стоит микроскопом забивать гвозди.

А разглядывать инфузории в молоток? И потом, большинству жителей Земли гораздо чаще приходится иметь дело с гвоздями, нежели с инфузориями.

Нервная система всех животных а) реагирует на изменчивость внешней среды и б) поддерживает оптимальный статус среды внутренней. Ищет добычу, прячется от врагов, растит потомство. Человек же врагов высматривает в бинокль (или с помощью системы ПРО), добычу (клад или трюфели) ищет с помощью свиньи или металлодетектора. Даже определить, сухой или мокрый собственный младенец, норовит с помощью электронной няньки. Да и внутренняя среда зачастую отдается на откуп технологиям. Нужно успокоиться - глотает одну таблетку, хочется взбодриться - другую, сердечный ритм задают кардиостимуляторы. Конечно, таблетки и системы ПРО не с неба падают. Чтобы их сотворить, тысячи людей думали так интенсивно, что порой и не выдерживали. Инсульты, инфарк ты, да мало ли напастей припасено для мыслящего Хомы… Десять, пятнадцать лет человек загружает в долговременную память правила правописания, таблицу умножения, теорему Пифагора и прочие премудрости - а потом девяносто пять процентов учившихся преспокойно живут без всяких квадратных уравнений и деепричастных оборотов. И самое странное - незаметно, чтобы они от этого что-либо потеряли. Оставим "простых" людей, которые, быть может, оттого и простые. Давайте возьмем десять олигархов по списку "Форбса", уж у них-то жизнь состоялась; возьмем, разбудим в три часа ночи и спросим: чему равняется тангенс сорока пяти градусов? какие задачи решались на третьем съезде РСДРП? сколько камер в крокодиловом сердце? Подозреваю, не ответит ни один.

А ведь десять тысяч лет назад, когда сумма "обязательных" знаний была несравненно меньше, мозг весил столько же, сколько и сейчас. И двадцать тысяч лет - тоже. Что, не использовали тогда мозг? Использовали на пять процентов? Это вряд ли. Излишки в природе не встречаются.

Возможно, мозг вообще не предназначался для абстрактного мышления. А предназначался совсем для другого. Вместо бинокля - собственные глаза. Вместо дробовика - рука, бросающая камень, за тридцать шагов сбивая крякву на лету… Умение йогов снижать обмен веществ на два порядка, неделями лежать в могилах, а потом возвращаться к активной жизни, - лишь часть скрытых возможностей мозга.

Хорошо, вторая сигнальная система позволяет людям действовать сообща. Но ведь и пчелы и муравьи тоже действуют сообща, а какова масса нервной ткани у муравья или пчелы? И если масса нервной ткани у человека неизмеримо больше, можно предположить, что либо наши мозги сильно уступают муравьиным, либо мы используем их не по назначению. А каково назначение? Не знаю. Быть может, человек способен гипнотизировать картошку, летать усилием воли, нечувствительно рассасывать раковые опухоли, предвидеть будущее. Или даже делать то, что и вообразить трудно.

Но вот поселился в мозгах вирус разума, и теперь первозданные программы блокируются, не работают, а если и работают, то через пень-колоду, медленно, неэффективно, зависая, требуя чистки реестра и дефрагментации диска.

Я отнюдь не призываю вернуться в первобытное состояние.

Что выросло, то выросло. Дружно уходить в заповедные пущи и жить в единстве с природой - дело пустое. У нас и лесов-то не хватит на всех. Даже для элиты современного общества не хватит. Да и потом, сами по себе невероятная острота зрения, чуткий слух, возможность идти по стылому следу, заживлять смертельные раны и на недели зарываться в землю не делают человека счастливым. Вернее, так: не делают всякого человека счастливым. Каждому свое. В лежании на диване есть особая прелесть. И, в конце концов, возможность рестарта всегда остается - если не для одного человека, то для всего человечества наверное. Ведь младенцы рождаются невинными…

Предназначение^{3}

Все было, как и десять лет назад. Родители-гуманитарии купили пятикласснику компьютер в надежде на рост успеваемости, а вышло наоборот: водоворот игрушек затянул в виртуальный мир и школьника, и даже его пятидесятилетнего папу, затянул настолько, что пришлось срочно покупать второй компьютер, хоть и кризис на дворе. А планировалась шуба. Впрочем, шубам ждать не впервой.

- Ладно бы, делом занялся, роман, что ли, написал, - жаловалась жена (глядя на меня; все почему-то решают, что романы писать способен каждый). - А то просто оторопь берет: такая сила и расходуется зря.

Я покорно кивнул:

- Оно конечно, отчего ж не написать...

Интересно, что она подразумевала под силой? Мощь компьютера? Умственные ресурсы мужа? И то и другое?..

Но кто решает, что зря, а что не зря? В случае с компьютером, понятно, собственник. А вот с головой как быть, с мозгами?

Меня давно гложет подозрение, что человек последние сто веков использует мозги неправильно. Говорят, что не стоит микроскопом забивать гвозди. А разглядывать инфузории в молоток? И потом, большинству жителей Земли гораздо чаще приходится иметь дело с гвоздями, нежели с инфузориями.

Нервная система всех животных а) реагирует на изменчивость внешней среды и б) поддерживает оптимальный статус среды внутренней. Ищет добычу, прячется от врагов, растит потомство. Человек же врагов высматривает в бинокль (или с помощью системы ПРО), добычу (клад или трюфели) ищет с помощью свиньи или металлодетектора. Даже определить, сухой или мокрый собственный младенец, норовит с помощью электронной няньки. Да и внутренняя среда зачастую отдается на откуп технологиям. Нужно успокоиться - глотает одну таблетку, хочется взбодриться - другую, сердечный ритм задают кардиостимуляторы. Конечно, таблетки и системы ПРО не с неба падают. Чтобы их сотворить, тысячи людей думали так интенсивно, что порой и не выдерживали. Инсульты, инфаркты, да мало ли напастей припасено для мыслящего Хомы... Десять, пятнадцать лет человек загружает в долговременную память правила правописания, таблицу умножения, теорему Пифагора и прочие премудрости - а потом девяносто пять процентов учившихся преспокойно живут без всяких квадратных уравнений и деепричастных оборотов. И самое странное- незаметно, чтобы они от этого что-либо потеряли. Оставим "простых" людей, которые, быть может, оттого и простые. Давайте возьмем десять олигархов по списку "Форбса", уж у них-то жизнь состоялась; возьмем, разбудим в три часа ночи и спросим: чему равняется тангенс сорока пяти градусов? какие задачи решались на третьем съезде РСДРП? сколько камер в крокодиловом сердце? Подозреваю, не ответит ни один.

А ведь десять тысяч лет назад, когда сумма "обязательных" знаний была несравненно меньше, мозг весил столько же, сколько и сейчас. И двадцать тысяч лет - тоже. Что, не использовали тогда мозг? Использовали на пять процентов? Это вряд ли. Излишки в природе не встречаются.

Возможно, мозг вообще не предназначался для абстрактного мышления. А предназначался совсем для другого. Вместо бинокля - собственные глаза. Вместо дробовика - рука, бросающая камень, за тридцать шагов сбивая крякву на лету... Умение йогов снижать обмен веществ на два порядка, неделями лежать в могилах, а потом возвращаться к активной жизни, - лишь часть скрытых возможностей мозга.

Хорошо, вторая сигнальная система позволяет людям действовать сообща. Но ведь и пчелы и муравьи тоже действуют сообща, а какова масса нервной ткани у муравья или пчелы? И если масса нервной ткани у человека неизмеримо больше, можно предположить, что либо наши мозги сильно уступают муравьиным, либо мы используем их не по назначению.

А каково назначение? Не знаю. Быть может, человек способен гипнотизировать картошку, летать усилием воли, нечувствительно рассасывать раковые опухоли, предвидеть будущее. Или даже делать то, что и вообразить трудно.

Но вот поселился в мозгах вирус разума, и теперь первозданные программы блокируются, не работают, а если и работают, то через пень-колоду, медленно, неэффективно, зависая, требуя чистки реестра и дефрагментации диска.

Я отнюдь не призываю вернуться в первобытное состояние. Что выросло, то выросло. Дружно уходить в заповедные пущи и жить в единстве с природой - дело пустое. У нас и лесов-то не хватит на всех. Даже для элиты современного общества не хватит. Да и потом, сами по себе невероятная острота зрения, чуткий слух, возможность идти по стылому следу, заживлять смертельные раны и на недели зарываться в землю не делают человека счастливым. Вернее, так: не делают всякого человека счастливым. Каждому свое. В лежании на диване есть особая прелесть. И, в конце концов, возможность рестарта всегда остается - если не для одного человека, то для всего человечества наверное. Ведь младенцы рождаются невинными...

Скорость молчания^{4}

Путешественники, пробирающиеся звериными тропами по джунглям, бывали приятно удивлены, когда очередное затерянное селение благородных туземцев встречало их песнями, плясками и традиционными народными кушаньями, как то: запеченной слоновьей ногой, гусеницами под соусом и грибами, вкусив которых, путники видели таинственные храмы и подземелья, на поиск которых, собственно, и отправлялись. Вещие грибы колдун, он же повар, готовил ровно три дня и три ночи и успевал как раз к появлению путешественников. Ошибись хоть на часок, и гости, поев грибочков, скончались бы в ужасных мучениях. Точность - вежливость поваров.

Помогали поварам законы физики, воплощенные в тамтамы. Неумолчный рокот тамтамов обгонял отряд путешественников, сообщая всем заинтересованным, что идут де трудным путем хорошие белые люди, те самые, что спасли племя Бонго от нашествия крылатых носорогов, разогнали банду работорговцев и вернули амулет счастья бедному Мкеле-Мкеле. Со скоростью звука не поспоришь, да и зачем, ведь всякому приятно лакомиться слонятиной. И уже тогда путешественники поняли: для успешного продвижения по джунглям, болотам и пустыням полезно заручаться помощью тамтамщиков. В ход пошли трюки Большого Белого Человека: парадный костюм брандмейстера - вождю; судейский свисток и кубик Рубика его правой руке - колдуну; ну и самим работникам ударных инструментов перепадали красивые, хоть и непонятные вещицы - бусы бутылочного стекла, дагерротип Павловского вокзала и машинка для извлечения косточек из вишен.

Так в Африке не осталось неоткрытых земель, а имена Ливингстона, Стенли и похитителей бриллиантов вошли в историю географии и беллетристики.

Но что Африка, когда весь мир есть поле для тамтамов? Тамтамизация не вчера родилась и не завтра скончается. Ещё глашатаи во все горло читали очередной царёв указ: впредь водку пить только в гуляй-кабаках, дабы казне прибыль была, а кто по домам зелье варить станет, тому ноздри рвать и плетьми пороть. С введением печатного слова стало немножко тише, но грязнее: новые подтяжки или пипифакс предварялись изрядным числом афишек, так что ушлые люди на пипифакс вообще не тратились. Проволочное и беспроволочное радио не хуже тамтамов талдычило, что жить стало лучше, жить стало веселее. Вождь в костюме брандмейстера наблюдал, учитывал и карал за неверно взятую ноту, памятуя, что у каждого тамтамщика есть фамилия, имя и отчество.

Но со временем тамтамов развелось столько, что даже самое чуткое ухо не могло различить отдельные ноты.

И тут количество, наконец, перешло в качество. Сам факт тамтамизации человека ли, партии, товара или услуги перестал вызывать доверие. Здесь твердят, что бриться лучше всего пятиглавым "Змеем Щетиновичем", а с соседнего дерева призывают обходиться опасной бритвой "Золингер", а если спуститься в глубокий колодец, то слышны таинственные сигналы растить бороды, и чем больше, тем лучше. Три бороды в одном деле - гарантия победы.

И потом, скорость звука давно сменили на скорость света, хотя на конечном этапе без тамтамов обойтись не сумели. Сейчас лишь беруши и непрозрачные очки-консервы позволят человеку сделать выбор самостоятельно, но какой же выбор в непрозрачных очках?

Другое дело, что поток информации, даже регулируемой, даже на опекаемых колдунами каналах, далеко превысил возможность её потребления обыкновенными благородными дикарями. Тамтамкать еще громче? Недолго и шкуру порвать. Еще быстрее? Триста тысяч километров в секунду - предел, положенный современной наукой.

А если пойти от противного?

Взять - и замолчать?

Выходит, например, процессор Икс. Он так и называется - Икс, ибо никаких данных о нём нет. И пресс-конференций не созывают, и релизов не рассылают, и, главное, никакой рекламы не дают. На прямые же вопросы дотошных акул пера разработчики отвечают неопределенно: "Работает помаленьку".

Владельцы новых машин тоже не хвастаются. Помалкивают, в общем. Отделываются невнятными словами "Раньше были Пентиумы, а теперь вот Иксы". А на прямой вопрос "Как идет "Дум 3" на Иксе?" смотрят на вас с сожалением, а потом отвечают: "Не "Дум" идет, а ты идешь по "Думу". И каким выйдешь, неизвестно", - проводя ладонью по волосам, и ты замечаешь, как вдруг поседел собеседник.

Никакой рекламы. Ни одного проплаченного слова. Ни одного размалеванного щита, ни одного клипа в эфире...

Народ, ясное дело, неделю новость про компьютер Икс не воспринимает. Потому что не знает.

А потом наступит Время Слухов. Когда тихо, на ушко, начнут говорить: "А вот певица Сашенька ушла в игру "Примадонна" - и пятый день её с собаками по всей Москве ищут. Одежда есть, вплоть до интимнейших деталей, а Сашеньки нет". "Подумаешь, певица! Главком Подземельных войск подал в отставку вместе с дивизиями "СмертьТаксы" и "СмертьТерьеры".

"А вы слышали? В ЦУПЕ - и у нас, и в Штатах - все спасают Одиссею 2011 года с помощью компьютера Икс".

Вот тут-то бум покупок и начнется. Только продадут Иксы не каждому...

СУБД для заговорщика^{5}

У меня хранятся миллионы шахматных партий. Шахматист-теоретик середины прошлого века отдал бы за подобное сокровище половину души. А узнав, в каком безукоризненном порядке они хранятся, тут же отдал бы и вторую половину. Действительно, чтобы найти все партии, сыгранные, скажем, в 2008 году вариантом Фрица в защите двух коней игроками-перворазрядниками, мне понадобятся секунды.

В прошлом веке шахматист собирал свою сокровищницу, выковыривая крупинки информации из бюллетеней турниров, из отечественной прессы, из доступной ему неотечественной, а то и просто шел в Центральный шахматный клуб и вручную переписывал тексты партий с хранящихся бланков на каталожные карточки.

Потом добросовестно сортировал карточки, раскладывал по ящичкам, а ящички размещал где-нибудь на антресолях, если таковые имелись. А теперь можно просто купить готовый продукт от всемирно известных поставщиков, а у кого денег нет или настроения - скачать бесплатную SCID. Никаких хлопот.

Имея базу данных и программу для работы с ней, хочешь - твори дебютные монографии для себя любимого, хочешь - изучай соперника по турниру во всех его проявлениях. Наслаждайся процессом. Это может делать каждый, поскольку в современных шахматных базах присутствуют и лучшие гроссмейстеры, и скромные любители от третьего разряда и ниже. А современные турниры таковы, что в принципе поединок гроссмейстера с третьеразрядником не исключен. Гроссмейстер за победу получит всего 1 пункт ЭЛО, но, как говорится, сто старушек - уже сумма...

Шахматные базы для большинства населения - всего лишь забава, приятные пустяки. Но есть и другие базы, которые и не пустяки, и не приятные. За последний год в нашей провинциальной Гвазде открылись филиалы десятков российских банков - преимущественно в силу инерции. Прошлой весной приняли решение, выделили сумму на покупку двушки на первом этаже и переоборудования ее в филиал, не зная, что осень 2008 года прольется холодными дождями. Порой над новоявленным филиалом висит объявление "Скоро откроемся", а уже принято решение об отзыве у банка лицензии. Ну и люди, рассчитывающие на престижную и денежную работу, вдруг остаются у разбитого корыта. И в силу привычки тащат это корыто домой, надеясь хоть как-то утешиться. Кто стул прихватит, кто скрепок канцелярских горсть, а кто и базу данных клиентов почившего в бозе финансового учреждения.

В умелых руках база данных сродни сказкам Шехерезады. Тут и Синдбад-мореход, и Али-Баба, и сорок разбойников. Проницательный ум быстро рассортирует клиентов по рейтингу. Это гроссмейстеры, это крепкие перворазрядники, а те - просто безденежные доны и больше ничего. Безденежным донам терять, понятно, нечего, у них даже цепей нет. Цепи давно отнесли в пункты приема черных и цветных металлов. Зато гроссмейстеры начинают нервничать. Бояться за свой рейтинг. Конечно, любой банковский управляющий будет уверять в наивысшей степени конфиденциальности, надежности и лояльности, гарантированной клиентам, но никакая надежность не бывает крепче человека, её обеспечивающего.

Да только ли банки? Предприимчивый человек извлечет пользу даже из базы данных стоматологической клиники или туберкулезного диспансера. А уж какие возможности предоставляют сведения абортариев...

Однако никаких подвохов рядовой обыватель от банков, абортариев и прочих облегчающих жизнь заведений не ждет, данных не скрывает. Напротив, ночами не спит, очередь стережет, чтобы доложить начальству собственную подноготную. Не так давно оно, начальство, решило, что пора нашему народу полностью оплачивать свое жилье. До этого-де оплачивали процентов восемьдесят, а остальные двадцать вносил какой-то другой народ.

Беднякам обещали субсидию. Для начисления оной нужно отнести в приемный пункт документы обо всех доходах. Пропускная способность приемных пунктов маленькая, вот и выстраиваются в очередь загодя. Хорошо, зима теплая.

Я нисколько не боюсь, что данные эти попадут в руки уголовного элемента, напротив, пусть прочтет, прослезится и перекуется. Но вот если эти данные попадутся политическим...

Шахматные и шашечные гроссмейстеры, изучив по базам данных соперника, строят собственную стратегию, исходя из знания сильных и слабых сторон противника. Порой победа достигается еще до начала партии.

Гроссмейстеры мятежей и революций будут моделировать поведение революционных и не очень масс, исходя из многофакторного анализа жизни населения. Изучат базы данных коммунальщиков и связистов, банкиров и налоговиков. Выберут точки наивысшего напряжения. Заложат заряды политической взрывчатки. И в назначенный час активируют детонаторы.

Лишь всеобщее заблуждение - будто телевидение есть главный инструмент контроля масс - позволяет обществу жить стабильно. Покуда Разины, Пугачевы и Ульяновы стремятся попасть на телеэкран, особо беспокоиться не стоит. Если знание - сила, то потуги их тщетны, ибо какое же в телевидении знание? Но вот когда недоразумение рассеется, пойдет такая игра, что не только фигуры полетят с доски. Что фигуры, пустое. Начнут пропадать игровые доски...

Поиски Хозяина^{6}

Рабство как общественный институт - в прошлом: полтора века назад крепостное право упразднено высочайшим повелением. И с тех пор миллионы людей живут с чувством, будто их лишили чего-то важного, может быть - главного.

Вкусив свободы, многие задумались: вдруг опять обманули? Много ль радости в том, что всяк отныне обязан сам искать пропитание? Жизнь, когда величина куска зависит от таланта добыть этот самый кусок (иные таланты - музыкальные, математические и прочие - по другому ведомству), штука беспокойная, изнуряющая, нервная. Другое дело, когда в распоряжении есть имение душ в двести-триста крепостных. Всем хорошо - и барину, и мужику.

Насчет барина разъяснять особо и не нужно. Хочешь, со сворой борзых волка трави, хочешь - ужением пресноводных рыб занимайся, а то и просто - наливочку пей да на девичьи хороводы смотри. Вот оно, счастье. Но и мужики о старом времени вздыхали. Казалось бы, о чем жалеть? Там барщина, на конюшне секут, безвинную Муму в пруду топят. Однако иностранные путешественники восемнадцатого, да и первой половины девятнадцатого века отмечали: холоп Ванька живет куда сытнее свободного Жана или Джона, да и выглядит благодушнее. Конечно, следует помнить, что путешествующих иностранцев возили преимущественно в образцово-показательные крепостные хозяйства, но ведь и отечественные обличители крепостничества, распекая существовавший строй, упирали на несвободное состояние личности, а не на голод.

У кого что болит... Совестливым российским дворянам главнейшим из всех благ виделась свобода, ее они хотели не только для себя, но и для всего народа. Мужику же больше всего хотелось достатка, для начала - его первой ступени, сытости. Возможность выбирать и быть избранным в государственную думу или в кресло губернатора мужика волновали гораздо меньше, нежели курица в чугунке, и если уж выбирать, то лучше выбирать курицу, а не губернатора: из губернатора щей не сваришь.

Курица - птица глупая, сама по себе в чугунок не прыгает. Чтобы её вырастить, нужно трудиться, это само собой. Но нужен и порядок. А порядок ещё капризнее курицы: чуть недоглядишь, и его, порядка, след простыл. Самому за порядком смотреть и хлопотно, и, зачастую, бесполезно: ладно, на своем огороде я гусениц пособираю, но если соседский в небрежении, они ж снова наползут. Нужна сила внешняя, такая, чтобы сосед по струночке ходил. Пусть и я заодно с ним. Значит, без хозяина - никак.

А что посекут на конюшне, так если за дело, отчего б и не посечь. В конце концов, предоставь современному человеку выбор: за сказанное поперек барина слово плюху получить или десять лет лагерей, неизвестно, что современный человек выберет. Полтора же века назад народ на плюхи да розги смотрел проще, предпочитая плюху не только Сибири, но даже задушевно-нравоучительному разговору барина о том, что, мол, красть грешно, у барина крадешь - у себя крадешь и т.п.

Малая часть за свободу готова на всё - и на Дон бежать, и голодать, и на вилы барина поднять. Другая малая часть без барина не может никак. Между ними - девяносто процентов трезвомыслящих людей, желающих хорошей жизни, а уж будет эта жизнь свободной или нет, дело десятое. Если барин хорош, то и жизнь хороша. Все "поворотные пункты" российской истории можно рассматривать как поиск строгого, но справедливого хозяина, "придите к нам и владейте нами". При крепком хозяине никаких поворотных пунктов не бывает! Наполеон не отменял крепостного права на временно оккупированных российских территориях, ибо знал - не простят. И не простили Александру Второму. Революция семнадцатого года произошла не потому, что царь свирепствовал и шагу не давал ступить, напротив. Истоки её лежат в уходе царя от хозяйских обязанностей, нежелании повелевать народом, наказуя и милуя. Мы тебе не нужны? И ты не нужен, поди прочь! Прогнали, шумели и буянили, пока не увидели - есть хозяин! Увидели, испугались и умилились одновременно, почувствовав: наше! Этот на ворон порох не переводит, у этого не забалуешь. И смерть Хозяина вызвала нешуточное смятение - как же мы теперь, без барина-то?

Некоторым казалось, что можно и без барина, но недовольные ворчали и тосковали о крепкой руке - было же время! Порядок! Трепетали каждодневно! Колоска с поля не унеси, на работу на десять минут не опоздай - шкуру спустят, вот как крепко за нами смотрели! Другие возражали - больно крепко. Но в начале девяностых годов прошлого века и они возроптали, стали требовать хозяина: без хозяина земля плохо родит, заводы выпускают устаревший продукт, театры играют малохудожественно. Вот придет хозяин, он жизнь поправит, тогда инженер станет звучать гордо, отечественные "Москвичи" преобразятся в белых лебедей, а колбаса по два двадцать будет в каждом магазине до вечера.

Вышло иначе. Что ж... Сегодняшних олигархов не любят не потому, что они эксплуатируют народ, а потому, что они его не эксплуатируют, предпочтя народу недра. Народ оставили на произвол судьбы. Но ждать милостей от неё, судьбы, долго не будут. Начнут искать нового Хозяина.

И ведь найдут!

Тихая паника^{7}

Недавно на профсоюзном турнире встретил товарища. Мы вместе учились в институте, а на лекциях по истории партии коротали время за маленькой шахматной доской.

- Я сейчас играю по Интернету, - сообщил он. - Рейтинг, как у мастера.

- Да? - стараясь не выказать зависти, ответил я. - Много тренируешься?

- Просто ставлю рядом ноутбук с "Рыбкой". "Рыбка" считает, а я мышкой фигуры двигаю.

- А в чем кайф?

- Ну как же! Мастеров побеждаю. Что ни говори, а приятно...

И мы пошли играть каждый за свою команду...

Да что Интернет! На крупном турнире "Аэрофлот2009" приключился скандал. Гроссмейстер Мамедьяров обвинил гроссмейстера Курносова в том, что последний играет в союзе с шахматной программой.

Выйдет из-за доски якобы покурить, а на деле по секретному телефону звонит сообщнику, сидящему в гостинице за мощным компьютером, или просто в укромном уголке достает наладонник и анализирует сложившуюся ситуацию с помощью покетфрица или иного цифрового эксперта. Потому-де гроссмейстер Курносов и выиграл у гроссмейстера Мамедьярова. Достаточно проанализировать партию с помощью "Рыбки", "Фрица" и прочих шреддеров. Совпадения превышают все мыслимые допущения. А где совпадений нет, то они и не нужны - достигнутый перевес так велик, что можно обойтись и без заемного ума. Приводились графики, гроссмейстерские и машинные анализы. Напрасно. Судью рассуждения Мамедьярова не убедили. Мало ли кто встает из-за столика, правилами это не возбраняется. И почему бы одному гроссмейстеру не победить другого? А что ходы совпадают с программными, так это ненаказуемо. Вы подавайте доказательства настоящие - сообщника найдите или, на худой конец, наладонник с покетфрицем. А то, что у Мамедьярова полномочий ловить и обыскивать нет, так на нет и решения нет.

Гроссмейстер Мамедьяров турнир покинул.

А проблема осталась...

Два года назад на том же "Аэрофлоте" была подобная ситуация: три гроссмейстера обвинили соперника в сотрудничестве с искусственным интеллектом. Опять же доказать не смогли ничего. С тех пор в шахматном царстве неспокойно. То там, то тут раздаются крики: "Нечистая сила!" И в подтверждение приводят партии, где кандидат в мастера спорта громит гроссмейстера опять же в соответствии с рекомендациями ведущих шахматных программ. Доходит до гротеска: любителям шахмат памятен "туалетный демарш" команды Топалова, случившийся во время матча на первенство мира в Элисте. Топалов со товарищи заподозрили, что где-то в районе унитаза спрятан интернет-терминал. Доказать, в который уже раз, ничего не сумели, но нервы сопернику потрепали. Впрочем, до этого и самого Топалова, одного из лучших шахматистов современности, обвиняли в читерстве, суть мошенничестве. В качестве улик приводили фотографии менеджера Топалова, господина Данаилова: если тот чешет за ухом, подмигивает или лениво стоит, скрестив руки, - это не просто так, а визуальный код - мол, ходи конем или делай короткую рокировку. Ясно, что подобные "доказательства" всерьёз никого не убедили.

Но проблема мошенничества существует. Не может не существовать. Если есть возможность прибегнуть к ментальному допингу, помощи шахматных программ, люди непременно к нему прибегнут. Не все, даже не большинство, пусть только пять процентов игроков вступят в симбиоз с "Рыбкой" (благо сила программы год от года растет, мощность компьютеров тоже, а уж миниатюризация приемопередающих штучек способна поставить в тупик самого проницательного шахматного судью) - и королевская игра обречена на вымирание.

По шахматным рядам распространяется паника. Каждый проигрыш рассматривается как происки мошенника.

И обидно, и оскорбительно, и просто грабеж среди бела дня: потерянное очко может стоить призового места.

Помимо неприятностей частных грозят и неприятности глобальные: шахматные меценаты желают видеть честную игру честных людей. Игру машин можно организовать много проще и дешевле, да хоть и у себя дома. Получается, вкладываешь деньги в шахматный фестиваль, а тебя бессовестно надувают. Кому это любо?

Первое, что приходит в голову, - ввести античитерский контроль. Кое-что уже делается: запрещают сотовые телефоны, ставят зеркальные ширмы, ограждающие игроков от зрителей, задерживают трансляции в Интернете. Но подобные меры пока исключение, а не правило, да и техника Джеймса Бонда среднего периода, а уж тем более периода новейшего, играючи справляется с подобным препятствием. Остается приглашать элитных специалистов по борьбе с электронным шпионажем, но учитывая, что подозреваемых на турнирах сотни, стоимость услуг экспертов, пожалуй, превысит стоимость самого турнира.

Другой выход - капитулировать и разрешить игрокам пользоваться программами. Пересадить шахматистов с велосипедов на мотоциклы. Пусть в любых соревнованиях, а не только в адвансе, игрок сможет включить компьютер.

Ну и третье - махнуть рукой на "большие" шахматы как на коммерческий вид спорта. Не спонсировать турниры, после чего шахматные профессионалы быстренько уйдут в азартные игры - покер или политику.

А любители пусть балуются в Интернете.

Лишь бы не плакали.

Прикладная беллетристика^{8}

Порой беллетристику считают делом второстепенным – в лучшем случае. Справочники, руководства, самоучители "Как нам обустроить подвал" – вот полезные книги. От мемуаров и прочего нон-фикшна тоже бывает толк. Но вымысел – сплошное надувательство. А из всех вымыслов бесполезнейший – фантастика. Занятие для праздных умов. Писатель - ладно, писатель на хлеб зарабатывает, но что получает читатель, кроме приятного времяпрепровождения?

Можно возразить, мол, досуг тоже важен, хорошо отдохнуть дорогого стоит. Но не одним досугом живет литература. Даже вовсе не досугом, досуг так, побочный эффект. Потребность в выдумках базируется на основном инстинкте человека, инстинкте выживания. Выдумки, "фикшн" отвечают на главнейший вопрос: что будет, если? Он встает перед каждым человеком: что будет, если я поругаюсь с начальством? куплю дачу? женюсь на миллиардерше? стану народовольцем? заболею? научусь рисовать? постригусь в монахи? найду квадратуру круга? посвящу жизнь спасению китов? переселюсь из Москвы в Гвазду? и наоборот? И потому каждый из нас становится литератором, бери выше – поэтом, объясняя жене, насколько интереснее станет жизнь с новым компьютером.

Вопросы, встающие перед государственными деятелями, ещё более значимы. И тут моделирование мира важно, как никогда. Саддам Хусейн и Екатерина Вторая, Сталин и Троцкий, Мао Цзе Дун и Хо Ши Мин пробовали себя в литературе, и получалось очень даже неплохо. Владимир Ульянов-Ленин считал себя профессиональным литератором. Уинстон Черчилль и вовсе получил Нобелевскую премию, а Леонид Брежнев – Ленинскую. Пожалуй, это более характеризует премии, но все же…

Наполеон как-то сказал, что главное – ввязаться в битву, а там видно будет. Тут он либо дезинформировал вероятного противника, либо чистосердечно заблуждался. Битва без плана, без прогноза, без всесторонней оценки своих возможностей и возможностей соперника – штука крайне рискованная. Нет чтобы сесть за стол и написать, если не роман, то повесть "Я жгу Москву" и отдать на суд читателей. Ещё лучше – объявить всеимперский конкурс беллетристов на тему "Вторжение в Россию" с широчайшим обсуждением. Европейские романисты прониклись бы духом, описали бы холод и голод на тысячеверстных пространствах, партизанские вылазки, Березину, глядишь, остались бы французы дома. Сколько бы денег сэкономили! Право, нет ничего практичнее хорошего фантастического романа.

История не знает сослагательного наклонения. А литература только им и существует. Но Наполеон оказался слишком нетерпелив для писательского труда, и потому вышло, что вышло.

Слова Белинского о том, что самый почетный мундир есть фрак литератора – не запальчивое преувеличение. Конечно, есть писатели и писатели. У одних все моделирование не будущего – настоящего едва достигает планки кружка "умелые руки", у других, случается, и не достигает. Что ж, на сто разных писателей приходится пять хороших, а на сто хороших – пять отличных. Не велика ли плата?

Думаю, нет. Литература окупила себя раз и навсегда уже тем, что не допустила третью мировую войну, показав каждому, что такое ядерная битва – без компьютерной помощи, одной лишь силой воображения. Роман Невила Шюта "На берегу" стоит договора ОСВ. Вернее, он и есть договор, заключённый с самим собою каждым, прочитавшим роман или посмотревшим экранизацию. Сейчас и книги не помнят, и фильм подзабыли, но дело сделано: общество получило напряженный иммунитет к ядерной войне. Со второй же мировой дело обстояло иначе. Романы тридцатых годов о новой войне были откровенной халтурой, сочинением с заранее предписанным сюжетом, "взвейся да развейся", и потому 22 июня многие не представляли, как оно обернется. Настроение царило бодрое, даже "ура" кричали.

Но мир – это не только война. Семь миллиардов человек идут по канату над пропастью. Назад не повернешь, на месте стоять тоже не след, и потому очень важен прогноз, что там, впереди – дождь, порывы ветра или налипание мокрого снега на провода. Моделирование, бесспорно, не есть привилегия литературы. Конструкторы и генштабисты, генетики и мелиораторы тоже стараются представить, что выйдет из поворота рек, включения в картошку мясного гена или новой военной доктрины. Но результаты подобного моделирования зачастую неизвестны никому, кроме узкого круга профессионалов, а то и вовсе засекречиваются из соображений коммерческой или даже государственной безопасности. Не то дело - писатель. Публичность – непременный атрибут его работы, чем больше людей о ней узнают, тем лучше. Писатель без читателя, что свеча без мотора. Искру дает. А толку ноль.

Наука зачастую дает прогноз погоды на вчера. Вчерашний день помнят и знают, и потому выходит ясно и понятно. Фантастика – если она действительно фантастика – оперирует понятиями непривычными, и потому иногда кажется, что пишут о полном вздоре, ереси, например, о Плоском Мире. Но ведь и система Коперника казалась ересью.

И если вдруг попадается книга о человеке-невидимке, планете обезьян или о Новом Исходе, иногда стоит эту книгу хотя бы полистать. Вдруг всё это – о нас?

Дорога ВАДА^{9}

Немало крови попортило Всемирное Антидопинговое Агентство (ВАДА, WADA) российским болельщикам в эту зиму и весну. Спортсменов – наших спортсменов! – обвиняют в применении допинга и врозь, и попарно и даже троих сразу. Неприятно, обидно, хочется наказать гонца, доставившего плохие вести, разбить зеркало, в котором отражается невесть что. Кривое оно, зеркало! В жизни мы много лучше! Все это происки врагов, ну, а цитадель неприятельских сил, естественно, ВАДА и есть. Хотя трезвые головы советуют не спешить и проверить, зеркало криво или физиономия. ВАДА – дело серьёзное. Оно (кофе – он, а ВАДА – оно) вроде чрезвычайной комиссии. Если Чека защищает революцию от всяческих противников, то ВАДА защищает спорт от допинга. Службу ВАДА исполняет усердно, сгоняя допинг-потребителей с широкой олимпийской дороги на обочину, в лопухи. Для этого у антидопингового агентства есть и железная метла, и ежовые рукавицы, да много чего есть.

Когда наших биатлонистов в черную февральскую пятницу обвинили в том, что в начале декабря у спортсменов в крови присутствовали следы допинга, искусственного эритропоэтина (гормона, стимулирующего кроветворение), я ужасно огорчился и начал искать в Интернете правила игры. Слишком уж удачно для соперников сложилось: получалось, что весь сезон наши соревновались напрасно. Скажи ВАДА о допинге сразу, то уже на второй этап Кубка Мира выставили б других атлетов, и те зарабатывали бы личные и командные очки, медали и кубки. Но когда результат оглашен во время прибытия спортсменов на чемпионат мира, невольно возникают сомнения: вдруг данные придержали для того, чтобы выложить их в нужный кому-то момент?

Я и захотел узнать, существуют ли четкие, оговоренные сроки проведения анализов взятых проб. И узнал много любопытного: оказывается, в работе ВАДА много тайн великих есть не только для рядового болельщика, но и для спортсменов, для тренеров сборной и для самого Союза Биатлонистов России. И по сей день российские специалисты, члены антидопинговой комиссии всё ещё не получили от лаборатории ВАДА ответы, без которых решить, насколько научно обосновано обвинение в применении допинга, невозможно. Прислали три тысячи страниц, а важнейших-то и нет. Могут ответить, могут не ответить. У них-де зря не обвиняют…

Большинство болельщиков ценят честную игру. Состязания должны проводить по правилам, одинаковым для всех. Если срезал путь, значит, срезал, результаты не засчитываются. Если принял допинг, что ж, бачили очи, що куповали. Просто существуют опасения, что борьба с допингом превращается в охоту на ведьм, становится инструментом интриг, внеспортивной борьбы, политиканства. И возвеличивания роли борцов. Опыт Чека показывает, что если над обывателями вводится надзор, то надзирателей нужно контролировать вдесятеро жестче, иначе лекарство выйдет хуже болезни.

На днях пришла еще одна новость: у шести участников летней Олимпиады 2008 в пробах крови обнаружили все тот же рекомбинантный эритропоэтин! Однако! Современная криотехника позволяет сохранять биологические материалы очень долго. Не исключено, что появятся сенсационные данные о допинг-пробах с олимпиад былых времен – с перераспределением наград и прочими оргвыводами, что здорово напоминает "1984". Переписывание истории по требованию лаборатории. И потому радоваться спортивным победам не след: посмотрим, что скажет ВАДА лет через восемь.

Ладно, оставим юристам юристово, и потребуем фантастам фантастово. Если посмотреть на происходящее с точки зрения беллетриста, поискать альтернативный смысл происходящего, то всё предстает в совершенно ином виде. Допустим, некие Тайный Силы решили заполучить элитный генофонд вида Homo Sapiens. Для чего – создания идеальных солдат, улучшения нордической расы, спасения вымирающих марсиан или просто в коммерческо-медицинских целях – не так уж и важно. Важно, как это делается. Не вызывая подозрений, в повелительном наклонении и за чужой счет.

Сегодня победители и призеры чемпионатов мира и олимпийских игр в обязательном порядке сдают кровь на анализы. Более того, любой спортсмен – член сборной по олимпийскому виду спорта обязан представлять график перемещения по миру на месяцы вперед, чтобы эмиссары ВАДА могли в любой момент взять у него контрольную пробу. А в крови присутствуют форменные элементы, несущие полные наборы генов. То есть определенные структуры получают в свое распоряжение генетический материал, стоимость которого трудно переоценить. Здесь начинается самое интересное.

Но это уж вы сами. Можете авантюрную повесть измыслить, можете – натуральный хрюллер (триллер плюс хоррор в духе "Трех поросят"), а будет желание, так и добрый роман о спасении Братьев По Разуму.

Включайте воображение!

Мир без нефти^{10}

Автомобильные салоны мне представляются сиротскими приютами. Машины, как дети, ждут, когда же придут, наконец, потерянные мама и папа, - придут и заберут домой, а в больших глазах – тоска и печаль.

Впрочем, это, наверное, и потому, что знаю: у автомобилей выпуска 2009 года реальные шансы скончаться не от износа или аварии – от голода. Потому их и жалко.

Что нефти осталось на двадцать, тридцать или пятьдесят лет, писали не раз. Но с этой мысли как-то быстренько перескакиваешь на другие. Зачем думать, страдать заранее, если изменить-то ничего нельзя. Так стараются избегать мыслей о смерти, своей или близких. Вдруг болезнь крови? А кровь сегодняшнего общества – это нефть. Иссякнет, что тогда? Правда, есть ещё газ, но ведь и газ кончится скорее рано, чем поздно.

Кончится и кончится, человечество в своем развитии справится и не с такой проблемой, считают цивилизаторы. Справится, куда ж денется. Вопрос в том, какой ценой.

Большие надежды возлагают на управляемую термоядерную реакцию, ископаемый водород или ещё какой-нибудь удобный источник Силы. Наука-де не подкачает и в нужный миг преподнесет на блюдечке неиссякаемый фонтан энергии. Но наука – это не голливудская кавалерия, которая просто обязана появиться в нужный момент и выправить ситуацию. Наука способна опоздать, свернуть не в ту сторону, просто сказать "ну, не шмогла".

Представить мир без нефти, смоделировать ближайшее будущее во всех подробностях не только любопытно, но и необходимо. Нынешнее поколение будет жить в безбензиновом обществе. Те, кто подготовится заранее, получат преимущество, хотя бы психологическое. Собственно, если нефть кончится через тридцать лет, то для незолотого миллиарда нехватка станет реальной проблемой много раньше. Да и миллиард быстренько расслоится на золотой и позолоченный. Позолота сотрется, останется то, что останется. В дореволюционной России бытовала поговорка: "Голодать будем, а вывезем". Правда, голодали одни, а вывозили на продажу зерно в Германию другие. Вряд ли с нефтью будет иначе.

Впрочем, очередное расслоение общество на тварей дрожащих и право имеющих видится мне спокойным. Не думаю, что грядут столкновения у заправочных станций в духе Безумного Макса, скорее, наоборот: градус общественной ажитации довольно быстро понизится (если вообще градус способен понижаться). Нефть и без того казенный ресурс, когда ж её станет мало, углеводородное топливо станет исключительной привилегией власти. Армия и полиция станут разъезжать на бронетранспортерах – редко и экономно, потенциальные же смутьяны пересядут на велосипеды, а то и пешими прогулками обойдутся. А они, прогулки, успокаивают и вразумляют, как доказали перипатетики. Польза.

Промышленность вернется к паровому двигателю. Уголь – ресурс невозобновляемый. Но есть деревья, сахарный тростник, зерновые культуры, наконец, грибы. Именно они станут движущей силой цивилизации. Особенно заманчивым выглядит южноамериканский вариант, когда из зерна получают спирт, а уж имея полный бак этанола, можно ехать, куда душе угодно – хоть на службу, хоть на дачу. Подумав, можно и вовсе никуда не ехать. Ещё польза.

Спирт спиртом, а пар надежнее. Мы не Бразилия, у нас, как известно, то дождика нет, то дождика слишком много. Надеяться на громадные урожаи, позволяющие и сытым быть, и при топливе, не стоит – особенно при резком падении уровня механизации внутреннего сгорания. Автомобилестроение сориентируется не на спирт, а на пар, что вернет профессии "шофер" первоначальный смысл. Если случится передышка, поток нефтедолларов вновь сделает бюджет прибыльным, неплохо бы направить толику (я понимаю, яхты – это святое, но всё-таки, всё-таки) на разработку паровых двигателей двадцать первого века – с использованием космических технологий и управляемых микропроцессорами. Двигателями можно оснастить и городские таксомоторы, и караванные грузовики. Да хоть те же яхты. Так в лидеры нового моторостроения и выйдем. Пусть мощность грузовика будет не двести пятьдесят, а двадцать пять лошадиных сил, это все равно хватит, чтобы возить многотонный груз со скоростью сорок километров в час (сегодня бумажное письмо из Москвы в Гвазду доходит за неделю, скорость доставки – три километра в час). Меньше автомобилей – меньше пробок, опять хорошо. Трамваи дадут пищу юмористам, извозчики – лирикам.

Придется возобновить рельсофикацию всего мира, а то давненько не строят железные дороги. Они, дороги, развивают такие черты характера, как точность, исполнительность и обязательность, что опять же пойдет на пользу.

В отпуск на Таити не очень-то и захочется: пароходы ходят медленно, дирижабли кусаются. И перевезти партию подтяжек или носков из Тайваня в Патагонию окажется не столь и выгодным предприятием. Глобализация отступит на пару шагов.

А потом…

Потом – туман. Ведь экономика и мораль двуедины, и если экономика влияет на мораль, то ведь и обратная связь тоже существует. Вдруг, выйдя на минуту из утомительной суеты прогресса, человечество решит, что спешить некуда? Что любую вещь нужно использовать столько, сколько она может прослужить, не выбрасывая лишь потому, что изменилась мода? Что на пикник прекрасно довезет не трехсотсильное чудище, а обыкновенная Савраска?

Потерять нефть не так и страшно. Особенно если дружно, миром, ни вашим, ни нашим.

Большее потеряли, и – ничего.

Флот в колыбели^{11}

Конструировать мир с иной геологией, физикой или ботаникой – дело не совсем бесполезное. Во-первых, гимнастика ума делает мышление гибким. Есть надежда, что мозг, закалённый в фантастических баталиях, не спасует и перед реальной проблемой. В старых самоучителях иностранных языков встречались самые необычные выражения: "Моя крылатая кошка ловит розовых слонов на дне алмазного стакана". Именно благодаря причудливости слова и обороты запоминались быстрее, нежели банальное "Зыс из зе тэйбл". Так, во всяком случае, считали авторы самоучителей. Во-вторых, представляя общество (отдельного человека, хитроумный аппарат, новый сорт стали и проч.) в невероятных обстоятельствах, мы начинаем лучше понимать его возможности в обстоятельствах вероятных. Ну, и, наконец, третье: то, что утром кажется сказкой, к вечеру может обернуться былью.

Существующий мир является данностью очевидной и единственно возможной, потому он, собственно, и существующий. Но в древние века Землю считали плоской, окруженной небесной твердью, и скажи, что можно обойтись без тверди – не поверили б, надсмеялись над глупостью невежи. А сейчас ничего, сейчас уже твердь представляется диким порождением дикого ума.

Но сегодняшний мир через каких-нибудь пятьсот лет (а то и через пятьдесят) способен вновь превратиться в лепёшку, накрытую хрустальной салатницей – по крайней мере, превратиться в человеческом сознании. Люди и в вере-то нестойки, а уж в науке и подавно. Большинство принимает науку на веру. И если однажды из телевизора скажут, что мы живем на внутренней поверхности полой планеты, то в считанные дни резвые энтузиасты представят свеженаписанные школьные учебники по соответствующим дисциплинам, излагающие новую концепцию мироустройства. В конце концов, не все ж только историю переписывать.и

Глядя на карту, трудно поверить, что Воронеж – колыбель русского флота. До ближайшего моря неблизко. Однако ж факт: именно здесь Петр Великий строил Азовскую флотилию. Уже потом флот разросся до размеров, приличествующих мировой державе, а тогда каждому кораблю рады были.

Но давайте представим, что флот так и остался в колыбели – маленькой и тесной. Причину назову простую: на планете нет океанов, да и морей больших нет. Не спрашивайте, куда делись океаны, и я не спрошу, откуда они взялись. Данность.

Самое крупное море – меньше Азовского, самая крупная река – не шире Клязьмы. Судоходных рек пренебрежительно мало, типичны небольшие речушки протяженностью верст в пятьдесят, впадающие в крохотные озера или вовсе уходящие под землю. Зато их, речушек и озер, изрядно. Итак, мир без океанов и крупных морей, но зверюшкам-цветочкам влаги хватает. Не Дюна. Там, где в нашем мире плещутся моря и океаны, раскинулись степи, есть и леса, и горы, и пустыни, но больше всего болот, громадных, тысячеверстных, бездонных. С них, с болот и поднимаются водные пары в атмосферу, собираясь в тучи и проливаясь дождем на нивы и пажити.

Нет океанов – нет и мореплавания. Есть лодки, озерные кораблики – для ловли рыбы или перевозки сена с северного берега озера на южный. В торговле роль речного и озерного флота мизерна, путь из варяг в греки пеший. Военное значение флота столь же ничтожно, никаких крейсеров, эсминцев, не говоря уж о линкорах.

Все великие географические открытия совершаются сухопутно. Или не совершаются вовсе. Колумб не пересек тысячи миль атлантических болот, населенных гадами, пиявицами и гнусом, он даже и не думал об этом. Путь в Новый Свет лежит через Берингову Топь, и то лишь в студеную зиму. Австралия, Океания и прочие Антарктиды остаются неразгаданными вплоть до появления трансмировых дирижаблей или даже искусственного спутника Земли.

Англия еще более изолирована от мира, войск через Аглицкую Трясину на континент не посылает, а где нет Англии, там нет и мировой войны. В Индию по скверной дороге ходят караваны компании "Афанасий Никитин и сыновья", англичанам же путь заказан. Аляску продавать некому за отсутствием покупателей, российские же фактории страшно далеки от столицы, и потому эскимосы предоставлены сами себе, а уж в Центральной Америке и в двадцать первом веке обходятся без колеса и приносят человеческие жертвы на вершинах своих ступенчатых пирамид.

Цивилизация распространяется по железнодорожной колее, а это приводит к совсем иной системе колоний, нежели той, что существует на планете океанов. Никто конкурентам свой рельсовый путь за здорово живешь не отдаст, потому они, колонии, словно бусины, нанизанные на нитку. Достаточно нитку, сиречь железную дорогу, перерезать, и колониальное ожерелье рассыпается. Вследствие этого импортно-экспортные конторы в экономике играют меньшую роль, чем ныне. Выгоднее произвести, чем привезти.

Отсутствие моря привлекает взоры к небу. Воздухоплавание, основанное на аппаратах легче воздуха, в нашей реальности не получившее массового применения, в Мире Без Океанов расцвело буйным цветом. Дирижабли взяли на себя функции морских судов – разумеется, с естественными ограничениями. Гонка чайных цеппелинов по маршруту Голубево (Цейлон) – Москва есть самое громкое событие 1871 года.

В 1917 году бомбардировкой Кремля дирижаблем "Светоносный" началась Великая Евразийская Революция…

Здесь я сделаю передышку: изложенного и без того хватит на дюжину покетбуков "Хроник Средиземных Болот".

Самый закрытый клуб в мире^{12}

Обретя душевное здоровье в психиатрической лечебнице, отец Федор, верно, стал искать утешение в любимой картинке "Зерцало грешного", описанной Ильфом и Петровым в третьей главе великого романа. Действительно, зачем на излете НЭПа сожалеть о свечном заводике, если Смерть владеет всем? Будь ты царь или мужик, бедняк или олигарх, конец единый. И ещё неизвестно, кого Смерть навестит первой, монарха или прилежного землепашца. Шансы примерно равны. Оно конечно, землепашество – труд тяжкий, и сельская медицина не всегда соответствует мировым стандартам, так ведь и у государя год за три идет: то финансовый кризис, то война, а еще соратники под трон подкапываются. Потому сентенция "перед смертью все равны" снижает общественную напряженность, смягчает нравы и настраивает на философский лад.

Но если – не равны?

Итак, условие: где-нибудь в Тульской области, в деревеньке Волчья Дубрава, что в Тепло-Огаревском районе, произрастает реликт, переживший динозавров, какая-нибудь земляная груша. Если кому-то хочется, пусть будет лесной чеснок, груздь, даже лопух – всё, разумеется, реликтовое. И расти может в уссурийской тайге, в предгорьях Кавказа или даже в прибрежных водах Белого моря. Не важно. Важно другое – реликт с виду невзрачен, но тот, кто его регулярно кушает, живет долго, очень долго. Лет двести минимум. Или даже триста. И все годы человек сохраняет крепость тела, ясность мысли и бодрость духа.

Но реликт имеет исключительно узкий ареал произрастания, плодов дает мало, и потреблять его регулярно могут человек двадцать, не больше. Любые попытки увеличить урожайность, создать искусственные плантации или синтезировать искомый алкалоид в лаборатории успеха не дают.

Теперь вопрос: как будут строиться отношения в мире, где есть молодильные груши? И как они строились прежде?

Предположим, что молодильные груши были тайной семьи помясов (травников). Десятки глав, посвященных усилиям семейства сберечь тайну от времен Иоанна Грозного по наши дни, опущу. Но болтливые бабы не утерпели, похвастались. Или мужики спьяну проговорились. Или наблюдательный Анискин заметил, что Захар Егорович за тридцать лет ни капли не изменился. Или компьютеризация районной больницы принесла плоды. В общем, тайна приоткрылась постороннему. Пусть посторонним будет молодой, честолюбивый и недалекий врач местной районной больницы. Честолюбие проявилось в том, что этот врач послал сообщение не кому-нибудь, а президенту, благо президент оказался блоггером. Но, поскольку доктор был и недалеким, он не осознал, что есть тайны, которые убивают.

Вскоре доктора вызвали в столицу, но по дороге то ли вертолет упал, то ли автобус перевернулся, то ли просто взял – и исчез (последнее лучше всего, героя всегда можно пустить в дело в следующей книге).

Население Волчьей Дубравы переселили в соседний район под предлогом размещения на месте деревни важного стратегического объекта. Какого – знать не надобно. Запретная зона, и точка. И действительно, Дубраву огородили колючей проволокой, за которой бродили патрули и собаки, сразу и не поймешь, кто свирепее (тут можно живописать историю Ваньки Акина, на спор пробравшегося в Зону и не выбравшегося из неё, но пролистнем).

Двадцать человек… Самый закрытый клуб в мире. Кто определяет, достоин человек вкусить молодильных яблок, или нет? Президент? Премьер? Тайный Совет – настолько тайный, что никто не знает о его существовании, включая самих членов? Разумеется, и президент и премьер – не реальные лица, а функции. Если угодно, действие можно вообще перенести в США, вместо Тульской области изобразить штат Канзас. Просто Тульскую область я знаю, а Канзас – нет.

Грушевый фактор стал фактором, определяющим, кто есть кто в иерархии высших лиц. Фактором, отделяющим людей, обладающих реальной властью от людей, которыми обладает реальная власть.

Какие возможности открываются для политика – проводить свою линию не жалкие восемь или четырнадцать лет, а сто, двести!

Но люди слабы, а политики слабы вдвойне, поскольку им легче потакать собственным слабостям. Жить долго одному? А семья? А любимая собака? С собакой проще – её можно включить в группу эксперимента, проверяя на ней возможные последствия приема молодильных груш. А семья, что семья… Если право на груши имеют лишь самые важные лица государства, то семья и станет этими лицами.

Но как удержать монополию на груши? Самим ухаживать за растениями не с руки, держава требует полного внимания. Доверить племяннику, зачисленному с испытательным сроком в Клуб Груши? Но вдруг племянник подведет и груши подменит? Оно, конечно, вряд ли, зачем, если у племянника и чин и должность такие, что выше просто трудно найти. Трудно, но можно. Пообещают злые люди премьерство или даже президентство, и где она, верность семье? Примеры в истории есть: Екатерина свергает мужа, Александр Павлович – отца.

Груши не предохраняют от пули, удавки, взрыва на борту самолета. Утраивать-упятерять охрану? Но чем больше охранников, тем выше вероятность проникновения в их ряды злоумышленника.

И так, и этак поворачиваю, но прихожу к мысли, что власти от молодильных груш больше вреда, чем пользы. Вот если бы их, груш, хватало на десять тысяч человек, можно было бы создать Гвардию Бессмертных, сражающихся не за чужое долголетие, а за своё.

А впрочем, возможны варианты.

Вид из окошка^{13}

Сижу, читаю, поглядываю в окошко. Вокруг самые разные автомобили, под капотом и сто, и двести лошадок, а – стоим. Или двигаемся аллюром самым неспешным. У нас хоть и не столица, но закон "восемьдесят – двадцать" распространяется и на губернские города. Восемьдесят процентов пути мы двигаемся со скоростью не быстрее двадцати километров в час, неважно, в "газельке" или в "мерседесе". Ещё десять лет назад действовал закон "шестьдесят-сорок", пять – "семьдесят-тридцать". Можно предположить, что ещё через пару лет вступит в силу закон "девяносто-десять". На отдельных магистралях он практикуется уже сейчас. А дальше…

Что ж, едем долго, зато есть время подумать.

Нехватку нефти в настоящем и будущем умные люди предлагают компенсировать углем, газом, торфом, термоядом, ветром, приливами и прочими источниками энергии, как возобновляемыми, так и из неприкосновенного запаса. То есть он в теории должен быть неприкосновенным, а на практике расходуется в первую очередь. Та же нефть. Буйство двигателей внутреннего сгорания напоминает праздник Нептуна посреди Сахары, когда с шутками и прибаутками люди выплескивают друг на друга воду ведрами, не глядя, сколько её осталось в бурдюках. Последний оазис далеко позади, впереди – полная неизвестность. Но разве можно отказаться от милой привычки? Ведь мы этого достойны!

Следует искать не альтернативное топливо, не альтернативный двигатель, но – альтернативный путь.

В детстве я услышал слова, перевернувшие моё представление о мире: любой труд можно превратить в умственный, если делать его мысленно. Это какие же возможности открываются перед всеми нами! Положим, мысленно чистить картошку, варить сталь или красить полы пока не получается, но много ль среди томящихся в сегодняшней автомобильной пробке сталеваров или поваров при исполнении? Пусть есть, но всё же больше людей, чей труд – заполнять, подшивать, классифицировать, копировать, наконец, изобретать и визировать те или иные документы. Процесс важный, как без него, ведь документы бывают и личные, и общемирового значения, по сути деньги – это тоже документы. И наоборот.

Прогрессивное человечество мечтает о дистанционной службе, чтобы работать с документами дома, в своем ритме, не теряя ресурсы на перемещение в пространстве. Люди стоят (сидят, лежат, кто как привык), документы перемещаются со скоростью света, ведь любой документ есть чередование нулей и единиц, не более. Копий по поводу "эффекта отсутствия" поломано немало, однако по-прежнему сохраняется множество мест, где мерило работы – проведённые на службе часы. И дело тут не в отсталости руководства. Просто ему, руководству, особенно руководству казенных предприятий, для существования жизненно необходим не результат работы, а сам процесс. Необходимы живые, реальные подчиненные – чтобы помнили место, оказывали всяческие услуги и трепетали. А если подчиненные работают по домам, вне достигаемости недреманного ока, то для руководства это даже и оскорбительно. Потому хорошая идея сохнет, как сосна в Сахаре.

Хотя с развитием технологий недалек тот час, когда можно будет создать полную иллюзию присутствия на рабочем месте всех подчинённых, где бы они ни находились, и даже более того. Нацепил на нос особые очки – и отдел из скромной комнаты превратится в роскошную анфиладу, не хуже, чем в Зимнем. Дюжина подчиненных обернется двумя-тремя сотнями. Покопаться в настройках – и вот у подчиненных облик хоть Билла Гейтса, хоть Николая Второго.

А из окон кабинета откроется вид даже не на Кремль – а из Кремля!

Но такие очки будут только для руководства. У подчиненных очки другие. Интерьеры "Дума" (в смысле – "Doom’а"), а начальник – великий Ктулху.

Вот тогда дистанционная служба и обретет популярность у руководства.

Лисий хвост^{14}

Много есть на свете всячины, которую чужим показывать не хочется. Неприглядные коллизии, проклятия, передающиеся из поколения в поколение, грязное белье, бедность или, напротив, богатство. В каждой конкретной обстановке набор свой: то, чего стыдились тридцать лет назад, сегодня бойко выставляется на всеобщее обозрение – и наоборот. Однако тайны существовали, существуют и будут существовать. Укрыть их – вот задача, которая встает вновь и вновь перед землепашцем (где брат Авель) и государыней (куда пропали подвески).

Или вот история с молодильными грушами. Есть-де такие замечательные груши, съешь – и не стареешь. Дары природы. Только хватит груш этих на двадцать человек, не более. Как сохранить эти груши для себя? Молчать? Оно бы и хорошо, молчать. Казалось бы, двести лет живешь и ещё пожить не прочь, зачем болтать? Ведь с годами приходит опыт, зреет мудрость, можно бы и попридержать язык. Но человек – существо эмоциональное, никакой возраст не пригасит вздорного нрава. Клавкиному отродью свекор груши дает, а моя дочь старей да умирай? Не допущу! Ни вашим, ни нашим! И пишет баба письмо Кому Надо. Потом и заголосит, и волосы на себе рвать начнет, а – поздно, слово ушло. Не бывает? Полноте! На что уж умён был Павел Иванович Чичиков, а и то, находясь на ответственном таможенном посту, подгадил себе, как последний повытчик. Еле ноги унес, пришлось начинать путь к богачеству сызнова, теперь уже не по таможенной линии, а посредством мертвых душ.

Положим, баба дура, умная давно бы из баб вышла в члены правительства. А вот сами правители, люди закаленные, другие в правителях не задерживаются, как правителям замести следы?

Хорошо лисе – у нее есть пышный хвост, которым она, по уверению бывалых охотников, следы и заметает, оставляя преследователей в дураках. А каково человеку? Ведь чем крупнее дело, тем больше следов остается, государи на мелочи размениваются редко. Где такой хвост найти? И вспоминается, что у химиков лисий хвост – это рыжий дым из трубы. Рыжий от токсичных соединений азота. И этот хвост – сигнал: люди, вас травят.

Вариант первый: ставка на тишину. Окружить страну забором, вышками, на вышках пулеметчики, и бдеть круглосуточно. Кто пикнет, тот сгинет, и не в одиночку, а за собой весь род до седьмого колена утянет. Сам род за тишиной следить и будет, не только о грушах пищать не даст, а вообще – ни о чём. Но заборы ставят люди. Ну, как для себя ход оставят, а потом сбегут, и с той стороны начнут кричать о тайнах? В тишине крик далеко слышен…

Вариант второй: ставка на шум. Каждому не только дозволяется, но и вменяется в обязанность кричать, и погромче, погромче! О чем угодно. О молодильных грушах? Да пожалуйста! Только крикнет один о молодильных грушах, как другой завопит о молодильных помидорах, третий насчет дынь заголосит, четвертый на первое место чеснок поставит. Так в галдеже тайна и потеряется. Для верности можно в каждой аптеке продавать какой-нибудь "бессмертин", изготовленный из тех самых груш (на самом деле из груш обыкновенных, Бере или Дюшеса). Тот, кто закажет три упаковки, четвертую получает в подарок! Оно и народ успокаивает (не только вожди, а и я могу есть эти груши), и прибыль дает (там и обыкновенных груш одна штука на миллион таблеток, остальное мел да глина). И если кто-то, рискуя жизнью, добудет из загадочного спецхоза "Волчья Дубрава" самые наисекретнейшие сведения, и побежит с ними в журнал "Тайны Третьего Рима", ему скажут: было, всё было, и Чапек писал, и Харин, вы лучше выдайте киносценарий с кровью-любовью-морковью – или у вас груши? Ну, с грушами… А, впрочем, написано бойко, так и быть, давайте.

Видя свое разоблачение в печати аккурат между историей о Степном Оборотне и отчетом грезонавигатора о путешествии в Русскую Гиперборею (а далее шли памирские вурдалаки, снежные нетопыри, магматические медузы, Каспийская Атлантида и прочие чудеса), разоблачитель плюнет, обложит непечатно печатное слово и пойдет сочинять про любовь-морковь – и безопаснее, и прибыльней.

Солидные люди напишут диссертации, что, мол, да, земляная груша, она же топинамбур, обладает некоторыми полезными свойствами, и каждый желающий волен высаживать её на своих шести сотках и питаться, питаться и ещё раз питаться. Плантационный топинамбур ничем не уступает дикорастущему, а что нет бессмертия, так его и просто нет, геронтологи всего мира не рекомендуют читать падкую на сенсации прессу, особенно во время еды. Чего в ней только не прочтешь (в прессе, а не в еде)! А есть нужно сосредоточенно, тщательно пережевывая пищу, в этом-то и состоит секрет активного долголетия.

И все довольны.

Работа и волк^{15}

Одна из моих любимых игрушек – "Цивилизация", но не четверка, не тройка, а старая добрая двушка. Та, в которой есть специальный экран с советниками. Советники, ясное дело, советуют: "Стройте бараки, о повелитель!" или "Налаживайте торговые пути, товарищ!". При благоприятном течении событий рано или поздно наступает эра изобилия, и тогда советники, сочась довольством и уверенностью, предлагают отдохнуть, развеяться, повеселиться. Искушают. Жаль, что потерялся диск. Дал кому-то поиграть, а кому – забыл. А тот забыл отдать.

И теперь, вместо того, чтобы править империей, я думаю: а в реальной жизни, той, что по эту сторону монитора, наступит ли время для отдыха? Время, когда станет ясно – тряпок, автомобилей, зданий и турбин произведено достаточно, пора сделать передышку, следующий век пьём, гуляем и веселимся? Или наша цивилизация просто обязана сегодня делать больше, чем вчера, а завтра больше, чем сегодня – и так до бесконечности?

Но ведь бесконечность – штука коварная. Сама поверхность Земли ограничивает притязания на рост во всех измерениях. Рано или поздно придется остановиться. Может быть, уже пора? Работа – она волк или не волк, "The wolf or not the wolf?"

Наука гигиена считает, что для полноценной жизни человек должен потреблять столько-то пищи с надлежащим содержанием питательных ингредиентов. Ещё нужны вода, воздух, тепло – в общем, то, что обеспечивает существование индивидуума на уровне расширенного воспроизводства. Но сколько галстуков должен иметь человек, сколько авторучек и акций компании "Газпром" – наука умалчивает. Впрочем, прожиточный минимум специалисты подсчитали: ботинки должны служить пять лет, полотенце десять, пальто – двадцать, холодильник – всю отпущенную человеку жизнь. Но вызывает сомнение сама метода определения прожиточного минимума. Кажется, что подгоняют под указанный мудрыми людьми ответ. И потом, хочется жить не по минимуму, хочется жить хорошо. А как это – хорошо? Ответ на сегодня представляется таковым: жить хорошо – значит жить лучше, чем сосед. Абсолютное число галстуков значения не имеет. Если у соседа десять галстуков, у меня должно быть не меньше одиннадцати. В свою очередь, пересчитав мои одиннадцать галстуков, сосед расширяется до двенадцати, и так опять и опять. Вот мы и возвращаемся к идее непрерывного увеличения производства, цель которого – всемерно удовлетворять возрастающие потребности населения.

Получается, умом понимаем, что цель недостижима в принципе, однако жизнь кладем на то, чтобы приблизится к недостижимому как можно ближе, хотя само понятие "ближе" фиктивно. Ближе ли к туманности Андромеды человек, залезший на дерево, нежели человек, стоящий на земле? Страны меряются стратегическими бомбардировщиками, авианосцами, подводными лодками и прочими плодами цивилизации. Для некоторых стран это кончается плачевно. Но ведь плачевно может завершиться и меряние галстуками.

Недавно знакомый автомобиль продавал. "Ладу", пробег – сорок тысяч километров.

– И где ты их накрутил, сорок тысяч?

– А по городу. На работу, с работы…

– Получается, по экватору землю обошел на работу и обратно.

– Получается.

– И что видел из автомобиля? Вокруг экватора много интересного.

– Смеешься, да?

– Ну, а куда-нибудь, кроме как на работу, на машине ездил?

– Какое, разве тещу на картошку возил. Я много работаю.

– Но ведь отдыхаешь?

– В отпуск в Турцию летал… самолетом – почему-то добавил он. Ясно, самолетом, не на метле же.

– А машину почему продаешь? Туго с деньгами?

– Напротив, повысили на работе, теперь мне иномарка нужна.

– И на ней ты тоже… Вокруг экватора на работу и обратно?

– Такова жизнь.

И верно. Такова. Внутривидовая конкуренция. Отстанешь – съедят!

Но почему-то бегущие впереди не кажутся счастливыми. А если вдруг кто оступится – вообще кошмар. Невозможность обновить гардероб или сменить автомобиль рождают стрессы не меньшие, чем засуха или упущенный мамонт, на которого так рассчитывало племя. Превращение мультимиллионера в миллионера простого может стать поводом для убийства семьи, любимой собаки, а затем и себя.

Строят заводы и фабрики, ГЭС и АЭС – замечательно, но доколе? До самой смерти, Марковна? Протопоп Аввакум - личность незаурядная, но ведь есть и иная позиция, позиция почтальона Печкина, который начнет наслаждаться жизнью, лишь уйдя на пенсию. Пенсия для цивилизации – штука непонятная. Не пробовали, не знаем. Но если нынешнее общество есть общество потребления, так давайте ж, наконец, потреблять, а не только надкусывать. Потому что мы сейчас занимаемся именно надкусыванием. Только достали из печи каравай, горячий, духовитый, надкусили краешек – и принялись остервенело замешивать тесто для следующего каравая. А этот – на свалку. Свои компьютеры, начиная с 386 DX40, я износил едва ли на десять процентов каждый. Расточительство поневоле. Так и хочется воскликнуть, подражая экономическому советнику: "Большие-пребольшие каникулы!" – и поехать в кругосветное путешествие. Не обязательно на последней модели "БМВ", можно и на исправной "Ладе", даже на велосипеде.

Главное, чтобы путешествие было настоящим.

Мир медленных пуль^{16}

Одно из открытий детства – воздух шипит, если его стегать прутом. Не любит он этого. Потом, в более зрелом возрасте, довелось видеть, правда, только в кино, людей, которые не прутом, а рукой рубили воздух, а тот громко и сердито фыркал: ффу! ффу! У самого подобное не получалось. Видно, скорость не та в руках. Или воздух не тот, атмосфера. Как во сне, когда бежишь, спасаясь от вурдалаков, а воздух густеет, и в нём вязнешь, как муха в янтаре.

А действительно, представим себе другой воздух. Более плотный, и лобовое сопротивление в нем растет ступенчато. Внесем поправку в законы природы: если хватает духу регулярно менять Конституцию, то почему бы не пролоббировать новую гравитационную постоянную или улучшенную формулу сопротивления воздуха? Сначала, как в нашем мире, сопротивление растёт пропорционально скорости, начиная с десяти метров в секунду – пропорционально квадрату скорости, а вот дальше вступает в действие поправочка: с тридцати метров в секунду сопротивление увеличивается пропорционально кубу, а со ста метров в ту же злосчастную секунду – пропорционально четвертой степени.

Приняли сразу в трех чтениях, а потом осмотрелись: стало лучше, или всё, как всегда?

Ощущения пешехода и даже бегуна – прежние. Да и птицы редко летают быстрее тридцати метров в секунду, нижней границы реформаторского закона. Сапсаны да, сапсаны порой и быстрее, но сапсаны давно уже в красной Книге. Так что для фауны и, тем более, флоры, существенных перемен не предвидится.

Другое дело – человечество. История пошла бы по иному пути. Автомобили, поезда были бы чуть медленнее, экспрессов со скоростью движения в 160 км/ч не было бы совсем – но их и так на просторах нашей Родины раз – и обчёлся. Авиация, вероятно, потеряла бы многое. Машины тяжелее воздуха утратили бы козырной туз – скорость. Действительно, если повышение скорости со ста до двухсот километров в час вызовет восьмикратное увеличение лобового сопротивления, то какая мощность мотора потребуется, чтобы это сопротивление преодолеть? Есть ли такие вообще? Чего уж мечтать о трехстах километрах в час.

Полеты в Космос? Да, в Космосе воздуха нет, нет и трения (пока закон не приняли!), но пока до него доберёшься… Разве сначала стартовую платформу поднять на аэростате в стратосферу? Любопытная комбинация получается.

Дирижабли умеют летать неспешно и экономно, но область применения летательных аппаратов всё равно резко сужается – полярников на льдину высадить, тайгу патрулировать, кабанов с воздуха стрелять…

Вот тут и кроется главное: как стрелять, причем не в кабанов, а в человека? Огнестрельное оружие теряет ещё больше, нежели авиация. Пуля или ядро не смогут толком разогнаться, ствол, похоже, будет испытывать колоссальную нагрузку. Чтобы его не разорвало, придётся уменьшить массу порохового заряда, а это ещё более снизит скорость пули. Эффективная дальность огнестрельного оружия будет измеряться десятками шагов, и потому артиллерия из бога войны превратится в барабан войны – шуму много, а толку чуть. Вследствие этого лук или арбалет будут состязаться с ружьём на равных по сей день, хотя и арбалетный болт не сможет проявить себя во всей красе. Если скорость стрелы и пули одинакова, зачем возиться с порохом? И что может сделать пуля, если на расстоянии в пятьдесят шагов её скорость упадет до пятидесяти метров в секунду? Больно, но вряд ли смертельно. Пока перезарядишь ружье (есть ли смысл в нарезном оружии в подобных условиях?), кавалерия успеет отобедать, и лишь потом перейти в атаку. Конечно, автоматы-пулеметы пригодятся и против кавалерии, но дойдет ли в мире медленных пуль дело до АК-47?

Скорее, упор сделают на иных средствах интенсификации взаимоистребления, химическом и биологическом оружии прежде всего. И будут сбрасывать с дирижаблей, проплывающих в недостижимой для лучников полукилометровой вышине бочки с синильной кислотой – или дохлых кур, скончавшихся от птичьего гриппа. Или свиней ("подложить свинью" – не от свиной ли чумы?).

В любом случае, каппелевцам идти в психическую атаку будет много легче.

P.S. Я понимаю, что написанное совершенно ненаучно. Спешу уверить, что я и школьные учебники, и Википедию, и даже труды Макса Валье читал. На лавры Фоменко от природоведения не претендую. Просто для того, чтобы лучше представить, как для нашей реальности важен конкретный фактор, следует от этого фактора на время избавиться – будь то закон природы, географическое местоположение или историческая личность.

Пастухи и пахари^{17}

Выражение "как кошка с собакой" есть пример политкорректности предков. Потому что за животными прятались люди, и прятались так давно, что успели об этом подзабыть.

Собственно, отношения кошки и собаки символизируют столкновение двух культур, земледельческой и кочевой. Земледельцы-пахари прикипали к почве, врастали в неё и не мыслили жизни вне тучных нив, родящих обильные урожаи. Упорный труд, усидчивость и прилежание оборачивались стопудовыми урожаями, а если место тёплое, выходило и поболее. Закрома наполнялись зерном, которое требовалось сохранить от грызунов. Кошки пришлись как нельзя кстати. По характеру они, повторяя пахарей, были терпеливы и усидчивы, способны часами поджидать мышку, а потом цап! И хозяин доволен, и кошка сыта.

Кочевники же проводили жизнь в движении, перегоняя стада от пастбища к пастбищу. Нынче тут, завтра там. А послезавтра – на краю Ойкумены. Обрастать мхом пастуху некогда.

Пасти и охранять овец кошки никак не могли, а вот собаки делали и по сей день делают это с удовольствием. Если овец поблизости нет, собака согласна пасти хоть детей, хоть голубей. Пропитание она добывает ногами, пробегая версту за верстой в поисках чего-нибудь особенно привлекательного. Идеальная кошка верна дому, идеальная собака – хозяину.

И лошади у них разные. У пахаря – тягло, приученное к сохе или плугу, иная лошадь всю жизнь проживет, а за границы волости не выйдет. Лошадь пастуха чего только не наглядится, резвость для неё – качество важное.

Пастухи не прочь и чужую отару угнать при случае, и в чужую сторону набег сделать, пограбить, поразбойничать – и назад в степь. Поди сыщи! Пахарю же пять раз подумать нужно, прежде чем на воровство пускаться. Его, пахаря, искать долго не придется. Он весь здесь, на земле, и потому лихие привычки для него помеха, процветанию не способствуют, а скорее наоборот.

Оттого и в народном сознании сложилось: земледелец – человек мирный и положительный, а с кочевником держи ухо востро.

Двадцатый век лошадей подсократил, пришлось искать механическую замену. Для пахаря это трактор, для пастуха – мотоцикл. И опять, в народном сознании тракторист или комбайнёр – лица сугубо позитивные, от них стране сытость и процветание. А байкеры кочуют из триллера в триллер, и по примете увидеть стаю байкеров – не к добру. Ясно, что конкретный байкер вполне может оказаться превосходнейшим человеком, а комбайнер таких дел наворочать, что ядерный дивизион позавидует, но явь – одно, а наше представление о ней зачастую совсем другое.

Кочевники власти неудобны: и нравом дерзки, и налог с них собрать трудно. То ли дело земледелец: закрепил пахаря за землей законами или отсутствием таковых, и делай с ним что хочешь. Даже пастухов старались повязать. Но природа берет своё, и люди с душою кочевника шли на оброк – в ямщики или просто в городскую круговерть. В ней, круговерти, и заработать легче, и от барина, если что, спрятаться сподручнее. А то сбиться в ватагу и вниз по матушке по Волге… Пахарь живет надёжнее, пастух – веселей.

Стопроцентных пастухов и стопроцентных пахарей осталось мало. За тысячелетия всё смешалось на наших просторах.

С открытием Интернета пахари устремились сюда: здесь землицы сколько хошь, от края до края, прямо душа поёт. Вспахать, засеять – и собирать урожай в бездонные амбары.

Пастухи пришли позже: на бесплодных равнинах много не напасешь, пусть сначала травка взойдет.

И она взошла!

И теперь стада тучнеют на глазах. Всякой голодной твари (в необидном смысле, т.е. живому существу) есть куда прийти, поесть и потоптаться. А пахарям втолковывают: даже если и забредет какая овца на зеленя, вреда-то никакого, сколько не съест, урону не будет.

Так-то оно так, чешут затылки пахари, да что-то здесь не так. Не может такого быть, чтобы и овцы сыты, и почвы целы. Вытопчут ведь. Сахара тоже была цветущим краем, а посмотри сейчас!

Кочевники посмотрели – и с удвоенной энергией погнали стада на зеленеющие пространства. Нужно спешить, откормить скот, завтра может быть поздно: что если и в самом деле Интернет обернется Сахарой?

Новые копи^{18}

Недавно спортивные власти Новосибирска заставили шахматистов раскошелиться. Теперь, чтобы участвовать в официальных соревнованиях по шахматам, проводимых Областным и Городским управлениями ФКиС и НОШФ, необходимо застраховаться от несчастного случая в обязательном порядке. И не где-нибудь, а обязательно в специально на то определенной страховой компании. Дошкольнику придется выложить семьсот рублей, школьнику – девятьсот, ну, а если шахматисту больше шестнадцати лет – тысяча сто. Это минимум, страховка на сто тысяч рублей. Спортсмены-профессионалы страхуются на полмиллиона с соответствующим увеличением страхового взноса.

Все, разумеется, во благо шахматиста. Наступит несчастный случай в игровой зоне (в комнате, где играют в шахматы) – а страховка смягчит последствия.

Я расспрашивал знакомых мастеров и гроссмейстеров, какого рода несчастные случаи происходят за доской во время соревнований. От чего, собственно, страхуют? В футболе, положим, или в горных лыжах можно ногу сломать, а в шахматах? Инфаркты, инсульты не в счет: болезнь идет по другой графе. На что можно рассчитывать, заплатив тысячу сто рублей?

Случаев получения денежной компенсации не вспомнил никто, даже внук Одноглазого Любителя, игравшего в знаменитом сеансе Остапа Бендера.

– Там, конечно, была погоня за товарищем гроссмейстером, закончившаяся массовым заплывом, но, во-первых, никто не утонул, разве что вымокли, а во-вторых, проходило всё это за пределами игровой зоны, и если бы дедушка подвернул ногу или чего хуже – ничего бы он не получил, факт. И вообще, васюкинцев страхуют не для того, чтобы они деньги получали. Васюкинцев страхуют для того, чтобы они деньги платили – и только.

Я, подумав, согласился. Все мы немножечко васюкинцы, каждый из нас по-своему васюкинец. Положим, играть в шахматных турнирах Новосибирска меня никто и не зовет, но вот страховку за автомобиль взимают исправно. Грозятся сделать обязательным страхование жилья.

С одной стороны, дело, пожалуй, нужное. В жизни всякое случается, и принести жертву богам в лице страховых компаний не помешает. С другой стороны, хотелось бы знать, каков коэффициент полезного действия этих жертв, каков процент от собранных сумм боги возвращают в виде страховых возмещений? В случае с шахматистами данных я не нашел.

И потом, никакая страховка не может быть надежней валюты, в которой производится расчет. В России это рубли. Надежный, как рубль… Скажи это о человеке, и неясно, похвала это, или наоборот. Пробую и так, и этак, и вслух, и про себя, и на бумаге, и на экране. Не тянет на похвалу. С человеком, надежным, как рубль, идти в разведку не хочется. Как, впрочем, и с самим рублём. Виданное ли дело: разведчик - и с рублём! Какого-нибудь продажного заграничного супостата разве на рубли покупают?

Хорошая страховая компания стоит богатого месторождения нефти или даже Курской магнитной аномалии. Стоит только под ноги посмотреть – громадные состояния просто валяются и ждут, когда их подберут. Главное, принять закон об обязательности – и денежный поток станет неиссякаемым. Ответственность, ответственность и ещё раз ответственность! Вот, например, Интернет. Каждый пользователь представляет потенциальную опасность для других пользователей в плане распространения вирусов – как каждый автомобилист может стать причиной ДТП. А вирус в компьютере – страшное дело. Испоганит годовой отчет, уничтожит роман, да мало ли напастей бросают в Интернет. Почему бы не ввести обязательное страхование гражданской ответственности пользователей Интернета? Автомобилисты отказались от автомобилей из-за автогражданки? Нет. От Интернета отказаться ещё труднее. И, как ремни безопасности, при регистрации у провайдера помимо страхования гражданской ответственности обязать народ приобретать антивирус – лицензионный и лицензированный. Лицензионность придаст респектабельности в глазах мирового сообщества, процедура лицензирования пополнит доходную статью бюджета (а ещё более – расходную).

Обязательное страхование – штука уже известная. А сколько залежей вообще не разработано! Налог на блондинов, плата за силу притяжения, отчисление в фонд Карамзина за пользование буквой Ё…

Кончится нефть, улетучится газ, иссякнут нефтеносные пласты, распадется уран, погаснут звезды… Пустое! Если разруха в человеческих головах, то и богатство там же. Копи царя Соломона в сравнении с "общим бессознательным" кошельком жителей Земли – кубышка первоклассника. Наибольшее богатство дает разработка не залежей полезных ископаемых – умов. Покуда есть смышленые люди, человечество не пропадёт.

По крайней мере, целиком.

Век Лемминга^{19}

В кладовочке я сразу отыскал три коробки литовских шпрот, банку маринованных огурцов, пачку макарон - и воодушевился. Но вскоре пыл пошел на убыль. Можно было бы составить списочек продуктов, я люблю читать подобные реестрики в романах о полярниках или потерпевших кораблекрушение. Но и я не полярник, и эта колонка не роман, потому перейду к сути: еды в доме при самой строгой экономии хватало максимум на неделю.

Не стану утверждать, что являюсь типичным представителем современного общества. У кого-то, допускаю, пуд сухарей заготовлен, тонна рыбных консервов или даже амбар зерна. Но всё-таки запасливых мало. Единицы. Действительно - сухари плесневеют, консервы дуются, зерно едят мыши. Зачем? Пошел в магазин да и купил всё, что нужно. Колбаса не коньяк, хороша, пока молода. И очередей, как встарь, чтобы часов на пять-шесть, нет.

Или - пока нет.

Продовольственный достаток воспринимается, как нечто само собой разумеющееся. Солнце встает на востоке, Волга впадает в Каспийское море, за хлебом ходят в булочную. Слышали, что в Африке голодают, и где-то ещё, но мы не Африка. Есть черноземы, есть и Нечерноземье, а главное, есть нефть. Спрос велик, нефть расходится бойко, цену дают высокую, нетрудно прикупить и хлеба, и масла.

За столетие популяция Homo sapiens увеличилась приблизительно вшестеро. Сегодня нас без малого семь миллиардов. Специалисты считают, что в двадцать втором веке человечество разрастется до девяти миллиардов. Или до пятнадцати. Или до сорока пяти. Точное число никто не назовет, но вектор определяют однозначно - больше и больше.

Лемминги, что живут в тундре, не знают ни статистики, ни футурологии. Размножаются, покуда есть пища. А когда кончается, мечутся в поисках утерянного рая. Переселяются. Если на пути встречается крупная река, то и тонут скопом (не коллективом, лемминги - индивидуалисты). Уцелевшие особи на следующий год начинают всё сызнова. Обычный цикл - два-три года тучных, год тощий. Но встречаются периоды и в десять, и в пятнадцать благополучных лет, когда популяция грызунов процветает и живёт с уверенностью в завтрашнем дне. Для лемминга пятнадцать лет - почти вечность.

Двадцатый век хоть и не обошелся без глада и мора, но в целом выдался тучным, иначе откуда бы взялось умножение рода человеческого? Но стоит ли надеяться на то, что так будет продолжаться и впредь?

Случись засуха, нашествие саранчи, пандемия фитофтороза, наступит очередной ледниковый период или просто выключат солнце - намного ль хватит наших запасов? Да и запасы вовсе не "наши", а принадлежат конкретным юридическим лицам, которые, быть может, вовсе и не подумают делиться. Если недород будет повсеместно во всём северном полушарии? Или на всём земном шаре разом? Если он случится два года кряду? Три? Какова прочность нашей цивилизации не на разрыв - на голод?

Думается, небольшая. Сегодняшние семь миллиардов населения есть игра случая, благоприятно сложившего обстоятельства - как выпадение красного в рулетке десять раз подряд. Верить, что подобное будет повторяться ещё и ещё, не запретишь, но следует учитывать и другие варианты. По преданию, Тихий океан назвали Тихим потому, что во время плавания экспедиции Магеллана бурь не случилось. Однако в последующие годы океан свое наверстал, норму по бурям и штормам выполнил и выполняет поныне. Чем пищевой океан хуже?

Мировой продовольственный кризис неизмеримо страшнее кризиса финансового. Понимаю, покупку нового компьютера, квартиры или замка в Испании отложить на год тяжело. Но отложить на тот же год обед или ужин тяжело смертельно. Запасов всяческой еды на магазинных полках при голодном спросе хватит на день, ну на два. В закрома Родины не верится совершенно. Даже если и выделят средства, то выделят их дружественным банкам, дружественные банки передадут денежку дружественным фирмам, а дружественные фирмы... Проходили. Остаются пресловутые шесть соток. Но и прежде, когда счет шел не на сотки, а на десятины (а в десятине не десять соток, как думают некоторые, а сто), "костлявая рука голода" то и дело хватала крестьянина за горло. В случае же голода в наши дни до этих соток будет просто не добраться. А кто и доберётся - не выберется: натуральные налоги, таможни в каждом посёлке, дикие банды и банды домашние... Опять же - неурожай, он и на шести сотках неурожай.

Оптимисты на жаловании уверяют, что человечество с этим справится. Наука под руководством мудрого правительства непременно что-нибудь придумает. Почему не предположить, что скатерть-самобранка из сказки станет былью? Как здорово: засыпать уголька (источник углерода), залить водицы (водород и кислород), азот скатерть сама из воздуха засосет. Останется набрать желаемую комбинацию, и пожалуйста, комплексный обед из трёх блюд плюс компот.

Или щуку поймать, ту, Емелину...

Почему бы не предположить, что в 2109 году население Земли составит не десять миллиардов, а один?

Вузовские диалектики утверждали, что развитие общества идет по спирали. Очень может быть.

Но синусоида - та же спираль, только смертельно уставшая.

Первая тайна Ильича^{20}

Авторитетов мирового значения в детстве у меня было немного. Так получилось. Помню, как гулял по главной площади Кишинева мимо золочёного памятника Сталину, помню, как этот памятник демонтировали (ясным днем, а никакой не ночью), помню, как в школе объявили, что теперь у нас главный вовсе не Хрущев, а Брежнев с Косыгиным. От этой чехарды я стал в вере некрепок. Даже не от самой чехарды, а оттого, что каждый новый вождь старого распекал на все корки и называл непонятными, но явно обидными словами. Единственным островком стабильности был, естественно, Ленин: и памятника ему не сносили, и портретов со школьных стен не снимали, и волюнтаристом не обзывали. С гордостью я прикалывал на майку звездочку с кучерявым мальчиком в серединке и старательно выводил вместе с другими октябрятами:

Пацаном я был старательным, и, разучивая песню, визжал на весь двор, считая, что тем доставляю взрослым несказанную радость. Те помалкивали, лишь тетка Марья, что жила в полуподвале, плевалась и мелко крестилась, а однажды, видно, выпив, сказала, что от Ленина хорошо помогают тыквенные семечки.

Про семечки я не понял, спросил у родителей, но вместо ответа получил подзатыльник. Ни труд, ни подзатыльник зря не пропали, и, перед тем, как распустить нас на каникулы, директор школы при всём честном народе наградил меня книжкой "Родной и близкий" – сборником поучительных историй из жизни Ильича.

С тех пор мы и вместе. Куда я, туда и Ленин. В институте я прилежно конспектировал "Материализм и эмпириокритицизм", а попутно и другие работы Ильича, и потому позднее к откровениям Солоухина ("Читая Ленина") отнесся с изумлением. Изумление моё относилось не к преображению образа Ильича, а к тому, насколько люди ленивы и нелюбопытны. Действительно, понадобился писатель, чтобы пересказать содержание того, что не только было издано многомиллионными тиражами, но и вменено в обязанность к тщательнейшему изучению, например, ёмкий труд "Как организовать соревнование". Воистину, смотришь книгу и видишь… Да ничего не видишь. Потому что и видеть-то ничего не хочешь. Большинству людей нужны не знания, но вера. Одни верят, что Ленин хороший, другие – что плохой. Факты, идущие в разрез с верой, просто не воспринимаются, как не воспринимается почтальон в рассказе Честертона о невидимке-убийце. Горе тому, кто покусится на привычное: его тут же объявят очернителем или лакировщиком, пьяницей или филистером, неучем или начетчиком, будто факт, обсуждаемый пьяницей, или того хуже, гуманитарием, перестает быть фактом.

Наше отношение к Ленину по-прежнему основано на вере. Все книги советского периода и большинство книг постсоветских отражают отношения пишущих (или заказчиков написанного) к исторической фигуре, но не саму фигуру. Сотни томов Ленинианы играют роль отвлекающую и затуманивающую, иногда рассказывающие "как", но никогда – "почему". Воля ваша, а я опять вспоминаю Честертона, его рассказ "Сломанная шпага". "Где умный человек прячет лист? В лесу. И если ему нужно спрятать мёртвый лист, он сажает мёртвый лес". "Лениниана" есть мёртвый лес, задача которого – приучить человека к мысли, будто жизнь вождя изучена до мельчайших подробностей и представляет собой вереницу собраний, заседаний, съездов и прочих довольно скучных дел. Чтобы, прочитав пару-тройку книг, у человека напрочь пропала охота изучать подлинную историю Симбирского Семейства. А семейство-то прелюбопытнейшее. Что случилось в семье Ульяновых, отчего вместо почётного, стабильного и обеспеченного карьерного пути отца, Ильи Николаевича, дети выбрали путь борьбы – или путь крови, каким глазом смотреть? Обостренное чувство социальной справедливости? Но что сделало его таким обостренным? Или это был бунт вовсе не против общества, как такового, а против отца, кавалера орденов Анны, Владимира и Святослава, действительного статского советника (штатского генерала), добившегося всего, включая потомственное дворянство, усердной и беспорочной службой?

Тайна.

В ряду тайн – первая.

Отблески подземных огней^{21}

При всем негативном отношении к показушной мистификации, гораздо легче было бы жить, если бы знать, что и колхозы-миллионеры, и полёты на Луну - не более чем кинопостановка, воплощённая на экране мечта.

Порой наобещаешь что-нибудь этакое – на гору подняться, португальский язык выучить, картошки купить, на дно океана нырнуть – а сил выполнить нет. Вчера, когда обещал, были, а нынче испарились. Чувствуешь – нырнуть нырнешь, а вот вынырнуть… Может, гмызи перебрал, гмызь – штука коварная, пока пьёшь – все по плечу и по колено, а поутру хоть плачь. Или вдруг неотложное дело возникло. Или просто не хочется. Как быть? Даже если не другим обещал, а себе? Последнее, пожалуй, хуже всего. В конце концов, цель жизни не другим угождать. Но признаться перед зеркалом, что не хватает сил, физических и духовных, или, паче чаяний, не хватает ума – каково?

А всего злей, когда и сил вдоволь, и ума изрядно, и времени предостаточно, и даже бюджет позволяет, а желания нет. Сидишь, убеждаешь себя, что не очень-то и хотелось, и вообще, к чему тратить силы и средства на покорение Эвереста, если он уже и без того покорен? А португальский язык пусть Паганель учит, ему нужнее. Сам же вечерами смотришь на полную луну и воешь, когда про себя, а когда и вслух. Почему бы и не выть? Вот она какая над горизонтом – большая, круглая, кажется, всего дел разбежаться да прыгнуть, и ты там.

Но – не бежится.

С тех пор, как люди покинули Луну, выросло целое поколение, даже два. И потому с каждым годом все больше и больше сомневающихся – а было ли оно, покорение Луны? Вглядываясь в исторические кадры, замечают, что и тени падают неправильно, и пыль взлетает ненастоящая, и Сатурн на лунном небосводе находится в созвездии Весов, чего, по мнению астрономов, быть не должно. А тут недавно обнаружили, что оригинал плёнки, зафиксировавшей первые шаги человека на Луне, утерян в архиве NASA. Неспроста! Обещания политиков воскресить лунную программу только добавляет пищи для сомнений. Действительно, когда ещё пообещали, а воз-то и ныне здесь. На Земле. Парадокс выходит: наука, техника и экономика шагнули вперед настолько, что повторить деяния дедов ныне не представляется возможным. В шестидесятые годы по целине, ощупью, практически с нуля сумели великое путешествие совершить, а сейчас то перина жаркая, то одеяло кусачее, то гранаты не той системы… Не летится, в общем. Неужели цивилизация миновала пик и пошла на спад? Загнивал Запад, загнивал, да и загнил наконец? Или же мы ничего не потеряли, поскольку ничего и не имели, а полёт на Луну есть симулякр наподобие образцового колхозного хозяйства кубанских казаков, и достигнут преимущественно кинематографическими силами? При всем негативном отношении к показушной мистификации, гораздо легче было бы жить, если бы знать, что и колхозы-миллионеры, и полёты на Луну не более чем кинопостановка, воплощенная на экране мечта. Вчера воплощали на экране, а завтра, вдохновленные сказкой, поднатужимся и осуществим. Но если полеты были въяве, дело плохо: значит, нынешний порох в пороховницах гораздо худшего качества, нежели дедовский. А все оправдания – что Луна-де штука совсем лишняя, что денег нет, – есть оправдания гусей домашних, глядящих с птичьего двора вслед гусям вольным. К чему нам Лапландия, нас и здесь неплохо кормят. А зачем кормят, таким вопросом лучше не задаваться.

И авиалайнеры сверхзвуковые не нужны, куда спешить, тише едешь – дальше будешь. Да и не были "Конкорды" такими уж сверхзвуковыми. Обманывали народ ради сверхприбылей и демонстрации превосходства буржуазной инженерной мысли. Рекламный ход. А "Ту-144" и вовсе миф. Никакого рейса "Москва – Алма-Ата" не могло быть в принципе, тем более в семидесятые годы прошлого века! Как это: в половине второго взлетел из Алма-Аты, а в половине четвертого уже приземлился в Москве? И Алма-Аты нет, и самолета. А если сейчас нет, как могло быть тогда?

И на дно Марианской впадины никакой Пикар в 1960 году не погружался. На чем, скажите на милость, можно было погружаться, если и роботы с превеликими сложностями туда ныряют – в двадцать первом веке?

Неужели мы настолько регрессировали? Не может быть! Сочиняют фальсификаторы истории, расшатывают прогрессорское мировоззрение.

Потому не печальтесь, пейте гмызь от ведьмы Куки и смотрите на Луну без гнева и пристрастия. Пока есть на что смотреть.

Пройдет ещё лет сто или двести, и тогда выяснится, что и Луна, и звезды, и даже само Солнце всего лишь отблески подземных огней, падающие на Купол Ктулху сквозь жерла вулканов. Иллюзия. А мудрые люди на иллюзии не отвлекаются, в сказки о луне, самолетах, радио и прочих нелепостях не верят. Мудрые люди днём собирают плоды да коренья, а ночами стучат в тамтамы, отгоняя от пещер леопардов, медведей и Духов Тьмы.

Из жизни сослаганцев^{22}

Хоть и уверяют, будто история не знает сослагательного наклонения, однако изобретатели не отчаиваются, мастерят машины времени на любой вкус и достаток, и в том преуспели. Впору открывать соответствующий музей, где на почётном месте будет стоять прототип Уэллса. Впрочем, Уэллсу потребуется целый зал, потому что модификаций уэллсовских машин много, в каждом кинофильме её изображают по-своему, я уж не говорю об иллюстраторах книг. Будут секции Азимова, Брэдбэри, Воннегута и далее на все буквы алфавита. Перемещаться во времени – привычное занятие для людей определенного склада ума.

Кто-то хочет открыть тайну, кто-то поохотиться на динозавров, кто-то поучиться у Микеланджело, а кто-то соломки подстелить, посоветовать сильным мира того, как обустроить Россию или иную державу, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы – бесцельные в понимании путешественника во времени.

Непрошенных советчиков обыкновенно не жалуют, но раз уж человек сумел путешествовать во времени, то и способ выбиться в советчики как-нибудь отыщет. Да хоть и воплотится в самого государя императора, если того потребуют интересы дела.

Предположим, путешественник во времени – твердокаменный монархист-государственник, желающий видеть Великого Императора, правящего Великой Россией. Если кто-то хочет, чтобы путешественником был большевик, технократ, либерал, иеромонах или кто-то ещё – запаситесь терпением. В очередь, сослаганцы, в очередь! Сослаганцы, те, кто верит в сослагательное наклонение истории, просто обязаны быть терпеливыми, историю с наскока не переделаешь (хотя слово и неблагозвучное, и Гугль его не знает, но подобные слова любил Ленин. А Луначарский, пожалуй, выразился бы и красивее, ввернул бы длинную тираду о рыцарях сослагательного наклонения, недаром он стал послом в Испании. Но мы не в Испании, мы в России).

Итак, как нам укрепить страну в году этак 1913 – или даже в 1910? Вопрос лишь на первый взгляд простой, а на второй – не знаешь, за что и взяться. Распутина, ясно, в шею, а дальше?

Обезглавить партию революционеров? Штука нехитрая, подыскать исполнителя, да и направить его в Париж, Женеву или куда там ещё. Исполнителем выбрать (естественно, через посредников) какого-нибудь американского гангстера, мексиканского анархиста или ближневосточного фанатика, посулив соответствующую мзду: свечной заводик в Северо-Американских Соединенных Штатах, тысячу винтовок на свержение хунты (в Мексике – пусть), причисление к лику страстотерпцев или что-либо другое по желанию. Революционеров мелкого калибра в административном порядке отправить преображать Сибирь, чтобы от рассвета до заката строили что-нибудь полезное империи, а на зайцев с Сосипатычем ходить да противоправительственные брошюры писать не оставалось бы дыхания.

Но разве в одних революционерах дело? Революционеры торжествуют лишь при благоприятных для них условиях – низы не хотят, верхи не могут. Здоровое государство ещё как может, и справляется с революционерами нечувствительно. Они, революционеры, опасны только государству больному, израненному, пораженному иммунодефицитным синдромом. Что истощило и обескровило Россию, подготовив семнадцатый год? Война. Значит, с войной и нужно бороться в первую очередь.

Укрепиться, чтобы никакому супостату и мысли не пришло напасть на Россию. Наготовить винтовок, пулеметов, пушек, – и боеприпасов к ним изрядно, не забыть про аэропланы, крейсеры и броневики (крейсерам и броневикам пребывание в Санкт-Петербурге воспретить – на всякий случай). С Францией и Англией военных союзов не заключать. Если Николай Второй не силен в геополитике, пусть просто вспомнит Крымскую войну, когда те же французы с англичанами вторглись в пределы империи Николая Первого. А вот договор с Германией заключить обязательно, и не какой-нибудь договор, а наивысшего качества, сиречь пакт. Когда Гаврила Принцип спустит курок мировой войны, внятно заявить, что дело нужно решать мирным путем, и что, во всяком случае, Россия вступать в войну не станет. С Германией торговать, поставляя ей всякие полезные по военному времени товары. Не давать генералам кузена Вилли никаких поводов для войны – мобилизаций не проводить, кадровую армию не струнить, пусть видят, что нейтралитет наш неколебим. И смотреть со стороны, как обескровливаются наши конкуренты, сохраняя обеспокоенное и сочувственное выражение политического лица.

Написал я программу твердокаменного монархиста и тут же понял, что – было! Именно так и действовали правители Советского Союза в годы, предшествовавшие новой войне. И внешняя, и внутренняя политика страны велась с учетом ошибок правления Николая Второго. Некоторым образом можно заключить, что Сталин – это Николай Второй в сослагательном наклонении, и потому утверждение о том, что история сослагательного наклонения не знает, не может быть абсолютно верным.

Просто сослагательное наклонение трудно разглядеть в короне и мантии наклонения повелительного.

Безоары марсианских драконов^{23}

Использовать божественную мощь современных технологий для того, чтобы скачивать фильмы – это всё равно, что посылать золотую рыбку за пивом. Она рыбка, пиво купит и принесёт, но её таланты в другом.

Связь с внешним миром у меня так себе. Средняя. По телефонным проводам – ADSL, а без проводов EDGE. Выбора особого нет: могу тарифные планы менять, могу не менять, вот и весь выбор. У товарищей в подъездах пуки кабелей, пускай в квартиру провайдера по вкусу, а в моём доме – только красная калина, и та не цвела.

Прочитав "Витую пару" Евгения Козловского, я сначала позавидовал, потом потянулся было откликнуться в форуме (или на форуме?), а уж затем стал думать.

Прежде чем разбежаться и ответить, я немного отступлю – чтобы разбег был не абы какой, а достаточный.

Итак, отступаю. Анекдот советских времен: директор универмага утверждает, что дублёнок нет в продаже потому, что нет спроса. Решили проверить. Оказалось, говорит чистую правду: за весь день никто и не заикнулся о дублёнке.

Отступаю ещё – для пояснения сути анекдота. Пусть сейчас декларированы рыночные отношения, всё равно - поди отыщи качественные натуральные безоары хоть в гипермаркете, хоть в бутике. А уж если ищешь безоары дракона, желание выглядит практически несбыточным даже для человека ловкого и пронырливого. Но совершенно безнадежной делает ситуацию потребность в безоарах не простых драконов, а марсианских. Где мы, а где Марс! Задача архитрудная!

Так вот, купить дубленку в советские времена человеку с улицы было ещё труднее. И всё из-за отсутствия спроса.

Выяснив причину, можно поискать и выход. Все-таки Россия страна с хорошей зимой, дублёнки ой как пригодятся. Самое главное – создать спрос, ясно дать понять, что нам, собственно, требуется. Суметь ясно и четко выразить словами то смутное и туманное, чего, как нам кажется, желает душа. С дублёнками получилось очень удачно, бери – не хочу. В случае с торрентами нам нужен хороший канал и компьютер, чтобы скачивать, а потом и смотреть фильмы. Чем связь быстрее, тем больше фильмов можно посмотреть, а, следовательно, и поднять личный и общественный культурный уровень. Недаром Ленин заметил, что важнейшим из искусств для нас является кино. Наверное, лоббировал интересы киностудий.

Максимальная скорость доступного мне Интернета – сорок рублей в минуту. Трафик платный, за каждый мегабайт сверх оговоренного в тарифном плане приходится отдавать рубли. А если выбрать тариф безлимитный, но приемлемый по стоимости, даже фильм-авишку с московского торрента придется качать ночь напролет, и не июньскую ночь, а декабрьскую. О блюреях и думать нечего. Ходить на американские, французские, московские и прочие торренты мне просто не по средствам. Дешевле слетать в Америку и купить лицензионный диск. Теперь понятно, что наращивать мою ADSL-овскую скорость я и не думаю, хотя резервы есть, например, проложить от щитка до модема ту самую витую пару, а не обыкновенную лапшу, к тому же идущую через диодку. Диодку – потому что точка доступа была спаренной. Убрать диодку дело минутное, но она спрятана за декоративными панельками, и затеваться нет желания, проще пустить в обход параллельный кабель. Но зачем? Для меня и сорок рублей в минуту вполне достаточно (разумеется, когда я просто читаю ленту новостей или играю в шахматы, скорость снижается до копеек).

Но… (начинаю разбег)

Но использовать божественную мощь современных технологий для того, чтобы скачивать фильмы – это всё равно, что посылать золотую рыбку за пивом. Она рыбка, пиво купит и принесёт, но её таланты в другом.

Заявляю спрос: (прыжок!)

Компьютер должен быть кудесником, а не мальчиком на побегушках.

Мне нужна программа сотворения фильмов, вот! Я представляю её такой:

Запускаю мастер создания и составляю из прилагаемых шаблонов следующий сценарий: боевик двадцать пять процентов, комедия десять процентов, фольклор пятнадцать процентов, мистика двенадцать процентов, фантастика четырнадцать процентов, хоррор десять процентов, экологические бедствия десять процентов, политики десять процентов, эротики – сколько осталось (это я демонстрирую взыскательность своих запросов. Можно не трудиться, а просто выбрать шаблон номер восемь, да и всё). Даю ссылку на литературную основу, "Поднятую целину", например, или "Трёх поросят" – тут опять возможны смеси всяческих жанров, авторов и т.п. Выбираю актёрский состав, опять же, вручную или используя шаблоны. Устанавливаю уровень случайности, указываю продолжительность, щёлкаю "Финиш" и жду результата. Особо творческие натуры вольны от шаблонов отказаться и всё делать творчески: и синопсис фильма прописать собственноручно со всеми деталями, и саундтрек насвистеть, и актерский состав творить свой, да хоть и себя любимого ввести. Что угодно могут. Создать "Вишневый сад", где в роли Раневской – Гурченко, а Фирс – Арнольд Шварценеггер, например. И сделать из пьесы не драму, а комедию – как и хотел Чехов.

Вот что мне нужно, товарищ директор магазина.

Нет? Не завезли? Современные технологии не позволяют? Так старайтесь, работайте, переходите на терагерцы и терабайты. А то на Win 3.1 "Сапёр", на Win XP "Сапёр", и на Win 7, пожалуй, тоже "Сапёр" – где прогресс?

Учтите, до завтра не привезёте – я пойду в другой магазин!

Пир слепых^{24}

Маститые учёные периодически заявляют, что всё, что стоило открывать, уже открыто, осталась мелочь, недостойная внимания и, главное, не имеющая никакого практического применения.

Прогресс ошеломляет, радует, а ночами и пугает. Ещё в девяностые годы мобильник уважительно звали сотовым телефоном, и его наличие свидетельствовало о финансовом достатке и технологической продвинутости. Судя по литературным произведениям ими, сотовыми телефонами, тогда расплачивались за особо важные услуги, как-то: убийство депутата, трудоустройство в банк (опять же с криминальными целями) или сокрытие страшной тайны вроде службы в КГБ. Плата воспринималась с искренней благодарностью. А сегодня это средство связи повседневного пользования, не более, не менее. Тож и компьютеры. Из таинственных, очень сложных и очень дорогих устройств они превратились в помесь телефона с телевизором, и не в каждом доме сейчас вы найдете компьютер – в единственном числе. Зачастую их два, а то и три. А то и четыре, если считать наладонник. Телевизоры высокой четкости, цифровые фото- и видеокамеры, интеллектуальные пылесосы и стиральные машины…

Но под ложечкой посасывает: что-то давненько нет принципиально новых штучек. Уж не обходят ли опять нас на повороте?

Вспоминается классическая история: на пиру слепому гостю третьего разряда поднесли смачный кусок, а тот, вместо того, чтобы радоваться, стал завидовать:

– Если уж мне такую вкуснятину дали, что же тогда другие едят?

Вот и мне очень хочется знать, что едят другие. Другие – это не богатые сограждане и даже не иностранцы. Благодаря волшебным горшочкам я прекрасно осведомлён, что готовят и на кухне графини, и на кухне герцогини. Нет, другие – это по-настоящему другие. Алиены. Внеземные цивилизации. Насколько далеко в принципе может зайти технический прогресс? Чего мы можем ждать, на что рассчитывать? И на что могут рассчитывать они? А вдруг все открытия уже сделаны, во всяком случае, открытия, влияющие на непосредственную жизнь рядового обывателя?

Вопрос и праздный, и нет. Маститые учёные периодически заявляют, что всё, что стоило открывать, уже открыто, осталась мелочь, не стоящая внимания и, главное, не имеющая никакого практического применения.

Об этом говорили всё Средневековье, но, что удивительно, подобные высказывания в девятнадцатом и двадцатом веках только участились. Верно, потому, что больше стало маститых учёных. Конкретных примеров – отрицание значимости отдельных явлений (радио, икс-лучей, летательных аппаратов тяжелее воздуха) и целых наук (генетика, кибернетика) – тьма, всяк может подобрать образец по вкусу.

Сегодня бытует мнение, что за каждое новое открытие приходится платить больше, чем за предыдущее, своего рода аналогия с шахматной легендой, той, где на первую клетку шахматной доски кладут зёрнышко, на вторую – два, на третью – четыре и так далее (прекрасная находка для литератора-построчника, вместо "так далее" можно выписывать числа вплоть до шестьдесят четвертой степени). Поначалу бойкое продвижение сменяется продвижением умеренным, далее медленным, а затем многие поколения должны будут откладывать урожай за урожаем в надежде когда-нибудь передвинуться на одну только клеточку. Подтверждением подобной аналогии является коллайдер: ради гипотетических открытий пришлось изрядно раскошелиться. А что дальше?

Но известны примеры изобретений и открытий, которые совершались практически даром. Или не совершались вовсе. Цивилизации доколумбовой Америки, вернее, доколумбового Нового Света, не знали колеса. Храмы возводили, дороги прокладывали, идолов ваяли, а вот до колеса не додумались. Почему? Что помешало? Отсутствие на континенте лошадей? Но было бы колесо, а тягло найдется. Да хоть те же люди. Возможно, аборигены иначе на мир смотрели, в другую сторону думали. Зато, ходят слухи, знали секреты трансмутации, могли превращать медь в золото – и обратно. Слухам, понятно, веры нет, но что с колесами у инков было неважно, факт.

Вдруг совсем рядом с нами находятся открытия наподобие колеса, и для их постижения нужны не миллиардные установки, а лишь иной тип мышления? То есть это как раз не "лишь", мыслить иначе труднее, чем с миру собрать на коллайдер. Но вдруг (такое всегда случается вдруг) человек проснется, оглянется и скажет: "А что это мы все по трехмерью двигаемся, давайте через пятимерье ходить, и ближе, и интереснее!". Или что-либо иное. И вскоре нас ждут дары от наук-золушек или даже вовсе не наук – спиритизма, цветоводства, шахмат? И мы обретем способность силой воли проникать в скалы, предсказывать будущее и не перевирать прошлое? И тогда поймем, наконец, причину молчания братьев по разуму: не молчат они, а вещают на всю галактику, только используют не радио, а простые, надежные и моментальные ку-передатчики. А передатчики используют ку-поле, которое мы в упор не видим, ку-поле для нас, что колесо для инков. Рядышком, а не укусишь.

А нужно куснуть. Уже пора!

О мужицких кладах^{25}

Прошлым летом алхимики нудно и упорно заклинали граждан избавляться от валюты, и поскорее, поскорее. Евро плох, доллар ещё хуже, вот рубль – да! Рубль – сила! А уж если не просто рубль, а ценные бумаги от российских производителей ценных бумаг, тогда это вообще шанс заложить состояние на века, стать патриархом российских форсайтов.

Люди доверчивые бежали покупать акции, люди умные – доллары и евро, пока дёшево, а мудрые оставались лежать на диванах или в шезлонгах на палубах личных авианосцев – у них уже всё куплено.

Большая же часть общества, состоящая из людей безденежных, просто смотрела кто куда. Одни на небо, в поисках дождя, другие под ноги, в поисках грибов. Оба способа помогают спрятать глаза. А то, право, неловко – в безденежных состоять.

Я же гулял по окрестностям, да примечал, что и как. Здесь, вдали от губернского центра, жизнь поизносилась. Где на три четверти, а где и совсем. У реки, в живописном месте растут усадебки, и недурные усадебки, но сажают их обыкновенно люди городские – наркополицейские, таможенники, просто честные воротилы. Фермерских же хозяйств не видно, хоть земля и богата, чернозема на сажень. Плохо пока приживается фермерство. Но наметанный глаз зрит – в стародавние времена стояли окрест крепкие дома. Лет сто назад, а то и больше. Потом частью погорели в войну гражданскую, частью – в отечественную, частью съело время. Но следы есть, следы есть...

Век назад крестьян точно так же агитировали хранить деньги в банках, займах и ценных бумагах. Но рычагов воздействия на сознание было куда меньше: телевидение, радиовещание и прочие инструменты тотального убеждения ещё только готовились откликнуться на зов чародея, газеты же мужики читали внимательно, и замечали противоречия между содержимым второй, третьей и шестой полосы. А, главное, благодаря старанию Витте и других реальных политиков и экономистов, за рубль давали больше не в морду, а на руки – ноль целых семь десятых грамма золота. И, соответственно, полторы тысячи рублей (сумма крупная, но для зажиточного крестьянина не фантастическая) оборачивались килограммом золота, да не половинного, пятьсот восемьдесят третьей пробы, а практически чистого.

А что с деньгами делать? Плуги каждый год-другой не меняли, бороны тож, амбары да сараи ладили сами, на совесть. Ценностью была земля, да запросто её не купишь. Каждый клочок чернозема в нашей губернии сто лет назад возделывался рачительным хозяином, который только и думал, где б ему ещё десятиной-другой разжиться. Для того чтобы разжиться, нужна деньга. Но банк – дело господское, а господа только и думают, чтобы крестьянина надуть. Другое дело золото, золото не истлеет. Зачем же золото 1) менять на бумажки и 2) отдавать бумажки чужим? Двойной риск. Уложить николаевские десятки в тряпицу, а тряпицу в кубышку, и спрятать под полом или же в саду зарыть, меж корней яблони – чужой ввек не найдет. А что процентов нет, так не божье дело. Не лихоимцы. Золото само себе процент дает.

И прятали золото, и зарывали.

У середняков тысячи свободные не водились, иначе это были бы не середняки, а вот десятки и даже сотни случались. И середняки в кубышках денежки прятали, только уже не золотые, а серебряные монеты. Получалось тоже изрядно. Ну, а бедняки, что бедняки… Бедняк по Чаянову есть крестьянин на ранней стадии развития хозяйства, например, только что выделившийся сын. Лет через десять-пятнадцать упорного труда выбьется в середняки, а спустя столько же – в богатеи, но это если помимо трудолюбия сыщутся и смекалка, и удачливость. Так вот, бедняки тоже откладывали, только медяки. Что ж, и медяк – деньга, а если их много, то и неплохая деньга. К пятаку пятак, там и рубль. Некоторые остроумцы даже лозунг такой предлагали на выборы в Думу: "К пятаку пятак!", на что потенциальные депутаты от крестьян обижались.

В годы суровых испытаний мужики не спешили откапывать кубышки, напротив. Когда кругом неурядицы, землю разве купишь законно, на века? А на другое деньги и не предназначались. Голод? А что голод? Разве крестьянину покупать в голод хлеб? Напротив, отказывая себе, выменивали остатки урожая на то же золото у городских. Ценились именно золотые и серебряные монеты, меньше – предметы, драгоценные же камни мужики брали неохотно, кто знает, почем пойдут "ламазы", а уж по всяким рубинам-сапфирам они себя специалистами не чувствовали совершенно, потому более ориентировались на оправу.

Продотрядовцы набегали на деревни не только и не столько за хлебом. Их интересовало золото. Но если мешки с пшеницей или рожью отыскать не сложно, мешок, он и есть мешок, большой, то кубышку голыми руками не возьмешь. Можно было запытать всю семью, а получить ребячью копилку. Не сколько из стойкости, просто никто, кроме хозяина, не знал, где она, кубышка. А хозяин когда дома, а когда и нет. Ускользнет за околицу, и оттуда в одиночку или, сбившись с другими мужиками, пойдет по пятам за продотрядовцами, и кто из городских уцелеет, доберётся до дома, тот долго будет рассказывать потом об упырях и вурдалаках, приходящих из ночи и в ночь уходящих.

Но в НЭП воспряли быстро и стали жить-поживать, тем более что сам товарищ Бухарин призвал: "Обогащайтесь". Кубышки опять вскрывать не стали, а некоторые так и умудрялись пополнять.

Кто знает, сколько скопилось по кубышкам к началу коллективизации? Сегодняшние "чулочные" резервы и то оценивают приблизительно, а уж резервы тех лет… Когда зажиточных мужиков сгоняли с земли прочь, бесповоротно, то и в селе, и поодаль представители власти обыскивали выселяемый элемент со рвением: не везут ли золотишко.

Кто вёз, а кто и оставлял. Кто вернулся, а кто и не смог.

Первое время колхозники в часы досуга искали клады, но находили редко. Или не объявляли о том. Да и какой досуг у колхозника. К тому же и юридическую базу власть подвела, объявила клады собственностью государства. Кто зарыл, не знаю, а всё отдай Чапаю (Чапаев, вероятно, олицетворял в сознании гваздевских колхозников советскую власть).

И теперь, в двадцать первом веке предприимчивые люди, обзаведясь специальными, натасканными на золото металлоискателями, всякими "гарретами" да "фишерами", летом бродят по мертвым развалинам. Ищут. Найдут – хорошо. Вон, в Малой Приваловке, говорят, горшок пятаков отрыли. А от пятаков до червонцев один лишь шаг. Не найдут? Лето на воздухе, река под боком, и вообще жизнь в глубинке имеет свою прелесть. А сколько романтики! Все лучше, нежели по турциям околачиваться. Да и дешевле.

Вот я и думаю, не ступить ли мне на авантюрную кладоискательскую тропу?

Пароль я уже знаю.

К пятаку пятак!

Изюм и булочки^{26}

Каждый раз, надкусывая булочку, я гадаю: окажется внутри золотая монетка, изюминка или один только мякиш. Собственно, золотых монеток ждать неоткуда, а вот будет изюм или нет – вопрос актуальный. Если прежде было два сорта булочек, булочки с изюмом и булочки без изюма, то теперь узнать, что скрывается за "сдобой гваздевской домашней" или "выпечкой кофейной, праздничной" можно только опытным путем. Причем опыт должен быть собственным, потому что на вкус и цвет влияет множество факторов, начиная от рекламы и рекламой же кончая. А в середине – генетический профиль, состояние души, время суток, влажность воздуха, всего и не перечислить, не забыть бы только свойства самой булочки. Иной раз и румяна, и пахнет завлекательно, и с бочка обещающе просвечивает нечто изюмоподобное, но укусишь раз, укусишь другой, уже и булочки почти не осталось – а изюма нет. Другая ж и с виду попроще, и обернута бумагой обыкновенной, не украшенной гербами, медалями и прочей красотой, а изюму в ней – рот не нарадуется. Набрал бы на всю жизнь, но булочка - не коньяк, возраст её не красит.

Конечно, название булочки запомнить несложно, но уже завтра могут запретить ввоз изюма из одной ББР (Бывшей Братской Республики), сливок из другой ББР, коньяка из третьей. Или просто под влиянием мирового кризиса подкорректируют рецептуру – и потому приходится каждый раз испытывать булочку заново. А поскольку полноценного испытания булочки без кофе не бывает, а кофе с коньяком идут в руке рука, то со временем поиски изюма становятся привычкой. Его, изюм, ищешь уже не только в булочках, а везде. Порой находишь, порой нет, но остаешься удовлетворенным уже самим процессом, особенно если и кофе, и коньяк надлежащего качества.

Объекты поиска могут быть любой формы, цвета и размера. Могут даже вообще представлять собой последовательность единиц и нулей.

Помню, как на новогодние каникулы товарищ принес ноутбук с предустановленной "Вистой". Он получил его от одной организации в награду за исполненную службу, но, не будучи силен в софтокопании, попросил навесить нужные инструменты (разумеется, лицензионно безупречные). Я поставил новенький ноутбук рядом со своим, образца 2005 года, с предустановленной XP – и стал сравнивать. Я присматривался, прислушивался, даже принюхивался (новые ноутбуки издают отчетливый запах высоких технологий), но изюминки так и не разглядел. Про возможности DirectX 10 я, конечно, знал, но не прельстился, да и как я мог прельститься, если у меня видеокарточка времен прошлого президентства? И лишь потом до меня дошло, что Vista – это великий уравнитель. Благодаря ней не так остро чувствуется разница между машинами 2005 и 2008 годов. Да совсем не чувствуется. А это снижает уровень социальной напряженности и, напротив, повышает уровень социальной гармонии. Вот в чём она, изюминка!

Или история создания отечественной шахматной программы "Пионер". Я долго переживал и огорчался, что великое сидение никак не завершается, что многажды обещанное и авансом прославленное детище чемпиона мира доктора Ботвинника не делает ни одного самостоятельного шажка, пока не разглядел изюминки. Функция "Пионера" совсем не в том, чтобы играть в шахматы, а гораздо, гораздо более ответственная! Благодаря "Пионеру" патриарх долгие годы был Генеральным Конструктором Самой Лучшей Шахматной Программы – со всеми вытекающими преференциями. Поняв это, я восхитился глубиной замысла великого гроссмейстера и купил "Мефисто".

Или вот пирамиды, обыкновенные египетские пирамиды. Где начинка? Неужели эти громады построены лишь для того, чтобы глубоко внутри спрятать труп фараона? И зачем, собственно, прятать? А если спрятали, то отчего никак не найдем? Мумии украли грабители? А с какой целью?

Кофе поглощается бочками, а ответа нет. То есть придумать-то можно всякое, например, что мумии фараонов похищали для того, чтобы добыть из них бальзамические масла. Однако легче вернуть в перегоревшую лампочку излученный ею свет, нежели добыть из мумии сколь-либо заметное количество на что-либо пригодного бальзама. Ладно, сочиним, что пирамиды построены для того, чтобы мумии не могли выйти наружу и отобрать власть у фараонов живых. Или пирамиды вообще не могильники, а зашифрованное послание, схема вселенной, элемент машины времени, посадочные знаки, ориентир на местности, столбики для Сфинкса. Фантастическим идеям нет числа, в строители пирамид записывают и атлантов, и гиперборейцев, и марсиан, но я, после третьей чашки кофе по-гваздевски (вместо коньяка – морозная гмызь) применил метод Шерлока Холмса, убрал невозможное и остался с истиной: пирамиды – это просто пирамиды. Фараоны соревновались том, кто, фигурально выражаясь, больше навалит кучу – и всё. Никакого подтекста нет, обыкновенное озорство, помноженное на исключительные возможности.

В конце концов, строить пирамиды лучше, нежели разворачивать Нил к Индийскому океану.

Памятник Киловатту^{27}

Трудно поверить, но еще сто лет назад ученые и изобретатели были героями, почти богами. Ими восхищались, им поклонялись, о них сочиняли драмы, снимали фильмы и писали романы. Профессия физика, астронома или гляциолога обещала обладателю внимание прессы, женщин и органов власти. Это, в свою очередь, побуждало юные честолюбивые натуры искать место в университетах, научно-исследовательских институтах и на станции "Восток", самой холодной станции на планете. И действительно, слава полководца, царедворца или даже самого хозяина земли русской меркнет перед славою учёного. На глазах одного поколения произошли метаморфозы Луганск-Ворошиловоград-Луганск-Ворошиловоград-Луганск, где они, Молотовы, Сталинобады, Брежневы и прочие Троцки? Зато незыблемы позиции Вольта, Герца, Ампера, Кюри, Рентгена, Градуса… Ладно, градус – это незамысловатая "околопрофессорская" шутка, литераторы любят награждать ученых простым, но здоровым чувством юмора, но ведь действительно – Цельсий, Кельвин, Фаренгейт останутся на века, и, если теория Святослава Логинова верна, на том свете живётся учёным совсем неплохо. Имена учёных носят корабли и новые элементы. Наполеония нет, а Кюрий есть (хотя с элементами сохраняется элемент нестабильности, Курчатовий норовит обернуться Резерфордием, что досадно). Каждая кухарка знает цену Ватту, или, по крайней мере, киловатту. Вот оно, признание потомков.

Век назад казалось, что изобретатели и учёные всемогущи. Аэропланы, икс-лучи, синематограф, радио – только начало славного пути. Учёные пересаживали головы и открывали новые лекарства, ещё порыв – и они научат оживлять мертвых! Авторитет коммунизма держался отнюдь не на штыках. Он, коммунизм, был порождением науки и уже поэтому в глазах обывателя обладал ореолом неодолимой силы. С человеком поспоришь, а с наукой – нет. И недаром руководитель советского государства ко всем титулам присовокупил Корифея Всех Наук. Учёный человек в народном сознании обладал несомненными достоинствами.

И это тревожило. В Советском Союзе происходили парадоксальные явления: в то время как уровень образованности масс неуклонно повышался, уровень образованности правящего слоя в лучшем случае оставался прежним. У Ленина – университет, пусть и экстерном, у Сталина – духовная семинария, пусть и незаконченная, у Хрущева – начальная школа, опять же незаконченная. Правители ощущали определенный дискомфорт. Действительно, контраст между академиком и генсеком бросался в глаза. Академик и всякие "благодарю-пожалуйста-будьте любезны" вставлял в речь естественно, и в ножах-вилках не путался, да и просто одним своим видом порождал в генсеках смутные тревоги и подозрения. Стоит, дышит, а – иначе. И это заметно. Понятно, что просвещенный государь должен быть окружен признательными учёными, так принято, вон, и Екатерина Ломоносова привечала, а всё же, всё же…

Впрочем, выход был найден остроумный: ученых засекретили! Не всех, конечно, но "самых-самых". Тех, кому страна обязана ядерно-ракетной мощью. Почему засекретили? Из каких соображений? Мнится – из ревности. Стране запретили знать своих героев. Абсурд стал повседневностью. В советской научно-популярной литературе приводили схемы космических кораблей с указанием имени конструктора (фон Брауна), отечественные же конструкторы оставались безымянными и безликими. Кем гордиться, с кого делать жизнь? С группы анонимных учёных?

Следующим шагом был перевод науки (равно как и медицины, и образования) в сферу обслуживания, точнее, в сферу массового обслуживания. Ученый терял индивидуальность, становился членом трудового коллектива, воплощавшего в формулах и чертежах мудрые указания сначала партии и правительства, а потом – конкретного заказчика. Оперы пишут одиночки, романы тоже, картины пишут собственноручно, государством управляют опять-таки лично (даже так: Лично), а науку делают не иначе, как скопом. Более того – учёных решили выращивать, будто поросят на свинофермах. Главное – оградить от превратностей свободы и обеспечить кормами, а уж привес не заставит себя ждать. Любой вопрос стал вопросом денег: Луна – двадцать миллиардов, Марс – двести, управляемая термоядерная реакция – восемьсот. Плати и жди привеса.

Если с кормами плохо, то деловых поросят сразу под нож, в уверенности, что в будущем удастся восстановить поголовье. А сейчас не до жиру, тем более что постную поросятинку можно отправить на экспорт.

И – пал Олимп. Сегодня учёный – второстепенный персонаж, Фирс, которого и забыть не трудно. Даже меньше – рабочий муравей. Кто изобрел новый процессор? Создал программу? Муравейник, сиречь Корпорация. А в Корпорации главное лицо – владелец или топ-менеджер, но никак не учёный. Топ-менеджер – изделие штучное, а учёных – только свистни, помани зелёной картой, и набежит потребное количество.

Или непотребное.

Последняя шутка^{28}

Много лет мне не дает покоя вопрос, не имеющий к моей жизни ни малейшего отношения. Так часто бывает – задачи, которые перед нами ставит время, мы прячем в долгий ящик, и рьяно берёмся за нечто абстрактное, находящееся вне нашего гороскопа: вместо того, чтобы ремонтировать дом или лечить зубы, считаем запятые в "Слове о полку Игоревом", пишем шахматную программу или собираем досье на снежного человека. Может, подобным образом организм капитулирует перед жизненными трудностями, а, может, напротив, стремится обойти их с фланга?

Как бы там ни было, меня очень интересует, почему последняя пьеса Антона Павловича Чехова "Вишневый сад" – комедия. Был бы я литературоведом, непременно бы написал диссертацию. Может, ещё и напишу. А это – заявка.

Сначала думалось, что это просто производственный термин, мол, комедия – не то, чтобы смешное, а просто не трагедия. В конце концов, револьвер Епиходова так и не выстрелил, а Фирса оставили в запертом доме не от забывчивости, а исключительно по недоразумению, синдром семерых нянек, слишком уж много человек о нём хлопотали. Ладно, если Епиходов запоздает, Фирс может позвать людей и через окно. Обыкновенная не-трагедия.

Однако нет, не то. Чехов и намеревался писать смешно, и был уверен, что вышло смешно, местами просто фарс. Антон Павлович переживал, что Художественный Театр и лично Алексеев, он же Станиславский, испортили жизнерадостное зрелище, превратив весёлое представление во вселенский плач.

Я не режиссер, я читатель и зритель, и потому раз за разом перечитывал "Вишневый сад", смотрел разные постановки, пока не решил, что идти нужно не от произведения, а от автора. Кто вы, доктор Чехов? Хрестоматийный интеллигент в сахарной глазури?

Первое Чеховское Открытие я сделал в ялтинском доме-музее классика, где за стеклом помещены были рецепты, выписанные Чехову. "Морфин" – разобрал я докторский почерк. Как? Неужели Чехов принимал наркотики? Почему не знаю? Последний вопрос был самым простым: не знаю, поскольку малочитающий невежда. И действительно, ну, школа, ну книга из серии "Жизнь замечательных людей" – вот, собственно, и все мои источники в те годы. Сейчас, сегодня – другое дело. Теперь я невежда многочитающий. Я прочитал "Письма" Чехова, 12 томов – четыре раза, а уж воспоминаний о Чехове – не счесть. Из писем узнал многое. Да, последние годы писатель регулярно принимал опиаты. Причина проста – в начале двадцатого века к опиатам относились без особой опаски, назначали их щедро, от поноса, от кашля, от бессонницы, от сердечных недугов. Кашель донимал Чехова с молодости, а после сорока стал особенно назойливым. Вот Чехов и спасался – опием, морфием, а затем и героином. Прекращая кашель, героин запускал иные механизмы, но тут, собственно, выбирать не приходилось. Все ж облегчение, пусть и фармацевтическое. Пора. Иначе можно и опоздать.

Антону Павловичу облегчение в жизни требовалось более, нежели любому другому. Всю жизнь ему приходилось делать не то, что хочется, а то, что нужно. Что же именно нужно, определяли домашние Чехова. Павел Егорович, отец писателя, до четырнадцати лет был крепостным и нрав имел простой. Детей бил с раннего детства и докуда хватало пылкости души. Во всяком случае, пустить крови из носу пятнадцатилетнему Антону мог запросто, и Чехов долго не верил, что бывают небитые дети.

С семнадцатилетнего Антона Павел Егорович уже требовал денег, денег и денег – проторговавшись и сбежав от кредиторов в Москву, он решил, что Антону пора заботиться о семье всерьёз. Старшие братья, Александр и Николай, ушли из дому при первой возможности, но Антошиными рублями тоже не брезговали. Чехов был стеснен в средствах всегда. Нет, литература его кормила, но то, чего хватило бы на привольную жизнь одному, семерым доставляла существование весьма скромное. Чехов шутил, что женится только на богатой, очень богатой невесте, шутил часто, шутил настойчиво. Но богатые невесты шуток не понимали и предпочитали женихов серьёзных во всех отношениях.

В наемной московской квартире шум, гам, музыка, пляски, гости свои, гости сестры, гости братьев, гости родителей… Оно и хорошо – иногда, но ведь нужно работать. Чехов терпит, служенье муз не терпит. Больной, утомленный суетой, Антон Павлович хочет купить домик в Малороссии – небольшой, прочный и уютный, с участком в три-четыре десятины, и чтобы непременно река под боком. Деньги есть, осталось договориться о деталях, но… Но домашние хотят жить под Москвой, и в результате приобретается Мелихово – в долг. Поместье, как почти всякое сельское предприятие, поглощает деньги с невероятной прожорливостью, зато отец чувствует себя хозяином на полутора сотнях десятин. В усадьбе находится место всем, кроме Антона Павловича, который вынужден строить флигелёк, чтобы было куда поставить письменный стол.

Чехов хочет пожить за границей, но домашним нужны деньги, и ездить приходилось наскоро, туристом. Даже единственную приличную шубу Чехов получил не просто: жена норовила подыскать "бюджетный" вариант из поддельного котика…

В письмах Чехова жалобы на бесконечных посетителей, мешающих, надоедающих, наконец, занимающих деньги и не возвращающих долгов – но сил ограничить общение приемлемыми рамками нет.

И вот в 1903 году, будучи уже крайне больным, он завершает последнюю пьесу. Жена торопит – быстрее, быстрее. Понятно, промедление смерти подобно буквально, неоконченная пьеса театру не подойдет. Чехову же торопиться не хочется. К чему? Сознавая, что пьеса последняя, он пишет её с удовольствием, пишет и смеется – над жизнью и над собой. Потому что пьеса – автобиография, реальная и альтернативная. Все действующие лица есть варианты Чехова. Лопахин – это вариант процветающий, себе на уме, даже сумевший избежать женитьбы. Но и Раневская, отдающая последние деньги попрошайкам, видящая в служении не очень хорошим людям определенную сладость – тоже он. И Фирс, одинокий, больной в пустом доме – тоже Чехов. Но главный Чехов – это вишневый сад, проданный на корню. Аллюзия на сделку с Марксом весьма прозрачна. Что ж, теперь Чехова, разобьют на дачные участки и примутся с каждой десятины извлекать прибыль.

Чехов писал, и представлял, как будут трактовать историю о вырубленном саде потомки и современники.

Деревья увидят все, но кто увидит лес?

Разве не смешно?

Престидижитационная эргономика^{29}

Время от времени хочется перемен. Главное – несмертельных. Чтобы в жизнь вошло что-нибудь свежее, как весна, но без землетрясений, дефолтов и гражданской войны. Лучше всего заняться самоусовершенствованием. Изменишь себя – изменишь мир. Но что менять в себе, чтобы сохранить собственную неповторимость и не выйти из бюджета?

Соломон Нафферт, мой напарник, обыкновенно бросает курить и на том успокаивается. И полезно, и денег тратить не нужно (всякие антикурительные снадобья Соломон считает злом худшим, нежели само курение).

Я столь же обыкновенно стараюсь отшлифовать слепой десятипальцевый метод письма. Я им владею, но частично. Полуслепо. Нет-нет, а на клавиатуру и взгляну. Потому что нужно ведь куда-то глядеть, не все ж в монитор пялиться.

Ещё в детстве я прочитал у Джека Лондона, как он, вернее, его герой Мартин Иден за день научился печатать на машинке. Понятие "научился печатать" не разъяснялось. Может, десятью пальцами, может, одним, может, просто бумагу заправлять наловчился. Но, учитывая невероятную талантливость и работоспособность Джека Лондона, я предположил, что тот овладел навыками слепого десятипальцевого метода. Сгодилось Лондону, сгодится и мне, решил я, купил пишмашинку и начал дерзать. Что я - не Мартин Иден, ясно стало сразу. Пальцы проскакивали в межклавишные пространства, обдирались, болели. Да и потом, куда и как тюкать, то есть печатать?

Я раздобыл самоучитель. Во время дежурств по больнице вместо того, чтобы смотреть телевизор, стал осваивать слепой метод – естественно, когда было время. Впрочем, я не хирург, не кардиолог, в кожно-венерологическом стационаре помощь врача ночами требовалась редко, разве кого белая горячка одолеет или межпалатный конфликт на бытовой почве приключится.

Я честно дошел до цифропечатания, и тут дело встало. Пальцы никак не хотели отыскивать цифры, и после часа-другого (по)пыток я плюнул. Будет с меня. Жизнь коротка. Тем более что и Тургенев учил: всякие даты и числа литератору следует писать буквами, это увеличивает объём текста и наполняемость кошелька.

Затем пришло время ПК. В "Компьютерре" публиковали уроки машинописи (клавописи?), и я взялся за гуж вдругорядь. Но сошёл с дистанции ещё раньше. Скучно ковыряться в фывах, когда в компьютере столько нового – Chessmaster 4000 turbo, Doom 2, не говоря уж об Интернете.

С появлением программных самоучителей я в третий раз приступил к осаде, но даже демо-часть не закончил – другие дела потребовали неотложного внимания.

И вот вчера я скачал последнюю версию самоучителя. Подозреваю, что и тут вряд ли авторам программы перепадет моя денежка (первые упражнения регистрации и платы не требуют). Начало показало, что пальцы и без того обгоняют мозг. До ловкости престидижитатора далеко, но зачем мне престидижитация? Самоучитель обещает, что я смогу писать двенадцать – тринадцать страниц текста за час. Стало быть, за два часа авторский лист. Двадцать четыре часа – двенадцать листов. Это книга. Понятно, круглые сутки работать может не каждый, но по шесть часов в день, четыре утром, два вечером – святое дело. Итого, книга в неделю без особого напряжения. В году пятьдесят две недели, следовательно... Ну, хорошо, месяц на всякие посторонние дела, всё равно - сорок восемь книг в год... А за двадцать лет творческой деятельности...

И ведь есть такие люди, есть! Джон Кризи, например. Но всё-таки их немного. Остальные же, у которых закваски на сорок книг в год не хватает, а скорость писания изрядная, нещадно подливают воду в текст, как в пиво и прочие разливные продукты в стародавние времена – да и сейчас, стоит только отвернуться ("Зина, не разбавляй сметану, я уже трижды разбавляла").

И покупают эту сметану, и едят, поскольку – привыкли. Но предложение явно превышает спрос.

Ладно книги, чтение беллетристики дело добровольное. Доля людей, книг не читающих вовсе, год от году растет. Уровня одна тысяча девятьсот тринадцатого года (вот и не понадобились цифры) пока не достигли, но дайте стране ещё лет двадцать! Потому бояться нужно не литераторов, бояться нужно чиновников. Каждый чиновник, выучившийся скорописи, за восьмичасовой служебный день выдаст сто страниц запросов, циркуляров, постановлений, предложений, требований, анкет, методических руководств, ответов, отчетов – в зависимости от своего положения в пирамиде чиновничьего аппарата. Эти резолюции и приказы с удвоенной, утроенной силой хлынут на врачей, учителей и прочих негосударственных служащих. Утонут же! Уже тонут! Из семи минут, выделенных на больного, сейчас пятнадцать нужно потратить на заполнение разных форм учета и контроля.

Ещё немного, и вал документов захлестнёт другие области человеческой активности. Например, футбол. Выйдут люди на поле, и после каждого удара по мячу будут составлять статистический талон, заполнять журнал игры, писать план на следующую минуту – и носить на подпись к тренеру, начальнику команды, судейской бригаде и прочим ответственным лицам. Дико? Но реальность ещё удивительнее.

Поэтому я думаю, что наряду с самоучителями клавописи нужны и саморазучители. Пройдя курс, человек сумеет писать медленно, и тогда текст не будет опережать мысль. Ни одной буквы напрасно! Что мало выйдет, не беда, напротив. Пусть за день напишет страничку. А лучше строчку. Если чиновник за день вообще ничего не напишет – похвалить. Месяц продержится – дать премию. Не будет писать год – повысить.

Начав тренировки, я задумался и о другом. Вернее, о другой. О другой клавиатуре. Автор самоучителя настоятельно рекомендует перейти на эргономичную модель. Стандартная-де нехороша.

И вот я посмотрел на свою старую подругу и подумал – а не сменить ли мне её на что-нибудь эргономичное? Пишу я много, отчего ж и не побаловать пальцы. Начну-ка я курс быстропечатания сразу на рациональной клавиатуре, улучшая соотношение между количеством страниц и потраченными калориями.

И тут же засомневался. Стандартная клавиатура, может, и не совершенна, но она стандартная. Куда бы человек ни пришел, он встречает привычное взаиморасположение клавиш, и потому навык быстропечатания применим везде. Если же он отлично работает на клавиатуре эргономичной, то на стандартной его могут поджидать проблемы: пальцы будут попадать не туда. Что ж ему, в чужой монастырь ходить со своей клавиатурой? Это как с иностранным языком: итальянский язык может нравиться больше английского, но раз уж весь мир шагает не в ногу, может, есть смысл идти вместе со всеми?

Впрочем, лично меня это касается мало, я пишу дома, и, наверное, завтра куплю что-нибудь очень эргономичное. Только вот пока не решил, что. Калорий не жалко, тем более что при работе большую часть сил съедает правка текста, на десять написанных слов приходится пять вычеркнутых и четыре заменённых. А время - жалей, не жалей - оно пройдет неизбежно.

Потому я буду тренировать свои пальцы столько же, сколько Нафферт сможет обходиться без сигар.

Дня три.

Заочный хоккей^{30}

Недавно мне напомнили, что Сочи – город Олимпиады 2014 года. Сказали, что Олимпиада неслыханно повысит престиж страны, спортсмены защитят её честь, а мы получим месяц телевизионных зрелищ. Взамен мне, как и каждому гражданину России, выпала счастливая доля финансировать это мероприятие. Я горжусь и радуюсь, поскольку другого не остается – денежные потоки все равно идут мимо моего кармана. К тому же принято считать, будто не граждане питают государство, а, напротив, государство питает граждан. В подобной ситуации остается только благодарить и кланяться.

Конечно, не все безоблачно в моей душе. Мнится, что честь страны никак не может зависеть от того, удачно наши спортсмены посостязаются в кёрлинге, или нет. Да и престиж зависит более от уровня образования, здравоохранения, боеспособности армии и платежеспособности пенсии. А пуще – от интеллектуальной, промышленной и сельскохозяйственной мощи державы. Но мало ли что кому кажется…

Итак, нас ждет Олимпиада. Немного беспокоит, что пока ни одного соревнования мирового уровня ни по хоккею, ни по биатлону, ни по любому другому зимнему виду спорта в городе Сочи не проводилось. Негде.

Усвоение средств, полагаю, идет по плану. Но ведь всякое случается. Вдруг какие-нибудь боевики внезапно подорвут трассы, трамплины и спортивные дворцы? Надеюсь, что этого не случится, но вдруг? Или стихийные бедствия – землетрясения, наводнения, оползни перечеркнут труды строителей. Придет приемная комиссия на объект, а там кучи мусора, и только. Да и кто может предсказать, что вообще произойдет на Кавказе за пять лет?

На всякий случай стоит подыскать запасной вариант. И вот здесь я готов оказать посильную помощь. Не деньгами, какие у меня деньги. Советом.

Выяснение отношений на расстоянии практикуют издавна. Распря Ивана Грозного с князем Курбским тому пример. Переписка в шахматах имеет долгую и славную историю, с появлением телеграфа и радио партии стали проходить много живее, а Интернет позволил любому желающему участвовать в межконтинентальных поединках.

За шахматистами потянулись и другие. Сейчас дистанционно голосуют, учатся, проводят совещания, совершают покупки. Но процесс неплохо бы и расширить, и ускорить. Потому что – назрело.

Итак: Олимпийские игры нужно провести дистанционно!

Я представляю такую картину: на ледовую дорожку выходят конькобежцы. Каждый – на свою. Один в Берлине, другой в Москве, третий в Саппоро. Старт – и побежали. Компьютерная система учитывает состояние льда и атмосферы, кориолисовы силы, магнитное поле, реакцию болельщиков, курс валют и прочие факторы, влияющие на результат. После финиша, обработав данные, объявляется победитель. Тож и для лыж, и для бобслея, и для прыжков с трамплина.

Экономия средств несказанная. Нет нужды тратиться на перелеты, проживание, охрану и тому подобное. Но если пойти дальше, то и вообще можно обойтись без стадионов и трамплинов. Что такое трамплин? Механизм для выявления определенных навыков. Но ведь их, навыки, можно выявить и по-другому. Спортсмены выполняют те или иные стандартные упражнения, например, приседают или бегут по дорожке, телеметрия считывает пульс, давление и прочие показатели. Компьютерное моделирование решает, как далеко улетел бы спортсмен при прыжке с трамплина.

А игровые виды спорта? Тоже моделировать! Сегодняшние симуляторы футбола или хоккея для человека, забывшего надеть очки, практически неотличимы от реальной игры. Конечно, не все смотрят хоккей по телевизору, не у всех ещё ослабленное зрение. Но если ледовый стадион вмещает двадцать тысяч зрителей, а телезрители составляют два миллиарда человек, то интересами тысячной доли процента вполне можно пренебречь. А качество картинки хоккейного симулятора к 2014 году возрастет: и процессоры наберутся новых сил, и видеокарты, тут боевики с фугасами бессильны. К тому же для Олимпийских игр вполне оправданы и суперкомпьютеры. В финале хоккейного турнира игроки бегают и прыгают на испытательных стендах, а специальные программы трансформируют их движения в игровое действо. Спортсменам трудно дистанционно играть? Привыкнут. Привыкли же мы дистанционно смотреть и очень быстро привыкли.

Конечно, смена устоявшихся стереотипов безболезненно не пройдет. Будут протесты, утверждения, что подобные состязания ничего общего со спортом не имеют, что этак можно и вообще спортсменов исключить, заменив их виртуальными персонажами.

Правильно, можно! Олимпийские игры сейчас – это прежде всего шоу, коммерческое мероприятие, смысл которого - в извлечении максимальной прибыли. Важнейшие виды спорта нашей эпохи – это Распил и Откат, а вовсе не футбол с хоккеем. Хоккей всего лишь игра, сиречь приятное времяпрепровождение – и только. Лишь подмешав к игре политику и бизнес, мы получим современные чемпионаты и Олимпиады.

Если бизнес лучше пойдет без людей, он пойдет без людей. Виртуальный Шварценеггер играет в терминатора. Виртуальный Третьяк будет играть в хоккей. Какие составы сможет призывать под флаг наша сборная! Овечкин-Фирсов-Харламов! Заманчиво, однако…

Сейчас трудно представить, что дистанционные соревнования будут хоть сколь-либо успешны. Но в 1920 году никто не верил в коммерческую успешность трансатлантических перелетов аппаратов тяжелее воздуха.

Время – волшебник могучий.

К 2014 году, вероятно, не поспеем, но заявку подать уже пора.

Антиприватность^{31}

В двадцатом веке телефонный разговор считался делом сугубо частным. Таксофонные будки проектировались закрытыми со всех сторон – чтобы нескромное постороннее ухо не могло услышать то, что ему вовсе не предназначено. Домашние телефоны пользовались меньшим доверием, нежели уличные: априорно предполагалось, что конфиденциальности они не обеспечивают. Государство честно выпускало плакаты "Не болтай!" и "Помни, тебя подслушивает враг!". В некоторых домах считалось верным тоном, принимая дорогих гостей, накрывать телефон подушкой – опасались, что даже положенная на рычажки трубка продолжает информировать Кого Надо. Существовало устойчивое словосочетание "нетелефонный разговор". Тем не менее, здравый смысл подсказывал, что никто двадцать четыре часа в сутки подслушивать рядового гражданина не станет, и потому телефону доверяли и тайну вклада, и местоположение ключа от квартиры, и даже факт отъезда мужа в командировку. Но, прежде чем доверять, проверяли, нет ли кого в пределах слышимости. Правда, слушать чужой телефонный разговор считалось зазорным, но тот же здравый смысл подсказывал, что не все ещё в нашей стране обладают деликатной натурой.

Куда более личным занятием было ведение дневников. Литераторы, положим, надеялись, что когда-нибудь потомки благоговейно станут изучать каждую страницу, так то когда-нибудь, после смерти автора. Допустить же, что дневник станут читать здесь и сейчас чужие люди, быть может, даже пресловутые враги, было немыслимо. Реальность отдельно взятых стран меняла представления людей о немыслимом, и тогда включался внутренний цензор. Дневник превращался в отчёт перед Недрёманным Оком, что уничтожало самую его суть. И всё равно безопаснее было вовсе не вести никаких дневников, разве что фенологических, и потому жанр вымирал.

Непременной чертой всякой мрачной утопии являлось попрание приватности. От людей в черных плащах или серых шинелях (порой и в синих униформах) невозможно ничего утаить, стены поросли ушами, а в наиболее смелых утопиях и глазами. От лишения приватности проистекали все беды героев утопии в частности и общества в целом.

Пришло третье тысячелетие, и выясняется, что значительной части общества приватность не нужна. Никто особенно не беспокоится, есть ли в новых версиях операционных систем некие закладки, позволяющие контролировать действия пользователя. Найти человека, в частной переписке использующего системы криптографии, весьма сложно. Миллионы камер наблюдают за нами в магазинах, в учреждениях, на шоссе, просто на прогулке – и никаких протестов, разве что англичане побузят, да и то больше из принципа. Каждый ноутбук теперь оснащен вебкамерой, но, опять же, никто не проверяет, не может ли эта камера самовольно передавать информацию Куда Надо.

Нет, коммерция и финансы – другое дело, кошелек каждый не прочь превратить в неприступный сейф, но вот неприступность души волнует куда меньше.

И западная культура, и восточная, и даже культура "нитонисё" легко сменили поведенческую парадигму.

Стало в третьем тысячелетии общество действительно открытым или нет, можно спорить, но вот личность открылась безусловно. И как открылась! Душа нараспашку! Стремление заявить о себе миру не подавляется, напротив, каждый хочет прокричать, что, мол, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Любое движение души и тела выставляется на общее обозрение. Те же телефонные разговоры стали демонстративно публичными. Порой, вкушая в кафе мороженое или перелистывая богатства книжных магазинов, чувствуешь себя на переговорном пункте (переговорный пункт – ещё один стремительно уходящий в прошлое институт). Дневники ведутся нарочито открыто, приходи и читай, кто хочешь. Чем больше набежит любопытных, тем лучше. Надзор видеокамер нисколько не смущает, многие просто мечтают попасть в террариум общероссийского масштаба, пусть полюбуются. Но туда - поди пробейся.

Подобная динамика нравов не случайна. Если двадцать первый век - определенно, век информации, то человек и стремится производить информацию, порой даже неосознанно. Если деньги проявляют свою сущность в момент акта купли-продажи, то информация – в момент прочтения-прослушивания-проглядывания. Книга, даже самая гениальная, но непрочитанная, на информационных весах весит меньше короткой надписи на заборе. Простенькая песенка, не сходящая с экранов телевизора, влияет на людей несравненно глубже, нежели исполненная в пустом зале опера. Потому и обыкновенный пятиклассник, фонтанирующий на форумах и чатах, в общественно-информационной иерархии стоит выше секретного физика, моделирующего Ядерный Глушитель. Безвестность сегодня большее несчастье, нежели безденежье. Высшая цель личности – быть на виду и на слуху, а уж кто тобой интересуется, люди или черти в черных плащах – не столь уж важно.

Купол Ктулху^{32}

В детстве я жил в Кишинёве - городе шумном, теплом и приграничном. Последнее ощущалось во время учебных светомаскировок: все обыватели наглухо занавешивали окна или просто гасили свет, а патрули ходили по улицам, проверяя, хорошо ли попрятались кишиневцы, не увидят ли недобрые глаза вражеской авиации наш любимый город. Было это в самом конце пятидесятых годов, когда локаторы и прочие электронные новшества уже стояли на вооружении вероятного противника, но, верно, учебные светомаскировки позабыли исключить из плана гражданской обороны. Или имелись другие причины, которые населению не объясняли. Никто недовольства не выказывал: трудно ли выключить свет, занавесить окно? Лишний повод приятно провести время. Мальчишек же наполняло ликование – игра в войну почти как взаправду. Город во тьме казался таинственным, загадочным, чужим.

Взрослые объясняли, что светомаскировка – штука очень полезная: враги с самолетов не увидят Кишинёва, пролетят мимо и атомную бомбу на нас не бросят.

Это радовало, но сомнения оставались – а ну, как бросят? Вон, у Витьки штора свалилась, пока заметил (не сам, соседи со двора покричали), пока назад ладил, минут пять прошло. Если не пятнадцать. Вдруг вражьи летчики нас и разглядели?

– Вражьих летчиков никаких нет, это тренировка, – терпеливо разъясняли взрослые.

Тренировка тренировкой, а не лучше ли придумать такое, чтобы от Витькиной нерасторопности не зависеть? Какой-нибудь огромный зонтик, раскрыл его – и весь город спрятался. Зонтик черный, никаких огней не разглядишь. И на случай дождя пригодится, мечтал я, нисколько, впрочем, не тяготясь учениями. Так и будет, говорили взрослые, наступит коммунизм, и над каждым приграничным городом установят противоатомный зонт.

Мне было семь лет, когда родители переехали под Воронеж, место от границ изрядно удалённое. Светомаскировок здесь не проводили. В темноте мы сидели не в пример чаще, нежели в Кишинёве, но только по причинам перебоев с подачей электроэнергии.

Прошли годы. Коммунизм покамест отменен, навсегда ль, на время – никто не скажет. Воронежская область внезапно стала приграничной. И зонтик опять пришел на ум.

Если верно то, что пишут в газетах, страна теперь будет не просто оплотом всего прогрессивного человечества, а энергетической державой. Угольным погребом, дровяным сараем и нефтяной лавкой земного шара. Обеспечивать потребности мирового сообщества в топливе и энергии. Такова наша судьба, опять же - если верить газетам. Помнится, пионеры собирали металлолом, чтобы внести лепту в строительство нефтепровода "Дружба" и газопровода "Уренгой – Помары – Ужгород", презрев отсутствие газа в селах и городках отечества. Общественные интересы выше личных, а из всех общественных интересов наиглавнейший есть помощь друзьям по социалистическому лагерю, учили в школе на уроках обществоведения. Сейчас карты передернули, но суть осталась прежняя – все в трубу. Однако стоит смотреть вперед. Как удалось выяснить, нефть на исходе, газ тоже кончится. Угля хватит надолго, однако надолго - не значит навсегда. Учтём, что уголь – топливо грязное, вызывает кислотные дожди, парниковый эффект, таяние Антарктиды… Нет, если страна служит всему миру топливной базой, то службу эту следует исполнять с фантазией.

Чем богата Россия, помимо углеводородов? Пространством, площадью. Потому и нужно задействовать не недра, не флору и фауну, не людей даже, а пространство как таковое. Хоть и ужалась страна, а всё равно квадратных верст много. Что, если Россию покрыть солнечными батареями? Мечтают о солнечных электростанциях в космосе, но мечты эти покамест неосновательны: и стоимость выведения груза на орбиту чрезвычайно высока, и проблемы передачи энергии на Землю не решены, да и если размеры солнечных батарей будут достаточно велики, их, батареи, солнечным ветром сдует куда-нибудь в пояс Койпера. На космос надейся, а сам не плошай. Прочно лишь то, что покоится на прочной основе. На земной тверди. Задача третьего тысячелетия – построить Купол, да не над отдельным городом, а над всей Россией. Купол из стали, алюминия и пластика, составляющий гигантскую солнечную батарею. Миллионы квадратных километров солнечных батарей – что может быть прекраснее? Внутри пересохших нефтепроводов проложить сверхпроводящие силовые кабели – и тераватты электроэнергии хлынут туда, куда сегодня течет нефть.

Министр больниц и кладбищ заявит, что солнце – источник рака кожи, и потому проживание под Куполом есть великое благо. Военный министр расскажет о защитных и маскировочных свойствах Купола. Министр страха объяснит, что Купол станет экранировать все источники электромагнитного излучения, и галактические хищники, обшаривающие в поисках добычи межзвездное пространство, нас не заметят. Каждый министр, я уверен, найдет по своей линии аргументы в пользу Купола, предъявит доказательства великой выгоды. А солнце, что солнце… Его можно проецировать на внутреннюю поверхность Купола лазером, взимая с граждан плату за освещение мест общественного пользования. По оптоволокну будут подавать солнечный свет в квартиры – и тогда плата за свет будет таковой буквально. Для пропитания станут выращивать грибы и грибных слизней.

Пожалуй, Купол над всей страной будет скорее символом, фигурой речи. В техническом аспекте Купол возведут только над главными городами. Неглавные же, неперспективные просто исчезнут, как исчезли неперспективные деревни. Нечего ценную площадь занимать. Тогда солнечные батареи можно будет устанавливать непосредственно на грунт или на возведенные специально для этого невысокие платформы. Но в сознании людей они будут неотъемлемой частью Купола. Так лучше в идеологическом плане. Для долговечности, чтобы не случилось, как с Луганском и метрополитеном имени Кагановича, Куполу лучше дать имя поосновательнее. Например, Купол Ктулху.

Со временем Купол Ктулху дорастет до Африки (у них солнца много), а затем распространится и по всему миру, но начнется-то всё здесь. Вдруг в этом и состоит особая задача России?

Стать первой в мире страной, укрытой Куполом Ктулху – чем не новая национальная идея?

Попытка подвига^{33}

Что есть подвиг? Какова цена подвига? Чем можно платить за подвиг?

Вопросы задавать легко, отвечать на них сложнее, особенно если общество подсказок и намеков не дает. Или дает, но кажется, что подсказки те не вполне верные. Когда есть директивные указания партии ли, правительства или господствующего образа мыслей – другое дело, но время директивных указаний ещё не пришло. Вот и делай, что хочешь, делай, но помни – держать ответ за свой ответ придется тебе и больше никому.

Легко открыть словарь и посмотреть: "Подвиг есть деяние во благо людей, сопряжённое с риском для благополучия, здоровья и самой жизни сие деяние свершающего". Но другой словарь даст другое определение подвига, а третий – третье. Политические, религиозные, классовые и расовые факторы вносят поправки порой самые противоположные, и если вчера за совершённое деяние награждали, то завтра вполне могут за то же самое покарать. И наоборот.

Потому отвечать на вопросы я не буду. Просто рассмотрю один случай, произошедший без малого сто лет назад. О нем слышали многие, но лишь в общих чертах. Истина же, как и дьявол – в деталях.

Одна из самых трагических страниц в истории полярных путешествий – это полюсная экспедиция Георгия Седова. В литературе, посвященной русским исследователям, Седову отводится особая роль, роль человека, бросившего вызов обстоятельствам и отдавшего своей цели самую жизнь. Героизм полярников ярок и несомненен, но именно яркость слепит и мешает рассмотреть пристально, каковы же причины, приведшие экспедицию к её трагическому исходу. Только ли равнодушие царского правительства, как принято считать в отечественной историографии советского периода?

Личность Георгия Яковлевича Седова привлекательна и колоритна. Такие натуры являются миру для того, чтобы показать – всему есть место в этой жизни, даже тому, что в романах выглядит неправдоподобной выдумкой. Но жизнь богаче романа.

Обречённый, казалось бы, на беспросветную нужду уже тем, что родился в бедняцкой многодетной семье, Седов сызмальства и гусей пас, и побирался, и голодал. Лишь в четырнадцать лет Седов переступил порог церковно-приходской школы – до той поры он оставался неграмотным!

Но целеустремленность, настойчивость, энергичность, умение добиваться задуманного сделали чудо: десять лет спустя Седов произведен в поручики по Адмиралтейству и направлен в Гидрографическую экспедицию Северного Ледовитого океана, где вскоре становится помощником начальника экспедиции. Отзывы руководства о нем самые лестные: "Всегда, когда надо было найти кого-нибудь для исполнения трудного и ответственного дела, сопряжённого иногда с немалой опасностью, мой выбор падал на него, и он исполнял эти поручения с полной энергией, необходимой осторожностью и знанием дела" – пишет непосредственный начальник Седова генерал А. И. Варнек. Запомним этот отзыв.

В русско-японскую войну Седов достойно командовал миноноской на Дальнем Востоке, а по окончании войны вернулся в экспедиционную службу Адмиралтейства, исследовал Каспий, Колыму, Новую Землю.

Именно после картографирования Новой Земли, по свидетельству жены Седова, В. Май-Маевской, Седов начал постоянно говорить об экспедиции на Северный Полюс. Говорить со знакомыми, сослуживцами, журналистами. Одновременно с этим он пытался убедить начальство о необходимости того, чтобы Северный Полюс открыли именно русские люди. Но начальство сочло, что России более необходимы точные карты Каспия, и его вновь отослали на Юг.

Скандальный спор между Робертом Пири и Джеймсом Куком о приоритете открытия Северного Полюса повлек новый всплеск интереса к полярным исследованиям. Поскольку ни Кук, ни Пири не могли привести совершенно неопровержимого доказательства достижения цели, возникли сомнения – что, если на Полюсе не побывал ни один из них?

И 22 марта 1912 года (здесь и далее даты по "новому стилю") Седов подал обстоятельную докладную записку начальнику Гидрографического управления А. И. Вилькицкому. В ней он настаивал на том, что честь открытия Полюса должна принадлежать русскому народу, русским людям. Жена Седова вспоминает, как писалась эта записка: ночами просиживал капитан за расчётами, то разговаривая сам с собою, то сжимая голову, а то и ударяя кулаком по столу. Мало, очень мало времени было у Седова: он непременно хотел, чтобы экспедиция отправилась именно в этом, 1912 году.

Причина тому проста: приближался великий юбилей, трехсотлетие царствования дома Романовых, и Георгий Яковлевич не без оснований полагал, что желание преподнести Полюс в качестве подарка встретит понимание в высоких сферах.

Но положительно оценивая саму идею организовать полюсную экспедицию, начальство Седова не торопилось слепо утверждать план капитана. При Гидрографическом управлении создали специальную авторитетную комиссию, которая резко раскритиковала план Седова, оценив его как непродуманный и авантюрный. Стартовой точкой отправления полюсного отряда Седов выбрал Землю Петермана, которой, как уже давно было известно, на самом деле просто не существовало. Если же отправляться с Земли Франца-Иосифа, то отряду в оба конца придется идти 1700 верст, а с учетом дрейфа льдов – гораздо больше. Подобный поход под силу лишь отлично подготовленному крупному отряду. В распоряжении Пири было 250 собак, пять вспомогательных отрядов, а последний, полюсной, состоял из шести человек. Седов же намеревался идти к Полюсу втроем, с сорока собаками, никаких вспомогательных отрядов его план не предусматривал вовсе. Нагрузка на собаку рассчитывалась в пятьдесят килограммов, а на человека – в сто пятьдесят!

К тому же Седов назначил срок выхода экспедиции на первое июля 1912 года, что представлялось совершенно нереальным.

На все замечания Седов отвечал, что полюс будет непременно достигнут. Его спросили, на чем основывается его уверенность, какая гарантия, что ему удастся осуществить задуманное?

Моя жизнь, отвечал Седов, она – единственное, чем он может гарантировать серьёзность попытки.

Подобный ответ ошеломил членов комиссии. Полярная экспедиция – серьёзное, ответственное предприятие, а не авантюра, достойная клуба самоубийц. План Седова был категорически отвергнут.

Тогда Седов обратился к общественности: всем миром снарядим полюсную экспедицию! Одновременно с этим он подал прошение о переводе из "предавшего" его Адмиралтейства во флот. Прошение удовлетворили, и Седов меняет серебряные погоны на золотые. Ему представили двухлетний отпуск с сохранением содержания для осуществления похода к полюсу частным порядком. Удивительно? Нет, если знать, что замысел Седова горячо поддержал Николай Второй. Объявили подписку, складчину, и государь, подавая пример верноподданным, пожертвовал на оснащение экспедиции десять тысяч рублей (в переводе на золото высшей пробы – семь килограммов).

Уж больно привлекательны для самодержца слова Седова: "Кому же, как не нам, привыкшим работать на морозе, заселившем Север, дойти и до Полюса? И я говорю: полюс будет завоеван русскими!". Седов объявил свою экспедицию национальным предприятием. Создается комитет по подготовке экспедиции, во главе которого встает крупный издатель, совладелец популярнейшей газеты "Новое Время" Михаил Суворин (отец, знаменитый Алексей Суворин, доживает последние дни, но тоже интересуется экспедицией). Пожертвования наполняют кассу предприятия – кто дает сотни рублей, кто копейки. Пример государя заразителен. Будь у комиссии хотя бы несколько месяцев, собранную сумму, вероятно, удалось бы умножить, вписать свое имя в список пожертвований, список, который открывает государь, лестно и купцу, и фабриканту. Но времени собрать деньги нет – арктическое лето коротко, каждый день задержки для Седова нестерпим. Он пересматривает план: число собак должно возрасти до 60, а количество груза на одну собаку уменьшиться до 38 килограммов. Но при этом Седов полагает, что корму на одну голову достаточно 250 граммов в сутки, что для рабочей собаки в условиях заполярья грозит неминуемой смертью от истощения.

23 июля 1912 года (о, времена! о, темпы!) удается зафрахтовать парусно-паровое судно "Святой мученик Фока". "Фока" должен доставить полюсный отряд Седова на Землю Франца-Иосифа и вернуться в Архангельск.

Знакомство команды с Седовым привело к тому, что многие моряки бегут с корабля, предпочитая остаться на берегу. Срочно нанимают первых попавших под руку матросов.

На борту "Фоки" установили радиоаппаратуру, но не сыскалось добровольца-радиста. Морское же министерство посылать радиста приказом отказалось – слишком высок риск!

В море "Фока" вышел только 27 августа 1912 года – поздно, слишком поздно, короткое арктическое лето на закате.

И лишь теперь Седов решил проверить, насколько хорошо оснащена экспедиция. Преимущество было отдано отечественным поставщикам. Что ж они поставили? Каптернамусом – уже в море, когда ничего исправить нельзя! – назначают врача П. Г. Кушакова. Тот в ужасе пишет в дневнике: "Искали все время фонарей, ламп – но ничего этого не нашли. Не нашли также ни одного чайника, ни одной походной кастрюли. Седов говорит, что все это было заказано, но, по всей вероятности, не выслано… Солонина оказывается гнилой, ее нельзя совершенно есть. Когда ее варишь, то в каютах стоит такой трупный запах, что мы должны все убегать. Треска оказалась тоже гнилой".

Да, поставщики-патриоты не упустили случая нажиться, но разве когда-нибудь было иначе? Сейчас, когда я пишу этот текст, на ленте новостей появилось сообщение: отечественные производители продали Министерству обороны парашюты из гнилой материи и бракованные бронежилеты. Прямая обязанность начальника экспедиции – тщательная, скрупулезнейшая проверка всего, имеющего отношение к походу. Никаких мелочей на пути к Полюсу нет и быть не может. Почему пренебрег проверкой Седов, которого, вспомним, прежде характеризовали как человека надежного, "с необходимой осторожностью и знанием дела"?

15 сентября под 77 градусом северной широты "Фока" встретился со льдами. Путь на Землю Франца-Иосифа оказался отрезанным. Седов отдал приказ: повернуть на Новую Землю и там зазимовать. План трещал по швам. "Фока" не был рассчитан на зимовку, у экипажа отсутствовала теплая одежда – ею был обеспечен только полюсной отряд.

Но Седова это нисколько не смутило. Энергия фонтанировала из Георгия Яковлевича, он заряжал ею подчиненных. На зимовке все, включая офицеров, занимались физической работой, многие читали, музицировали: у экспедиции не было достаточно теплой одежды, качественных продуктов, утвари, специального снаряжения, но зато имелось пианино, граммофон и книги: "Я прочел всего Байрона, Шекспира, даже Дюма, Бальзака и других. По вечерам, если пройтись по каютам и посмотреть, то увидишь сплошное чтение книг. Для музыки были определенные часы. Можно было играть от двух дня до десяти вечера. Визе оказался прекрасным музыкантом и играл самые хорошие вещи по нотам, которые он привез с собой" (из дневника Седова).

Но обстановка постепенно накалялась, Конфликт капитана "Фоки" Захарова с Седовым принял остроту почти убийственную, и к началу лета 1913 года случилось невероятное: Захаров и ещё пять человек покинули корабль и отправились по льдам на юг, в Архангельск. Считалось, что идут они за подмогой, сообщить о бедственном положении экспедиции. Но чтобы судно покинул капитан, причина должна быть экстраординарная.

Седов решил переименовать корабль: вместо "Святого Фоки" он назвал его "Михаилом Сувориным" во славу издателя "Нового Времени". Подобная угодливость не делает чести никому, тем менее можно было ожидать её от офицера Флота. Задеты чувства православных. Среди матросов ропот: они лишились небесного покровителя и заступника.

Наконец, корабль освободился из ледяного плена. Угля оставалось на два дня хода. Большинство ездовых собак погибли. Офицерский состав экспедиции заявил: шансов на успех нет никаких. Во имя спасения корабля, а, главное, людей, необходимо попытаться вернуться в Архангельск. Свое заявление офицеры занесли в вахтенный журнал и подписали все до единого.

Седов отверг ультиматум и отдал приказ – "Курс на норд!"

И здесь, наконец, Седову повезло: пустив на топливо все, что горит, подняв паруса, "Суворин" добрался-таки до острова Гукера архипелага Земли Франца-Иосифа.

Вторая зимовка (1913 – 1914) оказалась нескончаемым кошмаром. Экипаж повально страдал от цинги, в каютах лежал лед, а ели "кашу и кашу – самое неподходящее питание для полярных стран" (из дневника В. Ю. Визе).

Но Седов непреклонен. На 15 февраля 1914 года он назначает выход к полюсу. "В решение Седова никто не может вмешаться. Существует нечто, организовавшее наше предприятие. Это нечто – воля Седова" (из дневника Н. В. Пинегина).

В поход Седов отправился физически немощным и почти сразу же стал "пассажиром". На долю матросов Линника и Пустошного приходилось, помимо прочего, заботиться о Седове, беспомощно сидевшем, а то и лежавшем на нартах. На стоянках, чтобы не замерзнуть, жгли примус, и запасы керосина таяли на глазах. Невозможность достигнуть в таких условиях Полюса была очевидной, но Седов упорно приказывал двигаться на север, сверяясь с компасом, не повернут ли матросы назад. Матросы слепо повиновались тяжелобольному командиру и продвигались все дальше, с каждым переходом уменьшая и без того крохотные шансы на возвращение.

Пятого марта 1914 года, на восемнадцатый день похода, Георгий Яковлевич Седов умер.

Наваждение кончилось. Матрос Линник в своем дневнике пишет: "Раз в жизни в ту минуту я не знал, что предпринять и даже чувствовать, но начал дрожать от необъяснимого страха".

Матросы похоронили Седова на острове Рудольфа, но еще три дня им понадобилось, чтобы обрести собственную волю и принять решение о возвращении. В упряжке оставалось 14 собак, керосина – на пять готовок. Через десять дней они вышли к кораблю…

Лето четырнадцатого года оказалось жарким: над Европой занималось пламя Мировой Войны, и патриотам было не до бесславной экспедиции. С криками "Ура!" они расхаживали по улицам, предвкушая быструю и решительную победу русского оружия.

Анализируя причины провала экспедиции Седова, нельзя не придти к выводу: это была попытка с заранее негодными средствами. Георгий Седов утратил присущие ему прежде обязательные для руководителя свойства: предусмотрительность, ответственность, трезвомыслие, расчет, контакт с действительностью. Вместо этого Седов обрел возможность заражать своими идеями людей, воодушевлять их на лишения, самопожертвование, подвиг. Все это свидетельствует о глубоком разладе, который, вероятно, начался в душе Георгия Яковлевича во время его первой экспедиции на Новую Землю. Да и сам он в откровенной беседе с товарищем называл свой поход к полюсу "безумной попыткой" Но противиться силе, влекущей его к Полюсу, Седов уже не мог…

Такая вот история.

Выводы?

Практические выводы сделал Папанин. Его работа по подготовке и осуществлению ледовой экспедиции "СП-1" есть эталон, образец организаторского труда.

Выводы же иные каждый должен делать сам.

Мутабор!^{34}

Люди меняются. Неангажированный наблюдатель, да просто приметливый человек без труда увидит, что за последний век физиологические параметры вида Homo Sapiens изменились, местами значительно. Достаточно посмотреть старые фотоальбомы, портреты, просто картины, где запечатлены хоть члены царской фамилии, хоть министры и сенаторы ("Заседание государственного совета" Репина), хоть обыкновенные крестьяне Воронежской губернии, и сравнить с тем, что мы видим наяву, на экранах телевизоров, в зеркале. Другая нация. Ладно, внешний вид обманчив, быть может, несовпадение отражает лишь мастерство фотографов, их умение найти нужный ракурс, нужный момент и нужный типаж. Но вот медицинские параметры – вещь более объективная. И гемоглобин сейчас не тот, что прежде, и количество красных и белых кровяных телец, и калорий нынешний солдат потребляет много меньше, чем солдат времен русско-турецкой войны. А плодовитость населения? Если до пресловутого 1913 года лишь незначительная часть семей имела двух и менее детей, то сейчас, напротив, лишь пять процентов обзаводятся потомством числом более двух. Согласитесь, если бы мы наблюдали хрюшек или кроликов, такое падение плодовитости заставило бы специалистов кричать о генетической катастрофе, с людьми же – не моги! Политкорректность! Низкую рождаемость объясняют плохими социальными условиями, хотя тому же неангажированному наблюдателю очевидно, что уровень жизни в России 2009 года никак не хуже, чем в России 1913 года. Другое объяснение – изменились-де социальные приоритеты. Хорошо. Но почему они изменились? И как эти приоритеты сумели повлиять на лейкоциты?

Научно-технический прогресс, вот источник всех изменений! Люди меньше двигаются, лечатся химиопрепаратами, детская смертность невелика, отсюда и трансформации физиологии! Кажется, ответ верный.

Но если все наоборот? Если научно-технический прогресс не причина, а следствие физиологических, а на самом деле генетических модификаций вида Homo Sapiens?

Существуют, по меньшей мере, три взгляда на эволюцию. Первый – что никакой эволюции нет вовсе. Теория Дарвина ошибочна, и преподавание её в учебных заведениях есть повод для учинения судебного иска. Второй взгляд – эволюция подобна улитке, медленно ползущей по древу жизни. Каждый этап занимает много времени, сотни тысяч, миллионы лет, и потому наблюдать эволюцию можно лишь с расстояния в геологическую эпоху, лицом к лицу же её не разглядеть. И, наконец, третий взгляд – эволюция двигается прыжками. Как кузнечик. Изменения вида происходят скачкообразно, на протяжении нескольких поколений, быть может, и вовсе восьми-четырех-двух. Подтверждение тому мы видим сплошь и рядом в животноводстве – новые породы возникают довольно быстро. Новая порода, строго говоря, не новый вид, но опять же неангажированный наблюдатель, наверное, согласится, что тойтерьер и кавказская овчарка изрядно отличаются друг от друга, и способности их тоже различны.

Гипотеза, что человечество стремительно меняется как биологический вид, имеет право на существование.

Но тогда можно предположить, что научно-техническая революция – не причина эволюционного процесса, а его производная. В определённые периоды развития человечество меняется таким образом, что интеллектуальные способности вида в целом возрастают, и цивилизация расцветает – как это было в античной Греции, в Европе эпохи Возрождения, во всём мире в двадцатом веке. Но эволюция двигается дальше, и те же интеллектуальные способности вида могут и угаснуть. Тогда наступает время застоя, а то и регресса, что видно на примерах древних цивилизаций.

Гипотезу можно опровергнуть, можно подтвердить, дайте только время. Никакие этические и политические установки, игры в политкорректность или, напротив, в расу заведомых господ-сверхчеловеков не способны повлиять на эволюционные процессы.

И на неангажированного наблюдателя тоже.

На всякий случай следует времени не терять, а изобретать и открывать, покуда изобретается и открывается. Неровён час, наш вид претерпит новые модификации, и уровень интеллекта вернётся к средневековому.

Но есть надежда, что повысится плодовитость.

Факультет Калигулы^{35}

Школьное образование – штука непростая. Наук много, все важные, а в сутках лишь двадцать четыре часа, к тому же школьнику нужно спать, есть и, пусть изредка, слоняться без дела. Из чего исходят ответственные лица, утверждая школьную программу? Из своего понимания сиюминутных потребностей государства? Или умеют видеть несколько ходов вперед? А вдруг они больше всего тревожатся не о государстве, а о самом школьнике, и стремятся дать образование, с которым можно будет реализовать свои амбиции, а не планы партии?

Знакомая учительница считает, что все три гипотезы слишком хороши для суровой реальности. Никаких планов ни на завтра, ни на десять лет вперёд никто не строит, стараются как-нибудь прожить очередной учебный год, сохранить то, что существует – и только.

Старшее поколение с тоской вспоминает школу семидесятых-восьмидесятых годов – тогда и грамотность была выше (точнее, просто была), и ботаника зеленее, и теорема Пифагора доказывалась куда строже. Поколение младшее чувствует себя бабочкой, неизвестно как залетевшей в школьный класс, и мечтает только о том, чтобы выбиться из бюджетников с минимальными потерями для крылышек. Известный закон гарантирует, что среди учителей всегда найдется пять процентов подвижников, а один подвижник стоит дюжины людей обычных, потому школа стояла, стоит, и, смею надеяться, будет стоять в полуплачевной, но не окончательно безнадежной позиции. Если подвижник – словесник, то из школы выходят писатели, поэты, а, главное, читатели, если биолог – агрономы и врачи, если математик – то математики.

В благословенные семидесятые если вдруг в школу приезжала комиссия, то ученикам, помимо непременных белых рубашек и красных галстуков, наказывали приготовить ответ на вопрос "Кем ты хочешь быть?" Тракторист, доярка, учительница или врач были ответы хорошие, но не отличные. Отличный звучал так: "Я хочу быть простым советским человеком!"

И действительно, школа готовила именно простого советского человека, скромного, неприхотливого, готового работать и жить там, куда пошлют. Посылали же простого советского человека обычно… Ладно в другой раз.

Уже тогда меня интересовало, а где, собственно, готовят людей непростых? Тракторист, слесарь или даже почтальон, конечно, замечательные профессии, но почему в школе не учат на царя, генсека или диктатора? Хорошо, не в школе, так в институте. В каком? МГИМО? МГУ? Казанском университете? Тифлисской семинарии? Церковно-приходской школе села Каменка? Или можно овладеть профессией так, самоучкой? Какие книги для этого следует читать?

Для тех, кому мало школьных и вузовских учебников, издаются самоучители. Они помогают освоить стенографию, игру на шестиструнной гитаре, слепой десятипальцевый метод машинописи – да много чего. Но вот самоучители "Как стать вождём" планку устанавливают низенько. Возглавить фирму, отдел или клуб книголюбов по ним попробовать можно, но и только. А свергнуть царя и самому влезть на трон – это вряд ли. И потом, чтобы самоучитель вызывал доверие, нужно, чтобы его писал специалист с именем. А специалисты с именем, люди, побывавшие на острие власти, пишут преимущественно беллетристику (Брежнев, Хусейн, Муссолини, Рашидов), или даже вовсе картины маслом (Сами Знаете Кто). Штудировать труды вождей полезно в общекультурном плане, но понять, как стать лидером из брошюры "Что делать" или более одиозных книг вряд ли получится. Никколо Макиавелли? Но он более наставляет князей, как правильно управлять, а не как захватить власть. Да и судьба самого Макиавелли не очень убеждает в том, что крупный теоретик всегда успешный практик.

Читать подробные биографии царей, президентов и диктаторов познавательно. Но не помогает. Кружки, подполье, съезды, писание брошюр, аресты, ссылки – через все это проходят сотни, а вождём становится один. Объяснять успех пути к трону харизмой? А харизму – пассионарностью, пассионарность – витальностью, а витальность взаиморасположением небесных светил? Тогда уж лучше сразу к светилам и перейти, минуя промежуточные остановки. Так, мол, и так, вождём становятся в силу божьего помазания или сделки с чёртом, и точка. Нельзя выучиться на Калигулу, как нельзя и на Паганини, Микеланджело или Гоголя. Гений – свойство врождённое. Подобное объяснение на руку и обывателю (не коснулась Божья кисть, что ж делать), и вождю (меньше народу лезет в конкуренты – меньше репрессий). Обычное явление – врач, художник, учёный стремятся обзавестись учениками, передать им знания и опыт. Иное дело вожди. Даже если и откроет вождь ЦПШ хоть в Москве, хоть в Лонжюмо, то готовить в ней будут не вождей тронного масштаба а так… расходный материал, подсобников, которым выше определенного уровня путь заказан. Уездом овладеть ещё попытайся, а с губернией шалишь, только из рук Хозяина.

Одно из важнейших дел диктатора – ликвидация способных учеников. Совсем не обязательно физическая ликвидация, рачительный диктатор прибегает к ней только в крайнем случае. Можно и на сельское хозяйство бросить, и поручить дороги прокладывать, и образование с медициной подтянуть – глядь, и сдулся конкурент сам по себе, в силу непреложных исторических процессов.

Но в двадцатом веке, веке науки, каждое явление стремятся исследовать, а затем и повторить. Демократия, публичная политика, всеобщее избирательное право многих ввели в соблазн. Каждый-де имеет право быть избранным. Стать вождем по единому тарифному плану казалось легче легкого. Поди, думали: разъясню народу, какой я умный, добрый и честный, программу всеобщего благоденствия представлю – меня и выберет народ себе на утешение, маменьке на радость.

Ан – нет. Умные программы и внятные речи сами по себе, а трон сам по себе. Иные силы управляют стрелкой деревянного компаса.

Вождь, он не простак, секрет, как стать Калигулой, раскрывать при жизни не станет.

А потом, переселясь в мавзолей, уже и не сможет.

Те, кто рядом^{36}

Жанр альтернативной истории коварен. Конечно, даровать Сталину году этак в сорок первом атомную бомбу или поставить во главе декабристов человека смелого и решительного заманчиво. Пара-тройка допущений – и все вокруг склонились перед могучей и величавой Россией: американцы закупают наше зерно, японцы – нашу электронику, китайцы – сарафаны, шаровары и прочие изделия легкой промышленности. А расплачиваются не зелеными бумажками, а нефтью, газом и редкоземельными металлами. Подобное и читать приятно, а уж писать…

Но не всегда получается. Пальцы бунтуют, не хотят врать.

С другой стороны, очень любопытно, что бы действительно произошло, окажись Дмитрий Багров стрелком поплоше, а Александр Шмонов – поточнее.

Впрочем, любопытны и события, которые происходили – или могли происходить – с людьми, которые живут не на трибунах, а здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Вдруг судьба мира зависит от нашего соседа? Или даже от нас самих?

Вот одна из историй, случившаяся (или не случившаяся) много-много лет назад:

Дело о пропавших эшелонах

Рождество в МУСе не праздновали. Пережиток. Да и настроение не радостное. Парадный блеск, да в брюхе треск.

Сашка огляделся в зеркале. Обмундирование новое, из Кремля. Ботинки, правда, старые, зато по ноге. Обмотки-то новые, суконные. Богатырка-буденновка по зимнему времени греет слабо, зато сразу видно — не буржуй, не служащий какой-нибудь, не рабочий даже, а настоящий боец революции. А ремень! А кобура! А маузер! Хоть и вправду на парад!

В животе несознательно заурчало, но перезатягивать ремень Сашка не стал.

Поурчит и перестанет.

Паёк последнее время полегчал. Мы не на фронте, говорит товарищ Оболикшто. Всё лучшее — для фронта. Включая паёк. Ну, а нам здесь, в городе, жаловаться грех. Крыша над головой, тепло, служба опять же.

Чекистам лучше, конечно. У чекистов паёк побольше, мешочники за ними, реквизиции. Подошел к поезду, потряс мешочников. Еду, золото и теплую одежду конфисковал, а потом, согласно приказа, треть от конфискованного (Сашка научился произносить это заковыристое слово легко и без запинки, вот она, привычка) законно доставалась чекистам. А там кто следить будет, треть, две трети, три… Революционная совесть разве.

МУСовцам же мешочников трогать не велели. Мешочники — дело политическое, чекистское, а мусовцы должны бандитов ловить. Сытое брюхо к уголовщине глухо, а живот подведёт, сам на след нападёт.

Орехин в эту ночь дежурил по МУСу. К дежурству он подготовился основательно — ещё раз почистил и смазал маузер, запасся дровами, на буржуйке стоял полный чайник кипятку, всегда можно горячего хлебнуть. Кроме того, было ещё четверть фунта ржаных сухарей, два кусочка сахару и три таблетки сахарину. Сахарин он вместе с кипятком употребит, сухари же Орехин есть не собирался, а собирался наутро отдать письмоводительнице Клаве. Клава носила разные бумаги по разным местам, много уставала, и у неё был десятилетний братик. Четверть фунта сухарей да ещё сахар ей бы очень пригодились. Только возьмет ли? Клава — девушка гордая.

Чайник на буржуйку он поставил так, чтобы не кипел. Нехорошо, если кипит — воздух сырым делается. А от сырости всякие болезни. Чахотка, цинга, инфлюэнция, даже болотная лихоманка, от которой страдает товарищ Оболикшто. Ну, там неизвестно, кто от кого больше страдает: товарищ Оболикшто выпьет назло лихоманке порошку горького и шерстит бандитскую сволочь с особой революционной страстью. Говорят, она от комаров бывает, лихоманка. Но не о нашенских, а от южных. Уж его-то, Сашку, как только комары не жрали. Бывало, мальцом по грибы в лес пойдёшь, или по малину, вернёшься пухлым от комарья, а всё ничего. Попухнет, почешется, да и пройдет, никакой лихоманки.

Помимо Сашки в здании МУСа рождественскую ночь встречали истопник и сторож. Оба инвалиды, оба старики, сторожу Михеичу, поди, сорок стукнуло, да и истопник Аверьяныч не намного моложе. Держали их для порядку, какой из Михеича сторож, если он глуховат, слеповат и трусоват? Такой же, как из Аверьяныча истопник. То есть истопник он неизвестно какой: дров было мало, всяк топил самому себе в соответствии с возможностями и склонностями: хочешь, до полудня выжги все дрова, а потом сиди в стынущей комнате, а хочешь — наоборот. Имелись любители третьего варианта, которые умудрялись весь день поддерживать буржуйку в полуживом состоянии, но то требовало искусства особого. В общем, никто Аверьянычу ничего топить не доверял. Разве котят. Остались котята, слепые, а кошка, мусовская Мурка, пропала. Верно, крысы сожрали. Или ещё кто. Вот котят и поручили Аверьянычу.

Оно, конечно, нужно бы на лесозаготовку поехать, но бывшие буржуи больно уж ослабели. Лишённые пайков, как они и жили? Ну, а Михеича да Аверьянычем ради пайка и пристроил в МУС кто-то из вождей третьей руки, по записке, или как говорит тёзка Аз, по блату. Пайки у обслуги (а сторож с истопником проходили как раз по этому разряду) был вполовину меньше Орехинского, но всё ж лучше, чем из дырявых подметок щи варить. А бебешки варят. Если дрова, конечно, сыщут. Вот и получается, что обессилили все до крайности. Неделю назад пробовали отправить бебешек по дровишки, построили во дворе, товарищ Оболикшто вышел, посмотрел и велел по домам распустить. Будет, говорит, приказ всех их уморить, тогда и повезём. А без приказа не моги. Они ж в лесу полягут без пользы, а дров ни сажени не соберут.

Ну, совсем-то их домой не отпустили. Забор пусть разберут, раз уж пришли. Был на заднем дворике заборчик, название одно, а всё ж деревянный. Он, Орехин, в сторону смотрел, когда бебешки щепочки да обломочки под пальтишки прятали. Пусть.

А парадную ограду разбирать нельзя. Чугунная, с орнаментами да завитушками, пользы от неё в смысле тепла никакой.

И Аверьяныч, и Михеич давно спали в закуточке. Закуточек маленький, потому нагревается быстро. А спали потому, что во сне есть меньше хочешь, а если и не меньше, так все равно во сне. К тому же Лютов им оставил немного зазеркалки, которую оба-два тут же и выпили для согрева изнутри.

Орехин же от ханжи стал отвыкать. Радости на муравьиный грош, а потом полдня голова дурная. И болит вдобавок. Сыщику голова ясная нужна, чтобы в любой момент могла разобраться в хитростях и кознях бандитов, воров и прочего охвостья царского режима.

Орехин поколдовал над буржуйкой. Он один из немногих мог заставить буржуйку давать тепло почти из ничего. Да почему один из немногих? Других-то нет, получается — просто один.

Убедившись, что буржуйка задачу уяснила, он сел за стол и раскрыл книжку.

Последнее время Орехин пристрастился к чтению, причем любил читать вслух, чтобы и слова слышать, и языку ловкость дать. Но вслух читать не всегда удобно. А на дежурстве — в самый раз.

Книгу он нашел подходящую. Про сыщика царского времени. Режима прежнего, конечно, теперь нет, но всякие бандиты с царских времен остались. Вот книжка и научит, как с ними бороться старыми методами. А он эти методы осуществит применительно к революционной обстановке, и получится хорошо. Сам тезка Аз удивится.

Книжка оказалась интересной, за уши не оттащишь. Правда, уже через полчаса Орехин засомневался в ее полезности. Речь шла все больше о богачах, которых экс-про-при-иру-ет хитрый и ловкий мошенник по кличке Пиковый Валет. А этого Валета ловят и никак не могут поймать проницательный сыщик из мелких служащих и его товарищ, японский пролетарий. Лучше бы они тоже экс-про-при-иро-вали богачей, приближая мировую революцию.

Но читалось увлекательно, и только бой напольных часов из кабинета товарища Оболикшто раздавался так часто, что Орехин подумал: уж не сломались ли. И дровишки в буржуйке горели что-то слишком быстро.

Собственных часов у Орехина не было: отбирать у буржуев революционная совесть не позволяла. Можно, правда, на толкучке выменять за еду, так и едой Сашка был небогат. Разве начальство наградит? А что, очень может быть.

И года часы сделали очередной «бомммм», он прошёл в кабинет товарища Оболикшто.

Двери в кабинет, конечно, заперты, но у него, как у дежурного, был ключ. Он, если бы захотел, вообще мог остаться в кабинете товарища Оболикшто, да что мог — прямо-таки должен был, потому что в кабинете телефон — это раз, журнал регистрации сообщений — это два, и кожаный диван, большой и мягкий — это три (Орехин нарочно стал подражать сыщику из книжки, стараясь навести в мыслях железный порядок). Но были и минусы: кабинет товарища Оболикшто был большим, потому запросто не нагреешь — это другой раз, всё согретое в своем кабинете согретым завтра и останется, и завтра ему и тезке Азу доведется работать в тепле — это другое два, и, наконец, слух у Сашки отличный, и телефон он услышит обязательно, это другое три. Дежурный дежурным, но полагалась к дежурному еще и оперативная группа. Вдруг где преступление случится, туда группу и направлять.

Но не было дежурной группы. Не из-за Рождества, МУС, как известно, рождество не празднует. Просто почти весь состав послали кого под Тулу, кого под Воронеж — на продразверстку. Остались либо немочные, либо самые-самые умелые, готовые работать за троих, а понадобится — и за пятерых. Вот как он, например. И потому если что и сообщат по телефону, дежурному остается только записать в книгу, а работать будут завтра. В крайнем случае можно послать Михеича и Аверьяныча за сотрудниками, только Москва большая, а ходоки что Аверьяныч, что Михеич — так, рогатая кавалерия…

Только он вернулся к себе и сел за стол, как телефон и зазвонил. Вот оно, сыщицкое предчувствие!

Сашка пробежал коридором, забежал в кабинет, снял трубку:

— Оперуполномоченный московского уголовного сыска Александр Орехин слушает, — сказал он. Фразу эту он составил заранее и репетировал не раз. Пусть знают — в МУСе работают люди лучшей революционной выучки, а не старорежимные держиморды.

— Александр Александрович? Слава Богу, удалось вас поймать. А то телефонируем в Кремль — отвечают, что вы ушли домой, телефонируем домой — отвечают, вы ушли погулять. На всякий только случай решил позвонить в МУС — и надо же, повезло, — голос в трубке был властным и вежливым одновременно. Железная рука в бархатной рукавице

— Вы… Вы, наверное, имеете в виду следователя по особо важным делам Александра Александровича Арехина. А я — его тёзка, Орехин.

— А… Тёзка… Хорошо, тезка, если вдруг Александр Александрович Арехин придет в МУС, передайте ему, пусть срочно позвонит Гранитову. Запишите — Гранитову, — продиктовала трубка, затем справилась — Вы, надеюсь, грамотны?

— Так точно — вырвалось у Орехина.

— Тогда я спокоен. Не знаете, где ещё стоит поискать вашего тезку?

— Я… — тут Сашка увидел, что тёзка Аз стоит у раскрытой двери и молча протянул тому руку с трубкой.

Арехин подошел к аппарату, взял трубку:

— Следователь Арехин у телефона.

Сашка не хвастался — слух у него и в самом деле был отменный. Вот и сейчас он слышал, что говорили на другом конце телефонного провода. А вот как тезка Аз подошёл — не слышал. Умел тезка Аз ходить тише кошки.

— Александр Александрович, не в службу, а в дружбу! Дело-то заковыристое, никому, кроме Вас, не под силу, — дребезжал голос из ниоткуда.

— Да, Сигизмунд Викентьевич, но, мне кажется, мы днём обо всём уже договорились.

— Договорились, договорились, голубчик. Но вот какая штука: пропал третий эшелон!

— Пропал?

— Бесследно! Как и в первых двух случаях, коменданта эшелона встретили доверенные люди — ну, вы понимаете, кто.

— Догадываюсь.

— И не только встретили. Отдали приказ и устный, и письменный. После чего все, за исключением машиниста и кочегара, эшелон покинули. И — всё. Сорок вагонов пшеницы, тысячи и тысячи пудов хлеба — исчезли! Опять! Я этого не перенесу! Вы понимаете — буквально не перенесу!

— Я понимаю, понимаю.

— Так я могу на вас рассчитывать, голубчик?

— Я, Сигизмунд Викентьевич, некоторым образом на службе…

— Приказ Феликс Эдмундович подпишет, вы не сомневайтесь. Ведь дело и его касается. Да что подпишет, уже подписал, я знаю наверное. Ну, вы понимаете…

— И это понимаю.

— Если хотите, и Лев Давыдович мандат даст.

— Хочу. Но кое-что мне необходимо получить именно от вас.

— От меня? Все, что угодно, хоть отряд латышских стрелков.

— Польских? Немецких? Латышских? Чешских?

— Любых. Даже китайских.

— Большой отряд?

— Двенадцать человек прямо сейчас. С грузовиком и пулемётом.

— Возможно, позже, пока они ни к чему.

— Но мне держать их в полной готовности?

— Держите, — подумав, согласился Арехин.

— Вы меня воскрешаете!

— Да, сейчас мне нужно овса.

— Овса?

— Да, обыкновенного овса. Для лошадей. Концы большие, разъездов много, а у моих рысаков овёс на исходе.

— Овса… — Орехин понял, что с овсом, в отличие от латышских стрелков, дело обстояло сложнее. — Ах, чего уж. Пришлю овса, много. И людского фуражу тоже. Прямо сейчас. Только, прошу, вы уж постарайтесь. Три эшелона! Да с меня голову снимут!

— Я постараюсь, — Арехин положил трубку на рычаг.

Накануне тезка Аз выглядел уставшим, посеревшим, Сашка даже подумал, уж не прицепилась ли инфлюэнция. Или с питанием у тезки совсем плохо. Но сейчас Арехин был полон бодрости и сил.

Верно, пообедал где-нибудь в хорошем месте и отдохнул.

Они вернулись к себе.

Тезка прошелся по комнате, постоял перед окном — сейчас, по ночному времени было оно зашторено не для полутьмы, которую так любил Арехин, а исключительно ради тепла. Преграда уличным ветрам. Конечно, окна и законопатили, и бумагами заклеили, а всё одно — тянет стужей.

Арехин штору отодвинул — не полностью, слегка, и стал смотреть в тёмный провал ночи.

— Э… — решился подать голос Сашка. — Стрелков ждете? Или овса?

— Просто смотрю. Мало ли… Вдруг перепутают. Овёс себе, а стрелков — нам. Как в прошлый раз, приехали прямо домой. Страху жильцы натерпелись, вспоминать стыдно. Думали, ликвидационный отряд.

— В прошлый раз?

— Не по линии МУСа, а тоже… не в службу, а в дружбу…

— И теперь — в дружбу?

— Теперь напишут официальный приказ с печатями и подписями. Вы же слышали: тысячи пудов зерна. Найдем, глядишь, и нас премируют пудиком-третьим.

— А куда оно делось — зерно?

— В этом-то и проблема. Один за другим в Москву прибывают эшелоны с хлебом — и исчезают.

— Как это?

— С паровозом, вагонами и поездной бригадой. Паровозы-то, я думаю, рано или поздно найдутся, а вот зерно… Да и люди при зерне не для того сейчас пропадают, чтобы через неделю вернуться.

— А латышские стрелки… То есть китайские…

— Эшелонами воруют не ловкачи-карманники, даже не лихие налётчики сам-три, сам-пять. Впятером, положим, угнать эшелон можно, а дальше? Самое удивительное, Александр, что зерно нигде не появилось. Спекулянты стонут — нет зерна, ни за какие деньги нет. Значит, украсть — украли, а дальше? Судя по всему, действует организация, умная, жестокая, со стальной дисциплиной. Это не уголовщина, это идейный противник. А, как говорит мой знакомый любитель шахмат, против идейных противников латышские стрелки — штука архиполезнешая, особенно если латыши — китайцы.

— Вот этого я совсем не понял, — признался Орехин. — Как это: латыши — и китайцы?

— А тут и понимать нечего. Поначалу отряды особого назначения, готовые ради революции выполнить любой приказ, комплектовали из латышей. Но латышей на всю революцию не хватает, поэтому стали брать чехов, немцев, китайцев. Последние считаются самыми лучшими для проведения карательных и устрашающих акций.

— Карать — это да, карать — это хорошо. А кого мы будем карать?

— Мы будем устрашать. Наших противников

— Устрашать тоже хорошо. А кто наши противники?

— Знал бы… Поэтому со стрелками придется годить, но отвергать их помощь с порога нельзя. Мало ли когда нужда в них станет. И потом, высшее начальство будет спокойно: раз уж дело до латышских стрелков дошло, значит, работа идёт со всем революционным рвением и старанием. И какое-то время беспокоить, теребить и вмешиваться в дело не будет. Вмешиваться — от слова мешать, а зачем, чтобы мешали сверх неизбежного? — Арехин ещё раз выглянул в окно.

Спустя минуту Сашка услышал звук мотора.

— Они? Латышские стрелки?

— Нет. Это товарища Оболикшто на «Руссобалте» доставили. В смысле — подвезли.

Сашка, сколь не вглядывался во тьму, разглядеть не мог не то, что товарища Оболикшто, даже автомобиля не увидел. Темно, да ещё в кабинете какой-никакой свет, хотя штора его и приглушает.

Через минуту по пустому коридору раздались гулкие шаги, и тут Сашка узнал товарища Оболикшто по походке. Тот сначала в свой кабинет зашёл, но не задержался, а прошел к ним.

Вид товарища Оболикшто стращал не хуже китайских латышей: лицо чёрное, под глазами мешки, да пребольшие, а в самих глазах огонь лютой революционной ненависти ко всем бандитам, ворам и прочим паразитам.

— Нам поручили срочно разобраться с хлебными эшелонами, — сказал он вместо приветствия.

Арехин выдвинул стул, хороший, крепкий, предлагая сесть товарищу Оболикшто. Действительно, товарищ Оболикшто едва на ногах держался — от усталости, верно, потому что зазеркальем от него не пахло.

Тёзка Он встретил новость невозмутимо, будто и не было звонка от неведомого Сигизмунда Викентьевича. Принял вид бодрый и придурковатый, точь-в-точь по уставу Петра Великого. Царей, безусловно, упразднили навсегда, но уставы — остались тоже навсегда.

На тёзку Он товарищ Оболикшто внимания не обратил, а пристально вгляделся в Арехина. Что он искал? Пропавшие эшелоны? Угрозу своему положению? Скрытого монархиста, сторонника Синей Розы?

Взгляда Арехин отводить не стал — просто надел тёмные очки. Оно, конечно, глупо ночью, в скудном керосиновом свете надевать тёмные очки, но Арехин глупым выглядеть не боялся — и не выглядел. А товарищ Оболикшто смутился, сел на стул и кашлянул в кулак.

— Вы что-нибудь об этом знаете? — спросил он в никуда. Обращаться «товарищ Арехин» язык не поворачивался, «господин Арехин» поворачивался, да тут же и немел, «следователь Арехин» и вовсе получалось глупо, поэтому товарищ Оболикшто предпочитал говорить со всем коллективом разом.

Тёзка Он начал рапортовать:

— За время дежурство поступило обращений четырнадцать: о краже дров три, о краже фунта рисовой крупы — одно (где они только рис взяли), об ушедшей из дому и не вернувшейся малолетней Настасьи Ивановной — одно, о…

— Ты погоди, погоди. Об эшелонах слышно что?

— Ну, о краже с поездов вокзальной милиции, то есть транспортной, докладывать должны. Только не поймёшь, есть она, транспортная милиция, или её нет. ВИКЖЕЛЬ опять же распущен, но сама железная дорога как-то работает…

— Ты мне, Сашка, пули не отливай, сам умею. Насчёт эшелонов я тебя спрашиваю?

— Заявлений не поступало. Агентурная работа временно заморожена: времени не хватает, людей. Разве что по мелочам, от ненадёжных источников — начинающих карманников, прочей шантрапы…

— Ты о шантрапе так не отзывайся. Они — социально близкие люди, те же пролетарии.

— Хорошо, сведения от ненадежных пролетариев слышал, что с хлебом в городе совсем худо. Прежде эшелоны направляли на подчеренсковские склады, и там можно было краденое тут же на зерно сменять, весь окрест, почитай, этим промышлял. Ну, не весь, конечно, а кто при складах и железной дороге. Тут им сообщили — новые эшелоны подходят, они быстренько расторговались, чтобы не затовариться, ан — нету ничего. Нетути. Ни эшелонов, ни хлеба. И куда эшелоны те пошли, сами не знают. У них же с эшелонами родные, у кого муж, у кого дядька. Пропали, и всё.

— И не ищут?

— Ищут-то, может, и ищут, но шантрапе, то есть, социально близкому элементу не докладывают. Ну, а те прямо и не знают, что делать. Воровать интерес падает, если уж за ржавье ничего не выручишь, то за тряпки и прочее барахло и подавно. Так, для сугрева тащат, ловкость пальцев тренируют…

Оболикшто повернулся к Арехину.

— Ну а Вы, Александр Александрович, что скажите?

— Порученное мне дело о краже собольей шубы гражданки Коллонтай раскрыто. Воровкой оказалась одна из горничных, некая Лихолат Елена Брониславовна. В связи с высоким партийным статусом потерпевшей и особым распоряжением товарища Дзержинского, дальнейшее производство поручено ЧК.

— Я не про шубу, я про эшелоны хлеба.

— Среди порученных мне дел эшелоны не значатся.

— Да? Так вот вам поручение. Именное. Вам поручается в кратчайшие сроки отыскать пропавшие эшелоны, — и товарищ Оболикшто из полевой сумки вытащил толстый конверт. Был он не белой, а коричневой бумаги, перевязан шпагатом и запечатан пятью сургучными печатями.

Вот от чего корежит товарища Оболикшто. Курьером выставили. Передаёт пакеты, и только.

Арехин сел за стол, аккуратно специальным ножом разрезал шпагат, вскрыл пакет, достал свернутые вчетверо листы. Постарался Сигизмунд Викентьевич.

— Согласно предписанию, я должен создать и возглавить группу, единственной целью которой является поиск пропавших эшелонов хлеба. Для этого я могу взять в группу любого человека, не зависимо от его служебной принадлежности, как в МУСе, так и вне его. На время работы сотрудники группы получают паек категории Ка-один. Любое лицо, препятствующее работе группы, подлежит преследованию по всей строгости революционного закона. Тут ещё много чего написано, но смысл ясен: нужно создавать группу. Разумеется, без вашего руководящего участия я сделать этого не смогу.

— Хм… — Оболикшто задумался. То ли уважение и честь ему оказывают, то ли ответственность хотят переложить. — Кого бы вы, Александр Александрович, хотели включить в группу?

— Выбор, сами видите, невелик. Люди в продотрядах. Но зато с Александром Орехиным мы сработались, вместе и начнем. Час год кормит. А кто понадобится — подключим. Глядишь, вернутся и другие работники.

— Это Лютов с командой, что ли? Вчера ждали… — товарищ Оболикшто успокоился. Арехин сам назначил и себя, и помощника, ну, значит и ответственность вся на нём. А там — ты только найди мне эшелоны, А-лек-сан-др А-лек-сан-дро-вич, — проскандировал про себя, но всё равно полегчало. — Как вернутся, дам знать.

— Уж пожалуйста, — хотя Арехину Лютов не нравился совершенно, в этом деле попович мог бы и пригодиться. Связи у него среди торговцев краденым отменные. Что украден эшелон хлеба, а не золотой портсигар, задачу упрощало — теоретически. А практически похищенного не появилось ни зернышка.

— Мы пойдем… — сказал Арехин.

— Куда?

— Работать. Время не терпит.

— Хорошо, идите. Я останусь здесь. То есть у себя в кабинете. Телефонируйте, — и товарищ Оболикшто тяжело встал со стула. Встали и Арехин с Орехиным.

— Ну, вы это… того, значит, — и товарищ Оболикшто побрел к себе в кабинет.

Переживает. Но совсем не обязательно, что это связано с пропавшим хлебом. Что мы вообще знаем друг о друге?

Положим, кое-что знаем. Но это знание только смущает. Товарища Оболикшто тоже, пожалуй, смущает присутствие в МУСе столбового дворянина, правоведа, боевого царского офицера, пьющего чаи с Троцким, Дзержинским и прочими великими вождями мирового пролетариата. А если бы он знал о суммах, вложенных предусмотрительным батюшкой в акции господина Форда и некоторых других заокеанских промышленников, то смутился бы ещё больше. А вот если бы товарищ Оболикшто знал… Ну нет, это было бы вовсе нехорошо. Но ведь и он, Александр Александрович Арехин знает о товарище Оболикшто самую малость. А если копнуть глубже…

Некогда ему копать ни глубоко, ни широко. Ему искать нужно. Три эшелона хлеба. Около ста вагонов. Много тысяч пудов. Конечно, Москве эти тысячи пудов на один зубок, но ведь не для того воруют, чтобы каждому по два фунта раздать. И не раздать вовсе, а продать. По диким ценам голодной зимы. Но — и не раздают, и не продают. А эшелоны — не злато, не бриллианты, в подпол не зароешь.

Или — зароешь?

Арехин слышал, как ходил по своему кабинету товарищ Оболикшто, как брал в руку телефонную трубку и опять вешал на рычаг, не зная, кому телефонировать и зачем телефонировать. Жужжать, как сейчас модно говорить. Но, наверное, не приживется, слишком смешно: «Мне сейчас нажужжал товарищ Ленин по поводу рабкрина, и я тут же пережужжал Вам, дорогой Аведикт Лукьянович».

Нет, вместо зуммеров поставят звонки, да поголосистее, и тогда будут говорить «Звонить». Тоже глупо, но звонко, а звонкую глупость приемлют охотнее, особенно молодёжь. Она и начнет стишки сочинять, песенки: позвони мне, позвони…

Всё. Отдохнул. Пора и за дело. Вон и тёзка Он землю топчет.

На улице шёл снег — редкий, величавый, рождественский. Арехин поднял руку, и пара вороных подбежала к крыльцу. Добрые кони. Сытые ещё. Гладкие. Ну, если Сигизмунд Викентьевич не солгал, быть им сытыми и дальше. А он не солгал, не такой человек Сигизмунд Викентьевич, чтобы лгать из-за меры-другой овса, когда своя шея в опасности.

Кучер ловко соскочил с козел, откинул полу, веничком обмел снег. Печка-ногогрейка топится, что ещё нужно?

— Фонари включить, Александр Александрович?

— Не стоит. Поедем медленно, надеясь на луну.

— Куда?

— Куда и прежде собирались.

— Ага, понял, — кучер вернулся на козлы. Вот как говорим, обиняками, чтобы не упомянуть всуе страшный адрес.

От Муса до Чека как от пули до штыка. Не понять, далеко, нет. Скорее таки, нет. Потому что вот она — Чека. Соседи, можно сказать.

Кучер подъехал к парадному ходу, но Арехин поправил — нам к левому.

Кучер бы и перекрестился, да никак — кнут и вожжи мешают.

У левого хода горела маленькая, пятисвечовая лампочка. Не сколько ради света, сколько для понятия — в Чека не спят, и с током всё в порядке. Непонятному, конечно, всё рано, но понятливые начинали раскаиваться и сознаваться уже на пороге.

Арехин сошёл на снег, умеренно истоптанный, кое-где в кровавых плевках — это в горячке кто-то вздумал отбиваться. За ним соскочил и тёзка Он, неодобрительно огляделся:

— Неуют.

— Неуют, неуют, — подхватил часовой, — кулаком по рылу бьют, раз дадут и два дадут, а потом в Чека ведут.

— Весело, — оценил Арехин. — Сам сочинил?

— Сам! — ответил часовой и только затем поинтересовался: — А вы, наверное, товарищ Арехин и есть?

Вот она, слава! Иные всю жизнь за ней гоняются, а тут сама пришла, вцепилась острыми зубами в икру и грызет, грызет неотступно.

— Мне дежурный передал, гляди, Петька — меня Петькой кличут, — гляди, Петька, в оба. Сейчас сам Арехин приедет на паре вороных. Откуда, спрашиваю, знаешь. Да вся Москва, говорит, этих вороных обязана знать. Вороные эти лихого ездока возят, чуть не по нём — пулю в лоб каждому, хоть сам-три, хоть сам-семь.

Ага. Эхо светящихся попрыгунчиков.

— Мало ли вороных по Москве?

— Таких — лощёных, сытых, смелых — почитай, только что у вас.

— Ну, а насчет того, что я еду сюда, откуда дежурный узнал?

— Вот и я про то спросил, а он отвечает — сам товарищ Дзержинский телефонировал. Велено любое ваше приказание исполнять.

— Так таки и любое?

— Совершенно! Прикажите застрелиться — исполню!

— Ну, с этим погодим. Пойдем пока вовнутрь, к дежурному.

Внутри Чека от МУСа отличалась, как Большой театр — от Малого. Если в Малом больше говорили, то здесь — кричали. Орали то есть. На все голоса. И дискантом, и басом.

— Что это они у вас… так? — спросил Орехин.

— Работаем, — коротко ответил часовой. Нет не часовой, часовой бы пост не оставил, скорее — вестовой. А кто, впрочем, знает, как тут у них устроено.

Где-то вдали завопили особенно пронзительно.

— Наш человечек, — сказал часовой. — С ним дежурный следователь разбирается. Немножечко разогреть решил к вашему приезду.

Они спустились на три пролета вниз. Пролёты средние — меньше, чем на полноценный этаж, но много больше, чем на пол-этажа. Всюду светили маленькие тусклые лампочки, а на стенах в особых настенных подсвечниках держались наготове и свечи — на всякий случай.

Двое чекистов тащили за руки женщину. Та и ногами не перебирала, висела на руках.

— Видите, работы сколько, — часовой дружески кивнул коллегам.

У крепкой, дубовой двери он остановился, постучал.

— Ну? — раздалось изнутри.

— Признанье гну, — отворяя дверь, сказал часовой.

Дежурный следователь всем видом показывал, как он рад Александру Александровичу. Улыбался, он, впрочем, тёзке Он — у тёзки и наган на поясе, и куртка кожаная, и буденовка, а Арехин что — типичный шпак.

— Подозреваемые задержаны, — голос у дежурного слегка тянулся. — Главный подозреваемый признался во всем.

— В чем именно?

— Что самочинно покинул вверенный эшелон, то же приказал и охране, оставив ценный груз на произвол каких-то проходимцев.

— Не самочинно, — прохрипел человек в кресле.

Был он молод, лыс, изможден и совершенно наг.

— Ну, ну. Вот сейчас все товарищу и расскажет. Вдруг он сказки любит.

Арехин осмотрел человека в кресле. Кресло было медицинское, дерево, клеенка и резина. Клеенка и резинка измазаны калом, моча тоже давала знать. Предплечья, бедра, голени были прикреплены к ножкам и подлокотникам широкими кожаными ремнями.

— Вас били? — спросил Арехин.

— Лучше бы били, — ответил человек в кресле.

— Тебе ли жаловаться, Чухно, — обрезал сидевшего дежурный. — Сам-то и кулаками, и дубинкой, и пилою работал, ничего.

— Я врагов…– голос у Чухно окончательно сел, и дежурный протянул ему кружку. Потом вспомнил, что руки привязаны к креслу, и напоил сам.

— Мы ж тут не звери. Скажи правду, и зря тебя мучить не станем.

— В расход пустите?

— Раньше, позже, все там будем.

— Я правду и говорю…

— Ну, как знаешь. Вот, товарищи МУСовцы, какой нам подарок сочувствующие революции учёные сделали. Бить не нужно, а язык развязывает лучше плетки-семихвостки. Вот тут штуковинка такая, с ручкой, ручку покрутишь, она ток дает. Ток, он по проводам идёт. Провода прикрепляешь к допрашиваемому и крутишь, сначала послабже, потом и сильнее. Рассказывают, о чем только не спросишь. Даже и совсем ничего не спросишь, все равно рассказывают. Мы тут пробуем, куда лучше всего провода приставлять. Вы тоже попробуйте, вдруг свежий глаз что и подскажет, — и он протянул Орехину пару проводов.

— Ага, — тёзка Он помнил уроки электротехники. — Изолировано каучуком, шелковая оплетка. Многожильный, общее сечение миллиметра два. Клеммы типа «крокодил», окислились. Их бы спиртом.

— Эк как в МУСе учат. Про спирт мы и не знали. Дельная мысль.

— Дарю вторую дельную мысль — вступил и Арехин, — организуйте пару вёдер теплой воды, сто граммов очищенной, принесите чистую смену белья ну, и верните гражданину Чухно обмундирование. Очень быстро.

— Будет исполнено, — сказал дежурный. — Оружие возвращать?

— Возвращать.

Сделано все было действительно, быстро. Тут же, в кабинете, гражданина Чухно обмыли с зелёным мылом, вытерли насухо, одели в чистое бельё, дали стопку водки, крошечный бутерброд с селёдкой. Потом Чухно облачился в обмундирование, уже не столь чистое, повертел в руке наган — без патронов.

— Хоть один-то дайте, — попросил он.

— Один-то зачем?

— Ну, вы, я вижу, по культурному. Чтобы, значит, застрелился я, как не оправдавший доверия.

— А вы — не оправдавший?

— Получается, нет, раз я живой, а эшелон хлеба пропал.

— Вот вы мне и расскажите, как это получилось. Спокойно, без нервов, чтобы понятно было.

— Как же я могу рассказать понятно, когда сам ничего не понимаю?

— А с самого начала.

И Чухно обстоятельно рассказал, как по сусекам наскребли зерно, тридцать два вагона, закрыли и опломбировали, на пять шагов кто подойдёт — стрелять без предупреждения. Восемь человек положили.

Сами ели, что добывали сверх тех вагонов. В вагонах — неприкосновенно. В дороге пришлось в бой вступать трижды, пути восстанавливать, то, другое. Подъехали к Москве, обрадовались, ну, думаем, и задание выполнили, и живы. На станции Камир-Товарная встречает наш спецотряд, во главе — товарищ Ешкин. Принимает состав, пломбы вскрывает, опять пломбирует, все честь по чести, составляет бумагу приёма-передачи, говорит — всё, товарищи, ступайте отдыхать, а технический состав повезет эшелон на Ревхлебсклад, после чего тоже пойдёт отдохнуть. За премпайком прийти завтра по месту работы.

А вечером схватили, и давай пытать — где эшелон, где эшелон. Я их, натурально, к товарищу Ешкину посылаю, а товарищ Ешкин знать ничего не знает, товарищ Ешкин в Питере порядок наводит третьи сутки, и тому все питерские чекисты свидетели. Я бумагу даю, где всё написано, и подпись Ешкинская, а это — газетный листок оказывается. Натурально, меня обвиняют во всех грехах. Спрашивают отряд, а что отряд? Они люди маленькие, товарища Ешкина в личность не знают, говорят — сдали эшелон другому отряду по приказу нашего командира товарища Чухно.

Машинистов начали искать — нет машинистов. Не вернулись. Вот меня и сюда. Я что, я понимаю. Я бы и сам не поверил, кабы мне такое рассказали.

— Не поверили… Ладно. Ешкин прибывает в Москву утром, тогда и поговорим.

— С самим товарищем Ешкиным? — изумился дежурный.

— А он что, немой? — встречно удивился Арехин. — Ведь нет? Пока, во всяком случае?

— Н-нет, — согласился дежурный.

— Так, а остальной народ где?

— Какой — остальной?

— Пропало три эшелона, верно?

— Ве-верно.

— У каждого был свой начальник?

— Свой.

— Одного я вижу, где остальные?

— Одного без расчету пытали. Не я, товарищ Гусиков. Во время пытки и скончался. А другого в камере удавили. Одиночных камер нет, мы его, Седова, он вторым был, к банкирам посадили. Банкиры — народ культурный, думали. А пришли за ним — удавленный.

— Ремнем? Шнурком?

— Наш лекпом говорит — язык проглотил. Невероятной силы воли был Седов, вот и проглотил.

— А банкиры?

— Что банкиры?

— Вы ж сказали, что они удавили вашего товарища Седова.

— То мы так поначалу думали, пока лекпом не пришел, не посмотрел.

— И?

— Нет, все банкиры целы, вы не подумайте. Маленько побили, но целы, целы.

— А остальные — из команды, сопровождавшей эшелоны?

— Охраны то есть? Тут дело такое… — замялся дежурный. — Троих под горячую руку шлепнули. Да не здесь. Они, стервецы, как-то умудрились зерно протащить. Не из опломбированных вагонов, а сверх того. Ну, это мы потом разобрались. Пошли с арестами, а те испугались, видно, отстреливаться стали, одного нашего положили. Ну, мы и в ответ… Остальные попрятались. Пятеро, впрочем, здесь сидят. Тех, что c Чухно прибыли. У них — ни зернышка.

— Ну, давайте их сюда.

— Вместе?

— По одному, — вздохнул Арехин.

Рассказывали все пятеро примерно одинаково, хоть и спрашивали их поодиночке. Что толку — до этого они провели несколько часов в одной камере, могли бы и сговориться. Только если сговорились — то плохо сговорились. О главном разнобой получался. Никто товарища Ешкина прежде не знал, до портретов именных товарищ Ешкин ещё не дорос, и описывали его по-разному. То повыше, то пониже, то вовсе невеличка мужичок. И глаза — то коричневые, то серые, то даже зеленые. И, главное, ни в чем никто уверен не был, прибавлял к каждому слову «как бы». Как бы невысокий, даже маленький как бы, и глаза как бы зеленые, но и на серые как бы похожи. Об остальных, что были с Ешкиным, говорили и вообще с трудом, будто видели их с глубокого перепоя, хотя — ни-ни, за это дело товарищ Чухно собственноручно руку прострелить грозился, а у товарища Чухно слово — сталь острая.

Арехин спрашивал снова и снова, просил вернуть первого, позвать третьего, потом опять первого свидетеля. Да, свидетеля. Так не сговариваются. У преступников, даже у неопытных, всё было бы складнее.

Под конец он подозвал дежурного.

— В общем, эти люди могут ещё пригодиться.

— В смысле — в расход их не пускать?

— По делу о пропавших эшелонах — ни в коем случае.

— Может, их вообще отпустить?

— Это вам решать. Но пока считайте их важными свидетелями. Ценными. И обращайтесь соответственно.

— Ну, как тут мы можем обращаться, мы ж не пансион для благородных.

— Как можете, так и обращайтесь.

— Покурить разве дать… Ну, и покормить… Только с едой у нас плохо, — вздохнул дежурный. — Самим едва хватает.

— А вы их с довольствия сняли? Как собратьев-чекистов?

— Нет, не успели.

— В чем же вопрос?

Вопрос, конечно, был — паек посаженных делился между теми, кто сажал, но делать нечего. Новых насажают.

— Да, а теперь банкиров.

— Всех?

— А их много?

— Двенадцать человек.

— Списки есть?

— Есть, конечно, — обиделся чекист. — У нас с документами строго, если банкиры.

— Ну, если строго, тогда ведите в камеру.

— Какую камеру?

— К банкирам.

Банкирская камера оказалась не больше любой другой. Вот только людей в ней было меньше. Не то, чтобы совсем немного, но все-таки двенадцать — не тридцать.

Трое их них пристроились на лежанках — видно, крепко побитые, а остальные вели себя совсем не по банкирски, а как обыкновенные люди, волею судьбы впервые попавшие в тюрьму.

Ничего, это с непривычки.

При виде дежурного, Арехина и Орехина они замерли, образуя немую сцену, только длилась вся сцена секунды три, не больше. Затем каждый напустил на себя вид независимый, добродетельный и значимый.

— Я — следователь МУСа Арехин, можно — гражданин Арехин. Мне необходимо знать обстоятельства гибели Седова, человека, подселенного в вашу камеру.

— Подселенного, — усмехнулся наиболее отчаянный, а, может, глупый банкир. — Этак скоро и нас всех подселят — кого на Новодевичье, кого на Мысякинское, а, скорее всего, тут, прямо в подвале отроют яму метров на сто — и в неё.

— Ну, ну, ты не очень, — вмешался было дежурный, но Арехин жестом остановил его. И жест-то крохотный, а — как об каменную стену стукнулся чекист.

— Поподробнее, прошу.

— Я бы и рад, но какие подробности? Приволокли тело, бросили. Я, грешным делом, подумал — подсадной. Для вида, мол, вот что с вами сделают, если не по нашему будет. Потом вижу — натурально разделали человека. Подошел, посмотрел, чем можно помочь, а помочь, собственно, и нечем. То есть, если в какую больницу отвезти, врачи, перевязки, обезболивающие, тогда… а так — лишний раз тревожить страшно. Кости-то перебиты. Дал я ему воды, лицо оттер, он что-то бормочет. Прислушался — бредит. Крысы, мол, вокруг, крысы. Или это он про нас? — невесело рассмеялся банкир. — Ладно, обижаться нечего, да я и не обидчивый. Я, смешно сказать, не настоящий банкир. Вот и люди скажут — он посмотрел на остальных. Половину прятали глаза, но оставшиеся качанием головы подтвердили — ненастоящий. — Это прозвище мое. Кличка, если угодно. Банкомет я. Банк держу. Ну, отсюда и банкир. В наших кругах всякое бывает. Порой и шулера попадаются, так их бьют, шулеров. Потому я немножко в хирургии разбираюсь. И вижу — тяжело человеку. Со злобой били. Знаете, можно для наказания бить, больно, но не калечить. А можно ухайдакать насмерть ни за понюшку табака. Ну, ещё дал воды, больше ничем не помочь. А он опять про крыс.

И как накликал. Выскочили из дыры, вон, видите — он указал на дыру у пола, с небольшой кулак. — Я, грешным делом, не люблю крыс, хотел было чем кинуть в них — а нечем. Ну, и забрался на нары. Укусят ещё. Вдруг бешеные. Смешно, нашёл, чего бояться. Те подбежали к лежавшему, понюхали, и ушли. А потом и электричество отключили. Солнце к нам не заглядывает никогда, свечей нет. Спички отобрали, понимай — ночное время. Значит, спать. А как свет включили, под утро, то есть, по чекистскому, видим — мертвый наш подселенец. Кликнули конвой, те прибежали, и в первую очередь банкиров и побили, — вон, видите, лежат. Но тех грамотно побили, не калеча. Если на этом и кончат — через месяц бегать будут. Через неделю — если велят.

А потом лекарь местный пришел, осмотрел, и дай бог ему здоровья, сказал, что мы ни при чём. Сам, мол, язык проглотил. Вот и все.

Арехин посмотрел на остальных. Да, так и было, подтверждали они солидными банкирскими наклонами голов.

— С этого показания снять и отпустить, — сказал он дежурному, указывая на банкомета.

— Как отпустить? Банкиры, они по особой статье…

— Да хоть по трижды особой. Только это не банкир, а банкомет, разницу понимаешь? Картёжник он. В любом случае, это, считайте, приказ товарища Дзержинского. Но за неисполнение спросит не Феликс, а я. Понятно?

— Понятно. Зачем же нам картёжника держать. Спасибо, — попытался сделать хорошую мину при плохом порохе дежурный.

— Значит, так, завтра — вернее, сегодня, часам к восемнадцати, придете в МУС, спросите меня, Александра Арехина. Если что — подождете. Поговорить нужно будет.

— Приду, приду, конечно, — сказал банкир-картежник, искоса поглядывая на дежурного. Но дежурный не выражал ни досады, ни радости. Действительно, велик улов — картёжник! Что при нём было — взяли, а остальное… Да мало ли картёжников по Москве, не грех одним и поделиться. Потом зачтётся, авось.

— Что ж, вы мне очень помогли, — сказал Арехин, расставаясь с дежурным.

— Что мне докладывать наверх? — спросил дежурный.

— То, что я сейчас и сказал — вы мне очень помогли. При встрече с Феликсом так и скажу — есть в Чека толковый человек… Как вас?

— Уточкин, — немного стесняясь фамилии, сказал дежурный. Владимир Уточкин.

— Сергей Исаевич, случаем, не вашим родственником был?

— Брат, — и, торопливо — троюродный.

Ну ладно, ладно, иметь такого брата большая честь, особенно в глазах Феликса, подумал Арехин, а вслух сказал: — Вы распорядитесь, пожалуйста, чтобы этот кабинет вычистили, вымыли и на пару дней за мной закрепили. Никого постороннего. Да, и, главное, чтобы и машинку электрическую ни-ни, а то ещё испортите. Если будут вопросы — отсылайте всех к Феликсу Эдмундовичу.

— Да какие вопросы, место сейчас есть. Мы ж тоже в продотрядах…

Подъехала пара вороных, Арехин с тёзкою сели в возок и покатили прочь.

— Уточкин — это кто? — спросил Сашка самый, казалось, обыкновенный вопрос.

— Летчик. В небе на аэропланах летал.

— А этот, стало быть, троюродный брат?

— Может, и родной.

— Что ж от родства бегает?

— А происхождение? У Семена Уточкина родители — купцы, а это теперь страшнее душегубов.

— А…

Сашка подумал, что купцы — те же душегубы, первой, второй и третьей гильдии. А у тезка Аз родители тоже не из пролетариев. А ничего, жить можно. Как знать, чем завтра обернется. Вот он, Орехин, как ни крути, в бедняках навсегда, и через то почет и уважение обеспечено и ему, и детям, ежели заведутся, и внукам — ну, если сдуру с какой дворянкой-купчихой не сойдутся. Авось не сойдутся. Скоро их, купчих-дворянок, и вовсе изведут. Или сами отомрут, потому что временя зимние, всяким персикам-виноградам полный и окончательный конец. Вымерзнут.

Но печурка в ногах грела исправно, и Орехин допустил, что вдруг и не вымерзнут. В оранжерее останутся, как в доме Арехина. Но потом выглянул наружу, и понял — не уцелеют оранжереи. Им ведь, оранжереям, обогрев нужен, стекла всякие, уход. А кому ухаживать?

Тезка Аз что-то сказал кучеру, но Сашка прослушал. Он все о машинке думал, о машинке дознания. Действительно, бить не нужно. Культурно. Током пощекотал, и все. Интересно, больно? Очень больно? Больнее, чем ногой в живот? А в зубы? Больно, конечно, раз всё в говнищах в той камере допросной. Зато ни синяков, ни переломов, и зубы целы, а говнища, что говнища, взял да и смыл водой.

Они остановились у здания большого, с башнею. Не Сухаревской, нет. Обыкновенной башней. А вокруг — заметенные рельсы. Депо, догадался Орехин, хотя на самом деле это было отделение управления железных дорог.

Они подъехали опять к боковому ходу, только лампочка не горела. Да и незачем, рассвет на дворе. Парадные ходы, они большущие, враз выстудят здание. А маленькая, боковая дверь и студит маленько.

Их никто не встречал. Не Чека. Но Арехин шел уверенно, будто не раз и не два был здесь. В отличие от Чека никто не кричал, и кровью не пахло, а пахло — слегка — сыростью. Вот весна придет, тогда сырости станет побольше, а так — мороз ведь.

И шли они не в подвалы какие, а выше, на второй этаж, на третий. Становилось светлее — из окон.

Арехин отыскал нужную дверь, постучал.

Сашке послышалось что-то невнятное, но тезке оказалось довольно, и он дверь открыл.

— Здравствуйте, Максимилиан Леонардович!

— Это ты… — над большим старорежимным столом возвышался могучий торс, увенчанный большой кудластой головой (тезка Он недавно читал Луи Буссенара). — А я думаю, кому сюда понадобилось спозаранку?

Максимилиан Леонардович соскочил со стула и оказался невысоким человечком, почти карлой. В плечах, однако ж, широк. И руки крепкие, узловатые, такими руками кочергу узлом завязывать на шее мировой контры.

Сейчас карла о мировой контре не беспокоился. Просто подошел к буржуйке и положил туда немного дровишек, почти щепочек. Однако ж тепла печурка давала в аккурат: чайник на буржуйке тихонько тянул заунывную песню.

— Чайку? Шиповник, самое нужное по погоде.

— Чайку можно, — согласился Арехин.

Карла достал стаканы в оловянных, а, может, и серебряных подстаканниках, из особой деревянной коробочки с двойной крышкой особой же ложкой (на этот раз даже позолоченной, если целиком не золотой) высыпал по стаканам заварки и залил кипятком.

Запахло весной, но не сырой, а майской, вольной.

Эх, была, не была — и Орехин выложил сухари и сахар. Клаве он другое даст, как найдут эшелоны. Премия будет большая. А хоть и не премия.

— Гусар, молодой человек? Это хорошо, — одобрил карла.

Чай они так и выпили — вприкуску, и сухариками закусили.

— Теперь перейдем ко второму пункту программы, — объявил карла, — что там у вас, Александр Александрович?

— Смертельный номер. Пропажа трех эшелонов с хлебом, — и Арехин обстоятельно рассказал о случившемся. Орехину понравилось. Он сам все знал, но рассказать бы не смог. Или смог?

— Значит, состав остановился у станции Камир-Товарная, охрану распустили, а поезд якобы погнали к складам… Ревхлебсклад — значит, к складам Филиппова. Но до Филиппова ни одно зернышко не дошло, так?

— Мы еще на этом складе не были, но можно считать доказанным — так.

— Значит, эшелон куда-то свернул.

Орехин не сдержался:

— Это ж не заяц — петли делать.

— Э, молодой человек, куда зайцу до наших московских петель, — карла подошел к стене, потянул шнур. Занавески раздвинулись, и показалась карта.

— Перед вами — Москва. Жирные красные линии — это обычные железнодорожные пути. Зеленые — узкоколейки, голубые — подземка, она вообще более в проекте, так что останавливаемся только на красных. Впечатляет?

Да… Напутано было — запросто не распутать.

— Помимо того, что железная дорога связывает все вокзалы, как пассажирские, так и товарные, она подходит к депо, к заводам, к складам мирного и военного времени, к речным пристаням, к проектируемым объектам особого назначения — и это только те линии, на которые получены официальные предписания. После пятнадцатого года начали экстренно прокладывать эрзац-линии — на год, на два, чтобы ускорить отгрузку боеприпасов и снаряжения. То ж и после февральского переворота. С другой стороны, часть путей снимали, занимаясь тришкинизацией.

— Чем, простите? — не удержался тезка Аз.

— Созданием тришкиного кафтана: тут отрежем, там пришьем. Во всяком случае, по Москве проходит приблизительно триста пятьдесят верст широкой колеи. Есть где затеряться составу, не правда ли? Одно, правда, может помочь: угоняли составы, вероятно, не для того, чтобы прятать. То есть может и быть такая ненависть к большевикам, чтобы это зерно просто сжечь. Но хлебных пожаров не было. Монархисты, анархисты, кадеты и прочие политические противники, скорее, устроили бы бесплатную раздачу хлеба — вон, мол, большевики его, хлебушек, в Германию собираются угнать, а мы — для народа отбили. Под этой маркой можно новую бучу заварить. Но никаких хлебных раздач не намечается. Наконец, хлеб и в самом деле могли отправить в Германию или Венгрию, но в этом случае уж точно это дело вам бы не поручили. Ну, и я бы знал.

Остается одно.

— Что? — почти одновременно спросили тезка Аз и Он.

— Хлеб похитили для того, чтобы съесть. Только и всего.

— Сто вагонов… Кто ж может съесть сто вагонов хлеба?

— Ответьте на этот вопрос, тогда и загадки никакой не будет. Полагаю, вам понадобится паровоз? — вдруг сказал карла.

— Да. Паровоз с бригадой, ну, и вагон. Или даже два. Этакий миниэкспресс.

— Бумага от Дзержинского есть?

— Есть.

— Пайки? Кочегар, он без пайка ничего не стоит.

— Прикажите получить.

— И прикажу, как же иначе.

— Вот на поезде и получим. Человека три-четыре дайте.

— За пайками? Да хоть сто!

— Ста не нужно. Троих вполне достаточно.

— Надеюсь, вы не рассчитываете этаким путем найти похищенное? Приехать на поезде и застать всех врасплох.

— Надеяться-то надеюсь, но не рассчитываю, верно. Просто хочу посмотреть, как это могло случиться. Проникнуться атмосферой.

— Покататься на паровозе, — рассмеялся карла. — Извольте садиться, экипаж подан.

— Как так?

— А у меня всегда под парами один составчик. Мало ли… Вдруг кто из вождей захочет покататься. Или какое деликатное поручение исполнить. Вот вам и от меня мандат, — карла черкнул что-то на старорежимного вида бланке. — В иные дни я бы вам три состава нашел за три минуты, уж поверьте.

— Верю.

— А сейчас, после революции, после разгона ВИКЖЕЛя специалисты перевелись. Я не об инженерах даже. Машинисты, смазчики колес, кочегары — все заняты на бронепоездах и прочем, связанным с фронтом. Остатки водят гражданские составы. Следить за хозяйством буквально некому. Но попробуем, попробуем… Не иголка все ж, сядешь — не уколешься.

Кучера они оставили ждать, накормив коней распоследним овсом. А сами побрели по путям к ожидавшему паровозу.

Ай да Кляйнмихель, ай да Максимилиан Леонардович!

Поезд медленно полз по Москве, салон-вагон слегка покачивал, но только слегка.

Первой станцией была Камир-Товарная, та самая, где эшелон встретил поддельный Ешкин, встретил, охрану распустил и увел составы с хлебом в неведомую даль.

Никаких следов таинственного двойника Ешкина не было. Снегом замело. И вообще — пустырь пустырем. Но они потратили два часа, опрашивая служивый народ. Те мялись и бледнели — знать, и по их душу пришли. Но говорили что, да, были эшелоны, а какие, с чем — их даже и не допускали: кричали «не подходи» и стреляли. В воздух? Зачем в воздух, под ноги стреляли. На авось. Никто и не подходил.

— А видели что?

— Так паровоз, он в пару, особенно зимой. Много ль разглядишь? Они там, как нарочно, еще и пару выпустили… Одни, значит, сошли, другие сели.

— Бумаги показывали?

— Нам? А кто мы такие? С Михейиванычем толковали, чтобы семафор опустил, только Михейиваныч не дурак, он еще при Витте мастером был. Сказал — кто куда, ребята, а я к семье побегу.

— Что ж удивительного?

— Так семья его еще в августе семнадцатого пропала. Он ее, семью, в деревню под Воронеж отправил, говорил, будет голод великий, а там земля жирная. Без хлеба не останутся.

— Может, и Михейиваныч — под Воронеж?

— Может, — но надежды у говоривших было маловато.

— И куда же эшелон пошел?

— А вон, по этой ветке…

Эта ветка шла на север, и через версту расходилась надвое. Свидетелей особых не было, а неособые божились, что много мимо всяких эшелонов ходит, какой куда пошел — не упомнишь.

Доехали и до складов Филиппова, ныне — Ревхлебсклады. Там при виде паровоза поначалу обрадовались, а потом расстроились, когда поняли — не будет никакого зерна. Напротив, Арехин дал бумагу, по которой пришлось со склада отпустить немножко мучицы, овса, даже сала. Спорить не стали, дали, что положено, об одном прося: поймайте воров и живыми сюда доставьте. Ясно было, что доведены на складах люди до отчаяния.

Люди, что с Арехиным приехали, пайкам обрадовались и мигом перетащили груз в салон-вагон, где Арехин разделил все по справедливости. Впрочем, и после дележа железнодорожники сохраняли бодрость и оптимизм, видно, рассчитывали на меньшее.

По городу ездить интересно, конечно. Совсем не как по полю. Однако и видно недалече. Дома то подступали прямо к вагону, то отступали, но ненамного. Через полчаса голова начала кружиться.

— Поехали домой, — приказал Арехин в переговорную трубу. — Случайно тут ни на что не наткнешься. Сто раз успели бы и разгрузить эшелон, и снова загрузить.

— Чем? — спросил тезка Он.

— Велика Москва, чего только в ней нет, — но перечислять не стал.

К управлению железных дорог подъехали к полудню, минута в минуту. Вряд ли случайно, скорее, машинист погадал. Ящик с провизией перенесли в здание, пару ящиков и три мешка овса — в повозку Арехина. Кучер, понятно, обрадовался. Овёс — это овёс.

Кляйнмихель, напротив, не радовался. Был хмур, вял, даже боязлив.

— Не нашел ничего? — спросил он, не успел Арехин пересечь порог.

— Не нашел.

— И не ищи.

— Это почему.

— Вдруг найдешь.

— Я постараюсь.

— Ну, ну, не пожалей.

— Мало ли о чем жалеть приходится. У меня вопрос. Хотел утром задать, но приберег: где, все-таки, лучше всего спрятать три эшелона хлеба?

— На складах, где ж еще.

— Но мы на складе были. Ничего.

— На Филипповском? Таких складов до революции было много — и в самой Москве, и в Подмосковье. В три горла столица кушать изволила. Хлебные, мясные, рыбные, бакалейный, каких только складов не было. А если по мелочи растащить — вагончик туда, вагончик сюда, — таких складов может, и тысяча, и больше наберется. Проехал, отцепил у склада по вагончику вечером, собрал утром — и всё. Ищи-свищи.

— Это я понимаю, Максимилиан Леонардович. Только если не в один вклад хлеб отвезли, а, скажем, в пятьдесят или в сто — он еще быстрее объявится, хлебушек-то.

— Повторю еще раз. Последний. Не для продажи хлеб украли, не для наживы. Чтобы самим съесть. Подумай над этим.

— Подумаю.

Вместе с тезкой Он Арехин вернулся к лошадям. Кучер уложил заботливо и мешки, и ящики. Ладно, овес мы заберем себе.

— Домой — велел он кучеру.

Тезка Он разговорами не отвлекал. Тоже размышляет. Есть над чем.

Дом показался быстро. Или думается медленно. Овес и немного человеческой еды он оставил. А теперь — в МУС.

И до МУСа доехали непривычно быстро.

Продпаек вызвал всеобщую радость. Всеобщую — это

Михеича, Аверьяныча, делопроизводительницы Зинаиды Андреевны и письмоводительницы Клавы. Оболикшто только хмыкнул, пайком его не проймешь.

Вообще-то категория Ка-первая (Ка — значит «Кремлевская») распространялась только на Арехина и на тезку, но решили всё — в общий котел. Завтра ещё будет, пообещал Арехин.

А послезавтра, спросил тезка Он, не из-за себя беспокоясь. А послезавтра мы либо дело закроем, либо поедем с продотрядом деревню Волчий Курдюк оприходовать.

— А у волков курдюки разве бывают? — спросил тезка Он.

— Там и узнаем.

Порадовав сослуживцев мукой, яичным порошком, колотым сахаром, консервированным молоком и тушеной свининой (по фунтовой баночке на МУСовский нос), Арехин с тезкой вернулись в повозку. Воистину, день разъездов.

Сейчас они приехали на Николаевский вокзал. Извозчичья биржа пустовала, стояли лишь официальные экипажи, встречающие опять же только официальных лиц.

Возница потолкался среди возков. Пара вороных, на которую он время от времени указывал кнутовищем, послужила паролем — свой. И не просто свой, а свой в большом авторитете. Ездоки бандитов влёт бьют, успевай только подбирать.

Вернувшись, возница доложил

— Товарища чекиста Ешкина ждет вон та пролетка. Лошадь так себе, пролетка тоже, кучер пьяница. По четвертому разряду, значит, встречают. Неважный начальник.

Арехин с возницей согласен не был, но поправлять не стал. Если ждут (а ждали, как выведал возница, второй час) при нынешней нехватке гужевого транспорта, то это не четвертый разряд, а, скорее, второй. По первому — это если бы пароконный экипаж, а уж по высшему — паккард с эскортом. Учитывая, что расписания никакого нет, и поезда ходят исключительно благодаря распоряжениям начальства. Ну, из Питера-то ходят почти ежедневно. И раз ждут — значит, телеграфировали.

Возница у Арехина был воронежский, с Хренового, где при конезаводе графа Орлова с марта 1917 выполнял всякую важную работу. Конюшни чистил, за лошадьми смотрел, сторожил, да мало ли работы на конезаводе для опытного человека средних лет, который до 1917 работал в Петрограде, в охранном отделении, на хорошем счету, оттого-то и по приказу непосредственного начальства уехал в неоплачиваемый отпуск поправить здоровье, откуда его и вернул Арехин с бумагой, что Михаил Трошин — бедняк из бедняков, призыву в армию не подлежит по причине трех ранений в империалистическую.

Ранения у Трошина и в самом деле были — получил он их аккурат в феврале семнадцатого. Волосы, против прежнего, уставного, выросли преобильные, борода тож, и вряд ли кто в нынешнем кучере узнает прежнего агента. А хоть и узнает? Выполнял особое задание, и точка. Для особо въедливых — точка калибром 7.63 миллиметра, как он был оформлен личным телохранителем одного из вождей и просто обязан носить готовый к бою маузер. Можно даже два.

Доложив Арехину диспозицию, кучер предложил было пристроиться поближе к Ешкинской кляче, но Александр Александрович не торопился. Оглядеться нужно. Хотя оглядываться было особенно не на что. Сироты — их теперь для благозвучия называли «беспризорниками» — вяло ходили вдоль улицы, надеясь на упавший с неба кусок хлеба. Но сегодня день ясный, ни облачка.

В хождении беспризорников была своя система: центром их обращения служил Ешкинский экипаж. Медом им намазано, или чем?

И еще — забредали сюда и другие сироты, но тут же и уходили стремительно, будто гнали их палками, а то и пулями. Хотя никто не гнал, просто чувствовали они себя тут неуютно.

А где сироте уютно?

Но вот раздался шум. Прежде и не особенно приметный, но сейчас все ожило, зашевелилось.

Едут.

Не зная, где, в каком вагоне прибывает Ешкин, не стали и встречать. Сам подойдет, к тележке своей. Ан нет, беспризорники по одному заструились на платформу.

— Ждите здесь. Придет кто в повозку Ешкина — следуйте за ним. Орехин — старший.

Тезка Он принял старшинство, как должное. Кому ж за старшего, как не ему? Возница тож не возражал: лошади поедут туда, куда он их поведет. И только Фоб и Дейм — так звали меринов, — продолжали во все глаза смотреть на площадь, нервно перебирая ногами.

Не нравилось им здесь.

Арехин шел не спеша, будто встречая нелюбимого начальника. Мало нелюбимого, еще и уволенного — пока поезд от Питера до Москвы дойдет, всяко жизнь оборачивается.

Но встретить все-таки нужно.

Беспризорников лениво гоняли чекисты. Им, чекистам, интереснее были пассажиры с баулами, чемоданами, мешками. Тут же на перроне обыскивали подозрительных, изымая в пользу революции шмат сала, круг колбасы, диск маслица, круп всяких, какие попадутся, а встретится мануфактура — и мануфактурой не побрезгают. Отчаянно плакала гражданка, умоляя, чтобы хоть что-нибудь ей оставили, она последнее отдала, чтобы купить еды мужу, профессору-гидрологу, на что чекист ответил, что будь ее муж пролетарием, ее б пожалели, а так — извиняйте, не все солдаты еще накормлены, чтобы о профессорах печалится. Пусть идет служить, получит от нашей власти паек.

Арехин делал вид, что следил за конфликтом, дама даже бросала на него взгляды в поисках поддержки, но сам он смотрел за беспризорниками. Те шли траекторией особой, не прямой. Вот из вагона вышел явный чекист — кожа, кожа и еще раз кожа. Ростом с Кляйнмихеля, только куда ему до Кляйнмихеля. Худой, нескладный и злой. В руке — чемоданчик маленький, но прочный, крокодиловой кожи. Посмотрел по сторонам, увидел беспризорников, чуть усмехнулся и пошел, не обращая внимания на остальных. А чего обращать. Те, при виде кожи и маузера на боку, отшатывались сами.

Сироты, как не странно, суетой не пользовались, по карманам не стреляли. Даром, что мальцы, а действуют профессионально. Наружная охрана.

Ешкин вышел из вокзала, опять поискал взглядом, нашел свой экипаж и поспешил к нему.

Тут его Арехин и перехватил.

— Николай Иванович? — сказал он радостно, будто встретил начальника, которого не уволили, а, напротив, наградили орденом и обещали большое повышение. — А я уж вас заждался!

Будь Арехин одет попроще, Ешкин непременно либо выругался, либо даже выстрелил. Но одеваться так, как Арехин, смели либо только очень уж лихие люди, либо люди, облаченные немалой властью.

— Я вас не знаю, — ответил Ешкин.

— Это бывает. Вот и познакомимся, кстати. Арехин Александр Александрович, следователь МУСа.

— И какое же у мусора дело к Чека?

— У мусора? Любезнейший, у вас, наверное, жар. Нужна срочная госпитализация, — и с этими словами от толкнул Ешикина в подъехавший возок. Там его приняли цепкие руки тезки Он.

— Гони, — крикнул Арехин кучеру, поворачиваясь к прыгнувшему на него беспризорнику. Едва успел в лоб кулаком дать, а там уж и второй спешит. На всех кулаков не хватит, и он поспешил в рванувший экипаж. Кучер охаживал кнутом беспризорников, но те держались цепко. Неизвестно, как бы и вышло, но по улице шла собачья свадьба: хоть и голод, и зима, а природа есть природа. Будь еще вечер, ночь, неизвестно, как повели бы себя москвичи, но днем охотится на собак было зазорно.

Возница направил лошадей в собачий вертеп, те с визгом разбежались, но отыгрались на малолетках — лаяли, цепляли за одежду, в общем — сняли со следа. Последнего, особо заядлого, никак не желавшего соскочить с подножки, Арехин перетащил в повозку — до кучи. Тот отбивался, царапался, но Арехин предупредил:

— Не уймешься — укушу, — и сирота сразу стих.

— Куда теперь? — крикнул Трошин.

— В Чека, — ответил Арехин.

До того напряженный, Ешкин сразу размяк.

— Так вы и вправду наши? Я побоялся — налет.

Да, подумал Арехин. Теперь по Москве поползут слухи, как на паре вороных средь бела дня похитили прямо с поезда очень важного чекиста. Нет, лучше бандита, ряженного под чекиста, его шпана отбить пыталась, а ни в какую.

Вот она, сила устного творчества.

— Наши, наши, — успокоил Ешкина тезка Он. Это правильно. Рассеять внимание.

— Вы, стало быть, налета опасались, Николай Иванович?

— Не то, чтобы опасался, но настороженность была, — Ешкин цепко держал свой портфель одной рукой, а другую, как бы невзначай, положил на кобуру.

— Вы маузер лучше не трогайте, знаете, не в добрый час кому-нибудь что-нибудь покажется.

— Да я так… Проверяю просто.

Интересно, что у него в портфеле? Во всяком случае, не сто вагонов хлеба.

— Так вас что, для охраны мне выделили, что ли? Я б и сам, незаметненько, налегке… — видя, что они и в самом деле приближаются к зданию Чека, осмелел Ешкин.

— По-всякому могло повернуться. Но мы не для охраны, нет. Мы, собственно, хотели задать пару вопросов. Вон, видите, и ваши догнали.

Действительно, в трех кварталах позади появилась лошаденка с кучером Ешкина. Догнали — это преувеличение, из вежливости, вороные Арехина шли вполсилы, серая лошадь чекиста же, нещадно нахлестываемая кучером, едва держала дистанцию.

— Забьет еще, дурак, — громко пробубнил Трошин. Ешкин сделал вид, будто не слышал.

Арехин тоже.

По уже знакомому ходу они прошли внутрь. Часовой стоял другой, и, судя по тому, что чести он не отдал ни Ешкину, ни Арехину с тезкой, её у часового вообще не было. Пропуска тоже не спросил. А вдруг это и не часовой, а так… Лёнька Пантелеев погулять вышел?

Ешкин пытался держаться по-хозяйски, всё-таки родные стены, но Арехин тоже шел уверенно, а дверь открыл хоть и рукой, но как бы и ногой тож.

Комнату немного прибрали, говнище смыли, но запах, он и есть запах.

Заглянул давешний дежурный.

— Вы что, сутками дежурите?

— Именно, — сказал дежурный, узнавая Арехина и не узнавая Ешкина. — Сначала сутки, потом ещё сутки, ну, и напоследок ещё сутки. А это кто с вами?

— Вот, утверждает, что он сотрудник Чека Ешкин Николай Петрович.

— Нет-нет, это вы утверждаете, что я сотрудник Чека. А я — сотрудник Коминтерна. То есть по линии Чека связь с Коминтерном по моей части, да, но все-таки мой начальник — товарищ Зиновьев.

— Давно?

— Приказ подписан три дня назад. А до этого, да, я был чекистом.

Что-то он спешит открещиваться от Чека… Переворот, что ли, в Питере затеяли, с роспуском и Чека, и всего остального?

— Теперь, значит, мое задание контролировать Коминтерн по нашей линии, передавать, так сказать, опыт и все остальное…

Арехин сел за стол, взял лист бумаги, пером побрезговал, достал свой «Паркер».

«Паркеру», правда, не нравилась бумага.

Записал анкетные данные Ешкина, про себя усмехнулся графе образование — «неполное низшее», ну, да ладно, не в том беда, что низшее, а в том, что пополнять его Ешкин не станет, хоть в Сорбонну на казенном довольствии определи, хоть в Оксфорд, хоть в частную гимназию господина Куперника-Людомирского.

— Нас, собственно, интересует один вопрос: что вы делали прошлым вечером и этой ночью?

— Три дня назад я убыл в Петроград по особому поручению товарища Зиновьева. Всё это время находился в различных учреждениях Петербургского Чека. Рассказывать не имею права.

— Да? Ах, тут же ребенок, — спохватился Арехин. — Можно этого… этого беспризорника куда-нибудь запереть на часок, не больше.

— Запросто, — сказал дежурный. — И ходить далеко не нужно.

Он открыл стенной шкаф, который оказался мини-камерой, полтора метра в ширину, метр в глубину. Зато высокий. И ночная ваза, и табуреточка. Все удобства. — Дверь, видите, дубовая, в три дюйма. Внизу, наверху — капитальные перекрытия. Дырки, правда, есть, так от них одна вентиляция.

Не самое подходящее место, но раз на часок…

Да и беспризорник (Арехин так и не определил пол, а возраст — от десяти до двенадцати лет с поправкой на голод) не возражал. Молча зашел внутрь, и, оглянувшись, улыбнулся не то Арехину, не то всему миру.

Дежурный подтолкнул его, захлопнул дверь и закрыл на хороший гензеновский замок.

— Вы вчера вечером, приблизительно в двадцать часов, были на станции Камир-Товарная?

— Камир-Товарная? Это же здесь, под Москвой.

— Под Москвой, — согласился Арехин.

— Вот, — словно доказав теорему Пуанкаре, обрадовался Ешкин. — Как я мог быть в это время на станции Камир-Товарная, если я в это время ехал в поезде из Петрограда в Москву?

— А вы уверены, что ехали?

— Совершенно. А накануне в Питере меня видела масса народу, могу составить списочек. Да что в Питере, я ж сюда в одном купе ехал с товарищем Нетто.

— Вы были вдвоем в одном купе?

— Да, по характеру задания. Товарищ Нетто сразу в Коминтерн отправился. А вот меня вы сюда… Я, собственно, и сам собирался, но вот…

— Так, — Арехин ещё раз посмотрел на документы Ешкина. — Хорошо. Были в поезде, верю. Ну, а в портфельчике у вас что?

— Это… Это революционное дело, секретное.

— От Чека? — радостно удивился Арехин.

Радость Арехина Ешкина расстроила, а тут ещё приборчик электрический на глаза попал.

— Смотрите, если хотите, но запишите — я протестовал. И ещё — печати на местах были, на местах.

Печати и в самом деле были на местах. Пришлось потревожить. А зря.

Лучше бы и не смотрели. В портфеле было четыре холщевых мешочка, набитых золотыми зубами и мостами, фунта на два в каждом, всего, стало быть, на восемь фунтов.

— Откуда дровишки?

— Что? А, золото. Ну, ведь бывших и допрашивают, и в расход пускают, а что ни рот, то золотые россыпи. А золото есть лучшая смазка паровоза революции, — видно, за эти дни Ешкин нахватался трескучих фраз и теперь опробовал их на Арехине. Сработают, нет?

— Значит, вечером вчерашнего дня в Москве вы не были?

— Не был.

— И к угону хлебного эшелона отношения не имеете?

— Ну, какое отношение, если я был в другом месте?

— Одно другого не исключает. Можно даже вовсе сидеть в каком-нибудь Берлине и работать против мировой революции в Одессе, разве нет?

— Ну… Вообще-то да, но я лично ни против мировой революции вообще, ни против хлебозаготовок в частности не работаю, напротив, работаю за.

Хитрит он со своим незаконченным низшим. Пять классов гимназии, поди, ещё и стихи сочинял, подумал Арехин.

— Хорошо. Товарища Нетто мы обязательно допросим, и если он подтвердит ваши слова, обвинение во вчерашнем эпизоде с вас будет практически снято.

— Что значит практически? Либо я угонял эшелон, либо нет!

— Не все так просто, Николай Иванович, не все так просто. Остается неясным, почему тот оборотень представился именно товарищем Ешкиным, почему он бумаги предъявил на товарища Ешкина и почему он был похож на товарища Ешкина.

— Гримируются, черти…

Вот опять. Слово «гримируются» для незаконченного низшего — как изюминка среди тараканов.

— Под вас не так и просто загримироваться.

— Знаете, товарищ Арехин, на личности попрошу не переходить.

А вдруг это тоже не настоящий Ешкин? Тогда становятся понятными и его речь, и манеры, и обидчивость в стенах Чека.

— Приведите товарища Чухно.

На очной ставке Чухно утверждал надвое: да, перед ним сейчас находится товарищ Ешкин. Но и вчера он встретился именно с товарищем Ешкиным, тут никаких сомнений быть не может. Как мог быть Ешкин одновременно и в Москве, и на петроградском поезде, не знает, а только неплохо бы пустить в ход машинку электрическую.

Подчиненные Ешкина были не столь категоричны. Да, похожи, тот вчерашний и нынешний. Если кого шлепнуть нужно, то кандидатура подходящая, отчего ж не шлепнуть. Но вот чтобы один к одному похожи, это вряд ли. Тот, вчерашний, какой-то не такой. Нет, и ростом, и статью да, вроде он, но вот одежда другая. Новая, военная форма, но из сукна. И лицо какое-то… ну, как отражение в речке. Менялось.

И тоже подкинули идею насчет электрической машины.

Арехин все это писал, но на двадцать шестом листе чернила в «Паркере» кончились. Ну, и ладно. Уже кошмарным чекистским пером он дописал последний протокол, отпустил свидетелей.

— Ладно. Вам куда ехать нужно, товарищ Ешкин?

— В Коминтерн.

— Туда я вас сам и отвезу. Заодно напишу бумажку о том, что пломбы вскрыл, исходя из следственной необходимости.

Они уже спустились к вороным, когда Арехин спросил Ешкина, предупредив, что вопрос — распоследний. На сегодня.

— А что это за шпанята вокруг вас вертелись?

— Да и сам не знаю. Есть у меня пара знакомых, случайная привязанность некоторым образом, я то еды им подброшу, то одежды. Жалеючи. Эти, наверное, прослышали, ну, и решили попробовать, вдруг и им чего перепадет. Не знаю, право. Вы лучше у них спросите…

— Действительно, мы ж совсем забыли про шкета в шкафу, — сказал тезка Он.

Дежурный обещал доставить в три минуты. Явился через десять, бледный, недоуменный.

— Нет его.

— Убежал?

— Исчез.

Все, включая и Ешкина, вернулись в кабинет. Дверь в стенной бокс открыта.

— Это я её открыл, а было заперто, как следует заперто. Открыл — а никого. Я поначалу решил, что со света тьмой глаза застило, чуть отступил, что б не выскочил. Присмотрелся — опять никого нет. Только одежонка на полу валяется, и все.

Орехин и стенки выстукивал, хотя и не знал, как по звуку отличить глухую стену от потайного хода, и в потолок палкой бил, и пол топтал.

Шкет не появлялся.

— Ладно. Исчез, значит исчез. Голый. Бумаг при задержании мы не составляли, здесь его не оформляли, преступлений за ним, собственно, никаких не числится, потому будем считать, что его как бы не было — официально.

— Но… Но ведь он был — уже с облегчением (ясно, что грозы не будет), сказал Уточкин.

— Был. Вы подумайте, куда он пропал. И зачем, — добавил Арехин, усаживаясь в экипаж.

Коминтерновский возница скромно пристроился позади.

В Коминтерне Арехин не задержался. Сдал Ешкина с рук на руку, написал коротенькую цидульку и ушел, несмотря на призывы начальника второй руки обязательно подождать, объяснить, доложить, отчитаться… — остальное скрыла дверь.

В МУСе были аккурат к половине шестого. Первая звезда уже засияла, да и вторая, и двадцатая тож.

— Вам несколько раз телефонировали, — сказал Арехину товарищ Оболикшто. — Один раз Дзержинский, два раза Сигизмунд Викентьевич, и один раз какой-то Кляйнмихель. Все просили срочно доложить обстановку. Я сам, конечно, докладывал тоже, — добавил Оболикшто. — Сказал, что наши сотрудники круглосуточно работают над этим делом и в самом скором времени представят результаты.

— Благодарю, — сказал Арехин. — Вы позволите? — он потянулся к телефону.

— Разумеется, разумеется, — товарищ Оболикшто отнесся к телефону, будто это особо ценная часть товарища Дзержинского. Бережно снял трубку, бережно передал Арехину.

Но Арехин покрутил ручку и попросил барышню соединить отнюдь не с товарищем Дзержинским, и даже не с Сигизмундом Викентьевичем, а с Кляйнмихелем, указав, разумеется, не имя, а абонентский номер. Не тот человек Кляйнмихель, чтобы все телефонные барышни знали его номер наизусть.

Пока он ждал соединение, почему-то вспомнилась дознавательная машинка чекистов. Похоже, телефонный мастер ее и сделал из подручных деталей.

— А, Тихон, ты — пробасил Кляйнмихель.

— Я, — ответил Арехин. Очень удобно. Чужой непременно назовется Александром Александровичем.

— Нашлись твои эшелоны. Все три. Паровозы, вагоны — всё цело.

— А люди?

— О людях думаешь? Ну, спасибо. Нет, людей не следа. И — ни зернышка.

— Жаль…

— Но самое интересное — где мы их нашли, эшелоны, и как.

— Где же?

— Названия тебе ничего не дадут, да и переврет телефон всё, только были они в трех разных местах Москвы. Похоже — я даже уверен — развели пары, да и отправили эшелоны, куда вывезет, на все четыре стороны.

— На три, — поправил Арехин.

— А, подмечаешь! Ну да, на три. И вот я стал думать, из какого места их можно было выпустить, чтобы они так разлетелись? Стрелочников у нас мало, да нет почти, следовательно, стрелки могли перевести только в начале пути.

— И где же это начало?

— Послал пару человек проверить кое-что, через часок-другой, надеюсь, и узнаю. Но только… Только ты туда сам не ходи. Вызови отряд побольше, батальон — все ж тысячи пудов. А сам не ходи… — разговор оборвался, трубка умолкла. Кляйнмихель долго болтать не любил.

Ну, ладно, через часок — это скоро.

— А… А Дзержинскому звонить будете?

— Попозже, — успокоил товарища Оболикшто Арехин и прошёл в свой кабинет.

Тезка Он уже и огонек развел, и чайник поставил. Вот-вот вскипит.

Дежурный по МУСу истопник Аверьяныч заглянул в дверь.

— Вас там какой-то человек спрашивает. Банкир, говорит.

Банкир? Значит, время восемнадцать часов.

Арехин достал из кармашка «Мозер».

Так оно и есть.

— Утром в суматохе я не представился, — вошедший был стремителен, как нежданный обыск. — Барон Хагель, директор лаборатории оборонной техники. Вернее, поскольку революция упразднила и титулы, и саму лабораторию, мне следует представляться просто: гражданин Хагель, но, согласитесь, барон и директор как-то возвышают. Впрочем, это неважно. А важно то, что мне велено быть здесь, и я есть здесь, — он встал, чуть в сторону отставив трость, без сомнений, замаскированный длинноствольный револьвер. Видно было, что время, проведенное вне тюрьмы, пошло ему на пользу — сходил в первоклассную баню, постригся у лучшего куафера, приоделся, и вообще — выглядел, как свежеотчеканенный двойной империал.

— Барон, вы где стриглись?

— Ах, это осколок некогда великой империи. Работают на дому, исключительно среди своих. Впрочем, могу вас порекомендовать.

— Нет, спасибо. Случайно, куафера зовут не господин Дюпре-Жануа?

— Московский уголовный сыск, вижу, действительно знает многое.

— Присаживайтесь.

Барон сел, устроился поудобнее, благо стул был хорошим, гамбсовским.

— Готов отвечать на ваши вопросы.

— А у меня, знаете, и вопросов как-то нет, — признался Арехин. — Вот разве про стрижку, так его я уже задал. Ах, да, насчет инцидента с Седовым, человеком, которого после допроса поместили в вашу камеру.

— Камера, положим, не моя, а государственная, и поместили Седова не после допроса, а до. Утром я с растерянности немного напутал. Значит, привели его, поначалу он нас чурался, разговаривал неохотно. Я подумал — подсадной, но какой-то странный подсадной, неумелый. Потом, примерно через час, его увели и допрашивали часа два. Потом опять привели, бросили на пол. Ага, подумал я, это чтобы в роль войти. Подсадному с битой рожей веры больше. Хотя ведь он не у мазуриков, у банкиров. Банкиры души не раскроют ни перед кем. Бога разве увидят, или святого Петра… Но по тому, как он упал, Седов этот, видно было — крепко поработали чекисты над своим коллегой. Седов ведь из чекистов был?

— Из них.

— Ладно, чекист не чекист, а человека всё же жалко. Я уже говорил — опыт кое-какой у меня есть. Осмотрел — едва-едва, прикоснуться страшно, и понял — нет, не подсадка. Тут медицина нужна, настоящая. Постучал в дверь, кричу, помирает, мол. Знаете, всего ждал — что меня побьют, например. Вообще никто не подошел, вот.

Обтер лицо Седову — вода у нас была, платок свой, уложил по возможности, вот и всё. Остальные, что в камере, и на Седова косо, и на меня. Потому что банкир я не настоящий. Или, наоборот, настоящий, как смотреть. В карты играют люди всех чинов и сословий. И Ванька-извозчик, и Абаза, и великий князь Николай Николаевич, бывало, угол загнет. Последнее время крупный капитал к картам пристрастился. Хочется показать и миру, и себе — прежде всего себе, конечно, — что птицу счастья за хвост держишь. Вы, думаете, я лишнее говорю? Лишнее, может быть, и лишнее, но все в строку встанет. Так вот, я понтер известный, играю только с кристально чистой публикой, хотя и тут паршивые овцы попадаются. Часто держу банк — оттого-то меня банкиром и прозвали. Кто-то донес — я даже догадываюсь, кто, — и чекисты меня сажают. Хотят узнать, где банковские миллионы. Не могут понять, что они в экономике. Есть экономика — есть и миллионы, а уж если разруха, то миллионы вмиг в труху и обращаются. Ладно, это, действительно, лишнее. Так вот, сидел я около Седова, то воды ему дам, то пот со лба вытру — не от доброты души, а от страху. Сидеть и ничего не делать — вот где страх, а тут хоть делом занят. Впрочем, может, и наговариваю на себя, может, и от доброты. А он бредит. Понять трудно — зубы-то у Седова повыбивали, а что не выбили — сломали. Язык распух, разодрался о поломанные зубы, да и сам он в полубреду, голове тоже, видно, досталось. Все крыс видел, крысы-де погубили. Слышал, что так в горячке людям мерещится — кому черти, кому крысы, кому вовсе трезвые дворники. Затем вижу — обираться стал. По карманам шарить. Ну, думаю, отходит, эта примета верная. А он в кармане галифе два камушка вытащил и мне в руку вложил. Хитро вложил, никто и не увидел, да и как видишь-то — темно.

Я камушки прибрал, посидел ещё и вижу — сознание потерял совсем Седов. Ну, и я задремал.

Потом-то чекисты набежали, кричать начали — вы-де, гады, его убили, троим-четверым даже стукнули крепко. Не мне, я к тому времени под нары спрятался. Потом вы пришли. Велели меня выпустить. Меня и выпустили, тем более что я не директор банка. Я себя в порядок привел, и к вам.

Банкир вытащил из кармана маленькую коробочку, открыл. На ней лежали два невзрачных камушка.

— Это те, что мне Седов передал.

Орехин подошел поближе. Он с некоторых пор и в камнях разбирался, особенно в бриллиантах, изумрудах и рубинах. Камешки на Орехина впечатления не произвели.

— В игорных домах, представьте, сейчас кризис. Не на что играть, — продолжил барон.

— А на золото? — спросил Орехин.

— Эх, молодой человек, что золото? Сколько весят тысяча рублей золотом? Отвечу — семьсот граммов высшей, девяносто девятой пробы. Для приват-доцента, для гимназиста, даже для купчика третьей гильдии эта сумма, но я уже имел честь упоминать, что вхож в лучшие, высшие дома, где играют на десятки, порой на сотни тысяч. А сотня тысяч — это, извините, уже почти пять пудов золота. Игроки что, фунты и пуды золота при себе носят? Раньше просто — бумажник много вмещал, а у особо крепких игроков слуга-телохранитель со шкатулкой. Знаете, сколько бумажных денег в шкатулку помещается? Очень много.

В войну денег стало ещё больше — не у всех, не у всех, разумеется. И, знаете, действительно в воздухе разлилось нечто античное: после нас — хоть потоп. Воровство достигло величин необыкновенных. Должен признать, что и реальные успехи промышленности тоже впечатляли. Связано одно с другим, нет, не знаю, но если прежде запросто проигрывали тысячи, то в войну — большие тысячи. Поверьте, за ночь обретались и терялись огромные состояния. И всё — без трагедий. Проигравший полмиллиона наутро выпивал крохотную рюмочку коньяка и принимался сколачивать взамен потерянного целый миллион. Не в день, не в два, а в неделю удавалось многим. Тут ведь ещё в чём причина: вывоз капитала из России в войну был строжайше запрещен, иностранные банки оказались на голодном пайке (впрочем, надеясь после победы наверстать упущенное), а наши финансисты просто купались в деньгах. Опять повторюсь, хоть я и не сочувствую большевизму — купались от силы два-три процента, но это был миллион человек, даже больше. Многие из них получили самое посредственное, если не сказать хуже, воспитание, культурными ценностями интересовались преимущественно при посещении кордебалета, а карты испокон веков считались страстью благородной, аристократической. Отчего ж и не поиграть, особенно если не на капитал, а на проценты?

И тут — февраль! Балеринки, кто поумнее, бежали вслед за Северной Матильдой, в промышленности туман, на фронтах хуже тумана, а с финансами просто пирокластический взрыв, иными словами — Помпея. Керенки на метры считают, золото, серебро и даже медь исчезли моментально.

А привычка играть осталась, причем ставки ещё увеличились. Чем расплачиваться? К бумажным деньгам доверия нет. О золоте я уже говорил. Что остается? Бриллианты. Но у них, у бриллиантов, есть недостаток — неспециалисту трудно оценить. Ну, купил он когда-то колье за полста тысяч, а поиграть хочет на пять, на десять тысяч. Вытаскивать бриллианты? А по отдельности они дешевле стоят, тут подбор важен, тонкая работа. В лучших домах при игре стал присутствовать ювелир — надежный, опытный, с репутацией. Играем, что делать, играем. Бриллианты ведь и хороши тоже. Ну, как можно сто тысяч золотом на Юг увести, я ж говорил, это пять пудов золота. А миллион?

А бриллиантов на сто тысяч в кисет с махоркой можно спрятать, в детскую куклу зашить. Да хоть в стул этот, на котором я сижу. Было бы что зашивать.

И вот в мае семнадцатого года пришел в один дом человечек полубезупречной репутации, и предложил сыграть вот на это — барон показал на два невзрачных кристалла. — То есть он не два камушка принес, а один. Наш ювелир посмотрел, говорит — алмаз чистой воды, шесть с половиной карат.

— Алмаз? — Орехин не поверил. — Видел я алмазы…

— Вы, молодой человек видели бриллианты. Это те же алмазы, но ограненные. А неграненый алмаз — вот он, перед вами.

Игра шла с переменным успехом, и за вечер наш ювелир проверил пять алмазов. Что удивительно, были они совершенно похожими — та же чистота, та же форма, тот же вес. И впечатление сложилось — оно, конечно, всего лишь догадка ума, впечатление, не более, но среди рыцарей зеленого сукна умных людей предостаточно, — так вот, сложилось впечатление, что этих алмазов у человека было много. Или он знал, где их может быть много.

А наш ювелир не знал. Он был хорошим, даже отличным ювелиром, и мог с большой точностью определить не только цену камня на сегодняшний день, но и происхождение камня. Не историю, историю имеют только крупные камни, а именно происхождение. С какого прииска, то есть.

Но откуда взялись эти алмазы, он сказать затруднялся. Решил посоветоваться, для чего и выкупил один камешек — я ж говорю, в нашем кругу бедных людей не было. Показал камень лучшим специалистам. Те так же недоумевали. Происхождение алмазов оставалось загадкой. Один человек выдвинул идею, что кто-то (наверное, немцы) научился производить алмазы промышленным методом, так сказать, штамповать. Не подделывать, не имитировать, как стразы, нет, производить самые натуральные алмазы, кристаллический углерод. Если бы на рынок — на мировой рынок — хлынул поток промышленных алмазов, это бы подорвало не одну финансовую империю.

Но этого не случилось. Те алмазы остались единственными. Почти единственными. Человек погиб, и погиб странно — его вечером, на пустынной улице переехал автомобиль. Возможно, нарочно? Автомобиль, конечно, не нашли, даже марку не определили. Слишком мало у нас специалистов по автомобилям. Это лошадь всяк разглядит, и масть, и возраст, и что подуздоватая, и ещё сорок сороков подробностей, а об автомобиле известно лишь, что большой и серый.

Пострадавшего доставили в дом советника… впрочем, это неважно. Через полчаса, а, может, раньше, пострадавший скончался. При нем были найдена бриллиантовая брошь весьма высокой цены (игрок поставил против нее четыре свои алмаза), ещё пять тех самых алмазов-близнецов. Ну, и за игорным столом он оставил шесть, включая те четыре, за брошь которые. Получается, одиннадцать камней.

Других камней так и не появилось, и вот вчера чекист передает мне два новых алмаза. Не правда ли, очень странно? Я, конечно, понимаю — он мог изъять их при обыске. А мог и получить в виде подношения, или платы за какую-нибудь услугу. А вдруг он напал на след алмазного синдиката? В общем, он отдал эти камни мне, а я — вам. Делайте с ними, что хотите, а я буду ждать, случится что со мной, или нет. Вам я рассказал все, что знаю, и потому особого смысла убивать им меня нет.

— Им? Вы кого-то подозреваете?

— Алмазный синдикат, если несерьезно. А если серьезно — не знаю. Сейчас гибнет столько людей, что сложно найти логику в одном отдельно взятом убийстве. Немецкие шпионы? Германия и так получила от России много больше, чем рассчитывала. Подлинные изобретатели искусственных алмазов? Это совсем глупо, им нужно гранить камни и сбывать на десять-двадцать миллионов в год, тогда рынок устоит. Бандиты? Это уж совсем дико. Остается верить в чертовщину и кропить пули святою водой.

— Вы окропили?

— Всенепременнейше. И, кстати, пули у меня из электрония.

— А это что за зверь?

— Сплав серебра и золота. Согласно исследованию оружейных дел мастера Ван Нааха, именно такими пулями — или дробью — надежнее всего поражать порождения Ада.

— Порождения ада? Чертей?

— Чаще — оживших мертвецов, снежных нетопырей, оборотней… Адрес Ван-Нааха вы, полагаю, тоже знаете?

— Нет.

— Жаль. Я потерял с ним связь с октября семнадцатого года. Прелюбопытнейший человек, возможно, чрезмерно увлекающийся средневековыми легендами, но оружейник превосходный. Кстати, помог Мосину довести винтовку до максимально простой и безотказной конструкции, но имя свое упоминать запретил категорически. Не хочу, говорил, чтобы вспоминали, как миллионы людей пали от Ван-Нааховского оружия.

Арехин частично слукавил — патронами Ван-Нааха он пользовался с тех пор, когда отец подарил ему первый набор — револьвер «ригаттер» и штуцер «Зауэр». Но и он ничего не слышал про обрусевшего голландца с тех пор, как ушел на фронт.

Он проводил барона до крыльца, где последнего ждал ванька, гадавший, вернется седок, нет. Плату за проезд он стребовал, прибавив ещё и за час ожидания, и теперь радовался, что не соблазнился поиском нового ездока, а повезет щедрого барина назад. Сколько ещё его кобыла протянет? Овса-то не укупишь, а старые запасы тают…

Когда сани с бароном скрылись за поворотом, он вновь взглянул на свой «Мозер».

Восемнадцать сорок девять.

До девятнадцати он стойко ждал, потом решил протелефонировать Кляйнмихелю.

Нужно бы завести второй аппарат, в своем кабинете. Аппарат-то найти нетрудно, но и сейчас половина абонентов не работают. С телефонными барышнями слишком уж бесцеремонно обошлись в первые дни революции.

Но Оболикшто спал. Сидел в жестком кресле в углу и спал. Жаль будить, а придется.

Он снял трубку — тишина, ни тресков, ни писков, ни даже чужого разговора. Покрутил ручку. Ещё покрутил, и ещё. Либо аппарат испортился, либо на линии повреждение, либо и вовсе на телефонной станции. Аппараты имеют обыкновение ломаться, а мастеров и прежде не хватало, иностранных выписывали, ныне же и вовсе беда. Кого на фронт, кого в расход, кто и сам убежал, не дожидаясь ни первого, ни второго. Хорошо, хоть техника надежная, но и самой надежной технике порой становится скучно.

Он прошел к себе. Тезка Он тоже прикорнул. Устал, конечно, ночь не спать, день не спать, сейчас опять ночь…

Днем и Арехин чувствовал себя вяло, хотелось запереться в комнате, опустить тяжелые шторы, чтобы ни лучика с улицы, ни звука, лечь под балдахин, для верности воспользоваться берушами и до заката отдаться мертвому сну. Но стоит перетерпеть, не поддаться, и к вечеру бодрость, силы и острота ума возвращались, и возвращались надолго — до следующего рассвета. Летом, когда дни длятся бесконечно, приходилось тяжело, потому он и любил зиму. Ничего, правильное питание, размеренный образ жизни, на водах пожить годик-другой, и неврастения уйдет, уверял Боткин.

Нет уж, не нужно. Положим, неврастения действительно уйдет. Но что придет взамен?

Он осторожно тронул плечо тезки. Тот вскочил, тараща глаза. Нехорошо. Пробуждаться нужно незаметно, чтобы вокруг думали, будто сон продолжается.

— Пятиминутная готовность, и едем.

— Куда?

— Куда придется. Для начала — в Управление железных дорог.

Трошин далеко ушел в искусстве извозчиков — спать при первой возможности. Он и спал, сидя в возке. Тепло, никто не видит. Захочет кто пошалить — нарвется на неприятность изрядную.

При виде Арехина кучер быстренько снял попонку, которой укрывал лошадей, свернул, положил в возок и только потом спросил:

— Куда ехать?

Арехин назвал.

Довольный тем, что место знакомое, не придется в темноте кружить, Трошин тронул вожжи, и сытые вороные охотно побежали вдоль улицы. Отчего б и не пробежаться здоровому, сытому и резвому животному, когда знаешь, что в конце пути тебя почистят, напоят, накормят и оставят спать в тепле сухой конюшни. Правда, бегали они, считай, почти сутки, но достало времени и поесть, и подремать. У многих двуногих того нет.

Редкие прохожие смотрели вслед лошадям более со злобой — жируют, черти, одной конской колбасы вон на сколько. Но улыбались опасливо и жались к домам: слух о том, эти, которые на вороных, средь бела дня с поезда взяли не то отряд чекистов, не то анархистов, увезли за город да всех в чистом поле и порешили, набирал силу. Многие сомневались — ну, одного-двух куда ни шло, а больше не поместится, сани не безразмерные же. И потом, зачем же непременно в чистое поле вести, если и в Чека места хватает, а если наоборот, чекистов почекистить, то на улице, в подворотне, во дворе, например, тут медлить нельзя, вдруг отобьют. Сомневаться сомневались, а слухи передавали: после закрытия газет брать новости было больше неоткуда. Услышал сам — передай другому. А поскольку нерастраченная сила народного творчества упрямо искала выхода, то и находила — в анекдотах ли, в частушках или вот в слухах.

У здания управления железных дорог Трошин остановился и отъехал в привычный уже уголок.

Арехин с тезкой взбежали по ступеням. Взбежали — оттого, что нервический зуд напал. Лошади бегут, вот и они побежали. Орехин поскользнулся на ступени, и немудрено — обледенела, да ещё и темно. Хорошо, тезка Аз успел поддержать, а то ведь на лестнице как упадешь. Бывает — переносицей о ступень и — «вы жертвою пали в борьбе роковой…»

В коридорах тоже темно — присутственные часы кончились, или дежурные на другом этаже устроились, однако тезка Аз шел столь же стремительно, будто каждая сорокасвечевая лампа горела в полную силу. Орехин почитывал учебник электротехники и знал, для каких светильников какие лампы надобны. Он бы и на курсы записался, будь в сутках семьдесят два часа. Очень нужны длинные сутки. Сорок восемь для работы, восемь для сна, а остальное — для учебы. Ну, и личной жизни бы не помешали, хотя какая личная жизнь, когда всей площади — закуток в общежитии имени Чернышевского. Убого, некрасиво. Поэтому нужно сначала выучиться, на старшего следователя, или на мастера-электротехника. Однако ж пока Советская власть декретов о длинных сутках не издавала. А жаль.

Под дверью карлы виднелась полоска желто-зеленого света.

Арехин постучал и с облегчением услышал Кляйнмихелевское «войдите».

Они вошли.

Максимилиан Леонардович сидел на прежнем месте. Новой была собака довольно противного вида — шерсти чуть, морда узкая, хвост голый. Помесь поросенка и крысы. Хорошо, невелика, на полпуда.

Собака на вошедших посмотрела внимательно и решила не рвать.

— Это что за цербер, Максимилиан Леонардович? — спросил Арехин.

— Вернейший в наше время друг. Доносов не напишет, в спину не выстрелит, уклонистом не назовет. Я как узнал, что ты эшелонами пропавшими занялся, так сразу братцу и позвонил — вези, говорю, Демона. Братец мой, как известно, человек праздный, портреты вождей рисует, тем и сыт, и пьян, и нос по ветру. Везти не привез, не на чем, извозчики ныне втридорога дерут, если вдруг и найдешь, потому он сам привел, благо и вести-то всего пять минут — мы прежнюю квартиру занимаем.

— Без уплотнения?

— Какое уплотнение, ещё две комнаты дали под мастерскую брату. Нет, умение рисовать — это просто способности, а вот умение угодить вождям — тут, действительно, талант Микель-Ангельский нужен. И как рисует, стервец. Буденный у него — орел, а конь и вовсе лучше всех коней. Свердлов — чистый страдалец, причем не просто страдалец, а именно за народ. Сколько раз взглянешь, столько раз слеза и прошибает — как Яшка о тяжкой людской доле скорбит. Недавно какого-то кавказского каторжника изобразил — ну, натурально мыслитель вышел, куда Роденовскому. У Родена только думает, а кавказец уже все знает. Глаз у братца наметанный, потому советую — приглядывайтесь к кремлевским кавказцам.

— Максимилиан Леонардович, у меня складывается впечатление, что ты нарочно тянешь время, путаешь след.

— Складывается… У тебя бы да не складывалось. Ну, хорошо, тяну, время тогда и прекрасно, когда его можно тянуть. Перехожу к делу. Итак — он подошел к стене, отодвинул шторку и показал уже знакомую карту.

— Пустые составы были найдены здесь, здесь и здесь — показывал карла не пальцем, не карандашом даже, а нарочитой указкой. — Путем ретроанализа я установил, что, если их все пустили из одного места, то таких мест может быть только одно.

— Это почему же? — встрял тезка Он. — Если бы пустили из одного места, то и оказались бы они в одном месте.

— Верно мыслите, молодой человек, но не учитываете специфики. Железная дорога — не прямая, а очень извилистая. И если с одного пункта пустить поезда по разным путям, да ещё стрелки перевести, поезда могут очутиться в местах, весьма отдаленных. Пример — из Москвы можно и в Берлин поезд отправить, и в Пекин.

— Было можно, — огрызнулся Орехин.

— Отправляем, отправляем и сейчас, вьюноша. И не хмурьтесь, отправляем по специальным кремлевским ордерам.

— На пользу мировой революции, понимаю, — тоном своим Орехин признавал — погорячился.

— Возвращаясь с дальних стран, скажу, что эшелоны пущены со складов Хутченко, — указка обозначила место на карте.

— Значит, Хутченко…

— Склады Хутченко. Самого владельца ещё в декабре семнадцатого за саботаж расстреляли: отказался выдавать зерно. Правда, зерна к тому времени у него никакого не было, но это не повод не выполнять приказы ревкома. Я посылал туда человека — осторожного и мудрого. Тот к самим складам не ходил, а поспрашивал по соседству. Плохое, говорят, место. Малолетки там собираются, а чем живут — неизвестно. Иные и местные подаются к ним, но никто больше их не видел. Пошли да пропали. Нет, в округе шалят не больше обычного, скорее, меньше — банда Кароева исчезла напрочь, тож и с другими черными революционерами. Дома никто не трогает. Но вечером на улицу в одиночку ходить не моги, а понадобится — по трое-четверо. Какие-то эшелоны люди накануне видели, но интересоваться — не интересовались. Вот только с соседнего района Фомка-Череп со своими сорвиголовами аккурат этим утром решили посмотреть, нельзя ли чем поживиться. Слышна была стрельба — минуты две, не больше. И все. Назад Череп не вернулся. Ни он, никто из его чертовой дюжины.

— Наверное, на складе и сидит. Добыча хорошая, зачем уходить, — сказал Орехин.

— Не исключаю. Не совсем понятно тогда, зачем Черепу было отгонять от складов эшелоны.

— А зачем другим?

— Чтобы освободить подъезд. Завтра ожидается прибытие нового хлебного эшелона.

— Ну, спасибо вам, Максимилиан Леонардович.

— Не стоит благодарности. Серьезно, не стоит. Позвольте совет дать?

— Позволю.

— Вы туда сейчас не идите — ни с помощником, ни со всем МУСом. А затребуйте войсковой отряд, лучше бы роту. Если там десять тысяч пудов — как раз роте и поработать.

— А если нет десяти тысяч?

— Тогда и подавно.

— Позвольте от вас протелефонить.

— Будьте любезны.

Арехин снял трубку аппарата, но опять услышал только тишину. Крутил ручку, опять крутил и опять, но понимал — бесполезно.

— Не работает ваш аппарат, Максимилиан Леонардович.

— В здании есть другой.

Они прошли в кабинет рядом. Пес шел у ноги карлы, как приклеенный.

Второй аппарат молчал, как и первый.

Карла побледнел.

— Если у нас повреждена связь… — он не окончил фразу, задумался.

— Если это вас утешит, могу сказать, что и в МУСе то же самое.

— В некотором смысле это утешает. Значит, они не только здесь, а везде.

— Это радует?

— В известном смысле. Прутик сломать проще, нежели целый веник.

— Тем больше причин мне спешить, — попрощался Арехин. — Вы домой? Могу подвезти.

— Подвезите. Хоть и пять минут, а все ж…

Они довезли карлу до дома. Действительно, рядом. Арехин проводил Кляйнмихеля (не иначе, тоже барон) вместе с его собакой до двери, завел в квартиру, проверил, все ли в порядке в квартире (было видно, как пламя свечи освещает то одну, то другую комнату) и лишь затем вернулся в возок.

— Все в порядке? — спросил Орехин.

— Да. Ещё и брат его, спит только.

— «Зазеркалье»?

— Бери выше — шустовский коньяк.

Никаких коньяков, ни шустовских, ни прочих, Орехин не пил, но слышал, что это питье знатное, для немалых господ. Стало быть, рисовать вождей и вправду дело выгодное.

— На телеграф, — скомандовал Арехин кучеру.

Телеграф был тоже местом известным, и, не смотря на ночь, доехали быстро. У ворот их остановил часовой — трезвый, с примкнутым штыком, и по всему видно было — начеку парень.

Мандат Арехинский он рассмотрел внимательно, потом показал рукой — проходите.

А за углом ждало уже трое, но мандатов проверять не стали. Пропустили и все. Ага. Засада. Одного часового, поди, не забоятся, тот пропустит, скажет условное слово, а за углом их в маузеры — хоть пять человек, хоть десять завалят.

Но — обошлось.

Причина волнений была проста: странные неполадки.

— Что, совершенно не работают линии? — спросил Арехин какого-то спеца.

— Работают, но не все. Одна за другой отключаются. Мы послали дежурную бригаду на один важный объект — настолько важный, что оставлять его без связи никак нельзя. Не вернулись. Теперь ждем утра.

— Попробуйте соединить меня с Сигизмундом Викентьевичем.

Спец Сигизмунда Викентьевича, верно, знал, потому что переспрашивать не стал, а сам прошел в специальный зал с длинными рядами шкафов, но каких шкафов! Мечта электротехника. Сплошь соединения, клеммы, реле.

— Здесь у нас, помимо телеграфа, ещё и одна из крупнейших в столице телефонных станций, — объяснял Орехину на ходу спец. Он немного поколдовал у волшебного шкафа и дал трубку Арехину.

— Сигизмунд Викентьевич? Да, Арехин. Докладываю: зерно найдено. Все три эшелона. Но нужны чрезвычайные меры. Неполадки со связью? Не исключено, что это взаимосвязано. Нет, армии поднимать не нужно. Дайте мне полноценный взвод латышских стрелков. Китайских. Нет, других не нужно, только китайских. Да, понимаю, что несу полную ответственность. Да, на грузовике, лучше на двух. Нет, пулеметов не нужно. Жду.

Ждать пришлось сорок три минуты. Вот что значит — хлеб. На мятеж ждать пришлось бы дольше. Хотя… Мятеж порой вкуснее хлеба, особенно если кровавой подливки вдоволь.

Два грузовика встали перед телеграфом. Командир, Линь Сао, выбежал навстречу Арехину.

— Гражданин Арехин, рад снова видеть вас! — говорил китаец безо всякого акцента, чище иных русаков. Да что иных, большинства. Окончил Московский университет, потом начал учиться в Сорбонне, хотел стать большим историком, но в семнадцатом году вернулся в Россию. Зачем изучать то, что можно творить, сказал он Арехину при прошлой встрече.

— Во всяком случае и вы, и я до сих пор живы, что уже достижение, — ответил Арехин. Сам он радости особой не чувствовал, какая уж радость, ведь не в театре встречались, а на операции. А операция получилась кровавой.

А сегодня? Сколько Арехин не думал, лучших исполнителей, нежели китайцы, не находились. Значит, китайцы и будут.

— Сколько у вас бойцов?

— Двадцать восемь человек, я — двадцать девятый. У всех карабины, патронов по две дюжины. Пулеметы брать не приказали.

— Пулеметы не понадобятся. Сейчас мы поедем на склады, где, согласно сведениям, находится зерно трех хлебных эшелонов. Возможно, там же есть и бандиты — до четырнадцати человек максимум, реально же, думаю, меньше.

— Намного меньше? — спросил китаец.

— На очень много. Наша задача: стремительно проникнуть на территорию складов, при малейшем сопротивлении противника — уничтожать. Затем охранять зерно до прибытия транспорта. Ваш отряд в качестве поощрения сможет взять зерна столько, сколько сможет унести.

— Жаль, мы третий грузовик не взяли, — то ли пошутил, то ли всерьез сказал китаец.

Грузовики шли не быстрее лошадей. Потому что Арехин с тезкой на вороных ехали впереди, а за ними, в ста шагах — грузовики. Трошин ворчал, мол, они не гордые, могли бы и вслед моторам идти, но Арехин успокоил:

— Ты ж, Трошин, знаешь, китайцев Москва не любит. Вдруг дурная голова выскочит и вслед грузовику выпалит всю обойму. Хорошо ли нам быть между стрелком и целью? А в дело все пешие пойдем, лошадей и автомобили оставим за квартал.

Сделали все, как и намечали. У автомобилей с конями оставили кучера и шоферов — втроем они сила, вооруженная, и очень опасная.

Взвод колонной по четыре пошел вслед Арехину с тезкой и Линь Сао. На плечах — кавалерийские карабины. Мосинки для китайцев великоваты, а карабины — аккурат по ним.

Снег, как ему и положено, скрипел, ветер подвывал, тучи летели. Обыкновенная нат-пинкертоновская погода.

В домах — ни огонька. И керосин неукупен, и свечи. А главное — к чему светиться-то? Неровен час, и налетит какой светлячок. Какая с того польза? А вот вред случается. Тем более, Фомка-Череп давеча поблизости шатался.

Никем не потревоженные, они дошли до складов Хутченко. Склады эти были маленьким городком — обнесенные каменным забором, они век снабжали московские лавки, магазины и фабрики с заводами разным припасом. Держали и зерно — до революции. Потом зерна на все склады хватать не стало, чтобы сократить воровство выделили одни, Филипповские, назвали Ревхлебскладом и стали жить-поживать, пайки выдавать. Ну, не штучные, а подводами.

А склады Хутченко пограбили в вольные дни, потом подзабыли, а теперь взрослых людей пугают этими складами.

Ну, ну. Взвод взрослых вооруженных людей напугать не просто.

Китайцы шагали дисциплинированно — никто не разговаривал, не курил, из строя не выбивался. Ладно взвод, а если дивизия таких в Москву придет?

Они прошли вдоль ограды, остановились у ворот — дубовых, с кованными полосами для крепости и величия. И ведь не украли на дрова, а ведь, если полосы снять да распилить, иному домику на всю зиму тепло.

Ворота оказались открыты, вернее, не все ворота, а дверь в человеческий рост в этих воротах. Ну, понятно, ежели подвода, а лучше десять — открыть ворота, если человечек с бумажкой — дверь открыть. Вот она и была открыта. Точнее — взломана. И, судя по всему — совсем недавно. У Фомки-Черепа фамилия Череп, а Фомка — прозвище. Ну, ну.

Линь Сао поднял руку. Отряд остановился. Замер, даже дышать, кажется, перестали.

Арехин слышал многое. Не слышал только людей за воротами.

Тогда он, приготовив на всякий случай браунинг-специаль, шагнул в дверь.

За ним, с маузером в революционной руке — тезка Он.

— Заходим, — скомандовал Арехин остальным.

Китайцы быстренько перестроились и по одному втянулись внутрь.

Куда дальше?

Чутье выведет. Пресловутое классовое чутье, таинственное сыщицкое чутье и обыкновенное человеческое. Зерно в морозную ночь издалека слышно.

И не только зерно.

— Вы позволите зажечь факелы? — спросил Линь Сао.

— Это вы хорошо придумали, — согласился Арехин.

Припасливые китайцы достали палки, пропитанные смолистым составом (наверное, китайский секрет) — и через минуту почти тридцать факелов осветили округу. Горели они ровно, и, несмотря на порывистый ветер, не гасли. Знать, не такой он и порывистый, ветер-то.

Они вышли на железнодорожные пути. Точно, совсем недавно здесь стоял состав, вон ещё мазута накапало. А впереди был амбар, большой, просто громадный, не три — тридцать составов вместит и не поперхнется.

— Нам туда, — сказал Арехин.

Линь Сао воткнул свой факел в сугроб, что намело у стены. Правильно, чтобы не подстрелили. А сам тихонько-тихонько пошел к амбарным воротам.

Арехину было проще — у него не было факела, и потому он опередил Линь Сао на два шага. Тот не протестовал: лучше иметь плохой щит, чем не иметь никакого.

Здесь двери были зарыты, но не на замок, а просто силою трения. Запах зерна, запах крови, запах…

Линь Сао что-то скомандовал, и китайцы подошли поближе. Раз, два — навалились на ворота и на три-четыре их раскрыли. Начали раскрывать, потому что ворота тяжелые, инерция торопиться не дает.

Наконец, они раскрылись достаточно широко, чтобы четыре китайца в ряд шагнули внутрь. Вторая четверка была без факелов, зато с карабинами наготове, готовые выстрелить и убить — где ж здесь промахиваться-то.

И действительно…

Зерно было здесь. Много зерна. Горы. Все три эшелона без малого.

Но эти горы были усеяны крысами. Они оглянулись на вошедших — все, разом, и миллионы алых огоньков вспыхнули во тьме.

В следующую секунду крысы бросились на людей.

Арехин слышал, как взвизгнул тезка Он, начал стрелять из маузера, а потом и бомбу бросил — к счастью, забыл выдернуть чеку. Сам Арехин работал ногами, досадуя, что не взял более подходящего оружия. Но Линь Сао вежливо оттеснил МУСовцев:

— Орлы мух не клюют.

В распахнутые уже полностью ворота вошли все китайцы, стали в шахматном порядке, выстрелили по разу — чтобы разрядить карабины, а потом прикладами начали уничтожать крыс. Четверо светили, двадцать убивали. От одного удара погибало два-три крысы — так плотно они бежали. От десяти — двадцать пять. Каждый китаец делал сорок ударов в минуту, значит, за минуту погибала тысяча крыс. За десять минут — десять тысяч. Хай, хой, хай, хой — задавал ритм Линь Сао.

Порой крысе удавалось вскочить на штанину, даже на грудь, но тут на помощь приходил китаец с факелом: свободной рукой он просто хватал крысу поперек тела и давил — быстро, очень быстро.

Через четверть часа ритм снизился — не китайцы устали, а крыс стало меньше. Ещё через полчаса стало ясно, что победа за людьми, победа полная и окончательная — в данном сражении.

— Крысы — странные существа. Вы знаете, девять европейцев из десяти крыс боятся. Кошек, гораздо более опасных существ, не боятся, а крыс боятся.

— Крысы, если их много, любую кошку сожрут, — ответил Орехин.

— Но человек боится даже одну крысу, разве нет? Особенно женщина.

— Ну, бабы…

— Александр, вы же революционер! Женщина — полноправный человек, не хуже мужчины. И убить крысу что мужчине, что женщине — самое пустяково дело. Хлоп кулаком, и нет ее, только бить нужно решительно, не сдерживаясь. Да и десять крыс — не велика опасность для человека. И даже сто. Сколько кроликов загрызут тигра?

— Ну, мы-то не тигры.

— Но и крысы даже не кролики. Легенды про пятифунтовых крыс так и остаются легендами. Полфунта, максимум — фунт, но это уже крысиный король. Большие? Хвост у них большой, а сами — на одну ладонь посадишь, другой прихлопнешь. Это если не бояться, конечно.

— Да я и не боялся.

— Вы. Александр, были безрассудны. Зачем бросились вперед, зачем стали не только руками рвать, но и зубами?

— Если честно, струхнул я сначала. А потом разозлился. Вон, думаю, китайцы, давят их, как клопов. А я чем хуже?

— Вот и пейте теперь неделю порошки, чтобы заразу какую не подхватить.

— И все же, Александр Александрович, отчего же их боятся, крыс?

— Загадка. Я думаю, это они внушением нагоняют страх.

— Внушением?

— Именно. Что мы знаем о способностях животных? Новобранцев сколько обучать нужно, чтобы строевые приемы выучили? А птицы — мозга чуть, а как слаженно стая каких-нибудь грачей в воздухе эволюции выделывает. Или рыбы, уклейки, мозгов совсем капля, а в воде строй держат лучше семеновцев. Вот и крысы… На одной волне у них с человеком мозг. Даже лучше. Они нам могут внушать, а мы им нет. Чем больше крыс, тем сильнее внушение. Могут внушить, что перед тобой командир, большой вождь, да кто угодно. Сунут газету, и скажут, что это мандат мандатов.

— Но погодите. Александр Александрович, кто-то ведь должен сунуть эту бумагу. Не крыса же?

— Не знаю. Какого-нибудь человека подчинят себе, и заставляют представлять, кого понадобится. Вот хоть Ешкина. А других заставляют в это верить. Так они и похитили три эшелона.

— Зачем?

— Зерно им, как сказал Максимилиан Леонардович, для себя нужно. Каждая крыса рожает пятнадцать крысят, если корма вволю, то и больше. А те зреют на сытных кормах быстро и тоже начинают плодиться.

— Точно! Я в журнале читал, что пара мух может слона за три дня съесть — в Африке, понятно.

— Вот-вот. Мы не в Африке, и слоны у нас в диковинку, а вот зерно…

— А что будет с зерном?

— Что обычно. Перемелется — мука будет.

— Но крысы… Они, получается, умные?

— А люди? — спросил Арехин.

И тезка Он начал думать.

Е-карету мне, е-карету!^{37}

Удобство – штука условная. Ещё и в девятнадцатом веке было привычно читать и писать за конторкой, стоя. Даже сейчас есть активные приверженцы стоечтения, и доводы их, возможно, не беспочвенны.

Ну, а чтение сидя распространено чрезвычайно. Собственно, оно и есть эталон. Библиотеки ориентированы именно на подобных читателей, а уж библиотекам стоит доверять – профессионалы. Гигиенисты тоже поучают: читать следует за столом. Но фракция читающих лежа не отступает и не сдается. Число любителей почитать на диване, в гамаке, на пляжном песочке достаточно велико, чтобы о них помнить, их любить, о них заботиться.

Но заботятся как-то средненько. Ненавязчиво. Почти равнодушно. В этом я убедился, зайдя в компьютерный салон – один, второй, третий. Приблизительно треть книг я читаю в традиционном виде, а две трети – в виде файла. И пропорция с каждым годом меняется в сторону электронных версий. Для чтения сидя у меня десктоп, а если вдруг захочется полежать – рядом с диваном на журнальном столике ноутбук. Приспособился, но всё ж не то. А тут как раз обзоры почитал, да и денежка осталась. Плюс - жена чтение с монитора не приемлет категорически, и приходится покупать бумажную версию, в сумме выходит куда дороже, чем е-читалка ("В банке денег накопи – с Белинским Гоголя купи!"). Вот и решил потратиться.

Увы, не было читалок в продаже. Спрос на них в Воронеже мизерный. Под заказ привезут, а так не держат.

Это меня охладило, и заказывать я не стал. Погожу. Во всяком случае, покамест они таковы, каковы есть – серенькие, маленькие, убогонькие. А ещё – читалки несамодостаточны. Электрическая книга без компьютера ни в библиотеку, ни в книжную лавку обращаться ведь не может. Процесс происходит в два действия. Действие первое: я открываю ноутбук, и, не сходя с дивана, стучусь в библиотеку, скачиваю книгу. Книга в программной читалке предстает передо мной во всем великолепии: отличный переплет, шикарная бумага, цветные иллюстрации – царевна!

Действие второе: я переношу файл на читалку железную, и она, словно злая волшебница, заколдовывает мою царевну: и глаза не те, и прическа, и всё-всё-всё тускло, невзрачно, жалко. Лягушка, обыкновенная лягушка! А мне лягушку хоть сахаром облепи, в рот не возьму.

Так зачем оно мне, такое второе действие? Исключу-ка его. Тем более, что есть и третье действие: работа с текстом. Ведь книжку не просто читают, зачастую с ней работают. Подчеркивают понравившиеся места, цитируют, оставляют замечания (Sic! NB! Архигрупость!), просто рисуют на полях рожицы. На ноутбуке это возможно. С гаджетом - поди, поработай. Видно, производители не считают пока соответствующие устройства делом архиважным. Или книга просто плохо перекладывается на специализированный девайс? Вот и шахматные девайсы поначалу развивались очень бойко, но сейчас перешли в разряд игрушек пониженного спроса: и профессионалы, и любители предпочитают программные продукты, ориентированные на ПК.

Десктопы, ноутбуки, теперь вот нетбуки, цифровые фото- и кинокамеры, коммуникаторы, даже цифровые телескопы за пять лет прошли изрядную дистанцию, читалки же не спешат.

Может быть, потому, что не спешат читатели?

Куда, собственно, спешить? На кладбище? Треть жителей России книг не читают вообще. Не сделали привычки, считают, что книга сушит. А читают каждодневно – менее четверти грамотных. И это бы не беда, но запойные книгочеи зачастую люди зрелого возраста, а трезвенники – молодежь. Поскольку будущее определенно принадлежит молодым, то следует ожидать дальнейшего сокращения круга читающих. Раз так, то стоит ли развивать технологии для вымирающих динозавров? А молодежь не читает книг не из врожденной порочности натуры, а лишь потому, что книга потеряла свое значение. Вдруг причина снижения интереса к книге необорима? Вдруг прошло её время, как прошло время огнива, сахарных щипцов, папиросных машинок, драмкружков и народных театров, карет и паровозов, волшебного фонаря и домашнего вертепа? И потому призывать производителей развивать электронные книги столь же продуктивно, как обращаться к автогигантам с просьбой обновить модельный ряд телег, кибиток, тарантасов и дормезов.

Конечно, книгочеи без боя не уйдут. Ещё ждут нас кампании "Книга – лучший друг человека", "Книгу в каждый дом", "Пятьсот книг" (с льготным банковским кредитом) и прочие.

В конце концов, на пять процентов населения и писатели, и издатели могут рассчитывать твёрдо.

Нежданное Оружие или Praemonitus praemunitus^{38}

Любопытно, попав в новое место, пройтись по улицам и переулкам, заглянуть в лавки, где выложены грамотно подобранные товары для туристов – африканские маски, отпугивающие, а то и приманивающие злых духов, запечатанные перстнем Соломона арабские кувшины, в которых, быть может, томятся выдержанные джинны, эскимосские поделки из моржовой кости, при правильном обращении оборачивающиеся ледовыми вурдалаками, наконец, старые, исполненные магией номера "Компьютерры"… Чего только не найдешь в этих лавках! Жаль, далеки они от нас, и нужно лететь на край света, в Бомбей, Порт-о-Пренс, Харбин или в деревеньку Каменка незнамо какого уезда: в каждой стороне есть своя Каменка, поди, угадай...

Но порой неожиданности подстерегают за порогом собственного дома: почтовый ящик, мимо которого мы ходим вот уже тридцать лет, оказывается гнездом полярных шершней, пересохший фонтан – гасителем счастья, да и сам порог не порог вовсе, а уснувший до поры Блуждающий Чемодан. Близость и обыденность, каждодневное присутствие действуют, будто очки-невидимки, но вот случайное движение сметает очки с носа, и даже страшно становится – какие, однако, диковины нас окружают.

Свежий взгляд способен принести нечаянные плоды в любой отрасли. В литературе и искусстве, правда, первопроходцы получают больше шишек, чем пышек – потребителю нужно время свыкнуться с новыми формами и приёмами, потребитель любит привычное, недаром практически все пьесы Чехова встречались публикой весьма прохладно. Зато потом…

В военном же деле неподготовленность противной стороны к нововведениям есть дополнительное преимущество, умножающее эффект применения нового оружия, будь то танки, газы или атомная бомба.

Потому литература может стать важным элементом гражданской обороны: описывая действие покуда несуществующего оружия, она тем самым морально готовит население, предупреждает. А кто предупрежден, тот вооружен. Еще Александр Сергеевич Пушкин, рассказывая историю создания системы раннего обнаружения "Золотой Петушок", писал прямо и откровенно: "Сказка ложь, да в ней намёк".

И потому я хочу внести свой вклад в обороноспособность страны, предупредить о видах вооружения, доселе гражданской обороной не учтённых. То есть немножко прилгнуть, выражаясь деликатнее – посочинять.

Номер первый в списке Нежданного Оружия – мороз-поле, в экспортном исполнении экзофризер. Оружие, генерирующее холод не внутрь ящика, контейнера или даже цеха, а наружу. И как генерирующее! Целые губернии среди осени погружаются в трескучие морозы, когда и птицы мерзнут на лету, и слезы, и солдаты вероятного противника. На первый взгляд, появлению подобного оружия препятствуют законы термодинамики, но открытие Генриха Нафферта позволяют эти законы если не отменить, то обойти. "Снежная Королева", первая и пока последняя установка мороз-поля, получила боевое крещение в ноябре – декабре 1941 года во время битвы за Москву. В 1942 году эксперты признали установку шарлатанской, вредительской и подрывающей боевой дух – морозились ведь не только чужие, но и свои. "Снежную Королеву" размонтировали, и лишь бегство изобретателя в Навь-Город спасло его от карающей длани соответствующих органов.

Номер второй – Египетская Тьма. Тихий взрыв, цепная ку-реакция, и в результате в радиусе R электромагнитные колебания затухают необычайно быстро. Гаснет свет Солнца, радиоволны падают на землю и высыхают, и даже обыкновенная свеча сгорает бессветно. Колпак Египетской Тьмы может накрыть место дисклокации войск противника, а может и его столицу. В зависимости от мощности примененного заряда, Тьма длится дни и недели. В результате попавшие под удар Египетской Тьмы люди полностью деморализованы, а материальные ценности полностью сохранены.

Номер третий – Чернодырная бомба. Как следует из названия, при взрыве её образуется небольшая черная дыра, которая поглощает противника – с танками, пушками, столицами, а то и страной целиком. Вместо страны – сфера Шварцшильда, которую следует обходить стороной. Не зря ведь на камне написано "Прямо пойдешь – сгинешь без следа". Вариант – чернодырная граната. Применяется против особо непонятливых врагов.

Номер четвертый…

Нет, лучше погожу. Кабы чего не вышло. А то ведь пришли люди в штатском к писателю Картмилу, который сгоряча изложил конструкцию и сам принцип действия ядерного устройства прежде срока, и тем едва не изменил ход истории. Правда, японцы его рассказ не прочитали, и потому Хиросима для них оказалась полной неожиданностью.

Но мы-то не в Японии, мы читать любим…

Прорехи в шинели^{39}

Даже у великих писателей есть произведения, о которых многие только слышали. Например, "Выбранные места из переписки с друзьями" Николая Васильевича Гоголя. А о "Гансе Кюхельгартене" мало кто и слышал. Но уж "Шинель" знают все. В школе проходили, сочинение писали, экранизацию смотрели. Даже читали, благо вещица-то небольшая, за один присест одолевается.

Люди, хоть как-то причастные к литературе, знают, а зачастую и повторяют известное изречение Достоевского (или Эжена Мелькиора де Вогюэ, кто их разберет): вся русская литература вышла из гоголевской "Шинели". О "Шинели" дельно и умно писали Анненков, Белинский, Эйхенбаум, Сарнов, Алексеев. Да разве только они? Кто только не высказывался о повести в меру собственного разумения и таланта, распарывая её и вдоль, и поперек, исчисляя, отмеряя и взвешивая каждый стежок, каждое слово.

Казалось бы, что нового можно найти в истории бедного человека, лишенного обретённой радости, шинели, и оттого угасшего в печали?

И всё-таки рискну.

Есть один вопрос, который заставляет иначе отнестись ко всей истории с шинелью петербургского чиновника.

Вот он:

А БЫЛ ЛИ БАШМАЧКИН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЕДЕН?

Обыкновенно читатель принимает это на веру – был, конечно же, был.

Но стоит взглянуть на факты без предубеждения, и открывается не столь однозначная картина.

Итак, Башмачкин – "маленький человек", вечный титулярный советник. Что это значит? Почему вечный?

До титулярного советника включительно чины идут более-менее резво, за выслугу лет. Титулярный советник, чин 9 класса, на год написания "Шинели" соответствует капитану пехоты, ротмистру кавалерии, капитан-лейтенанту флота. Девятый класс давал право лишь на личное дворянство. А чин восьмого класса, коллежский асессор – на дворянство потомственное. Это иное качество, сродни номенклатуре. Дабы не плодить избыток потомственных дворян, ограничить приток "чужих", переход в восьмой класс был сознательно затруднен: требовалось иметь университетское образование, сдать экзамен на чин или вообще как-нибудь отличиться по службе (при Александре Втором планку потомственного дворянства подняли до действительного статского советника, чина вполне генеральского). Акакию Акакиевичу шанс отличиться давали, но при этом требовалось от него документы не просто копировать, а составлять самому, пусть и по шаблону. Премудрость оказалась непосильна для Башмачкина, увы, и он застрял в титулярных советниках навсегда. Однако ж и капитан, и ротмистр, и титулярный советник – люди в той жизни далеко не последние. Титулярным советником был Пушкин. Лермонтов – поручик (двенадцатый класс). Правда, потомственными дворянами они уже были по праву рождения. Литературные ж герои – Шпонька, Хлестаков, Бальзаминов – и вовсе мелочь, "елистратишки". Так что для человека без больших амбиций жить в чине титулярного советника было совсем не зазорно (с амбициями другое дело, вот хотя бы случай Афанасия Фета – впрочем, это история для другого раза).

Чин чином, а деньги деньгами.

Гоголь называет размер жалования Акакия Акакиевича: четыреста рублей в год или около того. Счет, разумеется, ведется на ассигнации. Четыреста рублей – много это или мало?

Зависит от того, кто считает. И сколько людей живут на эти четыреста рублей. У полковника, например, жалование все восемьсот, но вдруг у него жена, пять детей и старушка мать? Нет, на жалование в России жить всегда было непросто, традиция платить гроши и распекать за взяточничество идёт издалека, но всё ж можно было жить и без взяток.

Другой литературный герой, Бальзаминов, существует на значительно меньшие деньги, сто двадцать рублей в год, втроем – сам, его матушка плюс прислуга Матрёна, но одет по моде коллежских регистраторов. Правда, живет он не в Петербурге, а Москве, зато позже Башмачкина. Инфляция тогда была небольшой, рост цен по сравнению с современными темпами мизерный, а всё же, а всё же… Человек невыдуманный, петербуржец Михаил Чигорин, жил ещё позже, и, покуда не бросил службу и не отдался целиком шахматам, довольствовался жалованием в те же четыреста рублей или около того. Жил скромно, но опять же имел на иждивении жену и дочь.

В частном секторе экономики жалование в двести пятьдесят рублей (в год, разумеется) являлось достаточным аргументом, чтобы приказчик из Петербурга отправился в Воронеж, в книжный магазин Ивана Саввича Никитина. Правда, это был приказчик простой, дюжинный. Приказчики же высшего сорта, приказчики-"аристократы", знавшие языки, умевшие играть на пианино (в книжных магазинах продавали ноты, и потому стоял инструмент для демонстрации покупателям новых сонат) получали всё те же четыреста рублей или около того. На десять ртов мало, на три-четыре – пристойно, одному же хватало вполне и обновку купить для шику, и вина попить, и на прочие радости холостяцкой жизни.

Акакий Акакиевич Башмачкин одинок. В еде неприхотлив, одежду и обувь носит с огромным бережением, всех излишеств один только чай. Карты, водка, табак и женщины ему совершенно чужды. Страсть Башмачкина есть переписка, но страсть эта не разорительна, напротив. Нет ни пишущих машинок, ни копировальных агрегатов, и потому хороший переписчик всегда в цене и при деле. Тот же Иван Саввич Никитин, какой-никакой, а купец, не дрожащий над каждым рублем, сокрушается: дорого просят за переписку его поэмы "Кулак", приходится над беловиком сидеть самому. Акакий Акакиевич очень хороший переписчик, по мнению И. В. Алексеева – мастер каллиграфии, и всегда может пополнить свой бюджет надомной работой.

И потому непонятно: куда, собственно, у Акакия Акакиевича Башмачкина уходят деньги?

Впрочем, Гоголь дал своему герою копилочку с сорока рублями, которые отложил по грошику герой "Шинели". Не сколько ради самих денег дал, а чтобы подчеркнуть бережливость натуры Акакия Акакиевича. Но вопрос об исчезновении денег от этого только вырастает до капитальных размеров: КУДА УХОДЯТ ДЕНЬГИ?

Подозреваю, их у Акакия Акакиевича забирал Гоголь. Прореху в кармане шинели сотворил, вот деньги за подкладку и падали. Её, старую шинель распороть, деньги достать – хватит пять новых шинелей построить.

Гоголь писал повесть с заранее обдуманными намерениями – показать страдания несчастного чиновника. Чтобы читатели жалели бедного маленького человека. А если он, человек, не беден и не мал, нужно его таким сделать. Так уж сложилось, что русские классики к герою большому, волевому, успешному относились с подозрением, искали в нем изъян, короче, не любили. А вот вывести человека маленького, слабого, беззащитного, наслать на него двунадесять бед – самое милое дело. Позитивное мышление, счастливый финал – это не для нас. Даже изобретательный Чичиков во всех своих предприятиях терпит фиаско, будь то история с таможней, с мертвыми душами или с поддельным завещанием. Героев же более достойных ждут одни лишь разочарования, тяготы да крах. Если Лиза, то бедная, если Антон – непременно горемыка. Хорошо, если только на каторгу пошлет героя автор, а то ведь и под поезд толкнет пером, и в сумасшедший дом отправит, а уж разорит, расстроит свадьбу, прогонит из родовой усадьбы – будьте уверены. Левша, Печорин, Ленский, семья Болконских, Анна Каренина, – только начни кладбище литературных героев заселять, не кончишь. Ободрить, хлопнуть по плечу, дать толковый совет – не дело писателя, нет. Писатель садится рядышком с героем и сочувственно плачет.

Почему?

Молчит Русь. Не дает ответа.

Золотой век^{40}

Итак, сбылось, сбылось, сбылось! В очередной раз!

Совсем недавно я мечтал о заочном хоккее, и на тебе! Любой желающий за умеренную сумму в сорок евро может стать участником всемирного шахматного турнира Mundial Chess, не покидая родных Васюков. Появился шанс выиграть крупный приз, а то и получить путевку "всё включено" на турнир уже традиционный – южное небо, кастаньеты, сеньориты, мадера…

Конечно, шахматы - не совсем хоккей, но не всё сразу. Да и многие ль из нас крепко стоят на коньках? Катков мало, зимы слякотные, лёд скользкий… А в шахматы играют все. По крайней мере, знают, что есть белые, а есть чёрные. Этого вполне достаточно, потому что – внимание – в турнире Mundial Chess можно пользоваться помощью компьютера! Современные шахматные программы на современных же компьютерах способны выиграть у любого гроссмейстера, тем более в блиц, и потому с таким союзником не страшно замахнуться и на самое высокое место. Ситуация сравнима с разрешением использовать в боксерском поединке револьверы. Вклад полковника Кольта в дело всемирного равенства ставит его в один ряд с Сен-Симоном, Жаном Жаком Руссо и прочими поборниками либерте, эгалите etc. Правда, гроссмейстеры тоже стреляют недурно. К тому же не одними кольтами богата оружейная лавка: кто-то запасся автоматом Калашникова, а кто-то и Большой Бертой. Но всё же тенденция несомненна, компьютеризация шахмат продолжается, и продолжается успешно.

Пока продолжается.

История учит (хотя, как известно, учение никому на пользу не идёт), что кольтовое равенство длится недолго, по крайней мере, в отдельно взятых странах. В царской России никаких трудностей с приобретением револьвера или ружья не было. Купи и владей. Алексей Пешков (Максим Горький), будучи под гласным надзором, ходит по улице с револьвером – и ничего. Владимир Ульянов в ссылке балуется ружьецом, истребляя зайцев (не "Антидюринг", но "Антимазай") – и опять ничего. А сейчас поди, купи "Беретту" или пистолет Макарова... Лучше и не пытаться. Власть решила, что детям спички, а взрослым револьверы доверять не стоит – так тому и быть. Слишком много равенства – нехорошо. Без оружия народ спокойнее. Тревожно, когда "кольт" доступен школьникам, недалеко и до беды, придёт и начнет пальбу. Хотя, наверное, боятся не этого. Государство ходит в другие школы. Нет, для государства во сто крат опаснее, если за оружие возьмутся не школьники, а учителя и прочая бюджетная братия. Пусть уж остается кольтовое неравенство – у одних есть, а другим никогда.

Не удивлюсь, если в недалеком будущем компьютер приравняют к револьверу. Решат, что свободный доступ к информации с последующей обработкой оной - штука для государства опасная. В некоторых странах уже решили. Конечно, вслух об этом говорить не станут, а скажут, что от компьютеров вред самим обывателям. Мол, слишком часто они, компьютеры, становятся инструментом нарушения законов. С помощью компьютера можно потреблять продукты интеллектуального труда, ничего не платя правообладателям. Преступление? Ещё какое. И для пресечения самой возможности подобных деяний введут ограничения. Для владения компьютером потребуется специальная лицензия, каждый компьютер будет регулярно проходить перерегистрацию – за счёт владельца, разумеется, появится компьютерная полиция с правом круглосуточного доступа к ПК и проч.

Компьютерное лобби не позволит? Когда встает вопрос о власти, экономические интересы уходят на второй план. Вон, оружейное лобби тоже протестовало против запрета права на оружие, а толку?

Но пока компьютер со мной, пока ещё длится золотой век ПК, нужно этим пользоваться. Зайцев пострелять. Или вот в Mundial Chess записаться. Впрочем, я на это праздник жизни не собираюсь. К чему мне призы, если не далее, как час назад я выбросил в корзину извещение от канадской лотереи на полумиллионный выигрыш. Везет мне в эти лотереи несказанно. Что странно, никаких билетиков я не покупаю. Насчёт поиграть с гроссмейстерами – я и так еженедельно играю, с настоящими, из мяса и костей, без обмана. Лучше я к сорока евро добавлю ещё двадцать, аккурат хватит на фирменную эргономичную клавиатуру. Вчера ходил в салон, а – опять не было. Завтра поищу в другом месте. Куплю, и сразу тексты станут гладкими, пригожими, эргономичными.

Право мыслящего^{41}

Военная цензура любила черный цвет. В письмах с фронта всякие сомнительные слова или целые фразы замазывались непросветными чернилами: смотри, не смотри - одно. Цензура же гражданская отмечалась цветом белым: запретят газете в последний час публиковать какой-либо материал, а заменить нечем – и появлялся на полосе белый квадрат или прямоугольник. Люди, читая письма и газеты, старались угадать, какое именно слово замазали, какая статья неугодна власти. Гадая, размышляли, и потому порой находили то, что и не терялось.

Так, по крайней мере, обстояло дело в первую мировую войну. Затем процесс рационализировали, подозрительные письма просто уничтожали, а с автором могли и поработать на предмет "дурак или враг?". Газеты же писали только проверенную, утверждённую правду, и потому ни один дюйм площади зря не пропадал. Заодно и досужие умы лишалась предлога для гаданий. Временно. Отсутствие информации - тоже информация, нужно только осознать, что страницы вырваны, даже если нумерация идёт строго по порядку. Помогают понять неладное нестыковки и странности в сюжете, а также заявления людей, читавших ту же книгу, но в более раннем издании.

Добившись полной добродетели газетчиков, цензура взялась за литературу и искусство. И отечественных авторов не щадили, а уж авторов заграничных, переводных стригли и брили в соответствии с господствующими вкусами и указаниями. А как работали с кинолентами кудесники ножниц и клея! То обыкновенный фильм превращался вдруг в двухсерийный, то, наоборот, двухчасовая картина ужималась до семидесяти минут. Искушенные кинозрители только перемигивались – самое интересное, конечно, вырезали! Находились очевидцы, смотревшие фильм в Париже или хотя бы в Ужгороде по телевизору, и, слушая пересказы, остальные только слюнки утирали. Даже музыку держали в узде – про папочку cool заграничным гастролерам петь разрешали, а про Распутина – ни-ни. Правда, магнитофоны простые, а потом и видеомагнитофоны сводили работу цензоров на нет, из чего следует, что цензура в определённой мере способствует всем видам прогресса.

Природа не терпит пустоты, но ещё больше пустоты не терпит человек. Незнание, то есть пустоту информационную, хочется заполнить чем угодно - инстинктивно. Лучше бы заполнить знаниями, но не всегда это возможно. Иногда не хватает знаний, иногда представления где, она, пустота, собственно, находится. Ноет, тянет, даже гложет, а место локализовать не удается. Иногда пустоту закрывают щитами с грозной надписью – "Не встревай! Убьёт!" а иногда маскируют столь искусно, что кажется, будто не незнание это, а, напротив, единственно верное знание на этой планете. Видишь ряды стеллажей, заполненных бесчисленными документами, книжные шкафы, забитые фолиантами, и считаешь, что уж где-где, а здесь у нас полный порядок.

Но только покуда не посмотришь пристальнее.

Если в книге по тем или иным причинам пропущена страница, а то и дюжина, читатель автоматически, по праву мыслящего, получает лицензию на домысел. Из контекста, из опыта, а то и из своих снов и фантазий он пишет, пусть и нечувствительно, пропавшие страницы заново. Если противоречий ни с предыдущим, ни с последующим текстом нет, реконструкцию можно считать состоявшейся, хотя утверждать, что заполненное в точности соответствует утерянному, пожалуй, рискованно. Да ещё и предыдущий и последующий тексты тоже случаются с лакунами, и порой дыр в повествовании больше, чем основы. Пропущенные фрагменты в кинофильмах и романах у многих получались много ярче и красочнее, нежели у оригинала.

Бумажка цвета сирени или Утраченные ценности^{42}

Бумажка цвета сирени, в меру мятая, в меру потертая, лежала в кошельке, а кошелек – в старом портфеле, который с незапамятных времен валялся в кладовке, дожидаясь Большой Чистки. Дождался. Понадобилось место, и я вытащил портфель, но прежде чем выбросить, посмотрел, что внутри. Вдруг что-то нужное, полезное или просто интересное. Из нужного оказалась газета девяностого года, из полезного – консервный нож, а из интересного – маленький тощий кошелек в потайном отделении портфеля. Я кошелек достал, открыл – и пожалуйста, банковский билет в двадцать пять рублей.

Когда-то на эти деньги можно было съездить из Воронежа в Москву и обратно, да еще на метро раз пятьдесят прокатиться. В общем, аккурат на Однодневную Поездку В Столицу По Делам. То ли дел не случилось, то ли еще что, но денежка осталась неистраченной, и, как это обыкновенно бывает с дарами лукавого, превратилась в совершеннейшую ерунду.

Увы, деньги утратили некогда присущую им функцию, функцию сокровищ. Теперь они предмет скоропортящийся. Чуть забылся – все, пиши пропало. Протухли. Находка клада в миллион, а хоть и в миллиард рублей купюрами банка России образца тысяча девятьсот девяносто шестого года никого счастливым не сделает, а сделает либо философом, либо пациентом психиатрической больницы. "Банковские билеты обеспечиваются золотом, драгоценными металлами и прочими активами Государственного Банка" – ничтоже сумняшеся печатали на советских деньгах. На сегодняшних деньгах не пишут ничего, кроме угроз фальшивомонетчикам. А зря. Честные люди обязательно бы оттиснули что-нибудь вроде "Best before yesterday", "Использовать вчера". Тем самым и невинность была бы соблюдена, пусть отчасти, и капитал приобретен – политический. Кто знает, как оно завтра повернет, к плахе ль, к стенке, к фонарю…

Не сокровища деньги, совсем не сокровища. И это касается не только рублей. Коллега хотел квартиру побольше. Двушку продать, а трёшку купить. Тесно с женой, детьми и тёщей в двушке-то. Но денег не хватало. Поехал на заработки в жаркое место. Жаркое в буквальном и в переносном смысле: столбик термометра к пятидесяти тянется, постреливают порой. Все прошло хорошо, не убили, не обманули, но по возвращении денег не хватать стало только больше: цены на жилье росли быстрее, чем он зарабатывал доллары.

Сестерций Августа стоил столько же, сколько сестерций Тиберия или Клавдия (о Нероне умолчу), но рубль Горбачева ничего не стоил при Ельцине, а рубль Ельцина – прах сегодня.

Но ведь есть же люди, которые совсем неплохо управляются с деньгами. Они, деньги, у этих людей не мрут, как гриппозные свиньи, а набирают вес и плодятся как свиньи, здоровые во всех отношениях. Отчего такое возможно?

Во время второй мировой войны Германия печатала одни деньги для Рейха, другие – для оккупированных территорий. Вдруг и сейчас случается нечто подобное? Быть может, есть два сорта денег, один для плебеев, другой для патрициев? Деньги патрициев функцией сокровищ обладают, деньги плебеев представляют собой лишь самоиспепеляющиеся бумажки. Инфляция пожирает заначки плебса, патрицианские же состояния ей не по зубам.

Или же поменялась физика денег? Если прежде, при царе Горохе деньги были статичными, то теперь они динамичны. Лежать на месте для них смерти подобно. Деньги определенно связаны со временем.

Формулу "время = деньги" стоит понимать буквально. И тот, кто владеет временем, владеет и деньгами. Деньги есть показатель скорости во времени, как километры в час – показатель скорости в пространстве. И потому копить деньги столь же полезно, как копить показатели спидометра. Раньше деньги олицетворяли вещество – золото, серебро, платину, олицетворяли пространство – угодья, поместья, леса и горы. Теперь они олицетворяют время, возможность сегодня сделать то, что все остальные сделают завтра. Упустить момент, и сделать сегодняшнее дело завтра, а, хуже того, послезавтра – обесценить капитал.

Эх, если бы я на те двадцать пять рублей съездил тогда в Москву, быть может, история была бы другой.

По крайней мере, моя история.

Цивилизация в опасности!^{43}

Июль я провёл в деревне. Воздух, речка, солнце, простор, тишина. По возвращении в город нашёл в почтовом ящике извещение из налоговой службы. Мне предлагалось уплатить шестнадцать тысяч девятьсот рублей налога на квартиру. По четыре с лишним тысячи за этот год плюс перерасчет за три предыдущих. А не заплачу, пойдет пеня, мало не покажется.

Квартира у меня обыкновенная, из простых, и год назад налог составлял семьсот девяносто три рубля сорок девять копеек. Я ещё радовался – вот как точно федеральная налоговая служба считает, до копеечки. Платил, естественно, в срок. И на тебе! Сюрприз!

Неужели, пока я предавался буколическим радостям, налог вырос на порядок? Все бывает, но чтобы его ещё и задним числом взять решили, три года спустя? Тоже исключить нельзя, но сомнительно. В деревне я следил за новостями, и уж как-нибудь известие о новом налоге запомнил бы. Или это закон секретный? Поискал в Интернете, поспрашивал на форумах. Нет, никаких Больших Скачков (налоговых) пока не было.

Попытки поговорить с ответственным лицом по указанному в бумаге телефону успехом не увенчались. То есть дозвониться удалось, разговора не получилось. "Платите и не мешайте работать". Пришлось в век электронных коммуникаций идти в присутственное место самым натуральным образом, ногами. Пришёл. Народу, как водится, полным полно. Поначалу я слышал уже привычное – "платите и не мешайте работать", затем "пишите заявление и принесите справки от..., от..., и от...". Ходить за справками совершенно не хотелось, и я ответил, что я не на базаре, где меня обсчитала торговка, и поди, докажи ещё факт обсчета. Нет, на руках у меня казенная бумага с печатью и подписью ответственного лица, а в бумаге требование выплатить вместо семисот девяноста рублей – шестнадцать тысяч с лишком. Крепче факта не бывает, и я если и пойду, то лишь в прокуратуру, пусть проверят, не попадает ли данное деяние под какую-нибудь статью. Тут словно ангел над нами пролетел: все подобрели, стали вежливыми, едва ль не ласковыми. Умеют же, если захотят. У меня спросили номера телефонов и пообещали разобраться в ближайшее время. И разобрались: только я успел вернуться домой, как на сотовый позвонили и сообщили, что-де ошибочка вышла, компьютер попутал, и платить я должен не шестнадцать тысяч девятьсот, а все те же семьсот девяносто три рубля сорок девять копеек.

Хэппи-энд. Правда, наказание порока невозможно, нет наказаний для бездушной машины, но зато добродетель торжествует, а это главное.

Я бы и не писал об этом случае, зачем собственные неурядицы на публику выносить, если бы сутки спустя осознание случившегося не ввергло бы меня во вселенскую тоску.

Эх, если бы причина была в человеке! Лучше всего – в жулике, придумавшем нечестную операцию «не сама машина ходит, тракторист машину водит». Пусть этот хитрец подправил программу, и она стала обирать доверчивых налогоплательщиков. А дальше каким-нибудь изощренным способом из 16900 рублей (устал писать прописью) положенные 793.49 идут в казну, а оставшиеся 16106.51 самому хитрецу. Этот вариант был бы наилучшим. Действительно, человеческая натура неизменна, всегда и везде были, есть и будут люди, норовящие разжиться за чужой счет, это следует принимать во внимания и, доверяя, проверять каждый шаг булочной, прачечной и вот теперь Федеральной Налоговой Службы. Человек человека всегда проверить может.

Хуже, если за событием стоит не корысть, а обыкновенная некомпетентность и разгильдяйство. Корысть предсказуема, и, как следствие, управляема, а разгильдяйство – стихия. Поди, попробуй управлять стихией, когда каждый работник норовит бескорыстно совершить непредсказуемую оплошность. Выгнать бездарных работников? А откуда других взять? И всё же вариант не безнадежен. Пять процентов выпускников школ и вузов словно нарочно годятся для этой важной и ответственной работы, следует лишь потрудиться и отыскать их. Гораздо хуже, катастрофически хуже ситуация в том случае, если мне сказали правду, и на самом деле ошибся компьютер.

Ведь это не криво взломанная игрушка на самопальном компьютере пацанёнка глюк дала. Подразумевается, что уж где-где, а в Федеральной Налоговой службе и с программами, и с машинами полный порядок. И если при таком полном порядке происходят ошибки, цивилизация в опасности. Что, если «компьютеры ошибаются» при медицинских обследованиях? При проектировании автомобилей, самолетов и прочей техники? При управлении полётами? При банковских операциях? Сумму налогов проверить может каждый, ручка, бумага и пять минут времени, но может ли обыкновенный человек определить сбой компьютера при банальном исследовании уровня гормонов щитовидной железы? И будет не только платить лишние тысячи за лекарства, а ещё и глотать их, медикаменты, что несравненно хуже одной лишь утраты денег. А система противоракетной обороны? Какова в ней цена глюка?

Утратив контроль, с чем мы останемся?

Нет, лучше я буду считать, что ошибку допустил человек.

Так спокойнее.

Батарейка от Прометея^{44}

Вечные мифы потому и вечны, что говорят не о богах, титанах, подземных чудовищах и небесных драконах. Они говорят о людях. А человеческая натура за последние тысячелетия осталась если не неизменной, то по-прежнему низменной – если мерилом служит мнение пяти процентов высокоморальных обитателей Земли. Больше альтруизма, чем при Гомере, говорите? Христианские добродетели? Майданек и Освенцим куда прятать будем? Коллективная безопасность, ответственность всех за всё? Расскажите жителям взорванной Югославии. Грамотнее люди стали? Ну, разве что.

Но не буду о скорбном. Читал я недавно "Мифы Древней Греции" – и словно сводку боевых действий с нынешнего Олимпа просматривал. Даже не в перетолковании сюжетов дело. Дело в сути. В поведении человека и человечества. Олимп – он везде. Даже в Гвазде есть свой Олимп.

Все началось с пустяка (внимание, включаю воображение!!!). На чердаке деревенского домика, купленного по случаю у хорошего человека, попалась мне на глаза корзина всякого хлама – бесколёсых машинок, худых ведёрочек со сломанными совочками, кукол-инвалидов, попавших в окружение оловянных солдатиков образца тысяча девятьсот тринадцатого года, прочей дребедени, которую за собой оставляют дети, которую родители невесть зачем тащат на чердак – то ли из сентиментальных побуждений, то ли рассчитывая на новых детей или внуков. Среди прочего нашел я мельничку. Не кофейную, а ветряную, только игрушечную. И игрушечного же дона Кихота, одинокого, без Росинанта и без Санчо. Все бы ничего, да только если повернуть приметный рычажок, мельница начинала вертеть крыльями, без скрипа и довольно бойко, нагоняя приятный по жаре вечерок: погода стояла знойная, плюс тридцать восемь в тени, никакого движения атмосферы.

Я рычажок вернул в начальное положение. Мельница остановилась.

Я снес её с чердака, поставил на стол, тщательно протер салфеткой (из тех, которыми я чищу ноутбук), и опять включил. Вертится!

Что внутри, батарейка ли, заводная пружина? Я занялся делами: накачал воды из колодца, поиграл с Афочкой, попил пива, поспал даже, а мельничные крылья по-прежнему тихо вращались. Неужели вечный двигатель? То, что крылья вертятся от сквозняка, я исключил, накрыв мельничку коробкой от старого лампового телевизора (тоже нашел на чердаке, коробку то есть, а не телевизор). К одному мельничному крылу приклеил колокольчик от рыбацкой снасти. Три часа под коробкой звенело, потом перестало. Не мельничка остановилась, колокольчик отвалился.

Связавшись с бывшим хозяином, я узнал, что хлам на чердаке, в общем-то, не его. Как и я, он тот домик купил. Продавец перебирался то ли в Израиль, то ли в Германию (дело было при Андропове), и потому задёшево расставался с нажитым. Так куда, в Израиль или в Германию, попытался уточнить я. А какая разница, если вся семья аккурат за неделю до поездки попала в аварию. Ехали на старых «жигулях» по доверенности (они и машину уже продали), на встречную полосу выехал бензовоз, лобовое столкновение, пожар... В те времена не сообщали об авариях, а если и сообщали, то скупо, без деталей, в таком-то районе произошло дэтэпэ, есть пострадавшие – и всё. А что, собственно, меня беспокоит? Ничего, отвечаю, просто чердак чищу, хочу хлам сжечь. Не будет ли возражений? Жги, отвечал старый хозяин, только осторожно, сушь кругом.

Осенью сожгу, на пустыре, успокоил я, а лучше – упакую в мешок да увезу куда подальше, в овраг сброшу (в деревне проблему с мусором всяк решает по-своему).

Взял мельничку, взял инструменты (они всегда со мной, тот же ноутбук разобрать-собрать), убрал с верстака пылесосом невидимые пылинки и начал вскрытие. Игрушка простенькая. Маленький электромоторчик, питается от элемента, схожего со стандартным LR6. Ни надписей, ни маркировки, цилиндрик металла медного цвета – и только. Как выяснилось позднее, это и была сплав меди плюс три процента ещё кое-чего, столь же обыкновенного. Один конец цилиндра – плюс, другой, как водится, минус. И все это простейшее устройство (куда уж проще) дает электричество низкого напряжения, но изрядной мощности. Если правильно распорядиться, этот источник питания может не мельничку двигать, а танк – покуда танк не сломается. Вот уже год я нагружаю источник, как могу (непременное условие – не привлекать других и не привлекать внимания) – и пришел к выводу, что если передо мной и не вечный элемент, то очень близкий к тому. Медный цилиндрик отдает внутреннюю энергию безо всяких высокотехнологических ухищрений, вроде управляемой термоядерной реакции. Отдает, когда берут. А когда не берут, лежит себе спокойно, не искрит, не греется, внимания не привлекает. Просто медный цилиндрик. Видно, и это и есть настоящая высокая технология. Е эм цэ квадрат в действии.

Но интересно другое: если взять второй цилиндрик подобного состава и подобных размеров (плюс-минус несколько процентов роли не играют), прижать на пять минут к этому (время определено экспериментальным путем), то новый цилиндрик обретает все свойства исходного: инициирует другие цилиндрики и дает неисчерпно электроэнергию.

То есть фактически у меня неиссякаемый, чистый, удобный и безопасный источник энергии. Но что я, когда можно осчастливить человечество! Медная палочка в состоянии двигать плуги, сеялки, велосипеды, автомобили, поезда и танки, а при нужде так и дирижабли с аэропланами. Меди не расход, а сплошная экономия: не нужны тысячекилометровые провода, один стерженек полностью обеспечит целый дом – навсегда. Никаких электросчетчиков. Газ, нефть, уголь как топливо остаются не у дел. Электростанции – в музей, или переоборудовать под рестораны. Нефтяные платформы на переплавку (электропереплавку!)

Но на нефти и газе, на трубах и электростанциях, на линиях высоковольтных передач и двигателях внутреннего сгорания покоится нынешняя система. И инстинкт самосохранения системы соответствует её размерам. Долго ли я проживу, если заявлюсь вдруг со своей медной палочкой в приемную министра, в редакцию газеты или просто стану раздавать на площади вечные батарейки с инструкцией по применению? В мягком варианте объявят сумасшедшим, нуждающемся в строгом принудительном лечении, и полечат так, что я правописание жи-ши позабуду. В жестком варианте весь район объявят зоной эпидемии свиной эболы со строжайшей дезинфекцией (то есть сожгут и расплавят всё на три метра в глубину) и пятилетним карантином, а меня лично ждет бензовоз на встречной полосе.

У людей – одиссея, а у меня прометея вышла, то есть произведение, повествующее о горестях и бедах, поражающих непрошенных благодетелей человечества.

О чугунном безлошадном доне Кихоте сочиню в другой раз.

Играя с Клио, или Часы для Виктора Суворова^{45}

Пятый день я развлекаюсь стратегической игрой "День Победы". Что будет, если. Моделирую историю, правда, по чужим правилам. Начал с тысяча девятьсот тридцать шестого года. Правил мудро, тихо и мирно, строил заводы, улучшал инфраструктуру, разрабатывал новое оружие, а на сладкое – создавал электронно-вычислительные машины, таков у меня был секретный проект. В Испанию звали делить землю Гренады – не пошёл. Пакт Молотова-Риббентропа не подписывал. К Финляндии претензий не выказывал, Бессарабию назад не требовал. Прибалтийские страны обходил стороной. Даже полководцев не казнил, чем вызвал бурю негодования простых советских трудящихся, которую пришлось смирять сбросом на прилавки горы товаров народного потребления. Игра долгая, кропотливая, вот уже и финиш, а я не сделал ни одного выстрела. Не воевал, только готовился. Германия хоть и ненавидела меня на все минус двести, но напасть не решилась. Войны не случилось. А нет войны – нет и победы. В общем, никакого веселья. В другой раз обязательно стану буянить, чтобы не скучать.

И тут я подумал: а вдруг и реальные войны развязывают по единственной причине – от скуки, а уж потом приплетают для оправдания экономические интересы, нехватку жизненного пространства или борьбу за мир во всем мире? Оно, конечно, кощунство – считать, что миллионы гибли ради игры. Но играли-то одни, а гибли преимущественно другие. И даже смерть отдельных игроков ничего не опровергает: и после проигрыша в карты, бывает, стреляются.

Спросите нематоду, устрицу или майского жука, в чем смысл жизни – не ответят. Не в силу отсутствия органов слуха, речи и мышления. Просто вопрос для них изначально не имеет права на существование. Смысл жизни, как же. Ещё спросите, в чем смысл гексахлорана. Данность этой вселенной, и только. А наше дело – питаться и размножаться, что тоже данность этой вселенной. Если уж очень хочется – назовите это смыслом.

Иное дело - человек. Простых и коротких ответов не любит, особенно человек золотого миллиарда. Физиологический минимум – питание, кров и кое-какая одежка – решаются довольно быстро, а дальше? А дальше начинаются проблемы. Если на хлеб, луковицу и куриную ножку человек зарабатывает за час-другой, семь-восемь часов спит, что ему делать остальные пятнадцать часов бодрствования? Играть. Моделировать реальность. Придумывать правила, по которым нужно трудиться не час-два, а восемь-двенадцать. Выигрыш – три дюжины костюмов, пентхауз в четыреста метров, пятисотсильный автомобиль, миллиардное состояние – влияет на физиологическую составляющую жизни (её продолжительность плюс число детей) в то же мере, что и очки, набранные в пинболе. Но люди играют. И чувство коллективизма, и чувство скуки толкают на то. Вчера младший менеджер, сегодня просто менеджер, а завтра, глядишь, уже и старший. Место на стоянке ближе ко входу в офис предоставят, шеф на приветствие иногда будет кивать – карьера! А что ещё делать? Всё лучше, чем быть вне игры.

Хотя гораздо продуктивнее участия в чужих играх выдумывать свои. Здесь и простор для фантазии, и читкоды сам встраиваешь, потому и шанс на победу больше. А главное – интереснее. Можно устроить игру внутри игры или игру вне игры – а те, в свою очередь, тоже расщеплять или закольцовывать.

Одна из наиболее захватывающих интеллектуальных игр последнего времени это не шахматы, не покер, а "Ледокол". Виктор Суворов сумел так заинтересовать публику, что даже далекие от истории люди с карандашом в руке перечитывают мемуары военачальников, изучают тактико-технические данные танков и самолетов тридцатых и сороковых годов, анализируют военные операции. Ледокольцы разделились на суворовцев и антисуворовцев. Шумят, горячатся, интригуют, разными словами обзываются, книжки пишут pro и contra…

Решусь высказать свою версию.

Жил-был учитель истории. Стало ему обидно, что историю считают предметом скучным, второстепенным, если не хуже. Сын учителя, выбившийся в люди (в Те Самые Люди), решил сделать отцу подарок. Разработал операцию и заслал в Великобританию под видом перебежчика специально подготовленного человека с особо важным заданием – пробудить интерес к истории Второй Мировой войны в частности и Советского Союза в целом, и, следовательно, поднять престиж державы в глазах её собственных подданных. У нас ведь если свой, знакомый учитель говорит, его не особо-то и слушают: ну что этот нищий бюджетник способен узнать за свои гроши? Казенный телеидеолог жалование отрабатывает, какая ему вера, одно слово – флюгер. А вот если говорит беглец, отступник, да ещё вроде бы приговоренный к сожжению заживо, тут невольно задумаешься: уж если человек пошел на такое, значит, ему, наверное, есть что сказать. И слушаешь. А потом, соглашаясь или нет, изучаешь историю своей страны.

За одно это Виктора Суворова следует наградить каким-нибудь орденом. Или часами именными.

Возможно, уже и наградили.

Первый остров Архипелага^{46}

Туристов год от года становится всё больше. Купил билет, уладил формальности (ах, почему мы не Европа) – и хочешь, на Везувий смотри, хочешь, на дом, где жил когда-то Ильич, а хочешь – вообще никуда не смотри, лежи себе на пляже и слушай Атлантику.

Иное - путешественники. Это совсем другой сорт людей. Турист супротив него, что плотник супротив столяра, сказал бы Лука Александрыч. Туриста везут – путешественник едет сам, туристу показывают – путешественник смотрит, и, наконец, главное: турист развлекается, у путешественника же есть дело, хотя не всякий способен его разглядеть.

Для современников автора "Каштанки", родных, друзей и просто знакомых, решение Чехова отправиться на Сахалин казалось капризом. Что делать на кандальном острове, какая сила гонит его на край империи?

Ответы Чехов давал самые неопределенные: едет-де взбодриться, развеяться, набраться новых впечатлений. Люди, знавшие писателя близко, всерьёз этих резонов не принимали. Развеяться можно и в Италии.

Чехов понимал всю сложность затеянного предприятия, не питал он иллюзий и насчет собственного здоровья. Перед отъездом пришлось сделать распоряжения на случай кончины: как назло, возобновилось кровохарканье. "На днях я надолго уезжаю из России, быть может, назад уже не вернусь" (здесь и далее цитируются письма Чехова).

Впрочем, начиналось путешествие комфортно – до Ярославля поездом, затем по Волге и Каме – пароходом, от Перми до Екатеринбурга опять поездом.

За Уралом уютный девятнадцатый век кончился. Далее путь лежал конный – по почтовому тракту на вольных лошадях. Дожди, невылазная грязь, но хуже всего – разливы рек и переправы. Приходилось ехать по залитым лугам, выбирая островки и полоски земли. "Направление указывают мосты и мостики; они снесены. Чтобы проехать по ним, нужно распрягать лошадей и водить лошадей поодиночке. Ямщик распрягает, я прыгаю в воду и держу лошадей..."

Опасны и переправы, особенно через Иртыш, Обь, Томь. Последняя далась труднее всего – в грозу, при снеге и холодном ветре поднялось волнение, и лишь случай не оборвал путь Чехова.

Опасные звери не попадались. Но люди... "Встретили бродяг с котелками на спинах; эти господа беспрепятственно прогуливаются по всему сибирскому тракту. То старушонку зарежут, чтобы взять её юбку себе на портянки, то сорвут с верстового столба жестянку с цифрами – сгодится, то проломят голову встречному нищему, или выбьют глаз своему же брату ссыльному... А на мне полушубок...". Домашних же успокаивает: "Дорога через Сибирь вполне безопасна. Грабежей не бывает... Я совершенно здоров".

И лично Чехов зла от ссыльных не видел, разве что драли втридорога за каждую починку коляски, а особенно за каждую переправу через реку. И то, жизнью рисковать задёшево кому хочется?

"Конно-лошадиное странствие" протянулось без малого на четыре тысячи верст. "Тяжело ехать, очень тяжело, но становится ещё тяжелее, как подумаешь, что эта безобразная, рябая полоса земли, эта черная оспа есть почти единственная жила, соединяющая Европу с Сибирью. И по такой жиле в Сибирь, говорят, течет цивилизация!"

В Сретенск Чехов приехал за час до отплытия парохода. Каюта первого класса после утомительного пути показалась верхом блаженства – пока не заработала машина. Пароход дрожал так, что каждая строчка письма требовала и ловкости писавшего, и сметливости читавшего. Лишь когда пароход крепко сел на камни, тряска прекратилась. Но это была неприятность, а не катастрофа, после ремонта удалось продолжить плавание.

"О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущее довести до отчаяния"

К Сахалину подошли вечером. Тайга горела, "страшная картина, грубо скроенная из потемок, силуэтов гор, дыма, пламени и огненных искр, казалась фантастическою. На левом плане горят чудовищные костры, выше них – горы, из-за гор поднимается высоко к небу багровое зарево от дальних пожаров; похоже, как будто горит весь Сахалин".

Казалось, перед Чеховым лежит ад.

В этом аду Чехов провел три месяца с лишком, два в северной части острова, один в южной. Вставал в пять утра, ложился поздно, стремясь увидеть всё собственными глазами и составить мнение, основанное на фактах, а не на слухах. "Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым. На Сахалине нет ни одного поселенца, который бы не разговаривал со мной... Присутствовал при наказании плетьми... Беседовал с прикованными к тачке..."

Противодействия со стороны властей не чувствовалось: власть не стеснялась каторги. Пусть знают!

А картины открывались пронзительные: "Помнится, по дороге от старого рудника к новому, мы остановились около старика кавказца, который лежал на песке в глубоком обмороке; два земляка держали его за руки, беспомощно и растерянно поглядывая по сторонам. Старик был бледен, руки холодные, пульс слабый. Мы поговорили и пошли дальше, не подав ему медицинской помощи..."

Чехов увидел столько, сколько смог вынести, и даже больше. Возвращение осложняла холера, подступавшая к острову со стороны Владивостока и Японии. Грозили карантин и зимовка, но всё же пароход "Петербург" подоспел раньше холеры.

Путь лежал через теплые южные моря.

"Сингапур я плохо помню. Когда я объезжал его, мне было грустно; я чуть не плакал… Сахалин представляется целым адом..."

В пути два пассажира умерли; тела их бросили за борт. Заболел и рогатый скот: по совету Чехова животных умертвили и тоже бросили в море. "Почему-то начинает казаться, что и сам умрёшь и будешь брошен за борт"...

Но – обошлось. 1 декабря 1890 года пароход прибыл в Одессу. В 1893 году вышла книга "Остров Сахалин", которая открыла остров заново.

Каков же смысл путешествие на остров-ад? Конечно, не желание развлечься. Потребность служения обществу, зов гражданского долга? "Остров..." был началом, "Архипелаг Гулаг" продолжением, окончание ещё в чернильнице.

Но есть и ещё одна любопытная версия, впрочем, основанная на чрезвычайно зыбких источниках, за достоверность которых я бы не ручался, но и умолчать о которых не могу. Версию я услышал в 1990 году в общежитии института усовершенствования врачей тогда ещё Ленинграда-города. Месяц нас, докторов со всей страны, просвещали, что такое СПИД и как с ним бороться, а вечерами мы, как могли, коротали время. И вот что рассказал мне коллега с острова (я, конечно, предупредил, что когда-нибудь вставлю этот рассказ в исторический роман, на что получил полное согласие, с единственным условием – «без имен»).

Итак, в 1918 году в киевской газете "Вести" публиковался мемуар врача Щербаненко, в котором тот утверждал: Чехов ехал на Сахалин, чтобы встретиться с определённым человеком, а именно – с доктором Ляшевским.

Ляшевский окончил Московский университет двумя годами ранее Чехова. В 1986 году Ляшевский женится на своей пациентке, богатой вдове, больной чахоткой. И спустя три месяца после свадьбы "молодая" умирает, оставляя Ляшевского своим единственным наследником. Родственники умершей, обманутые в ожиданиях, заявляют: врач намеренно отравил жену, чтобы завладеть её состоянием. Эксгумация подтвердила факт отравления. На суде Ляшевский заявил, что применил новое средство, гарантирующее излечение от чахотки, но случайно перепутал некоторые компоненты лекарства, что и привело к смерти жены. Суд доктору не поверил, приговорил к каторге.

Но вскоре распространился слух – Ляшевский, мол, действительно открыл отличное лекарство, которым с успехом пользует собратьев-каторжан.

Чехов поначалу скептически отнесся к слухам, но, после того как в 1989 году на его руках скончался от чахотки брат Николай, начал задумываться. Его беспокоило не только личное здоровье. Зная, сколько людей ежегодно умирают от болезни в России и во всем мире, он считал обязательным проверить слух: вдруг это – правда. Отсюда и его слова в письме к Суворину о поездке на Сахалин: "этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как Вам известно, свинья".

Но, не желая внушать страждущим беспочвенных иллюзий и, в случае неудачи, выставить себя в неблагоприятном свете, он молчит о надеждах.

На Сахалине Ляшевского Чехов не нашел: накануне при странных обстоятельствах тот бы убит. Чехов опросил десятки больных, которых лечил врач-каторжник. Лечил большей частью успешно, хотя встречались и неудачи. Состава лекарства больные, разумеется, не знали. И было ли оно, волшебное лекарство, или помогали целебные травы, произрастающие на острове?

Разрешить этот вопрос Чехов не смог, но покинул остров с чувством тоски и печали – ещё один человек сгинул на каторге, а с ним, как знать, исчезло и чудесное лекарство.

"Мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски..."

Мешок почтальона^{47}

Некоторые конверты вызывают у почтальонов почти непреодолимое желание тут же написать заявление об уходе и поискать занятие поспокойнее – в саперы ли, в десантники, в журналисты. А что прикажите делать, если на конверте вдруг выведено "Деду Морозу, в собственные руки". То есть лично. Отправитель, положим, полон иллюзий, для него адресат – румяный длиннобородый дедушка, навещающий мальчишек и девчонок исключительно из благих намерений: оставить на память какую-нибудь игрушку, платьице или полное собрание сочинений Джоанны Роулинг. Но почтальон по цеховому опыту прекрасно понимает, что именно означают эти, с позволения сказать, "подарки". А сделать ничего нельзя: долг почтальона не рассуждать, а выполнять требования Устава Почтовой Службы.

Или же письма, а то и посылки, адресованные в Ангар 18, арктическую станцию "Восток" или уж прямо в Горки 666. Пока донесешь письмо или бандерольку, семь раз службу проклянешь. Упаковка, понятно, мультимерная, никакая вложенная пакость в этот мир проникнуть не может просто теоретически, но что теории, вспомните Чернобыльскую АЭС или вот Саяно-Шушенскую ГЭС. Почтальоны постоянно и вспоминают, кто же ещё доставлял пакеты, запечатанные бледно-зеленым фосфоресцирующим сургучом, на каждую из станций аккурат накануне аварий. Хотя все прошлые, настоящие и будущие комиссии никакой связи между доставкой "записной книжки пионерского вожатого" и последующей катастрофой не найдут никогда, а всё же, а всё же…

Но не будем отдаляться от Ангара 18 и Горок 666. Понятно, они окружены тем, что малосведущие умы называют "магией", а умы с претензией на образованность "ментальным экранированием", и потому сколь-либо длительно сосредоточиться на этих объектах трудно, тотчас начинает лезть в голову всякая чушь, но мы попробуем.

Итак, если дыма в избе утаить вовсе не выходит, нужно придумать какое-нибудь объяснение, достаточно правдоподобное, чтобы ему поверили. Ну, там, самогон варим, салаку коптим, покрышками греемся. Но рано или поздно и по салаку придут охотники, а уж по самогон – обязательно.

Нужно говорить правду, но не всю правду. И потому Ангар 18 в народном сознании олицетворяет собой место, где хранится потерпевший крушение инопланетный корабль, а, быть может, и тела погибших инопланетян. Чиновники предпочитают не комментировать слухи, а если и комментируют, то так, что угасающий интерес только раздувается: "И не корабль вовсе, а фрагменты, не исключено, экспериментального спутника, запущенного в мае 1945 года нацистами. А инопланетяне, вероятно, были просто насильственно помещёнными в капсулу узниками лагерей смерти…"

Так или иначе, над объектами постоянно курится дымка таинственности, которая воспринимается как почти естественная – должно же правительство спрятать тайну.

Тайну, да не ту!

Попытки приспособить общественное мнение, прозондировать почву уже делались не раз. Взять, хотя бы фильм "Люди в чёрном". Но полуправда - всегда полуложь. На самом деле всё хуже. Мы не только не хозяева на собственной планете, мы вообще не хозяева – а обитатели аквариума. Никакой мировой изоляции человеческой цивилизации не существует, вернее, она односторонняя – всякий может посмотреть на рыбок и улиток аквариума, но рыбки видят много меньше зрителей. В Ангаре 18 и Горках 666 не инопланетянам удобнее встретиться с землянами. Они, если захотят, встретятся с вами хоть на вашей кухне, только вы их не увидите. Отвернулись на секунду – а соли-то и нет. Лишь в Ангаре 18 и Горках 666 люди могут увидеть инопланетян, разумеется, только с полного согласия последних. Напомню в скобках историю происхождения кодовых номеров объектов: в США приспособили укреплённый ангар, у которого номер был случайно восемнадцатым. Когда в России возвели специальное здание, долго думали, как назвать. Ну, Горки – это понятно, хоспис русской революции, печальный исток печальных начал, а вот номер-то, номер! У американцев какой? Восемнадцатый. Какой-какой? (Сталин к тому времени был уже глуховат). Три раза по шесть! А! Хорошо, пусть и у нас будут три шестерки.

Зачем же из всего этого делается тайна? Из чисто прагматических соображений. К чему знать людям, что они лишь игрушки в совершено чужих руках? Окончательно зачахнут, окончательно сопьются – мало ли таинственных недугов подстерегает обитателей аквариума. И чем красивее рыбка, тем она уязвимее. Улитки – иное дело, но мы-то не улитки.

Атеизм – явление более конформистское, чем религия. Атеизм, собственно, это религия себя самого. И лишать её жестоко, хотя, быть может, и спасительно.

Не забудем и о деньгах. Доказывать и убеждать население в присутствии инопланетян – штука канительная, дорогостоящая, а выгоды особой не видать. Проводить межнациональные экскурсии в Горки с дозволением вложения перстов? Ну, сколько способны принять посетителей Ангар и Горки (станцию "Восток" всерьёз рассматривать не будем)? Сотни тысяч? И из них всё равно будут люди, принимающие виденное за аттракцион в стиле Диснейленда. Пустое. Лучше оставить всё как есть.

Одна лишь дума печалит меня – вдруг наш аквариум находится не в музее, а в магазине? И выставлен на продажу? И Дед Мороз подарит его какому-нибудь поганцу, который и ухаживать за аквариумом перестанет, а, того пуще, добавит для драматизма пару мальков пираний, которых ему обещал друг по парте?

Слушая оперу^{48}

Что власть народ свой любит, в том нет никакого сомнения. Она о народе заботится. Как умеет. Хотя и не всякий эту заботу поймет и оценит. Власти кажется, что народу будет лучше так, карбонариям – этак, сторонним наблюдателям вовсе никак, и к единому положительному мнению придти невозможно. К отрицательному-то запросто, все согласны: у народа спрашивать, что ему, народу, лучше, дело совершенно безнадёжное. То есть для виду можно иногда и спросить, записать ответ в заветную книгу, изобразить заботу на лице, – и тут же забыть.

В подобной ситуации нужды народа определяет власть – на то она, собственно, и власть. И пока она власть.

Власть решала, какому богу поклоняться, когда, на каком языке и в котором часу. Малейший признак несоблюдения Правил Поклонения Богу карала по всей строгости, а строгости всегда было в избытке. Власть решала, какую утварь хозяйка должна иметь на кухне. Более того, она замахнулась на святое: какие наряды следует шить придворным дамам, а какие не шить ни в коем случае – и этого дамы Павлу Петровичу не простили. Последствия известны. Наконец, власть прививала народу любовь к правильной музыке и правильной литературе – смотри соответствующие постановления и о литературных журналах, и о разных операх. Блюла власть народ, хотя и журналы и оперы ни малейшей реальной силы не имели, особенно в сороковых годах двадцатого века. С чем боролись? Действительно, какая сила в опере? Положа руку хоть на сердце, хоть на голову, кто её, оперу, особенно социалистическую оперу, слушает? Назовите три социалистические оперы. Сумели – вы редкий меломан. А все-таки… Вдруг в музыку вплетались тайные молитвы и воззвания, и по достижении критической массы подпевающих из глубин поднимется какое-нибудь совсем уж седое божество и начнет очередную переделку мира? Потому и боролись с неправильными операми.

Всерьёз подобное предположить невозможно, но ведь была же правдинская статья "Сумбур вместо музыки", и, более того, постановления ЦК ВКП(б) "Об опере "Великая дружба" В. Мурадели" от 10 февраля 1948 года. С чем или с кем боролась власть в этом случае? Какое тлетворное влияние оказывало это порочное антихудожественное произведение? Или сил у власти скопился избыток, и она решила наказать кого-нибудь просто для примера, чтобы не забывались, чтобы помнили запах параши?

Хорошо, журналы, оперы… Но ведь целые науки попадали под горячую руку. В моём "Кратком философском словаре" 1954 года на орехи достается самой квантовой механике: "Придерживаясь субъективно-идеалистических философских взглядов, буржуазные физики (в том числе Гейзенберг, Бор, Шрёдингер, внесшие значительный вклад в сознании квантовой механики) представляют её в превратном виде. Идеалисты, рассматривая электроны…" и так далее и тому подобное.

Или генетика. Что крамольного, опасного, пугающего усмотрела власть в опытах монаха Грегора Менделя на гороховых грядках, чтобы сляпать гротескное ругательство "Менделизм-вейсманизм-морганизм"? Неужели харизма Распутина перетекла в Трофима Лысенко, и народный академик стал самостоятельной фигурой на придворной доске, или, по крайней мере, фигурой, кому-то очень нужной? Но почему – нужной? И кому? Власть сама по себе и спорт, и искусство, и наука, она требует воистину недюжинных талантов. И при этом отвлекаться на опыты с горохом?

Основной вопрос послевоенной истории СССР заключён в следующем: почему власть ополчилась на генетику и кибернетику? Поверхностные ответы, мол, Лысенко не переносил Вавилова (к тому времени давно покойного), не выглядят убедительными и потому не принимаются. Ответ может быть и глубже, и проще, и страшнее.

И рискнувший заглянуть во тьму сороковых может найти много такого, чего и не захочет находить.

Потому, наверное, желающие рисковать в очередь и не становятся.

Кажется, что все эти вопросы – лишь игра праздного ума, никакого отношения к повседневным нуждам не имеет. Куда важнее решить, переходить ли на Win 7 сразу или подождать непременного сервиспака, учить ребенка английскому языку (чтобы уехать) или китайскому (чтобы остаться), наконец, строить дом в деревне или покупать билет на пароход. Мендель, Мандельштам, Гейзенберг – все это в прошлом, сдано в архив. Однако рефлексы власти схожи и в случае с квантовой физикой, и с нефтяной химией. Все повседневные, житейские вопросы зависят от того, что именно произойдет сегодня или завтра на Олимпе: оперу ли запретят, Интернет или праздное времяпрепровождение без конвоя.

В тени титанов^{49}

Лермонтов назвал Печорина героем нашего времени отчасти и в ироническом смысле - мол, каковы времена, таковы и герои. Времена же, по мнению армейского писателя девятнадцатого века, стояли прескверные. Потому Печорин совершал не подвиги, а маловразумительные поступки, из которых, собственно, и складывается повседневная, негероическая жизнь. Так он вместе с Онегиным и открыл галерею "лишних людей".

Вообще, герои в высоком значении слова плохо приживались в литературе позапрошлого столетия. Обломов и Башмачкин, Рудин и дядя Ваня, Катерина и Антон Горемыка никуда не вели и ни с кем не сражались, а если и совершали нечто необычное, то пользы от этого никто не получал, и меньше всего они сами.

Двадцатый век реанимировал истинных героев. На лихом коне, с саблей наголо проскакали они весенней гулкой ранью по белым станицам и страницам - и исчезли. Слишком много в них было смелости, дерзости, порыва, желания ломать. А требовалось - строить, терпеливо и послушно. Тогда пришли строители, пришли всерьез и надолго. Они рыли каналы, возводили цементные заводы, прокладывали железнодорожные магистрали, и всё - в суровой обстановке, в борьбе с природой, трудностями и врагами. Рядом со строителями объявились и председатели, ведущие крестьян от сытой, но малосознательной жизни в голубые дали светлого будущего, будущего, в котором Антону Горемыке и в голову не придет удаляться в сарай, чтобы вешаться на вожжах. И сарая подходящего не станет, и вожжей тож. Зачем вожжи безлошадному?

Писались книги часто по классическим канонам жития святых и великомучеников - герои претерпевали различные страдания, слепли, глохли, теряли конечности, их разбивал паралич, травили враги, но неколебимая вера вела к цели и, одновременно, содержала в себе бесценную награду.

Литература военного времени есть отдельный феномен, породивший сонм героев самого высшего качества. Но по возвращении к мирной жизни герой опять-таки шёл либо в строители, либо в председатели, подчеркивая незыблемость курса на счастье.

Затем наступило время ученых, конструкторов и мечтателей. Учёные, преимущественно физики-ядерщики, проникали в тайны вселенной, конструкторы проектировали научные объекты, а мечтатели претворяли проекты в жизнь, зачастую, опять же, в труднодоступных и малообжитых местах, невзирая на временные лишения и временные же тяготы.

Но к началу восьмидесятых энтузиазм спал, и лишние люди один за другим вновь потянулись на страницы литературных произведений. Среди них были и разочарованные военные, и конструкторы, променявшие кульманы на заступы, и поэты, ищущие отдохновения от мира вещей в мире нестяжательства. Уже тогда проницательные читатели поняли: добра не жди. Лишние люди есть прямой и недвусмысленный индикатор болезни. Если их масса превышает критическую, конструкция начинает трещать, проседать, а то и рассыпаться, как наспех выстроенные павильоны после обильного снегопада. Для определения состояния государства нет нужды содержать полки аналитиков и дивизии сикофантов, достаточно почитать художественную литературу, играющую роль медицинского термометра. Если температура не в порядке, пора принимать меры и общество лечить. Жаль только, что лечение зачастую сводится к встряхиванию термометра, но что делать, каковы врачи, таковы и методы...

Очередное смутное время породило героев мелких, но чрезвычайно активных. Они не рассуждали, а действовали - прыгали, ползали и летали, кусались просто и со смыслом, пили кровь и откладывали яйца - в общем, жили в единстве с собственной натурой. Бандюки и проститутки в умах доверчивых людей возглавили списки героев нашего времени, школьники расспрашивали, в каком институте учат на рэкетиров, а школьницы покупали пособия по обслуживанию на рабочем месте. В двадцать первом веке свято место заняли силовики и депутаты (впрочем, скептики считают, что это лишь метаморфоза, смена личин, а поскреби - всё те же бандюки и проститутки). Но и депутаты самой бойкостью выдавали шаткость собственного положения. Истинный хозяин жизни в сознании обывателя нетороплив, солиден и спокоен.

И вот он пришел, умный, величавый и немного загадочный человек. Пришел, и если еще не воспламенил народ совершенно, то, по крайней мере, растопил лед сердец. Сегодняшний сверхгерой и дамского романа, и детектива, и мыльной оперы - олигарх, самодостаточный человек, богатый настолько, что способен составлять конкуренцию власти. А власть конкуренции не любит. И конфликт олигарха и власти есть один из главных сюжетов литературы двадцать первого века.

Это отсылает нас к мифам Древней Греции, битве богов и титанов. Без особого напряжения можно найти среди сегодняшних героев и свергнутого Кроноса, и громовержца Зевса, и страдальца Прометея.

Это говорит о том, что в споре литературных героев насекомые уступают место динозаврам, что не может не радовать хотя бы потому, что в ближайшее время следует ожидать появления и Геракла, и Ясона, и Одиссея. А уж Одиссей, как ни посмотри, личность несравненно более приятная, нежели Блоха, Клещ и Моль.

Даёшь Ихтиандрию!^{50}

Шестидесятые годы прошлого века останутся в истории эпохой научно-технических романтиков. Понятно, для эпохи десятилетие, пусть даже два-три, срок несоразмерно короткий, но те годы стоят иных веков. Люди стремились в Космос. Люди стремились в Океан. Люди стремились во Время. Казалось, что всё это – всерьёз и надолго. Сначала межпланетные, а потом и межзвездные поселения. И акваграды на нашей планете. Акваград не нужно путать с аквапарком. В акваграде люди не просто живут и работают, а преотлично живут и преотлично работают: пасут китов, разводят трепангов и дальневосточных крабов, изучают Атлантиду, а на досуге катаются на дельфинах или собирают сокровища затонувших кораблей. Для человека континентального, скажу больше – чернозёмного, лишь изредка выбирающегося к морю, подобная жизнь представлялась раем и коммунизмом в одном флаконе. Теплая чистая вода, рыбки-водоросли-кораллы, волшебное чувство парения над глубиной – и за это ещё будут деньги платить, жаль, недолго: ведь их, деньги, вскоре отменят раз и навсегда. Каждому по потребностям!

И научно-популярные издания подтверждали: Океан и Космос зовут. Буржуазный поп Мальтус стращал голодом, скученностью и прочими безобразиями; он не предвидел мощи человеческого разума, раскрепощенного Революцией (Октябрьской ли, генетической, научно-технической – выбирайте сами). Сколько народу можно разместить хоть на Марсе, хоть на континентальном шельфе? Без точных подсчетов ясно: много! Про космос в другой раз, а вот шельф – это новая целина, разве нет?

Посмотрев документальный, а то и художественный фильм (прежде всего "Человека-амфибию"), сухопутный житель, особенно молодой и энергичный, начинал искать, где тут у нас записывают в акванавты. Пора создать Ихтиандрию для безземельных угнетаемых крестьян! Для начала ему рекомендовали послужить во флоте. Отчего б и не послужить? Дальние походы, Южный Крест, летучие рыбы, опять же форма аттрактивная. А пока служба пройдёт, начнут строить эти самые акваграды, или для начала аквасёла. Освоили целину, освоим и Ихтиандрию!

И, действительно, соревнование шло увлекательнее, чем в космосе. Участвовали французы с программой "Преконтинент", американцы с "Силэбом" от ВМФ и "Тектайтом" от НАСА, не дремали и англичане, кубинцы, чехи, болгары. Подводным строительством занимались и в Советском Союзе – как энтузиасты, так и серьёзные организации. Институт океанологии им. П. П. Ширшова, того самого, из папанинской четверки (а четверка великолепная, что не человек, то легенда), проводил эксперименты в подводном доме "Черномор" в Голубой Бухте, что неподалеку от Геленжика. Стаж подводной жизни превысил полгода, что для начала было очень здорово.

А потом…

А потом мы стали трезвее в мечтах и расчетливее в деньгах. Плакатов "Ты записался в акванавты?" не встретишь. И подводных поселений целинного типа нет, и ждать не советуют. Нового Света ни из Космоса, ни из Океана не получилось. Вертится на орбите Международная космическая станция, прилепился ко дну "Аквариус" – вот и все достижения человечества пятьдесят лет спустя.

Наверное, ещё рано. Не доросли. Может, никогда и не дорастем. Первопроходцами, пионерами, покорителями прерий люди большей частью становились из нужды. Не хватало средств жить в Старом Свете, вот и переселялись в Новый, будь то Америка, Сибирь или Австралия. Чистый расчет. Земли много, её можно выменять у автохтонов на огненную воду, бусы, зелёные бумажки, послать войска. И вода, и бусы и даже войска обходились дешёво, куда дешевле земли.

Аквапоселения представляются сооружениями не дорогими, а очень дорогими. Бедняге, не сумевшему найти место на поверхности Земли, в акваграде делать нечего. Он и аквапарк-то лишь издали разглядывает. Ну, а люди богатые покамест переселяться никуда не желают. Им и здесь хорошо. А случись переизбыток населения, они сами кого хочешь переселят – не в Космос, не в Океан, а много, много дальше.

Диван vs Коллайдер^{51}

К традиционной тройке дел – посадить дерево, написать книгу (вариант – построить дом) и вырастить сына (тут уж явная гендерная дискриминация) – хочется добавить ещё парочку столь же необходимых в жизни человека свершений. Проголосовать умом, стать донором, или создать научную гипотезу. Если образование не позволяет (что образование - шоры, больше ничего), то не совсем научную, а как бы. Выбор широк, от космогонии до ядерной физики. Формулы использовать коротенькие, совсем без них нехорошо, идеал – е равно эмце квадрат. Гипотеза должна быть яркой, парадоксальной и интересной хоть мореплавателю, хоть плотнику. Очень удобно с историей работать, доказывать с фактами в руках, что генсек Сталин и академик Лихачев – одно и то же лицо, поскольку известнейший автозавод носил имя то Сталина, то Лихачева (прошу считать это моим вкладом в метаисторию).

Подобного рода упражнения доставляют людям радость, удовольствие и чувство сопричастности к интеллектуальной работе высшего качества, что само по себе есть ценность колоссальная. С каким упоением юннаты выводили новые сорта пшеницы, чтобы и ветвистой была, и многолетней, и сдобной. Долой генетику, да здравствует мичуринская биология! Мы не можем ждать милостей ещё и от природы, и без того ждём, ждём, ждём, ждём – то коммунизма, то отдельной квартиры, то повышения зарплаты бюджетной братии. Хватит! Главное – опираться на природную смекалку, напор и самоуверенность. Даёшь народных академиков! И побольше, побольше!

Я вот на диване (инструмент много удобнее и дешевле адронного коллайдера) придумал Гипотезу Гибели Динозавров, сокращенно ГГГД. Остальные теории, цветковая, стронциевая и, особенно, астероидная, меня как-то не убедили. Положим, врезался в Землю астероид, но почему динозавры погибли, а крокодилы нет? На всех континентах живут зубастые твари, и никакой докуки, кроме браконьеров, не знают.

Нет, я не с кондачка гипотезу измыслил.

И в музеях был, и книги читал. Помню, стою рядом с большой берцовой костью ящера и думаю: да… такому попадись… А каково было какому-нибудь купцу лет триста, а то и пятьсот назад, пересекая пустыню, увидеть подобную кость, освобожденною причудой ветра от песка? Или череп тарбозавра? Воротясь домой, мучился, бедняга, хотел рассказать, поделиться, но боялся прослыть обманщиком. А для купца репутация – основной капитал.

Ладно, оставим Афанасия Никитина стоящим в изумлении перед обнажившимся скелетом ящера, вернёмся в наши дни.

Итак, ГГГД. Внимательный читатель уже посчитал буквы и, верно, думает, что я опечатался, поставил лишнюю "Г", моя эргономичная клавиатура подвела меня. С клавиатурой и в самом деле возникли сложности, пальцы никак не хотят привыкать к хорошему, по старинке прыгают на те места, к которым приучились за долгие годы клавописи. Но это – не опечатка. Потому что полностью гипотеза звучит как Гравитационная Гипотеза Гибели Динозавров.

Мы (имею в виду не учёных, а простых смертных) принимаем на веру существование гравитационной постоянной. А кто проверял? Кто измерял силу гравитации на протяжении хотя бы ста миллионов лет? Вдруг она меняется? Да ещё не как-нибудь, а скачками, как прыгают с орбиты на орбиту электроны? И представим себе, что вследствие этого на Земле сила притяжения меняется существенно: то снижается раза в два-три, то возвращается к существующей (за точку отсчёта возьмем нынешнюю).

Итак, сила тяжести 0,4 N (сорок процентов от нормы, почти формула). Гигантам раздолье. Бухарин говорил крестьянам "Богатейте", природа же всяким тварям – "Укрупняйтесь". Не все могут, а некоторым и не приходится. Не все крестьяне сумели выбиться хотя бы в середняки, не все твари достигли размера хотя бы носорога. Но отдельным видам повезло. Появились гиганты. Стали плодиться и размножаться, бегать, прыгать, радоваться жизни – совсем как кулаки в конце двадцатых годов двадцатого века. Пять тонн, десять, пятнадцать… И вдруг – великий скачок. Гравитационная непостоянная изменилась так, что сила тяжести возросла до 1,5 N (вторая как бы формула). Воистину настал Год Великого Перелома: все гиганты попросту полегли, изнемогая от собственного веса. Птеранодоны тут же разучились летать. Тираннозавры поломали кости – себе (в скобках: помните момент из "Парка Юрского Периода", когда земля дрожит от шагов тираннозавра? Не верю! Суставы бы не выдержали такой манеры движения. И вообще – хищник должен ступать мягко. И ступал – если сила тяжести была 0,4 N). А тварям поменьше хоть и тяжело пришлось, но терпимо. Это даже экспериментально проверить можно: поместить в центрифугу кошку и тигра, да и посмотреть, как они будут реагировать на перегрузку.

За всё время существования Земли гравитационная непостоянная прыгала туда-сюда. То стрекозы метровые летают, то индрикотерии и прочие мастодонты, то фороракосы (птичка вроде журавля, только куда страшнее) – а то тишь и покой, одни насекомые-падальщики благоденствуют.

Разумеется, ГГГД есть частный случай ВТГН, Всеобщей Теории Гравитационного Непостоянства. Следует рассмотреть, проявляется ли эффект во вселенских масштабах, или возможно его локальное действие – например, в рамках Солнечной Системы или даже только планеты Земля. Это сулит открытия невероятные (опять в скобках: сила тяжести уменьшилась, Земля вспухла, Пангея и лопнула, распалась на континенты) – но у меня временно возникло головокружение от успешного мышления, и я заглянул в поисковик.

Сердце на мгновение остановилось. Опередили. Не совсем ГГГН, но что-то подобное уже сочинили. Понятно, это сказалась доступность диванов. С коллайдером подобное не пройдет, к нему не каждого подпустят.

Но я тут же успокоился. Много достойных открытий совершались параллельно, со школы помню законы Ломоносова-Лавуазье, Бойля-Мариотта, болезнь Сокольского-Буйо, симптом Щеткина-Блюмберга, разница в пару лет ничего не значит. И вообще, сегодня меня опередили, завтра опережу всех я.

Да зачем ждать до завтра? ЗПВ, Закон Переменного Времени вернёт мне уверенность в собственных силах. Время – оно вроде электрического тока. Раньше было постоянное, а теперь – переменное. Имеет разные фазы. И вот мы с динозаврами в фазах-то и разошлись. Они живы, здоровы, только в противофазе к нам.

Что хорошо и для них, и для нас.

На всякий случай в поисковик заглядывать не стану…

Из жизни кладоискателя^{52}

Когда въезжаешь в пустую деревню, по коже не мурашки – мурозавры бегают. Страшно. Невольно приходят на ум всякие истории, мистические и не очень, хотя чаще всего мистики никакой нет: состарилась деревня, да и пресеклась. Колхозов и совхозов нет, частный капитал на холодную, бедную землю не торопится, кто мог уехать – уехал, кто мог умереть – умер. Вот и стоят дома, какие заколочены, а какие – так. А всё кажется, будто где-то рядом поджидает тебя что-то чужое, злое, голодное, и лучше бы до заката солнца уехать подальше. Но старенькая "Нива" устала, да и добирались мы сюда не за тем, чтобы тут же уехать. Нас здесь клады ждут. Достаешь "Гаррета" и планомерно ходишь по деревне – как бишь её? Новой Карачунке? Ходишь по Новой Карачунке, ищешь сокровища. Вопреки теоретическим выкладкам, золото и серебро неохотно даются в руки. Да что неохотно, вообще не даются. Быть может, и потому, что она – Новая? Деревня возникла в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. По преданию основали её прозорливые горожане, пытавшиеся скрыться здесь от надвигающихся бурь и катаклизмов. Мол, сменим партийные кабинеты на пашни и луга, глядишь, и уцелеем. Воплощали замысел Бухарина, тот в своих безответных "письмах к вождю" молил о тихой жизни в деревне, вдали от большой политики. Что пришло в голову одному, могло прийти и многим, с одной поправкой: в деревню нужно переселяться до ареста, после кто ж пустит? Срочно заболевали, доставали свидетельства о скверном здоровье и выходили в отставку по инвалидности. Не могли сами – посылали в деревню родных, авось хоть они уцелеют. А пронесет, утрясется, можно будет в назад в город вернуться. Вот и организовали горожане образцово-показательный колхоз неподалеку от Карачунки Старой, где тоже был колхоз, но не образцовый и не показательный.

Так оно было, нет – трудно сказать. В войну и район был оккупирован, и областной центр, архивам это на пользу не пошло. Есть и другие версии – что жили здесь испанцы, вывезенные из окруженного врагами Мадрида. Судя по хозяину Нивы, очень может быть: весьма похож на гордого идальго. Он, Иван (шестьдесят лет, а все Иван. Так бывает. Некоторые уже в двадцать два Павлы Ивановичи, а другие до смерти Иваны, и это ещё хорошо, горше – просто Коляши), покинул Карачунку после пятого класса, кода школу закрыли. Жил в Интернате. Домой, конечно, наведывался, но это уже не то. Потом армия, потом Город… Про испанцев отмалчивается, только ус накручивает. Ну, а тут решил наведаться. В сокровища не верит, а съездить на родину – отчего ж и не съездить.

И потому мы себя ощущаем не осквернителями, не мародерами, а вполне приличными людьми. Исследователями, пусть и любителями.

Иван даже открыл свой дом, но останавливаться в нём мы не стали. И подгнил, и вообще… Тяжело.

Ночевали в палатке – лето, тепло. Небо хоть и было затянуто тучами, однако дождём не пахло. Тут, в деревне, понимаешь, что такое темнота. Кругом – ни огонька. Ближайшее живое село в пятнадцати верстах, за лесом, но и там ночами электричество почем зря не жгут, уличные фонари давно не светят.

Все взрослые, бывалые, а страшно – как пионерам. Ясно, что никого вокруг: и мы-то добрались с трудом. Мост через речку давно разрушен. Речка почти пересохла, но, не имея опыта и не зная брода, запросто не переправишься. Иван имеет и знает, потому мы и здесь. А чужой – откуда? Пешком разве, но давно никто пешком не ходит, особенно без цели. А какая в Карачунке цель? Провода сняли со столбов ещё в начале девяностых, опять же, покидая деревню, все мало-мальски ценное либо продали, либо так отдали, остался совсем уж ненужный хлам – увечная мебель, потертые половики, ржавые лопаты-косы, чугунки, которые из-за дальности пункта приема металла сдавать в лом не было смысла тогда, нет и сейчас. Да и сколько их, чугунков, осталось?

Наутро никаких отпечатков лап, растерзанных зверюшек и прочих следов вурдалачьей деятельности мы не нашли.

Да и к чему искать, когда вурдалачество было прямо перед нами – пустая, мёртвая деревня. "Гаррет", как молодой щенок, раскопал пятачок пятьдесят четвертого года и теперь ждал похвалы. Иван взял в своем доме несколько книг (впрочем, он не читатель, книги были отцовские), и мы спешно покинули Новую Карачунку, чувствуя, что ещё немного, и отъезд превратится в бегство.

Амёбы на яблоке^{53}

Интересно наблюдать развитие растения - тюльпана, тыквы, картофеля, - снятое специальным образом, чтобы уместить весь жизненный цикл в пять-шесть минут. Вот росток пробился сквозь почву, вот он подрастает, цветет, угасает... Маленькая притча... А если запечатлеть жизнь дерева, получится прелюбопытнейшая драма. Если же целого леса - с высоты орбитальной станции, - то настоящий эпос. Правда, естественное развитие леса длится века, и премьеру фильма ждать придется долго.

К счастью, история доступна для киносъемки уже сейчас. Боевики с батальными, альковными и прочими сценами требуют соответствующего бюджета, редкая киностудия одолеет "Войну и мир" хотя бы до середины. Но оживить политический глобус, раскрасить государства в соответствующие цвета и показать их судьбу на протяжении столетий команде из историка, программиста и художника вполне под силу. Собственно, это уже реализовано в "Цивилизации". Государства в игре не настоящие, искусственные, их развитие тоже искусственно. Но история реальная известна достаточно хорошо, по крайней мере в географическом аспекте. Границы европейских стран (а с XVIII века и всех остальных) определены на каждый временной отрезок. Проецируй глобус на экран и смотри. Пожалуй, и это уже сделано, но широкого распространения зрелище не получило. Может быть, потому, что оно вышло неаппетитным. Жизнь даже не насекомых, а плесени. Или амёб - всё же лучше, чем плесень.

А смотреть стоит ежедневно. Поучительное зрелище. Амёбы живут на поверхности земного шара, как на яблоке, растут, крепнут, стараются друг друга пожрать, делятся... Посмотришь и подумаешь: никаким высшим смыслом, торжеством исторической справедливости, победой духа над материей и не пахнет. Мы анализируем, истолковываем, объясняем, предсказываем поведение государства в будущем, но это скорее отголосок теста Роршаха - когда в случайных кляксах люди видят личное, кто Джоконду, кто бабочку, а кто и победу "Спартака" в Лиге Чемпионов. Рассматривая жизнь государств, наблюдатель не замечает ни индивидуумов, ни масс, ни классов. Только разноцветные лоскуты. Не важно, переживает амеба рабовладельческий цикл, феодальный или капиталистический, она продолжает оставаться амёбой. У амебы цель единственная - выжить. А для этого желательно быть большой, сильной, активной. Впрочем, есть и другие способы - например, стать организмом-комменсалом, а то и вступить в симбиотические отношения. Устранить с поверхности антигенные маркеры, соседей не раздражать, а, напротив, ублажать, - и тогда даже маленький организм может существовать вполне пристойно. До поры. Активность амёб подчиняется неким командам, земным, солнечным или галактическим - неясно. То амёбы живут мирно, тучнеют неспешно, лишь изредка выпуская псевдоподии - пощупать, нельзя ли кого съесть тишком. То вдруг на них нападает бешенство, и они бросаются во взаимоистребительную битву. Видно, что определенные места на земном шаре обладают склонностью возбуждать амёб, продуцировать воспаление, - так и у человека бывает особо злостный фурункул, который раз за разом вскакивает на одном и том же месте. Если это верхняя губа или нос, то недалеко и до сепсиса с последующим летальным исходом.

В общем, грустная картина - сознавать, что жизнь государства подобна жизни амёбы. Амёба не знает справедливости, милосердия, морали, но их не знает и государство. Эти понятия существуют лишь в головах людей, но и в каждой голове представление о том, что есть справедливость, своё.

Специалисты лишь поморщатся: примитивный биологизм, вульгарный аналогизм, упрощённое моделирование. На самом же деле всё несравненно сложнее, простому уму законы развития недоступны, простой ум должен простодушно внимать людям, облечённым доверием власти. Возможно, так и есть. Но это было бы справедливо, если б законы исторического развития были законами объективными, независимыми от наблюдателя, - как закон Ома или закон всемирного тяготения. Но даже в одной отдельно взятой стране на протяжении века исторические законы меняются кардинально, а уж в разных странах они противоречат друг другу постоянно. Возьмем тысяча девятьсот тридцать девятый год. В Германии одна концепция жизни государства, в Советском Союзе другая, в Польше третья. Какая из них единственно верная, а какие ошибочны? И тогда, и сейчас, и в будущем верной будет объявлена та, которая соответствует текущей политике государства. Суть её проста: оправдать действия власти. Если страна на подъёме, то оправдывать будут присоединение якобы чужих, а на деле исконно своих земель, наведение мирового порядка, борьбу за демократию в тысячах миль от собственных границ и прочая и прочая.

Наука - общественная наука - внемлет власти, а не наоборот. Государь нечувствительно (а иногда и очень чувствительно) диктует академикам правильные теории. Поскольку у каждой страны существует собственная власть, то у каждой страны существует и будет существовать локализованная историческая наука, услужливая и покорная.

Одни лишь амёбы беспристрастны.

Вид из окна или Гулливер на распутье^{54}

Смотреть на мир как можно шире – естественное желание. Охотник ли ты, дичь ли - не столь и важно. Важно вовремя заметить объект, а уж затем поступать по обстановке. Бежать к или от.

И потому родные просторы внушают чувство сродни религиозному. Вот она, видимость миллион на миллион! Душа поет! Никто не подкрадется, не съест – по крайней мере, внезапно. Есть время дослать патрон в патронник.

Человек нуждается в обзоре. Вид из окна – один из главных критериев при выборе жилья, будь то гостиничный номер на неделю или дом на всю жизнь. Видишь стену соседнего дома, одна цена, видишь Фудзияму – другая. И ты другой.

Искусственная среда, создаваемая человеком, повторяет среду естественную. И здесь многие предпочитают обзор, возможность окинуть взглядом как можно большую часть виртуальной действительности. Великие мастера прошлого и настоящего не жалели ни холста, ни мрамора, ни композитных материалов. Зевс одними габаритами внушает уважение. Петр – так воистину великий. "Заседание государственного совета", "Девятый вал", "Явление Христа народу", "Гибель Помпеи" – вот она, крупная форма во всём своём великолепии.

Кинематограф раздвигал горизонты – от стандарта к широкому экрану, к широкому формату. И телевизоры ценились если не за вес, то за площадь кинескопа - определённо. Как гордились и радовались люди, меняя четырнадцатидюймовый монитор на пятнадцатидюймовый, а там и на семнадцатидюймовый!

И действительно, в больших мониторах мир становился просторнее, не жал в плечах, давал дышать глубоко, полной грудью. Даже ноутбуки в ущерб предназначению становились всё больше и больше.

Но вместе с макромиром существует и микромир, в котором тоже можно жить, и даже жить комфортно. Экраны мобильных устройств решительно направляют потребителя в страну лилипутов. Они малы по определению, иначе какое ж это будет мобильное устройство. Не ты выбираешь мобильность – она тебя выбирает. Мегабайтные, а вскоре и гигабайтные потоки мобильных сетей четвертого поколения – аргумент внушительный. И потому хочешь, нет, а приспосабливайся к миру миниатюры. Экраны размером с почтовую марку, хорошо, с КРУПНУЮ почтовую марку становятся параллельным стандартом для чтения текстов и просмотра изображений. Терпи. "Заседание государственного совета" на экране мобильника ввергло бы Репина в ступор. Или Илья Ефимович просто бы расхохотался, оценив шутку. А смотреть на двухдюймовом экране кинофильм? Однако всё – вопрос привычки. Во мне с детства воспитывали тягу к большому, потому читать книги на мобильнике я просто не в состоянии. Не могу. Ещё и доводы подбираю: мол, чем больше текста видит глаз, тем полнее задействован интеллект. Раскрытая книга, шесть тысяч знаков – оптимум. А читать по предложению увольте, это унижает мой мыслительный процесс.

Доводы эти умозрительные, ничем не подкрепленные. Импринтинг и только. Лишись я вещей привычного мне размера на месяц-другой, а потом получи мобильник хоть с "Мёртвыми душами", хоть с "Войной и миром" – тут же прикипел бы к девайсу намертво. А если бы, как Маугли, воспитывался среди мобилофилов, то и очередного "Терминатора" на волшебной почтовой марке смотрел бы с жадностью. Но, имея каждодневный доступ к большому экрану, на мобильнике буду читать разве что заголовки новостей.

Гулливер путешествовал последовательно: сначала побывал в стране лилипутов, затем – великанов. А если приходится одновременно жить и там, и там? Недолго и запутаться.

Хорошо бы объединить оба мира. В голове. Чтобы большому потоку бит – большой обзор, чтобы и текст, и видео проецировались прямо на сетчатку, или хотя бы на монокль, что прежде составлял неотъемлемую часть опереточных (и не только) аристократов. Или на пенсне, которое неизвестно зачем носил булгаковский Коровин.

То есть это раньше считалось, что "неизвестно зачем".

Теперь-то я знаю…

1913^{55}

Итак, через неполных сорок месяцев нас ждет великий юбилей: столетие со дня одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Немного рано я о нём вспомнил, но лучше рано, чем никогда. Тринадцатому году – тринадцать ударных статей!

Сейчас этот год (1913) подзабыли. А не так давно он был отправной точкой, мерилом всего. Шла ли речь о тракторах, о нефтедобыче или о родильных домах, непременно вспоминали тринадцатый год и сравнивали с ним: во сколько раз больше стало всего сущего. Получалось – изрядно! хорошо потрудились! молодцы! Всё, понятно, благодаря мудрому руководству. А то б, глядишь, и ходили за сохой в лаптях и без флюорографии. Теперь не так, теперь вместо сохи атомная бомба, и лошадь опасливо косится, влача её по полю – не ухнет ли?

Вообще, статистику в пору застоя любили. Каждый квартал газеты (может, и не все, но "Правда" - точно) выходили со сводками Центрального статистического управления. Всю полосу, а порой и не на одну, заполняли мегатоннами выплавленной стали, мегаваттами произведенной электроэнергии, килоштуками изготовленных комбайнов, "Дон" и "Нива" – отдельной строкой. Рядышком показатели за прошлый год. Выводы всякий мог сделать и сам, но – на всякий случай, верно, – их делали экономические обозреватели. Получалось ярко, светло, оптимистично.

Сейчас как-то не принято делиться с народом успехами. Их, успехи, вкушают ночью и под одеялом, а чтобы в газетах, ежеквартально, каждую отрасль отдельно, не забывая ни о трикотажных изделиях, ни о бульдозерах, ни о поголовье скота, рогатого и нет, стесняются. Можно, конечно, зайти на сайт федеральной службы государственной статистики, но это уже не то. И сложно для разумения, и наглядность не газетная, всё больше рубли и проценты. А я жажду штук и тонн. Не исключаю: проявив настойчивость, выдержку, мужество и героизм, пытливая натура доберётся до сути – и тогда выдержка, мужество и героизм понадобятся опять. Одно ясно и без настойчивости: статистика утратила функцию наглядной агитации. Возможно, оно и к лучшему, но всё-таки хотелось бы большей популяризации наших достижений. Я для статистики человек не посторонний. Уже тридцать лет (ужас-ужас-ужас), как я ежедневно заполняю статистические талоны принятых пациентов. Заполняю, в конце месяца отдаю в оргметодотдел, и – всё. Обратная связь непостижима, проявляется преимущественно в том, что врачу предписывается больше заполнять бумажек, больше принимать больных и… и, пожалуй, всё. Никаких внятных аргументов, почему раньше на больного отводилось восемь минут, за которые следовало заполнить шесть бумажек, а теперь шесть минут и восемь бумажек соответственно (это условно, у каждой врачебной специальности свои нормативы), я не слышал.

Иная статистика мне очень даже доступна. И её смело можно переносить на плакаты, как показатель безусловного и неоспоримого прогресса.

Интернет! Объём принятых и переданных данных растет неудержимо. Если тринадцать лет назад при заявленной скорости связи с миром 14.400 кб в секунду (тогда любили спорить, что такое Кб – килобиты или килободы), я вел счет на мегабайты в месяц. Впрочем, не вел, месячный расклад был таков: 15 у.е. – абонементная плата, 10 у.е. за почтовый ящик и, кажется, 1 у.е. за час коннекта, постоянно соскакивавшего с 14.400 на 4.800 а то и вовсе умирающего. Зато теперь… Вот оно, несомненное преимущество современного общества. Завоевание.

Правда, возникает вопрос: увеличив тысячекратно трафик, стал ли я тысячекратно если не умнее (ум от трафика не зависит), то информированнее? По сравнению с 1995 годом? 1985 годом? 1913 годом? Могу ли я на основе получаемых данных принимать решения, способные влиять на меня лично, на окружающих, на общество в целом? Или вся радость в том, что я (разумеется, легально, за денежку) могу скачать запись любимых филармонических оркестров, а прежде приходилось покупать виниловые грампластинки "по рубль сорок пять" за диск?

И это прогресс.

В одна тысяча девятьсот тринадцатом году прогресс был очевиден и неоспорим. Икс-лучи, синематограф, в каждой приличной квартире телефон и граммофон, аэропланы и радио обещали в ближайшем будущем ликвидировать понятие "далеко". Жизнь казалась прочной и устойчивой: в Думе что-то говорили, в Зимнем что-то решали, народ в поте лица добывал хлеб свой, и хлеба почти хватало.

Но за тринадцатым годом шел год четырнадцатый…

Путь Поэта^{56}

Что делает с нами История – сущий пустяк по сравнению с тем, что делаем с Историей мы. Напутаем, наврём, перелицуем, а потом лицемерно восклицаем: "История учит, что она ничему не учит".

Да как же ей учить, бедной, после всего пережитого? Сначала следует пройти курс реабилитации, а уж потом… Да и ученики у неё те ещё: слышат лишь то, что им выгодно, а остальное пропускают. И хорошо ещё, если только пропускают, а то возьмут, да и привлекут за клевету, очернительство и односторонний подход. Или наоборот, объявят лакировщиком, прихлебателем и просто продажным человеком, и доказательства предоставят – платёжную ведомость. Будто работать следует непременно даром.

Из-за всей этой неразберихи и путаницы зачастую выходит так, что мы блуждаем среди казалось бы совершенно очевидных фактов. А ведь за фактом стоит человек. Думаешь, что знаешь его, как облупленного, ан нет. Совсем он не облупленный, напротив, укрыт доспехами, и видишь не человека, а нарочитую фигуру, как в музее мадам Тюссо.

Живой же человек порой разительно отличается от расхожих о нём представлений.

Да вот, хотя бы, Николай Алексеевич Некрасов. Из школы помнится, что был он певцом народного страдания, сам постоянно страдал, познал нужду и глад, и умер, печалясь о беспросветной судьбе угнетенного человека. Известный портрет работы Крамского только убеждает в справедливости подобного суждения.

Но…

Всё так, да не так. Некрасов – воистину герой нашего времени, герой-победитель, человек, с которого стоило бы делать свою биографию, если такое – делать биографию с кого-то – вообще возможно.

Крамской писал портрет человека, страдающего от неизлечимой, мучительной болезни, стоящего на пороге смерти, но что смерть… кто из нас не смертен…

Давайте лучше про жизнь.

А жизнь Некрасова есть прелюбопытнейший роман.

Был он человеком весёлым, умным, предприимчивым и успешным, и жизнеописание его жаждет автора калибра Дюма-отца, чтобы миру предстала история увлекательная, полная приключений и интриг a la граф Монте-Кристо. И ведь виделись они, встречались, Дюма гостил у Николая Алексеевича, но как-то больше уделял время спутнице жизни нашего великого поэта, Авдотье Яковлевне Панаевой, женщине-вамп, хоть Миледи с неё пиши. Но – не писал. И без того создал Дюма-отец столько романов, что до сих пор его обвиняют в эксплуатации литературных невольников. Да и срок не вышел – тогда.

Сейчас другое дело.

Николай Алексеевич Некрасов, тогда ещё просто Николай, с гимназических лет питал отвращение к жизни по правилам, размеренной и предрешённой, и потому учебным классам предпочитал трактиры, где познавал премудрости карточной игры. Уже в юные годы показывал он незаурядные способности в этой области искусства, впрочем, пребывая пока в лиге любителей. Однако из гимназии его исключили: неуспехи в учёбе стали просто вопиющими. Пришлось ехать домой.

Отец его, отставной офицер, в те годы занимал должность уездного исправника, и работа его была работой шерифа. В своем уезде он олицетворял Закон и Порядок. Николай, которому миновал пятнадцатый годок, часто сопровождал отца и видел всякое: и как трупы вскрывают, и как злодеев изобличают, схватки и погони тоже случались.

Но судьба звала его в столицу, и в возрасте шестнадцати лет он едет в Петербург со ста пятьюдесятью рублями и с рекомендательным письмом к господину де Треви… к жандармскому генералу Полозову. Отец желал для сына карьеры военного, и полагал, что покровительство земляка-генерала поможет юному Николаю получить заветный плащ Дворянского Полка, привилегированного военного училища.

Письмо Николай не утерял, предъявил генералу, и тот обещал полное содействие в устройстве судьбы молодого Некрасова. Но военная карьера не манит Николая: если гимназия была скучна и строга, насколько же скучней и строже будет военное училище?

И жандармский генерал посоветовал Николаю держать экзамен в университет: отечеству можно послужить и на штатском поприще, и ещё как послужить!

Однако отец Николая думал иначе и пригрозил: либо в Дворянский Полк, либо живи, как знаешь, своим умом и своим карманом.

Николай выбирает последнее.

Год он готовится к экзаменам, и – между делом – завязывает связи с литературной средой. Знакомится с известным писателем Николаем Полевым, редактором "Сына Отечества", весьма достойного журнала, и вскоре видит свои стихотворения напечатанными. Нужно самому писать, чтобы понять, что такое первая публикация. Три месяца, как он в Петербурге – и уже поэт! За "Сыном Отечества" Николая публикуют и другие журналы, а, главное, его печатно выделила литературная критика: в "Журнале министерства народного просвещения" Некрасова назвали "весьма замечательным дарованием" и благосклонно отметили несколько стихотворений.

Что ни говорите, а господин де Тревиль для своего протеже не смог бы сделать большего.

Время пролетело быстро. Подоспела пора держать экзамены. Николай решил поступать на факультет восточных языков. Почему восточных? У российского орла две головы. Азиатская набирала силу, и следующее царствование было отмечено блестящими походами русской армии на восток. Но чтобы обеспечить эти походы, требовалась долгая и кропотливая работа бойцов невидимого фронта.

Впрочем, могло быть иначе, и Некрасов просто решил:

– А не изучить ли мне восточные языки? Все ж занятие…

(продолжение пишется)

Путь Поэта. Штурм Крепости^{57}

Клянущие ЕГЭ и прочие испытания, вступительные и выпускные! Счастье ваше, что живете вы в двадцать первом веке! Николаю Некрасову в одна тысяча восемьсот тридцать девятом году лишь по иностранным языкам предстояло сдать четыре экзамена. Языки эти греческий, латинский, немецкий и французский. А ещё логика, статистика, математика – всего более дюжины предметов.

Не осилил. Единица, опять единица… Некрасов сошел с дистанции, не добежав и до середины экзаменационного марафона. Всё же он был зачислен в университет вольнослушателем и, что примечательно, с освобождением от платы за право посещать лекции. Правда, правом этим – посещать лекции – Николай не злоупотреблял. Настали трудные времена, времена испытаний и лишений. По счету самого Некрасова, испытания и лишения длились три года, но и в лишениях Николай сумел издать книгу собственных стихотворений. Где нашел он на это средства? Но нашел. Коммерческого успеха стихотворения не имели, но книга (по объёму - скорее брошюра) не осталась незамеченной. Одни её хвалили, другие ругали, и среди "других" был Белинский! Раз уж сам Неистовый Виссарион читает Некрасова, стало быть, калибр поэта не мал: пушка по воробьям не стреляет. А ведь ещё жив Лермонтов, жив Жуковский, совсем недавно убит Пушкин… Быть поэтом в такое время непросто.

Однако стихи стихами, а жизнь без денег плохая, не годится никуда. Жить плохо Николай решительно не желал. В поисках заработка он делал всё, даже служил гувернёром, но больше всего Некрасов полагался на перо: писал фельетоны, повести, романы, критику литературную, критику театральную, даже водевили сочинял – и водевили шли на сцене Александринки весьма успешно. Белинский изменил свою оценку, теперь он считал, что Некрасов поэт истинный, и ввёл его в "высшее писательское общество" – круг авторов "Отечественных Записок". Первое явление Некрасова избранному литературному народу произвело чудесный эффект: молодой поэт потряс окружающих виртуозной карточной игрой. Вместе с ручательством Белинского это закрепило за Николаем место в премьер-лиге российской словесности.

Некрасову двадцать один год, ему покровительствует Белинский, относя, впрочем, поэта к "голодной братии". Ничего, Некрасов уверен: скоро всё переменится.

Он продолжает много писать, отчетливо понимая, что этого – писать – для жизни, к которой он стремится, недостаточно. И, отталкиваясь от недавнего опыта, он издает альманах, покуда маленький. Прибыль тоже невелика, но она есть!

Минует год, и он выпускает альманах большой. И успех приходит тоже большой. Белинский дает альманаху самую высокую оценку. Да и как не дать, если в альманахе помещены четыре статьи самого Виссариона Григорьевича.

Нашлись и завистники. Приезжает в столицу из какой-то несусветной глуши человек, который даже гимназии одолеть не сумел, и становится редактором, то есть некоторым образом руководителем русских литераторов. Каково?

Конечно, успех способен озадачить. Как Некрасов сумел финансировать издания? Как ему удалось поладить с цензурой? Нужно заметить, что цензура в николаевской России была строга и придирчива. Ей вменялось следить, чтобы в свет выходили только доброкачественные тексты, и при малейших сомнениях рукопись возвращали, иногда для исправлений, а иногда и совсем.

Но победителей не судят, а Некрасов стал несомненным победителем. Вновь и вновь издает он альманахи, и они пользуются полным успехом, и литературным, и коммерческим. О них говорят, их раскупают. Некрасов становится известным, пишущие люди ищут его знакомства. Петербург взят!

За тощими годами пошли годы тучные. Николай – э, нет, к двадцати трем годам он стал несомненным Николаем Алексеевичем даже для потомков, склонных к панибратству с великими, – сам пишет редко. Но живет много лучше других, о чем позже не без гордости вспоминает: "Я до семисот рублей ассигнациями в месяц выручал, в то время как Белинский, работая больше, получал 450 рублей в месяц".

Теперь он не голодная братия, напротив: когда Белинскому понадобились средства для поездки на юг, Некрасов без колебаний отдает тому вырученные за очередной сборник две тысячи рублей.

И Белинский – берёт.

Карьера альманашника – эпизод, а не конечная цель, планы Некрасова идут дальше. Он хочет издавать журнал!

В девятнадцатом веке были периоды, когда литературные журналы претендовали на интеллектуальное и даже политическое лидерство. Они играли роль если не партий, то общественных движений. Хотя почему не партий? Не всякая нынешняя партия имеет столько сторонников, сколько имел их популярный журнал. Он, журнал, создавал общественное мнение; в определенном смысле журнал и был общественным мнением. И потому издатель журнала в глазах читающей публики представал фигурой важной и значительной, никакого сравнения с альманашником.

Но партии нужен вождь. Некрасов, которому ещё не исполнилось и двадцати пяти лет, понимает, что эта роль ему не по плечу. Пока не по плечу. Но у него на примете есть отличный лидер, харизматичный, бешено популярный среди молодежи: это Неистовый Виссарион.

В России двадцать первого века пока нет адекватной фигуры, и нам трудно представить, насколько велико было влияние Виссариона Григорьевича на образованную часть общества. Если лучших писателей приравнять к генералам, Пушкина и Гоголя – к маршалам, то Белинский минимум генералиссимус, может, и того крупнее. Ведь именно он определяет, хороша повесть или дурна, удалась она или нет, наградить автора добрым словом или велеть повеситься на собственных воротах. Белинский к тому же увлекся идеями социализма, а "Отечественные записки" для этого нового вина были явно старым мехом.

И потому участь Белинского предрешена – он будет знаменем некрасовского журнала! Лучшего журнала России!

(продолжение будет)

Спасение утопающих^{58}

Я на самое короткое время расстанусь с Некрасовым. Он поймет: когда рядом тонет человек, можно и должно отвлечься от вечного ради сиюминутного. Хотя почему – сиюминутного? Люди и в огонь, и в воду, и в медные трубы попадают постоянно. Нужда в спасателях зачастую превышает их, спасателей, возможности. Потому встает вопрос: кого вытаскивать из воды, а кому позволить утонуть? Этот вопрос любили обсуждать в восьмидесятые годы, видно, неясное предчувствие пробивалось наружу, стремясь стать ясным. Итак, тонут академик и плотник, кого спасать мореплавателю?

Ответы обыкновенно давались обтекаемо-корректные – спасать того, кто первым под руку подвернется. Это верное решение: если раздумывать, колебаться, размышлять, утонут оба, счёт ведь на секунды идёт. Но тут ведь и ещё одно обстоятельство действует, талант вовремя подвернуться под руку. У одного такой талант есть, и его спасут. А у другого – нет. И проблема не только в том, кого спасать, но и в том, кому тонуть. На "Титанике" шлюпок хватало не всем. Одни с боем отвоевывали место, другие уступали его женщинам и детям. Кстати, пишут, что процентное соотношение спасшихся мужчин среди пассажиров третьего класса оказался выше, нежели среди пассажиров класса первого. Ну, а женщин – наоборот.

По счастью, много в нашей стране мест, где нет ни морей, ни даже рек, а если и есть реки, то "Титаник" в них не поместится. Поэтому задача спасения на водах для большинства остается лишь поводом поговорить. Но все-таки, все-таки… Есть ведь и житейское море, а в нем люди тонут беспрестанно. Омуты нищеты, водовороты безденежья, цунами безработицы. Денег на всех не хватит, кого выручать?

История со стабилизационным фондом отчасти дала ответ, кто более матери-истории ценен.

С позиции богов-олимпийцев, возможно, чем больше потонет слабых и беспомощных, тем лучше, недаром свой вариант Всемирного Потопа встречается в легендах многих народов. К погружению товсь! Проблемы у "АвтоВАЗа", притих и уже не пускает пузыри воронежский авиазавод – то ли выплыл, то ли окончательно утонул, система здравоохранения поражена троянами и прочей вирусной инфекцией. А уж многострадальное село… На призывы о помощи иногда и откликаются: наносят визиты, говорят положенные слова, подписывают протоколы о намерениях. Главное-де не паниковать и сохранять спокойствие – олимпийское спокойствие! – а там видно будет.

Но оставим наболевшее, абстрагируемся от собственных забот и возьмем профессию достаточно редкую и для большинства непосредственно на повседневную жизнь не влияющую.

На днях гроссмейстер Олег Корнеев посетовал, что никто не хочет спасать шахматистов. Хоть обкричись, круга с корабля современности не бросят. Если в советские времена "гроссмейстер" звучал гордо, то сегодня это джентльмен, в поисках десятки кочующий с турнира на турнир. Призовые измельчали до неприличия, да и получают их только победители. А остальным как жить? Шахматист хочет и пить, и есть каждый день. Гроссмейстерство далось тяжким, напряженным трудом, а отдача с каждым днем иссякает. Компьютерные программы превращают творческий труд в зубрежку рассчитанных "Рыбкой" или "Фрицем" дебютных и прочих вариантов, зрителю это не интересно, у него дома свой аквариум с рыбками, и остается гроссмейстер с мытой шеей, но без перспектив в будущем. Все перспективы в прошлом, когда шахматы получали поддержку партии и правительства, а "шахматисты как сыр в масле катались" – это я цитирую гроссмейстера Корнеева.

Почему-то вспомнилось, как, прочитав в учебнике по кожным болезням о "высыпаниях цвета семги", мы допытывались у преподавателя, какого она, семга, цвета. Чтобы не перепутать и не ошибиться в диагнозе. В ответ преподаватель подвел нас к больному, показал сыпь и сказал: "Смотрите и запоминайте: именно такого цвета семга и была!" А, понял, почему: с маслом в Воронеже тоже случались перебои, быть может, потому что в нём, в масле, слишком уж много катались шахматисты, и по санитарным соображениям продукт просто выбросили.

Феномен расцвета шахматной жизни в Советском Союзе заслуживает самого тщательного изучения историками, социологами, экономистами и контрразведчиками, но мне кажется, что в случае реставрации "власти рабочих и крестьян" она, власть, будет занята совсем другими проблемами, и шахматистам уповать на историческую петлю не стоит. Удавит.

Но всё-таки: готово ли общество спасать шахматистов по принципу "мы в ответе за тех, кого приручили"? Или решение будет таким: "Мы вас туда не посылали, любишь кататься, люби и саночки возить"?

Долгосрочных прогнозов не делаю, но рецепт, как вернуть обществу интерес к шахматам, у меня есть.

Значит, так: требуется шахматист, который победит лучшие шахматные программы. Один матч, другой – и человек всё время на коне. Уверен, что после этого уважение к людям, одолевшим софт и хард, поднимется до небес, нас всех наполнит вера в собственные силы, а родители вновь станут искать возможность пристроить ребенка в шахматную школу.

Как их побеждать, программы? Если взламывают банковские коды и пентагоновские кибербастионы, как-нибудь найдут уязвимости и в "Рыбке".

Хотя можно поступить и проще – договориться. В этом году выиграет человек, в следующем – программа, потом опять человек, потом опять программа. Ажиотаж обеспечен. И люди сыты, и рыбки целы. Нечестно? Зато прибыльно. Договорные матчи в футболе процветают, но футболисты процветают тоже.

Шахматам пора определиться, искусство они, наука, спорт, или просто взять да и податься в шоу-бизнес.

Тогда и в спасательных кругах не будет никакой нужды. Он, шоу-бизнес, плывуч невероятно.

Путь Поэта. Перо в камне^{59}

Журнал Некрасов создает стремительно. От начала хлопот по устройству журнала до выхода в свет первого номера проходит девять месяцев, естественный, установленный природой срок. За это время Некрасов совершил невозможное – или то, что казалось невозможным его друзьям и недругам.

В тысяча восемьсот сорок шестом году журнальное дело вполне сформировалось. Новичков не звали, о новичках не скучали, разрешения открыть собственное издание давали крайне редко: государь решил, что журналов "и без того много" (собственноручная резолюция Николая Павловича, человека умного, решительного, твердого – и крепко пострадавшего от историков). Некрасов перекупает издание, уже существующее. Впрочем, и будь у него разрешение, вряд ли он отказался бы от "Современника", ведь это журнал Пушкина. Преемственность! Правда, Плетнёв довел издание до состояния ужасающего, но кто такой Плетнёв? Профессор, теоретик, идеалист.

Итак, есть Белинский – лучшее перо России. Есть журнал, как бы завещанный Пушкиным (время сотрет это неуместное "как бы"). Дело за малым, за авторами и за подписчиками.

И первых и вторых в сороковых годах девятнадцатого века не в избытке, на всех не хватает, и среди журналов свирепствует отчаянная конкуренция, что идет литературе в целом на пользу, но каждому конкретному издателю – во вред. Получить подписчика для себя почти наверняка означает отнять этого подписчика у другого, что возбуждает взаимную неприязнь. Потратиться на журнал способен только человек обеспеченный: годовая подписка на некрасовский (уже некрасовский!) "Современник" объявлена в пятнадцать рублей серебром, то есть около пятидесяти рублей на ассигнации, месячное жалование далеко не последнего чиновника. Конечно, круг читателей растет по мере роста благосостояния, но пока солнце встанет… Нет, тут требуются локти, и локти железные. Расчёты Некрасова таковы: тираж в тысячу шестьсот экземпляров только-только окупает издание, но каждый подписчик сверх этого – верный барыш (слово "барыш" Некрасов употребляет безо всякого смущения, жеманство столбовых дворян его смешит). И Николай Алексеевич организует невиданный для тех времен рекламный штурм: публикует объявления в изданиях конкурентов (те рады сегодняшней плате и не думают о завтрашних убытках), рассылает по городам и весям рекламные листовки, расклеивает пребольшие афиши, вербует сторонников и подписчиков нового журнала "путем взаимной переписки". В итоге в первый год взят рубеж в две тысячи подписчиков – успех несомненный.

Для обхождения строгостей цензуры должность редактора "Современника" Некрасов предлагает Никитенко, профессору университета, авторитетному и влиятельному цензору. Некрасов лично встречается с самыми известными писателями как Петербурга, так и Москвы, уговаривая тех оставить старые журналы (прежде всего "Отечественные записки") и придти в журнал новый.

Двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот сорок шестого года (а по новому стилю и вовсе десятого декабря) Некрасову исполняется двадцать пять лет. Подарок он приготовил себе сам: спустя месяц вышел в свет первый номер возрожденного "Современника". И – преотличный номер: авторами были Тургенев, Достоевский, Панаев, сам Некрасов, и, разумеется, Белинский. К журналу прилагался бонус – роман Герцена и роман Жорж Санд (последняя, вероятно, ничего не знала о своем участии в "Современнике"). Маловеры посрамлены. Первый блин, вопреки опасениям, удался на славу.

Не до конца разгаданным остается до нашего времени вопрос, как удалось Некрасову финансировать столь блестящий старт. Помимо прочих расходов, обыкновенных в журнальном деле, Некрасову пришлось выплачивать огромное жалование номинальному редактору Никитенко (тысячу рублей серебром плюс процент от дохода), крупные отступные Плетневу, и, наконец, особой статьей бюджета был Белинский. В будущем Некрасов расскажет, что для того, чтобы начать издание, следует иметь минимум семь тысяч рублей серебром, которыми придется рискнуть.

Кто решился рискнуть деньгами? Часть средств внес соиздатель Панаев, ныне более известный тем, что под его фамилией в ресторан Дома Писателей проник булгаковский Коровьев, но остальные? Считается, что Некрасов взял их в долг (сам он впоследствии вспомнит, что пятью тысячами его ссудила жена Герцена). Дать денег на рискованное предприятие без какого-либо обеспечения требует немалой храбрости заимодавцев.

Честь им и хвала!

Стихов Некрасов почти не пишет, его поэтическое перо до поры погружено в камень. Сейчас нужно укрепить "Современник", придать ему достаточный импульс.

Журнал, что пуля, его жизнь – полет. Пуля не может лечь, отдохнуть, а потом лететь дальше. То ж и журнал. Подписчики ждут его ежемесячно, им нет дела до проблем издателя. А проблемы явились. Как в сказке – три.

Первой проблемой становится Белинский. Виссарион Григорьевич рассчитывает, что станет совладельцем журнала. Панаев внес деньги, Некрасов взял на себя всю организацию и опять же внес деньги, пусть и не всегда ясного происхождения, Белинский же дал свое имя, которое тоже чего-нибудь, да стоит. Точнее – трети "Современника". Положение Белинского осложняется болезнью. Покуда пишется, он обеспечивает семью, ну, а как писать не сможет? Болезнь прогрессирует, возможен любой исход, и хочется, чтобы в случае его смерти у семьи был доход в виде журнального пая.

Дело знамени – выполнять команды "взвейся" и "развейся", за то Белинскому платят, платят хорошо. Но собственником журнала знамени не быть.

Некрасов в пае отказывает – решительно и непреклонно. Двадцать лет спустя он объяснит свое решение (всплыла-таки история и наделала шуму) теми же обстоятельствами, которыми побуждался Белинский: Неистовый Виссарион мог в любую минуту умереть (и ведь умер!), с какой стати отдавать треть журнала его наследникам?

Вторая проблема – Никитенко. Человек неординарный (из крепостных выбился в профессуру Петербургского университета), честный и порядочный, он не желает быть свадебным генералом и хочет выполнять редакторские обязанности в полном объёме. Приходится с ним расстаться.

Третья проблема пришла из-за границы: революция в Европе! Цензура тут же запрещает публикации любых французских, а затем и иных заграничных авторов и начинает особенно пристально вглядываться в тексты авторов отечественных. В результате в типографию посылать нечего. Более того, ходят упорные слухи, что "Современник" запретят. Некрасов встречается с шефом жандармов графом Орловым, его сопровождает Панаев – чем не сцена, когда Атос провожает д'Артаньяна к Ришелье?

Все кончается хорошо. Правда, приходится прервать публикацию очередного творения Жорж Санд на середине, но не беда: Некрасов вместе с Панаевой творит объемный роман ("Три страны света", переиздается и поныне), публикуя его из номера в номер. Некрасов вообще внимательно относится к запросам читателей и часто помещает в "Современнике" дамские романы. Все довольны.

Журнал, вернее, Некрасов превозмог испытания. Теперь никто не сомневается в праве Некрасова быть регентом если не всего литературного царства, то немалой его части.

(финал уже близок)

Новое процветание^{60}

Открытые одновременно окна – первое с видео, второе с шахматной доской и анализом "Рыбки", а третье с комментариями гроссмейстера Шипова, – помещались на мониторе скверно. Заползали одно на другое, путались, мельтешили. Монитор у меня старый, кинескопный, экран семнадцатидюймовый, но будет работать, покуда работается. Выбрасывать рука не поднимается, и вряд ли поднимется. Потлач у нас как-то не практикуется, да и кому сегодня нужен ЭЛТ-монитор? Впрочем, в обыкновенные дни я им совершенно доволен. Менять на LCD – чего ради?

Но сейчас, сейчас…

Сейчас я наблюдал шахматное представление. Шла битва бога и титана, Карпова и Каспарова. Глядя на лица великих, я понял, какой мне нужен монитор: трехстворчатый, как зеркало в примерочной. Что толку в многозадачности и многопроцессорности, если перед глазами всего один экран, и неважно, семнадцать дюймов по диагонали или все двадцать два. То есть разница, конечно, есть, но в любом случае дробить картинку на плоском экране занятие непродуктивное, тому свидетельство - мои попытки наблюдать шоу в полной красе. Другое дело, если бы экран был трехстворчатым.

Какие виды открылись бы мне! И не только шахматный матч, - что матч: я понял, что нужда в трехстворчатости у меня повседневна. Центральный экран отдан текстовому редактору, на створке слева игрушка (сейчас я увлекся любопытной, но весьма неторопливой военной стратегией), на створке справа браузер. Красота! Фильмы на трехстворчатом экране обретут новое измерение, а уж игрушки! Панорамный обзор, левый фланг, правый фланг. Пора, пора, господа производители, народ в моем лице хочет трехстворчатый экран! Подумайте сами - дюймом больше, дюймом меньше, разве этим прельстишь, заставишь раскошелиться потребителя? А трехстворчатость – иное качество. Такие мониторы будут расхватывать, как горячие пирожки в голодный год (забытое сравнение? ужо вам!), лишь бы цена была укупной. Объём продаж возрастет, и как возрастёт! Вместо одной веб-камеры многие буду три устанавливать, чтобы по "Скайпу" представать во всей красе: анфас, три четверти справа, три четверти слева. Тут и видеокарточка понадобится особенная, и вообще… простор открывается неописуемый. Бизнес получит такой толчок, что мировая экономика мигом выскочит из кризиса, придет новое процветание, благодарные современники поставят мне на родине бюст. Согласен на чугунный, целее будет, бронза штука коварная, склонная испаряться, особенно в темное время суток. Бронзовый Иосиф Виссарионович вот так однажды взял, да испарился в одну ночь, а ведь он был воплощен в целую армию памятников. Чугунным и гипсовым статуям повезло не больше.

Единственное, что нехорошо в этом деле – длинное слово "трехстворчатый". Трельяжный экран? Чуть получше, на слог короче. Тройной? Ещё лучше. Что-то давно я не видел тройного одеколона, а в советское время это был самый популярный продукт парфюмерной промышленности: его использовали как одеколон (раз!), как напиток (два!), как профилактическое средство вместо недоступного тогда хлоргексидина (три!). Ассоциация с тройным одеколоном может и не понравиться. Тогда не трельяжный экран, а просто трельяж, пусть старое слово обогатится новым значением.

Но опять неясно: вдруг все это уже придумали? Пока просто дорого, потому и редкость. Я даже в поисковиках копаться не стал: потешусь иллюзией. Правда, если я изобрел велосипед, тоже неплохо, значит, общедоступный трельяж вот-вот появится в продаже. Непонятно, что лучше: быть идейным отцом чего-либо, все отпущенные годы положить на претворение этого "чего-либо" в жизнь, заслужить эфемерную вечность в виде бронзового памятника – или преспокойно пользоваться плодами чужих идей, оставаясь в безвестности.

А памятник можно и за собственные деньги заказать.

Если они, деньги, есть.

Путь Поэта. Царь Горы^{61}

Некрасов в "Современнике" полный хозяин, хотя формально журнал зарегистрирован на имя Панаева, который после ухода Никитенко становится редактором. Но Иван Иванович (Панаев) и по характеру, и по деловым качествам скорее "славный малый", нежели руководитель, и потому охотно отдает бразды правления Николаю Алексеевичу. Без ссор.

Править непросто, но Некрасов справляется отменно. В ход идут все маленькие хитрости того времени. Процветает право первой ночи: дебютную вещь журналы публикуют безгонорарно. Вот типичный пример: Толстой посылает в "Современник" повесть "Детство". Некрасов её хвалит, обещает поместить в ближайший номер и обещание выполняет. Вскоре "Детство" предстает перед читателями, но автор напрасно ждет денег. Вместо них он получает письмо следующего содержания:

Раздосадованный Толстой пишет злобный ответ, но с отправкой медлит. Остыв, пишет новый, вполне корректный (верно, радуясь, что послал "Детство", а не "Войну и Мир").

Некрасов практически не сетует на недостаток средств, больше хлопот доставляет цензура – и это при том, что с цензорами у него отношения самые превосходные. Крылова он регулярно приглашает на пирушки, где того восторженно встречают и ещё более восторженно провожают причастные к "Современнику" литераторы, Новосильцеву заказывает переводы и платит за них вдесятеро против принятого, с Лазаревским, страстным охотником, на паях арендует угодья, где стреляет всяческую дичь от силы две недели в году, остальное время предоставляя дом, поля и чащи напарнику в безраздельное владение. Бывают цензоры добрые и цензоры злые, но и те и другие перевоспитываются настолько, что заявляют Некрасову: "Вы, многоуважаемый Николай Алексеевич, были бы цензор лучше всех нас вместе взятых" (фраза из письма В. Н. Бекетова Некрасову).

Иное дело - авторы. Они то и дело подводят журнал – не шлют к обещанному сроку рукописи или, того хуже, шлют, но конкурентам. Некрасов пытается закрепить писателей, по крайней мере, лучших, за журналом и выдумывает "Обязательное соглашение", по которому Толстой, Тургенев, Островский и полузабытый ныне Григорович становятся исключительными авторами "Современника". Об этом объявляется всей читающей России – и тираж журнала растёт. Не объявляется то, что взамен верности присягнувшие авторы получают значительную долю прибыли журнала. Но авторы и тут подкачали. То ли надеясь на барыши, то ли по какой-то другой причине, но они стали писать много меньше прежнего, и через два года "Соглашение" денонсируется. Некрасов сознает, что сила журнала не сколько в авторах, сколько в направлении, а направление указывает знамя. Место знамени вакантно, значит, его следует заполнить. Знамена - товар штучный, появляются редко. Но – появляются. Чернышевского Некрасов взял там же, где прежде взял Белинского – в "Отечественных Записках". Николай Алексеевич проводит операцию "преемник". В Чернышевском он видит не сегодняшнего кумира (сегодняшнего кумира видит всякий), но кумира завтрашнего. Он предлагает Чернышевскому стать штатным сотрудником "Современника", на что последний с радостью соглашается, уж больно весомы аргументы.

Выше упоминалось, что "лучшая плата, какую получают наши известнейшие (весьма немногие) беллетристы, 50 р. сер. с печатного листа". Три тысячи рублей – гонорар за шестьдесят печатных листов. Для примера: объем романа Тургенева "Отцы и дети" – около двенадцати листов, и Тургенев никогда не писал за год пять романов.

Вслед за Чернышевским в "Современник" приходит Добролюбов, человек настолько удивительный, что коротко о нем писать нехорошо. Упомяну только, что денежные условия Добролюбова оказались даже более заманчивые.

Чернышевский и Добролюбов поднимают "Современник" на новую орбиту. Нельзя их считать только литературными критиками, разбор повестей и романов зачастую лишь прикрытие, возможность затронуть реальные, насущные проблемы, и именно поэтому каждую публикацию ждут с нетерпением.

Некрасов щедр, как царь. Он авансирует и штатных сотрудников, и постоянных авторов, порой сумма выданных вперед денег доходит до двадцати пяти тысяч рублей, но это не расточительство, а вложение средств. Взамен Некрасов приобретает ещё не написанные произведения, что дорогого стоит. Журнал Некрасова блистателен, авторитет Некрасова огромен, недаром Александр Дюма видит в нем лидера российской литературы. Они встречаются на даче Некрасова. Увы, французского языка Некрасов не знает…

И у современников, и у некрасоведов складывается впечатление, что расходная статья "Современника" изрядно превышает доходную.

Кто покрывает дефицит?

Сегодня выдвигаются самые разные предположения, вплоть до того, что Некрасова финансировали спецслужбы. Ну уж нет, этого не может быть, потому что не может быть никогда: расходы фиксируются, неподотчетные же суммы мизерны, главное же – тогда были иные времена.

Контакты у Некрасова с голубыми мундирами есть, без того журнал просто не может существовать. Но жандармы Николая Павловича денег не дают и денег не берут.

Объясняет свой бюджет Некрасов просто: везет в игре. Почему везет? Дед проиграл громадное состояние, отец – остатки громадного состояния, на третье поколение в лице Николая Алексеевича злосчастия уже не хватило, и потому он удачлив. Хорошо для Фандорина, плохо для реальной жизни.

Ловкость рук, шулерство? Некрасов завсегдатай Английского клуба, где играют не простаки. Никаких скандалов по поводу выигрышей Некрасова нет.

Мое предположение таково: У Некрасова редкая способность счета карт (тому есть косвенные – очень косвенные! – подтверждения). Подобные игроки сейчас попадают в черный список, перед ними двери казино закрыты. Но девятнадцатый век есть век скепсиса и в паранормальные способности не верит.

Тем лучше для Некрасова.

Сбылось то, о чем он мечтал. Он покупает – дорого! – Карабиху, у него отличная охота, а ещё – опять пишутся стихи.

В личной переписке Чернышевский прямо, откровенно и беспощадно заявляет Некрасову, что равных некрасовскому таланту не бывало в России, что Пушкин и Лермонтов не могут идти в сравнение с ним, что нет в мире вершин, неподвластных поэту.

Здесь я и расстанусь с Некрасовым. Приятнее оставлять человека в радости, нежели в горе.

Альтернативное оружие – 2^{62}

Читать книги – убивать время. Этот лозунг вскоре может стать ведущим в новой культурной политике (был НЭП, грядет НКП). Действительно, бывает, купишь книгу, а потом крепко жалеешь о потраченных рублях и часах.

Потому писать следует кратко, а на чтение тратить минуты.

И уж только потом решать, следует ли автору пускаться во все полмиллиона знаков, или пусть лучше продает сотовые телефоны.

Октябрь тысяча девятьсот сорок первого года. Гитлеровские войска наступают. Взят Мурманск, захвачена Карелия, поставкам союзников пришел "голубой писец", как шутят в листовках, сбрасываемых с самолетов, немецкие пропагандисты.

Круглосуточные дебаты в Государственном Совете бесплодны и бессмысленны.

Сергей Киров, всенародно избранный президент, впадает в глубокую депрессию, отсиживается в подмосковной резиденции и не оказывает сопротивления, когда военные во главе с маршалом Тухачевским совершают переворот и объявляют о создании Комитета Народного Спасения. Объявляются жесткие меры: приостанавливается деятельность политических партий, вводится цензура, закрывают ряд газет и радиостанций. Девятого ноября войска получают приказ "ни шагу назад", однако Государственный Совет не утверждает полномочий Комитета Народного Спасения, и потому в армии начинается брожение. Сторонники "капитуляции на почётных условиях" набирают силу. Разброд в верхах снижает и без того невысокий моральный дух солдат. Как следствие – битва за Москву проиграна ещё до начала.

Двадцать первого ноября Гитлер принимает парад на Красной Площади. Он принимает "ключи от врат России", которые ему преподносит от имени Государственного Совета группа пронемецки настроенных сенаторов. Комитет Народного Спасения вместе с немногочисленными верными войсками отходит за Волгу, к Уралу. Тухачевский получает предложение – признать окончательное поражение России и прекратить антигерманские действия в любых проявлениях, взамен Германия декларирует независимость России в новых границах, западная из которых будет пролегать по Уралу.

Тухачевский отвечает отказом. У него есть несколько месяцев, чтобы подготовиться к новому немецкому наступлению, пока же противник размещает войска на зимних квартирах, где те пополняются живой силой и боевой техникой – осенняя кампания все-таки изрядно обескровила гитлеровцев.

В это время в Екатеринбургской Ставке к Тухачевскому обращается Отто Юльевич Шмидт, всемирно известный ученый, лауреат Нобелевской премии, последние годы отошедший от активной научной деятельности. Но нет, напротив, оказывается, именно последние четыре года он работает наиболее продуктивно, возглавляя секретный проект "Янус". Сейчас можно доложить о результатах.

Тухачевский воодушевляется: он слышал, что есть проект создания атомарного оружия, настолько секретный, что даже ему, маршалу, о нём известно немного. Неужели свершилось, и у России появилась чудо-бомба, способная уничтожать города и армии?

Нет, разочаровывает его Шмидт, проект "Янус" не имеет ничего общего с созданием атомарной бомбы. Атомарным проектом, чернодырной бомбой, мороз-полем, египетской тьмой занимаются другие. Цель проекта "Янус" – перемещение во времени.

Как это – во времени, спрашивает Тухачевский. Шмидт объясняет. Значит, мы можем взять и отправить дивизию, скажем, в девятнадцатый год, загорается Тухачевский.

Дивизию не можем. Пока мы способны отправить в прошлое одного человека, и только. Уж не предлагают ли ему, главкому Тухачевскому, бежать в прошлое, возмущается маршал. Нет, нет, успокаивает Шмидт. В прошлое отправляется Отар Чавчавадзе. Кто он? Историк, драматический актёр и специально подготовленный человек. Подготовленный для чего? Для перестройки мира. Следует спасти страну. Мы не знаем, возможно ли, но попытаться стоит. Отар займет место Иосифа Джугашвили, второстепенного революционера николаевской поры, умершего от сибирской язвы в Туруханской ссылке. Новый Джугашвили должен будет, используя знания и подготовку, стать одним из тех государственных деятелей, которые определяют судьбу страны. Мы рассчитываем, что Отар исправит многие огрехи троцкистско-ленинской политики. В результате войны с Германией не случится вовсе, или, во всяком случае, Россия в ней будет выглядеть более достойно.

Бред, злится Тухачевский. Если войны не случится, что будет со всем этим – он обводит руками кабинет, – с нами, наконец? А ничего, отвечает Шмидт. Ничего этого не будет. Совсем. И нас, сегодняшних, не будет тоже. Вы не согласны? Это не имеет значения. Проект разрабатывался по особому указанию Сергея Мироновича, и тот факт, что президент убит, ничего не меняет. Сейчас – Шмидт смотрит на часы, – сейчас процесс перемещения во времени уже начался, собственно, потому он, Шмидт, и здесь.

– Остановить, остановить немедленно! Мы не можем риско…

Мир исчезает.

Конец первой книги

SPAM MEDIUM^{63}

Хорошо свинарке. И в процессе понятно, идет ли она правильной дорогой, а уж на финише момент истины обеспечен непременно: взвесила хрюшку и уяснила, как провела время, с пользой ли, без ли. Килограммы парной свинины весомы, зримы и едомы. Тож и у доярок: сколько молока даёт корова, какой жирности, узнать не только можно, это входит в служебные обязанности. Каменщики, штукатуры, землепашцы, асфальтоуладчики и люди многих других профессий имеют четкое представление о проделанной работе.

Свой безмен есть и у предпринимателя, и у гаишника, и у врача.

А вот людям «творческим» суждено все время сомневаться: дело ты делаешь, полдела, просто время переводишь? Кто ответит? Думаешь, шедевр, а выйдет ни то ни сё. Лет через сто какой-нибудь искусствовед убедит весь мир и аукцион Sotby`s: мол, да, шедевр, но для автора через сто лет — значит никогда. Будущего не существует.

И как же я удивился, когда стал получать оценку быструю, беспристрастную, автоматическую.

Пишу я много, написанное посылаю в редакции с уведомлением о вручении, которое и возвращается ко мне когда спустя неделю, а когда и через три минуты после того, как бросил письмо в почтовый сервер. И на уведомлении последнее время все чаще и чаще вижу я печать киберкритика: SPAM LOW или даже вовсе SPAM MEDIUM. Обидно: пишешь, стараешься, а выходит посредственный спам. Нет, я, конечно, в курсе, каким образом работают программы защиты от спама, — в общих чертах. Но все равно царапало, пока я для пробы не послал в качестве теста редкое письмо Сергея Тимофеевича Аксакова Николаю Васильевичу Гоголю. Вышло — тот же спам.

И тогда я подумал: в конце концов, спам не знак качества (в смысле — антикачества), спам — это признак ненужности. А кому нужно письмо из девятнадцатого века, написанное одним посторонним человеком другому постороннему человеку?

Кому вообще что-нибудь нужно? Тексты, полотна, скульптуры? Для девяноста пяти процентов населения это пустяки, декорация, излишества, без которых можно обойтись, ничего особенного притом не потеряв — особенно если подразумеваются сегодняшние тексты и полотна.

Счастливы люди, чей труд преходящ — башмаки стаптываются, мясо съедается, здания ветшают. Они никогда не останутся без работы. Еще больше можно завидовать создателям нового: они вообще вне конкуренции, иначе какое ж оно тогда новое. Но вот сфера деятельности, где фигурируют бессмертные шедевры, выглядит крайне сомнительной для выбора её в качестве профессионального поприща. Ну действительно, зачем писать книжки, если уже написанного читать — не перечитать? По самым скромным подсчетам, только для того, чтобы неспешно перелистать то, что благоговейно именуют «сокровищницей мировой литературы», нужно лет пятьсот — если ограничиться самыми известными экспонатами алмазного фонда этой сокровищницы. Дерзать, понятно, никому не заказано, но ведь никто, собственно, и не старается встать в один ряд с Буниным, Алдановым или Набоковым. Никто — пожалуй, слишком, но основная продукция сегодня не способна конкурировать с классикой ни качеством, ни ценой: за давностью лет многие тексты стали общественным достоянием и публикуются безгонорарно. Новые сюжеты? Есть, конечно, специалисты, утверждающие, что сюжетов бесчисленное множество, но кто его щупал, множество? Разумеется, если считать новизной то, что действие происходит не в Воронеже, а во Владивостоке, героя зовут не Виталием, а Корнеем, и носит он не синие носочки, а зелёные, тогда да, тогда сюжеты бесконечны и неповторимы, но это бесконечность калейдоскопа. Тоже ведь любопытная игрушка — калейдоскоп, но наскучивает через пять минут. Ладно, через пятнадцать.

Современные реалии? Полноте, большинство текстов были устаревшими еще во времена Сервантеса, все эти бесконечные фэнтезухи с драконами, рыцарями, принцессами и колдунами. В романах хоть развернуться есть где, а песенная индустрия? Вот уж что ни шлягер, то SPAM HIGH — штампованные рифмы на штампованных трындабрындах (так знакомый музыкант называет аккорды «для народа»).

Если продолжить сравнение со свиноводством, при наличии на рынке прекрасной ветчины со всех сторон предлагают что-то пованивающее, да ещё и с личинками а-ля броненосец «Потемкин».

На удивление, берут. Не то чтобы очень бойко, но торговля живет. И покупатели не всегда кривятся, а порой очень даже рады покупке, и продавцы концы с концами сводят, порой даже очень удачно — причаливая яхту к личной стоянке.

Почему же востребован новый продукт (книги, фильмы и др.), хотя он в большинстве случаев ничем не превосходит продукт старый? Почему человек (да вот хоть и я), вместо того чтобы разводить свиней, садится за письменный стол и пишет, а другой человек (опять хоть и я) все это читает?

Не потому, что сегодняшние тексты и скульптуры лучше, глубже, достовернее вчерашних. А потому, что они пишутся для сегодняшних ценителей. Конкретно для нас. Персонально. Есть прелесть в вечном, но не меньше её, прелести, в сиюминутном. И потому читатели предпочитают свеженаписанный текст, как влюбленные — живые цветы.

Конюшня загнанных лошадей^{64}

Быть может, мы и потому не слышим сигналов иных цивилизаций, что в них, сигналах, нет нужды. Иные цивилизации рядом, близко, и прибегать к аппаратному методу общения просто не приходится.

Большинство легенд о Людях В Черном, ангаре Восемнадцать, Аральском Призраке и им подобных базируются на том, что главным контактёром выступает правительство.

А если нет? Если правительство для пришельцев – странный, совершенно бесполезный институт, и они, пришельцы, вступают в контакт напрямую, без организации официальных миссий, консульств и посольств?

Но зачем они вступают в контакт?

Литература, посвященная пришельцам, отражает все страхи человека, основанные на опыте человечества же: пришельцы хотят нас съесть, или поработить, или согнать с плодородных земель в резервации, или установить демократию, или надуть каким-либо иным способом. Допустим. Сейчас все большую ценность приобретает упорядоченная информация, а её воровать – одно удовольствие. Человек, который не сорвет яблока с чужого дерева и, не задумываясь, догонит прохожего, чтобы вернуть тому выпавший кошелёк, без всяких угрызений совести скопирует программу: от владельца не убудет, он даже не заметит пропажи.

Что, если и мы служим пришельцам в качестве производителей упорядоченной информации? Им не нужны наши поля, леса и реки, им не нужна наша плоть, а вот программы, тексты и прочее кодированное творчество очень даже требуется. Поначалу человеческий род держали в резерве, дали подрасти, набраться сил: так рачительный хозяин, зарыбливая пруд, не торопится ловить мелюзгу, пусть нагуляется, войдёт в тело. И поросят откармливают, и породистых лошадей не сразу на ипподром везут, а потренируют, испытывают в лёгких скачках. Но когда придёт время – и пруд спустят, и поросят на ярмарку отвезут, и лошадей пришпорят, всё для фронта, всё для победы. Хотелось бы быть лошадью (недаром замечено, что все мы немножечко лошади), а не свиньёй – есть шансы пережить праздники. Хотя правда и то, что лошадь на свадьбу берут не вино пить, а воду возить.

И вот пришельцы, распознав в нас великих творцов упорядоченной информации, несколько тысячелетий пасут землян: отклоняют астероиды, гонят прочь звездных волков и т.п., чтобы, когда придет срок, собрать урожай сполна.

И срок этот вот-вот настанет: информационный взрыв девятнадцатого и двадцатого веков указывает на то, что пора лошадок заявлять в дерби.

Но кто тренеры, конюхи, жокеи? Зелёные жуки на темной стороне Луны? Нет, они рядом с нами. Дают задания, создают спрос.

Идеальный шпион и не подозревает, что он шпион. Любимец Партии Пятаков, маршал Тухачевский, нарком Берия – все они тоже искренне верили в свою невиновность. До самого последнего мгновения.

Так вот, если очень хочется увидеть инопланетного шпиона, стоит во время бритья, причесывания, раскраски лица внимательнее вглядеться в зеркало.

Интересно, что делают пришельцы с загнанными лошадьми?

Без самовара^{65}

Говорили мне умные люди – купи нетбук, купи! Да я и сам себе говорил то же самое. Но – не делал. Во-первых, и ноутбук службу служит исправно, во-вторых, собираюсь сменить десктоп и боюсь, если добавлю нетбук, станет слишком жирно, а в-третьих, нетбук вчерашнего дня меня не устраивает, а день завтрашний ещё не наступил.

Но вот решил я пройтись гоголевским маршрутом 1848 года – побывать у Гроба Господнего, на Мёртвом море и вообще… Само паломничество Николая Васильевича есть малоизученная страница его жизни. Я, разумеется, не претендовал на открытия академического масштаба, но все же хотелось увидеть своими глазами то, что видел Гоголь сто шестьдесят лет назад. Увидеть и, может быть, понять.

И я стал укладывать вещи.

Ноутбук брать не желалось решительно – он у меня тяжёленький, и потом, ехать в Израиль с компьютером – что в Тулу со своим самоваром, думалось мне. В Воронеже интернет-кафешки есть, отчего бы им и не быть в Иерусалиме? Давным-давно мне хотелось попробовать писать именно в кафе, не зря же Дон Пассос, Хемингуэй и прочие Великие творили свои шедевры за столиками средь шумного ланча, перемежая писание рюмкой аперитива или чашечкой кофе. Но во времена общепита пойти путём Хемингуэя было нереально, да и сегодня мне более доступны заведения типа "Съел и ушёл", нежели те, где за чашкой кофе можно просидеть целый вечер.

Но интернет-кафе – это ж другое дело! Да и пальцы у меня не мешкают, двести знаков в минуту без спешки выдают, а поднатужиться – и триста восемьдесят шесть. Авось!

Сравнение с Тулой и самоваром оказалось удачным. Я жил в Туле четыре года, вернее, год в самой Туле и три – в уездном городке Тёплое, где некогда бывал и Вересаев. Знакомые просили привезти им самовары, однако за все годы таковых я на прилавках не встретил ни разу.

То ж и с интернет-кафе на Святой Земле. Как это часто бывает, Авось подвел. То есть они, интернет-кафешки, безусловно, существуют, я даже видел парочку, но работать в них было тяжко: и буквы русские отсутствовали на клавиатуре, и строчки норовили расти справа налево, да и с текстовыми редакторами получалась закавыка. Все можно было превозмочь – слепой десятипальцевый метод выручал, иные трюки, но весь пыл уходил на борьбу с трудностями, не оставляя энергии для собственно составления слов в предложения, а предложения в абзацы. Положим, и это можно одолеть, найти русскоязычное местечко, но я метался по Святой Земле, нападая на след Гоголя и теряя его, отвлекаться на поиски подходящего Интернета не хотелось, это сбивало нюх и фантазию, а оба этих качества – нюх и фантазия – были мне нужны отчаянно, время поджимало, а Тайна оставалась Тайной.

И я решил годить с писанием. Ужо вернусь, тогда…

А вот если бы у меня был лёгонький компактный нетбук – другое дело.

Я понял: ездить со своим самоваром в Тулу необходимо в принципе. В Тулу с самоваром, в Лондон – со своим "Роллс-Ройсом", в Голливуд – со своим сценарием, на МКС со своим "Союзом", на Уолл-стрит со своим миллиардом, не надеясь, что миллиард или "Роллс-Ройс" вдруг появятся там из ничего. Из ничего – ну, как бы из ничего, без предыстории, истории и постистории – миллиарды появляются только здесь, а не на озере Галилейском. Ergo, следует ждать и иных знамений и чудес.

А ждать всегда приятнее за своим самоваром.

Почём фунт надежды?^{66}

Мужчины хмурились, крепились, а женщины старались набрать и того, и сего, и третьего, и пятого. Тут – без обмана, товар самый натуральный, от производителя, никаких сомнений, стоит только глянуть в окно.

Вид из окна подтверждал: если где и существует натуральная косметика Мёртвого моря, то именно здесь, в двух шагах от кромки воды. И потому доллары в очередной раз меняли владельцев. Что доллары, когда на кону молодость и здоровье.

"Псориаза больше нет!", обещала реклама, и очень хотелось верить. Нет псориаза, нет морщин, нет старости.

Здесь торговали не косметикой – надеждой, а эта торговля беспроигрышная. Взамен денег люди получали светлое будущее, что дорогого стоит буквально.

Я тридцать лет работаю дерматовенерологом, не чужд и косметологии. Лекции, семинары, въездные и выездные циклы, книги, а главное, практика и опыт сделали меня скептиком. Вернуть молодость невозможно, что ушло, то ушло. Хорошие косметические средства в умелых руках удерживают настоящее – и только. Но людям свойственно верить в революционные открытия, меняющие саму природу организма, а вера способна на многое, и потому я помалкивал. Первая заповедь врача – не вредить, вот я и не вредил, по крайней мере, не вредил бизнесу. Никому не понравятся нотации о вреде алкоголя и копчёностей в ресторанах, о риске новообразований кожи на пляжах и в соляриях, о раке лёгких в табачных лавках. Побьют и покупатели, и продавцы.

И разве только косметическая индустрия дает невыполнимые обещания? Если бы... Новая операционная система обещает невиданные возможности, новый офисный пакет – небывалый прирост производительности труда, новая версия игры – незабываемое времяпрепровождение от зари до зари. Люди охотно покупают надежду, лучшего товара днём с огнём не сыщешь. Неправда, что обмануть можно только раз, - вся история человечества доказывает обратное с цикличностью в четыре, пять, семь лет – в зависимости от особенностей национальной избирательной системы.

Буквально на днях появился новый шахматный продукт – Fritz 12, который, по уверению разработчиков, обладает ещё большей шахматной силой, нежели предшественник. Люди покупают, хотя знают, что это не есть правда. Серия тестов, проведенных энтузиастами, действительно показывает незначительный прирост шахматной силы – при условии, если предыдущую версию, Deep Fritz 11, использовать лишь в однопроцессорном режиме. Но так как Deep Fritz 11 поддерживает многопроцессорность, а Fritz 12 нет, шансов у последнего мало. Куда больше шахматно-компьютерное сообщество интригует Ippolit – шахматная программа, которая побеждает бессменного лидера последних лет, достославную "Рыбку". Творец "Рыбки" Vasik Rajlich заявил, что "Ипполит" – всего лишь клон его продукта. Шустрый, однако, клон! Строятся предположения об авторстве, а, главное, о цели автора. Неужели навредить бизнесу, предлагая более сильный продукт не дешевле, а просто даром?

Так ведь и Мёртвое море тоже в бесплатном доступе, нужно только добраться до него. Волшебный солевой состав приготовлен природой, плюс воздух, плюс виды, плюс магический плеск воды…

И я не выдержал. Вышел из магазина, разделся и осторожно ступил в тёплую воду.

Чуда не случилось.

Впрочем, что есть чудо?

Птичка в битумной яме^{67}

Мы с женой сидели у фонтана. Отдыхали после пляжа. В Москве плюс восемь, в Воронеже чуть больше, зато здесь, в Хайфе – целых тридцать два градуса. И вода в Средиземном море тёплая. Оттого морской свежести хватает ненадолго. Разве это жара, усмехались старожилы, ужо, придет хамсин – узнаете.

Но нам и без хамсина хватало. Потому фонтан и приманил.

В пяти шагах расположилась арабская семья. Маленькая девочка, года два с половиной, много три, отбегала от родителей, а потом стремглав – на свой трёхлетний манер – возвращалась в лоно семьи.

Из переулка вышел мужик интернационального вида и пересек площадь. Едва не раздавил девочку, налетел на араба и, поймав шаг, продолжил путь в неведомую даль. Пустые глаза его не выражали ничего, как у неисправного терминатора.

Еврей, сидящий перед лавкой, сказал арабу:

– Это русский. Наширялся и бродит. Места не найдет. А ещё они, русские, много пьют.

Араб, убедившись, что с девочкой ничего не случилось, согласился. Пусть русский.

Вмешаться в разговор я не мог. Владею ивритом на уровне Афочки: интонацию понимаю, единичные слова тоже, а говорить – ни-ни. Лаять же, как Афочка, мне не пристало. К тому же в руках у меня был пакет с парой бутылок местного вина. Пакет непрозрачный, но всё же… В конце концов, ничего страшного не стряслось.

Дальнейшие наблюдения показали, что в Хайфе хватает наркоманов собственных, не завозных. Во всяком случае, русских слов они не понимали, а яростно спорили меж собой именно на иврите – идти уколоться сейчас или чуть позже. Идти – потому что инъекцию метадона они получали в реабилитационном центре. Разумеется, бесплатно.

Метадон по воздействию на организм с героином не сравнишь, но абстинентный синдром он купирует, что уже хорошо. Потому его применяют в качестве заместительной терапии, понемногу снижая дозу до нуля – в идеале. Апологеты заместительной терапии метадоном считают, что каждая бесплатная доза метадона – убыток для наркобизнеса, поэтому его, наркобизнеса, влияние легко определить по тому, принята ли в стране "метадоновая программа", или нарколобби её блокирует. Так это, нет – споры идут нешуточные.

А наркомания растет и крепнет. Не в Хайфе, что мне, в конце концов, Хайфа (хотя город хороший, факт) – в России, где наркоманов я вижу каждый день. Работая в центре СПИД двадцать лет, насмотришься всякого. Из наркодиспансера к нам направляют пациентов, инфицированных вирусом иммунодефицита человека или не инфицированных – для диагностики. На осмотре замечаешь кровь в паху: по пути из стационара человек зашел куда надо, купил дозу прямо в шприце, ввел её в вену и теперь пребывает где-то очень далеко.

Разумеется, с наркоманией у нас борются. Главное достижение этой борьбы: вместо неполиткорректного слова "наркоман" стали употреблять политкорректное "потребитель наркотиков". За десять лет число этих потребителей удесятерилось, Россия стала лидером потребления героина. На душу населения приходится героина много больше, нежели в пресловутых Соединенных Штатах.

"Коготок увяз – всей птичке пропасть", предрекает пословица. Иногда кажется, что увязла вся птичка, один лишь коготок и виднеется над битумной ямой наркозависимости. Можно ли её, птичку, вытащить за этот коготок?

Битум держит крепко. Лучше в неё, яму, не попадать. Чем замещать героин метадоном после возникновения наркозависимости, стоит попробовать заместить его до.

Вот что я заметил: среди наркоманов (врачу употреблять это слово нельзя, а литератору можно) очень мало геймеров. Конечно, это не статистика, да и настоящая статистика штука загадочная ("Поверишь статистике – поверишь всему"). Но все же наблюдение одного человека позволяет сделать некоторый предположения, особенно если этот человек – ты сам.

Итак: возможно, пустота в душе (если угодно – интеллектуально-эмоциональная неудовлетворенность) и есть основная причина, ведущая к наркомании. Цель жизни есть творчество, созидание: сажать деревья, растить детей, строить дом, карьеру, государство. Если это недоступно по тем или иным причинам (слабость духа, безработица и проч.), всё идет наперекосяк. Человек неудовлетворен. Цели нет, стремлений нет, все пресно, скучно, мёртво. Не в силах изменить реальность вокруг, человек меняет её внутри себя – водка, опиаты и тому подобное. Это дает иллюзию активной жизни и заполняет вакуум.

Но компьютерные игры тоже дают иллюзию активной жизни (мне думается, что зачастую совсем даже не иллюзию) и заполняют сутки настолько, что время летит самым стремительным образом. В героине нет нужды, мир Игры затягивает птичку с крылышками и коготками. Родителей, недовольных тем, что дети часами сидят за монитором, неплохо бы сводить на экскурсию в наркопритон, каковых предостаточно. Пусть посмотрят и выберут, что лучше, что хуже. Совсем бы хорошо дать детям возможность проявить себя в этом мире, а не в мире Warcraft'а, но увы. Мы (ну, не все, но многие) запустили этот мир, проворонили, отдали без боя, и потому жить в нём неуютно, темно, порой просто страшно.

Однако другого мира у нас нет.

Лавина Сизифа^{68}

Иногда впадаешь не в отчаяние, какое уж тут отчаяние, – в недоумение. Странно всё как-то: чем больше работаешь, тем больше её, работы, становится. То есть для человека западного странности никакой, западный человек стремится работать, работать и ещё раз работать, сегодняшний труд для него есть залог труда завтрашнего. Но человек славянской культуры мечтает о том дне, когда вся работа, наконец, будет сделана, и придет пора отдыха да веселья. Это прекрасно иллюстрируют бессмертные слова почтальона Печкина о том, что жизнь начинается только после выхода на пенсию.

О пенсии в другой раз, а вот о работе…

Я работаю в центре СПИД. Официальное наименование – ГУЗ "Областной Центр по профилактике и борьбе со СПИД и инфекционными заболеваниями". Двадцать лет работаю. Это немало. За работу не стыдно: делаем нужное дело. И профилактика, и, собственно, борьба ведется на должном уровне. Должном – то есть областном. На днях гинекологи ездили по районам в поисках больной женщины: у неё, помимо вируса иммунодефицита, ещё и беременность. Нужно лечиться, а – не хочет. Сегодня в одном районе, завтра в другом, послезавтра и вовсе из страны уедет, например, в Крым, чтобы вернуться через неделю или месяц. Поди, отыщи. Почему ищем? Если её лечить, то есть вероятность, и хорошая вероятность (не менее девяноста пяти процентов), что ребёнок родится здоровым. А если не лечить, риск для ребёнка возрастает на порядок.

Лекарства у нас отличные. Современные. Исцелить, конечно, не могут, но продлить жизнь – продляют. Если двадцать лет назад зараженному вирусом иммунодефицита отмеряли три-пять лет жизни, и жизни весьма скверной, то сегодня и десять лет не предел. А через десять лет, глядишь, ещё что-нибудь придумают. Что важно – большую часть этих лет ВИЧ-инфекция себя почти не проявляет, и человек живет привычной жизнью.

Вот тут-то и начинаются проблемы. Что значит "жить привычной жизнью"? Для многих это рассеянный секс ("ведёт рассеянный образ жизни") и наркотики. Но вирус иммунодефицита передается как раз половым и шприцевым путем! Больных, понятно, предупреждают, что они могут нести ответственность за предумышленное заражение вирусом иммунодефицита человека, но мало ли кто кого и о чем предупреждает. Посмотрите в поисковиках, сколько человек было осуждено по статье 122 УК РФ, и всё станет ясно. Само примечание к статье сводит её на нет: если человек-де предупредил партнера о наличии ВИЧ-инфекции, то он не подлежит уголовной ответственности. А кто будет доказывать – предупредил, не предупредил? Кому это нужно?

Чувствуя за спиной поступь Смерти, больной стремится надышаться, "наширяться" и… скажем так: "заняться излишествами всякими нехорошими". Часть пациентов – работники сферы сексуальных услуг, сферы, которая в России есть и которой в России как бы нет. Это "как бы нет", помимо всего прочего, означает и отсутствие жёлтых билетов. Заражённый труженик полового фронта продолжает работать. Чем больше продлится его активная жизнь, тем больше людей придёт в центры СПИД в качестве пациентов.

И – приходят, с каждым днём число их лавинообразно растёт.

Больных лечат. Продляют активную жизнь. Но, чувствуя за спиной поступь Смерти… и т.д. Идет цепная реакция. Порой кажется, что врач – это Сизиф, закатывающий камень на гору только для того, чтобы с его помощью вызвать камнепад, и так раз за разом, по нарастающей.

Что делать – не знает никто (и я в том числе). Если в начале пандемии, когда количество пораженных ВИЧ граждан России выражалось десятками, можно было теоретизировать о спецпоселениях (только теоретизировать, политической воли для претворения в жизнь подобного решения уже не было), то сегодня речь идет о миллионах человек, и подобное исключено. Где же выход?

Надеяться на изобретение действенной вакцины? При тех средствах, которые Россия вкладывает в науку – вряд ли. Запад нам поможет? Это да, это реально. В обмен на сырьё. С Востока на Запад (Китай для России теперь тоже некоторым образом Запад, вот как меняется география!) нефть и газ, с Запада на Восток Вакцина Существования.

И так – всю оставшуюся жизнь.

Впрочем, мое дело лечить больных и повторять вслед императору: "Делай, что должен, случится чему суждено".

И неважно, что именно суждено было Римской империи в целом и Марку Аврелию в частности.

Поправители^{69}

"Если русскому человеку дать карту звёздного неба, через день он вернет её с поправками". Эту сентенцию – с вариациями – часто приводят, как пример неугомонности и любознательности обитателей обширного пространства, омываемого водами трёх (пока трех, дайте только срок!) океанов. Или же как пример самонадеянного невежества.

А по мне, тут проявляется особенность нашего образа жизни. Строить обсерватории, вести год за годом кропотливые наблюдения, прилежно наносить на бумагу звездные светила, переживая за каждый градус, нет, за каждую минуту – это дело Улугбека и прочих чудаков. Российские цари занимались более насущными задачами, иногда успешно, иногда не очень, но в итоге держава получилась преогромная. Оглянулись, увидели, что земля вышла велика и обильна – значит, теперь самая пора и небом заняться. Звездный атлас чужестранцы создали, возьмем да и купим в ближайшей лавке, а нет в продаже, зашлем казачка, пусть скопирует. Или распропагандируем помощников звездочета, они из идейных соображений все тайны мироздания откроют даром. А мы свежим глазом и непредвзятым умом заметим неточности, огрехи, и, быть может, устроим настоящую научно-техническую революцию. Или какую-нибудь ещё. Откроем не просто пенициллин, его уже открыли, а советский пенициллин. Или советский грамицидин. Поправим Флеминга, чем плохо? Или вдохновенно переработаем теорию Маркса. Она и без того всесильна, а уж если её творчески развить применительно к России…

Собственно, и западники, и славянофилы к этому и призывали. Чаадаев завещал учиться у Запада, сомневаясь в собственных силах России. Аксаковы, Хомяков, а откровеннее других Самарин утверждали, что уникальность России в том и состоит, чтобы выбрать из всех цивилизаций наилучшие черты и укоренить это лучшее на нашей почве. А негодное – выбросить.

Действительно, кому нужно негодное? Кому нужны тупиковые решения, муки выбора, усилия становления? Раз, два - и в дамки, вот наш девиз. Зачем начинать с самого начала? Лучше с середины, а уж с конца и вовсе замечательно. Не отвлекаясь на подробности, усилий, догоним и перегоним Америку. Или хотя бы Португалию.

Готовый результат экономит и энергию, и время, а если задействованы особые силы (не то, чтобы потусторонние, но почти столь же могущественные) – то и деньги. Страны, ещё каких-нибудь полвека назад считавшиеся арьергардными, теперь теснят признанных грандов прогресса. Коста-Рика штампует процессоры, Малайзия – радиотехнику, Китай – всё-всё-всё. Но…

Но одолевают сомнения. Здорово ли это – не пахать, не сеять, не убирать, а закупать рис, картофель или пшеницу в чужой стороне? Не атрофируются ли в подобной ситуации мозги и мышцы? Заместительная терапия – мера вынужденная, будь то инсулин, кортикостероидные гормоны, эндорфины или анаболики. Иногда она спасает жизнь, но очень важно вовремя перейти на собственные ресурсы, иначе сегодня преднизолон, завтра преднизолон, а послезавтра надпочечники начинают угасать вплоть до полной атрофии. То же и с интеллектуальными навыками. Посмотреть ответ в задачнике или списать контрольную легче и проще, нежели решать самому, но чужое решение не всегда на пользу. Тупиковые результаты наращивают и волю, и мышцы, и потому отнюдь не излишни. Да и по дороге в тупик и обратно чего только не увидишь…

Однако всё равно списывают. Речь идет не о хитрых учениках – о хитрых цивилизациях. У китайцев - бумагу, у римлян - право, у арабов - алгебру, у Шпака - магнитофон…

Хитрость, как известно, заменяет ум. Иногда весьма успешно. Взять чертеж, немножечко поправить и приспособить для местных нужд – хитрость, поставленная на поток. Купить шаблон телепередачи, подсмотреть идею романа, скопировать дистрибутив программы, урезав и выбросив "ненужное" – действия, привычные до автоматизма.

Правда, в результате поправок конечный продукт порой разительно отличается от образца, представляя собой суверенный автомобиль первой пятилетки или суверенную демократию пятилетки нынешней. И первое, и второе не совсем то, о чем мечталось. Даже совсем другое.

Что ж, спасибо и на этом.

По грани миров^{70}

"Боинг" приземлился часом позже против расписания, и время поджимало. Спешным шагом мы добрались до "Аэроэкспресса" – так обещающе звался электропоезд, снующий между Домодедово и Павелецким вокзалом. Успеваем, нет? Двадцать один тридцать. Электричка тронулась, но лишь затем, чтобы спустя пару километров остановиться. Минута, другая, пятая, десятая… И все это время нам показывали рекламу, одни и те же сюжеты снова и снова. Особенно запомнился тот, в котором рисовалось светлое настоящее и ещё более светлое будущее Российских Железных Дорог: рельсы, поезда, заседание правительства, усталое, но уверенное лицо Первого, и, как апофеоз – быстрый восход солнца, вероятно, символизирующий подъём РЖД или даже державы в целом.

Вроде бы всё родное, до боли знакомое ещё со времён Леонида Ильича. Настораживало одно: солнце двигалось ПРОТИВ ЧАСОВОЙ СТРЕЛКИ!

Понятно, что операторы сняли закат, а потом запустили запись в обратном направлении. Вопрос в другом – зачем это было сделано? Фига в кармане? Тонкий намёк, мол, время потекло вспять?

Или просто лень было рано вставать, и потому приспособили вместо рассвета закат?

Или…

Или во время перелета мы попали на грань миров.

Электричка очнулась, вздрогнула, и на Павелецкий мы прибыли в двадцать два пятнадцать.

Бодрым шагом двинулись к автобусному офису, взяли билеты, минут двадцать искали сам автобус (он стоял в двух кварталах в неприметном месте, без вывески, без знака, верно, в целях конспирации) и в двадцать три с минутами тронулись с места.

Слева по борту я увидел щит: "1 + 1 = 3". Дохнуло 1984 годом. Положим, подобной арифметики и в Воронеже хватает, но всё-таки, всё-таки… Опять же смысл рекламы прост: заказавшему две порции котлет или рыбы обещают третью даром, но зачем? Зачем мне столько еды? Неужели у них такие маленькие порции? Ладно я, но ведь по улице дети ходят. Если сызмальства ребенок видит, что один плюс один равно трём, два плюс два – пяти или семи, то как он сможет учить арифметику? Или следует развивать двоемыслие, чтобы знал: одна арифметика для улиц, другая для школы? Или в этом мире всё так?

Автобус выбрался из города, кто-то смотрел веселую комедию, кто-то дремал, а я, возбужденный путешествием, думал: если существует альтернативная геометрия Лобачевского, в которой параллельные прямые пересекаются, то отчего не быть альтернативной арифметике (на авторство не претендую), где один плюс один дает в сумме три. Интересно, каков получится мир, живущий по этой арифметике? Или уже получился? Взаимопроникновение вселенных есть свершившийся факт?

Отчасти – да. Во всяком случае, мечта алхимиков о даровом золоте уже реализована, чего в мире с классической арифметикой (а также физикой, химией и прочими науками) вряд ли можно ожидать. Недавно я зашел в ювелирный магазинчик, обещавший обменять старое золото на новое. Зашел из чистого любопытства, поскольку нет у меня старого золота (нового тож). Действительно, меняют. По весу. Три к одному. То есть за тридцать граммов старого золота дают десять нового той же пробы. Какие процессы генерируются в сознании людей, идущих на подобные сделки?

Чем не алхимия.

Три часа ночи. Автобус остановился у придорожной таверны, обещавшей и душ, и чай, и пирожки. Все три удовольствия за двадцать минут стоянки получить было нереально, и я ограничился чаем с пирожками. Вышел наружу. Холодный дождь бодрил. Рядом с нашим автобусом стояла "газелька" с надписью "Спасибо ххххх хххх за новые дороги!" (из соображений приличия имя благодаримого заменено литерами "Х"). Это уже не 1984 год, это гораздо раньше.

Московская область, Тульская, Липецкая… Полусонный и возбужденный одновременно (ну и чай в этой таверне!), я таращился то вперед, то вбок, стараясь разглядеть во тьме приметы России, но куда! то ли дело странствовать с Гоголем, в коляске, запряженной тройкой, со скоростью восемь вёрст в час, по пути заворачивая то к Манилову, то к Собакевичу, то к усердной Коробочке…

И мнилось – если отъехать от Москвы подальше, и в самом деле угодишь в тот самый уезд, где в доме с музыкальными дверьми живут старосветские помещики, где два и два всегда четыре, а по ночам парни посмелее ходят за околицу слушать зов Вия…

Но вот впереди зажглись золотые огни, всё ярче, все ближе.

В шесть сорок мы прибыли в город.

На выбоине тряхнуло – вот тебе и "спасибо за ямочный ремонт…", от сотрясения мы соскользнули с грани и вернулись в привычный мир.

Во всяком случае, мне так кажется.

Меченые атомы^{71}

Человек во всем ищет пользу. Ест яблоко — и справляется о пользе яблок, плещется в волнах Адриатики — интересуется пользой морских купаний, играет в шахматы — хочет уверений в позитивном влиянии процесса на интеллект, карьеру, карму.

Или купит, скажем, прибор (какой-нибудь «мурадурапыр009») и звонит в дорогую редакцию: мол, скажите поскорее, какая от этого прибора мне выгода будет? Дорогая редакция ему отвечает, что выгода огромна. Прибор этот — новейшая нанотехнологическая разработка отечественных учёных, позволяет в домашних условиях избавиться от гипертонии, катаракты, остеохондроза, простатита, псориаза, ревматизма, тараканов и мышей. От всего.

Если же вы не успели купить замечательный «мурадурапыр-009» или его нет в вашем городе, то его можно приобрести дистанционно, послав деньги на абонентский ящик такой-то; купившим два прибора третий дается бесплатно, сделавшим покупку в ближайшие четверть часа — скидка.

Невольные свидетели разговора (как им не быть, свидетелям, если разговор транслирует крупная радиостанция или публикует популярная газета) спешат отослать деньги в указанном направлении. А меня просто озноб колотит. Я представляю шарашку отечественных учёных, такой-то ящик. Сидят, верно, с тридцать седьмого года, раз не знают, что за прибор Нобелевская премия полагается. Да если бы он не восемьдесят болезней исцелял, а только одну — и то Нобелевская премия. Ещё и деньги смешные берут, не в курсе, что за излечение от одного псориаза можно всемеро просить, и то очередь пять раз земной шар обогнет. Или десять.

Положение российских учёных воистину загадочно, как и положение российской науки. Она есть, или её нет? Конечно, есть, работают НИИ, публикуются труды, защищаются диссертации — и не только молодыми аспирантами, но и персонами солидными: руководителями, представителями власти, просто уважаемыми людьми. И правильно. Молодой аспирант на подъём легок, прыг — и на другом континенте, а представителя власти лабораториями не прельстишь.

Учёт покинувших Россию учёных ведётся, но далеко не так, как хотелось бы. Считают работников тех предприятий, которые входят в Единый государственный регистр предприятий и организаций, считают выехавших по приглашениям, по обмену или по иным официальным каналам. Таких — тысячи. Тех, кто поехал, полагаясь на собственные контакты, одиночек и работников малых предприятий статистика пока не видит.

Выводы можно делать разные. За год выезжают три тысячи учёных — это меньше одного процента от общего числа работников сферы науки. Пустяк. Новых наделаем. С другой стороны, три тысячи — почти два полка. А сколько неучтённых, остается только гадать. В иные годы в Институте теоретической физики РАН две трети специалистов более-менее постоянно работали за рубежом, зато преподавательский состав гваздевской сельскохозяйственной академии весь и всегда дома. Сравнить качественный состав уехавших и оставшихся удобнее будет лет через двадцать, когда нобелевскими лауреатами станут сегодняшние студенты и аспиранты. Но не поздно ли — через двадцать лет? Больной перед смертью икал?

Хорошо делать бодрую мину при плохой игре. Поработают в разных швециях, добьются успеха и признания, а потом вернутся назад обогащать отечественную науку. Скажет уже не очень молодой профессор жене и детям: пакуйте вещички, едем в Россию возвращать мои долги. Тебе, Джон, пора священную обязанность исполнять, ты, Мэри, поступишь в гваздевский пединститут, выучишься на российскую учительницу, ну а ты, дарлинг, тоже кем-нибудь устроишься, иначе без пенсии останешься.

Не верю!

Кто даст сведения по уехавшим и вернувшимся физикам-ядерщикам, чумным микробиологам и прочим представителям интеллектуальной элиты обыкновенному гражданину? Никто.

А если создать модель трудовой эмиграции и репатриации российских учёных?

Тут-то шахматы и помогут. Вернее, не шахматы, а шахматисты. Они — меченые атомы. В первом приближении перемещение шахматистов отражает перемещение интеллектуалов в целом. Гроссмейстеры — не специалисты по чуме и водородной бомбе, они люди публичные. Все на виду. Каждый представляет, кто есть кто среди гроссмейстеров, а если не представляет, достаточно посмотреть турнирную таблицу. Гроссмейстерский труд не засекречен, его результаты фиксируются в общедоступных документах международной шахматной федерации. Очень легко проследить, кто уехал, кто вернулся, у кого испанский паспорт, у кого российский. Пусть послужат обществу хотя бы индикатором, если уж не хотят ни сеять, ни строить (впрочем, спрос на сеятелей сейчас меньше предложения). Если взять наисильнейших, то известны и детали быта: кто жена (муж), какое гражданство у детей, — и отсюда делать прогнозы и выводы.

Шахтеры брали с собой канареек и следили за поведением: бодра ли, или же умирает от рудничного газа. Учтём.

Если гроссмейстеры дружно покидают страну — стоит крепко задуматься; если дружно возвращаются — задуматься ещё крепче; если процесс находится в динамическом равновесии — стремиться к динамическому равновесию в собственной жизни.

Чудо с доставкой на дом^{72}

– Надоели мне твои врачи! – раздраженно сказала мне подруга детства, когда я справился о здоровье её внука.

До этого она три дня спрашивала меня, как быть: внук, трёх лет от роду, температурил, его дважды пропоносило. Не то, чтобы до основания, но достаточно для возбуждения тревоги. Что я, специалист по кожным и венерическим болезням, специализирующийся на поражённых ВИЧ-инфекцией, мог ей посоветовать, да ещё находясь на даче, в ста километрах от больного? Если бы все действующие лица пребывали в отрезанной от мира глухой деревне или на затёртом во льдах корабле, пришлось бы вспоминать курс педиатрии, но ведь она сейчас в городе-миллионнике, где есть не просто детские доктора, а доктора в квадрате (ещё и медицинских наук).

Совет был только один: обратиться к хорошему врачу.

– Наш детский врач ничего не понимает, – отвечала подруга в первый день.

Можно ведь и к другому врачу пойти, намекал я. Вплоть до профессора.

– Не хочется выводить ребенка из дома, – заявили мне на второй день, опять вопрошая, что делать, ребенок никак не выздоравливает.

Они, доктора, и на дом приходят, то есть приезжают, продолжал я. И "скорая" работает.

– Её не дождешься, "скорую".

– А ты вызывала?

Здесь я и услышал про надоевших моих врачей.

Понятно: стресс, нервы…

Через месяц, когда я вернулся в город, подруга сообщила, что теперь ребенок находится под защитой Универсального Гармонизатора Биополя. Тогда, месяц назад, ей пришлось-таки вызвать участкового педиатра, давать ребенку лекарственные сиропы, ходить в поликлинику для забора анализов, но впредь подобного не будет. Все. Допрыгались, бюджетники в белых халатах.

– Что за гармонизатор-то? – видно было, что от меня ждут этого вопроса.

– Эх, ничего-то ты не знаешь! Держи!

Глянцевая листовка оповещала:

– Дорого обошлось?

– Здоровье дороже, – отрезала подруга.

Прежде в подобных случаях я негодовал, разубеждал, объяснял, топал ногами. Теперь успокоился. Пользы от негодования никакого. Объяснять человеку, что его обманули, что он напрасно потратился, – нехорошо. Он и сам это чувствует, и потому каждого, кто ему открывает глаза, заносит в личные враги. Но жажда чуда велика, на чудеса есть спрос, следовательно, есть и предложение.

Разочаровавшись в "официальной" науке, люди кидаются в Море Мутной Воды. То из Тбилиси приходит весть о чудесном средстве для лечения онкологической патологии, то в Ереване министр национальной безопасности заявляет о создании эффективного препарата против вируса иммунодефицита, теперь вот российские учёные изобрели Гармонизатор. Люди залезают в долги, продают всё, что продается, лишь бы пройти курс лечения препаратом, который представляет собой безвредную субстанцию – в лучшем случае. Но попробуй, скажи им об этом! Тут же попадёшь в "чёрный список мракобесов и ретроградов", не признающих научный прогресс. Ведь не может же быть так, чтобы все открытия оказались пустышкой, рассуждают они. Если люди платят за лечение десятки тысяч нерублей (есть такая валюта – нерубль), значит, оно помогает. А ещё лучше предположить, что никакой ВИЧ-инфекции в природе не существует, всё это происки мировой закулисы, которой лишь бы нажиться. Положим, подобные суждения тоже не в новинку, стоит только вспомнить холерные бунты, но выдвигать их не перестают.

Я возражаю: разве речь об открытиях? Речь идет о мошенничестве в особо крупных размерах.

На возражения выдвигают убийственный аргумент: "А вы докажите, что СПИД не лечится арменикумом".

Я бы и рад, но – не моя очередь. Сначала нужно доказать, что катрекс и арменикум не мошенничество, а лекарственные препараты, что хан Батый и Иоанн Четвертый есть грани одной и той же исторической фигуры, и что мы живем на внутренней поверхности полого шара, в центре которого располагаются два солнца, одно абсолютно белое, другое абсолютно черное. Первое даёт свет, второе – тьму.

А судьи кто? Кто будет решать, что есть доказательство, а что – престидижитация и гипноз?

Насущнее вопроса нет. Для отдельно взятого человека академик и шарлатан изначально равны, вернее, отдельно взятый человек не может отличить первого от второго. Авторитет завоюет тот, кто будет его завоевывать, простите за неважный каламбур. Шарлатаны активны, они везде: там заряжают воду, здесь привораживают богатство, в третьем месте вертикализируют гравитационное поле, и всё громко, красочно, адресуясь к простому человеку. Они стучатся в каждую дверь, порой и буквально.

А вот академики телевизионное время не покупают и в двери не стучат.

Не позвать ли тимуровцев?

Путь в Князи^{73}

Признаться, я всегда завидовал людям, способным упорно и методично идти к намеченной цели. Даже если сама цель не вызывала никакой зависти. Ну, а уж если вызывала, тогда зависть принимала изрядный размер. Столько соблазнов – книги, компании, девушки, горы, моря, планеты, а они читают пыльные журналы, пишут обзоры литературы, проводят какие-то эксперименты, оформляют патенты, посещают научные советы и прочая, и прочая. Железная воля! В итоге же – учёная степень кандидата плюс пятьсот рублей прибавки к зарплате, если работаешь в городской больнице. А если доктор – то вся тысяча. Что деньги, почету, почету-то сколько! Заманчиво! Человек правильный и чувство зависти использует правильно, зависть ему служит и побудительной причиной, и источником энергии для собственных устремлений. Человек неправильный в зависти начинает писать анонимки, плевать в кастрюли или – в лучшем случае – встает в позу непризнанного таланта: мол, и я бы мог сделать та-а-а-кое, но вы, болваны, всё равно не поймете, потому не стоит и стараться. Имея в перспективе пятисотрублёвую прибавку, лучше бутылки по помойкам собирать.

Насчет помойки он лукавит. Не пойдет. Потому и в науку путь ему заказан.

И ведь, действительно, таланта у завистника иногда хватает. Не хватает воли, умения преодолевать трудности, особенно бюрократические, не хватает настроя на долгую, кропотливую и не всегда благодарную работу хоть на той же помойке. Посвятить пять, а то и десять лет жизни, протяженность которой и без того невелика, раскрытию тайн динамики содержания птомаинов в почвах центрально-черноземной полосы – стоят ли птомаины, сиречь трупные яды, того? Наверное. Но не каждый способен это оценить.

Я завистник созерцательный, моя зависть принимает иные формы. Я начинаю мечтать. Мечтаю заполучить нобелевскую премию в трех номинациях. Как? Для начала хорошо бы стать свидетелем какого-нибудь уникального явления, причем свидетелем штучным, эксклюзивным. А уж участвовать в этом было бы просто замечательно. Только чтобы без мучений, и, тем более, смертоубийств. Лучше совсем наоборот: прилетают инопланетные просветители и быстро-быстро обучают первого попавшегося туземца элементарным премудростям: как избавиться от болезней и жить пятьсот лет, имея в здоровом теле здоровый дух, как выращивать мясомолочную картошку повсеместно, включая тундру и, наконец, как победить "Рыбку" и прочие компьютерные программы с двухсотлетним запасом. Обучили, приняли экзамен, оценили на "весьма похвально" и улетели, пообещав лет через триста вернуться, проверить, как оно вышло на практике.

Сразу скажу, что все три цели доступны при существующей технологии и не требуют крупных капиталовложений, разве уборка мясомолочной картошки в Заполярье может стать проблемой из-за плохих дорог: как вывести колоссальный урожай в преддверии наступающей полярной ночи?

Чуть не забыл самое главное: инопланетянам подвернулся именно я. Встаёт вопрос: что делать? Как делиться с человечеством свалившимся знанием? Просто заявить, мол, я, такой-то, способен исцелить всех и от всего, после чего дать человечеству семенной мясомолочной картошки, которая решит проблему голода раз и навсегда.

Видели мы подобных целителей, модифицирующих дистанционно воду, пищу и мозги. Шоу-бизнес. Денег на раскрутку мне пришельцы не оставили, а без денег меня к телеэкрану не подпустят. Отпадает.

Отправиться в академию наук? Уже лучше, особенно, если в кулуарах дюжину-другую академиков избавить от болезней пожилого возраста. Боюсь только, не случилось бы так, как с Фаустом: пойдут они, избавленные от радикулитов-простатитов-холециститов, во всякие злачные места, праздновать вернувшуюся зрелость вместо того, чтобы продвигать Знание с большой буквы и его носителя, то есть меня, к славе, к многопудью бронзы. Тут-то их, заслуженных академиков, спецорганы и заприметят, возьмут в разработку, и вскоре я стану народным достоянием, более того, государственной тайной, и остаток своих пятисот лет буду жить в казенном комфорте в опять-таки казенном же доме.

Быть может, лучше действовать неофициально? Стать народным знахарем и лечить от пустяков, обставляя деятельность ритуалами в духе пустынников? "Возьми, дочь моя, кружку кукиной гмызи и дай мужу перед сном, а в гмызь добавь лепесток ромашки да крылышко букашки, вот, держи. Через три дня пьянство и пройдет, только учти – навсегда. Ступай, ступай, не благодари… Не люблю я этого…" Слух обо мне пойдет по городам и селам, потянутся люди, а лечить стану не только от пьянства, но и от цирроза и кариеса – нечувствительно, больной и сам знать не будет. Просто у всех больных появятся здоровые зубы, даже поражённые восстановятся. За кариесом придет пора и гипертонии, и онкологии…

Не то, опять не то. Спецслужбы не дремлют, очень быстро разберут, где следствие, где причина, "Василий Павлович, позвольте с вами откровенно, как патриот с патриотом…" – и опять казённая дача с компотом на третье.

Вероятно, требуется иной подход. Из грязи в князи следует идти постепенно. Не нужно суетиться, прыгать через пропасти и лужи. Для начала взять, да попробовать стать обыкновенным гражданином, вдруг оно не хуже, чем самим князем. Как только стать-то?

Сначала обыграю "Рыбку" и всех остальных белковых и программных игроков на "Play Chess", о феномене заговорят. Потом попаду на "Аэрофлот", затем в Дортмунд, а там, глядишь, и вообще стану чемпионом мира по шахматам. Не "на ура", отведу на покорение Олимпа лет этак восемь, торопиться не нужно. И уж став чемпионом мира, человеком, которого запросто на казенную дачу не отправишь, начну агитировать за мясомолочную картошку и долготрудолетие.

Один, впрочем, уже агитировал – не за картошку, за кукурузу. Кончилось нехорошо, хоть и не чемпионом мира был тот агитатор-пропагандист, а государственным лидером. Хотя, быть может, метили как раз в его лидерство, а не в кукурузу? Да и шахматному чемпиону не очень внимательно внимают. Картофельный ли переворот, кукурузный ли – а всё ведет к казенному дому, хорошо ещё, если с удобствами.

Нет, лучше выиграть конкурс "Евровидения"…

Домашнее открытие^{74}

Один человек посмотрел в телескоп на планету, пересекающую солнце, заметил окружающую её муть непонятного генеза и подосадовал: совсем инструмент загадили мухи проклятые. Другой из подобного же наблюдения вывел научное открытие: "планета Венера окружена знатной воздушной атмосферой, таковой (лишь бы не большею), какова обливается около нашего шара земного".

Вообще, открытие атмосферы Венеры было совершено по-домашнему. Ломоносов не поехал в сибирские экспедиции (в Иркутск и Селенгинск), где, согласно расчётам, находилось оптимальное для наблюдений место, он даже не пошёл в обсерваторию, уступив эту честь А.Д. Красильникову и Н.Г. Курганову. Дома у Ломоносова стояла ничем не примечательная труба менее полутора метров длиною, и смотреть на Венеру он собирался исключительно из любопытства, не тягаясь с куда более совершенными приборами как в обсерватории, так и в экспедиции.

Сибирские экспедиции окончились конфузом: ненастье сорвало программу наблюдений. Красильников и Курганов провели свою работу достойно, зафиксировав все требуемые параметры прохождения Венеры через солнечный диск. Но собственно атмосферу Венеры сумел увидеть именно Михаил Васильевич Ломоносов на своей домашней трубе. Дело, разумеется, не в инструменте, а в человеке, который инструмент применил. Результаты наблюдений, как водится, были представлены в виде отчёта, опубликованного в том же тысяча семьсот шестьдесят первом году. Однако авторитет российской науки в те годы был невелик, и потому тридцать лет спустя Гершель и Шретер совершили открытие повторно.

Можно было бы и не вспоминать дела давно минувших дней, если бы не два обстоятельства. Первое: отчего-то стало непреложной истиной, будто великие деяния требуют непременно великого финансирования. Подавай нам исключительно адронный коллайдер и триллионные ассигнования для марсианского проекта. Представляю смету, расписанную импресарио Архимеда на открытие соответствующих законов. Бюджет Сиракуз тут бы и лопнул. Или Закон Всемирного тяготения Ньютона – сметная стоимость столько-то полновесных фунтов. Нет, деньги, понятно, не помешают никому, но все-таки великим деяниям в первую очередь требуются великие люди. То раньше, возразите вы, в те времена открытия располагались на расстоянии вытянутой руки: в ванной, в саду, в капле воды. Подозреваю, что там они находятся и по сей день: где-нибудь под опавшими листьями копошатся жучки-каннибалы, вкусившие прионного зелья, на небе появилась комета, готовая сдаться любительскому телескопу, а уж процессы брожения российского общества ждут, не дождутся, когда их уложат в столбики и строчки листов Excel'а, чтобы после нескольких секунд обработки на триста восемьдесят шестой машине учёный вскочил, запустил руки в шевелюру, залпом выпил стакан самостийного коньяка и далее делал всё, уже неоднократно показанное в фильмах о гибели Земли или грядущем Октябре. Но – молчание, "есть тайны, прикосновение к которым убивает…".

Неисследованное начинается в непосредственной близости от нас, более того, его достаточно прямо в нас, и требуется лишь свежий взгляд, чтобы задаться вопросом, почему люди играют в бильярд или заводят аквариумных рыбок. Ответ способен ошеломить неподготовленный ум. Да и подготовленный тоже.

Обстоятельство второе вытекает из первого: открытия следует подавать и продавать, и не только открытия наших дней, но и прошлые и даже предстоящие. Нужны не слухи, а знания. Иначе человек окажется в положении героя Некрасова: "Что ему книга последняя скажет, То на душе его сверху и ляжет". Велено считать Ломоносова гениальным учёным – слушаюсь, велено считать усердным компилятором – опять слушаюсь. Истина не где-то посредине, истина сама по себе, где хочет, там и расположится. Да, российским учёным не везло на поклонников: то скромность интеллигента мешала, то бесправность сидельца шарашки, то жалкая поза просителя гуманитарной помощи… Всё это не способствует мировому признанию.

Ничего, открытия сами по себе, а шумиха сама по себе. В конце концов, что истинно важно?

Важно полететь на Марс.

Новая Академия^{75}

Болезни придумали доктора с аптекарями. Со скуки, по легкомыслию, а более всего из корысти. Есть, конечно, настоящие хвори, натуральные, но их мало: трясея (она же лихоманка), свербея (это накожная), почечуй, перелой и грызь. Натуральные хвори и лечатся натурально: ноги в таз с горячей солёной водой, малинового варенья с липовым чаем выкушать, над горячей картошкой подышать, чистотелом обмыться. Грызь, что нутряную, что зубную, бабка заговорит, от почечуя травка сыщется. Один перелой химии требует – марганцовки, так и нужно той марганцовки щепоть, пятак в базарный день. Но кому-то пришло в голову, что на болячках можно заработать – и пошло-поехало! Из одной трясеи сто болезней вывели, если не больше, тут тебе и малярия, и тиф, и пневмония. Войдя в раж, и тиф разделили на сыпной, брюшной и возвратный, и малярий придумали несколько. К каждой болячке свой подход. Отдельно доктор по глазам, отдельно по почкам, отдельно по печени… Тут и аптекари подсуетились, смешали то, другое, третье, в итоге вышли якобы лекарства. Элементов в природе изрядно, и доходит до того, что лекарство есть, а болезни для него никак не находится. Не по-хозяйски получается, убытки, срам. Что ж, пришлось потратиться на исследовательские центры, пусть ищут новые хвори, и пострашнее, пострашнее! Окупается стократно, да ещё и честь великая, как же – спасатели человечества. А человечество, быть может, и не хочет, чтобы его спасали от водобоязни галапагосских черепах или утреннего кашля коал. Ведь как прежде было, и как теперь? Человеку если натурально суждено выздороветь, он и выздоравливал без особых затрат – бабке-шептухе двугривенный даст, много – полтинник. Малиновое варенье своё, а нет – сердобольные соседи принесут. Дёшево было болеть. Ну, а умрёт, значит, умрёт, все там будем, в утешение родным наследство останется по мере достатка больного.

Сейчас – куда, шалишь. Только войдет неосторожный человек в кабинет врача, как его сразу на обследование посылают, искать, чем он болен. Потому как не может быть человек здоровым, если медицине с фармакологией кушать хочется. Анализов сто или двести, приборы – только утром из Германии привезли, на вес золота стоят. Соответственно, и обследование в копеечку обходится. Найдут болезней, о которых человек и не догадывался, жил бы с ними без хлопот до глубокой старости. Нет уж, попался, значит, попался. Раз болен, следует лечить. Вылечат? Какое! Излечиваются только те, старые болезни – перелой с трясеей, а новые – никогда. Всю оставшуюся жизнь будет таблетки пить, регулярно проверяться на предмет последствия приёма таблеток и снова пить, из года в год. Теперь не вылечиваются, теперь лечатся, лечение – это процесс, занимающий всю оставшуюся жизнь. Ну, а если болезнь серьёзная, кровяная грызь, например (теперь её лейкозом называют), то человек умрёт, но не раньше, чем истратит все деньги на терапию, и безутешным родным он не наследство оставит, а неоплаченные больничные счета. Нет, конечно, бывают исключения, и фармакологи с врачами придумывают что-то полезное, аспирин, например, или касторку, но эта капля меда в бочке дегтя не меняет определения современной медицины как способа обогащения одних за счёт обнищания других. Нужно принимать меры. Оставить бабок-шептух, максимум – акушерок и фельдшеров, а остальных – в рудники или лес валить. Там, где уже повалили – сажать.

Или вот звёзды. Если о них говорят, значит, это кому-то на пользу. Поначалу астрологи наживались на легковерности обывателей, составляя гороскопы, да так составляли, чтобы их, гороскопы, требовалось корректировать после каждого мало-мальски важного события – за отдельную плату, разумеется. Затем пришел черед астрономов, которые, вступив в сговор с изготовителями точных приборов, стали строить обсерватории, изымая из казны далеко не лишние деньги. Дальше – больше: завели речь об исследовании околоземного пространства, Луны и дальних планет. Понятно, что делалось это в интересах ракетно-космической закулисы. Киношники сняли третьесортный фильм в убогих декорациях, назвали это "Покорением Луны", а человечество стало на много миллиардов беднее. Теперь вот Марс призывают покорять, к звездам устремляться, нет, чтобы сначала просто разобраться, что есть звезды. Очень может быть, что все мы живем на внутренней поверхности Пузыря, в центре которого находятся два карликовых светила, белое и чёрное. Светят они по очереди. Когда светит белое светило, у нас день, когда чёрное – ночь. А звезды – это города на противоположной от нас поверхности Пузыря, Луна – зайчик, отбрасываемый морем-окияном на ту же поверхность пузыря. Значит, все космические полеты есть обман и надувательство.

А хард-энд-софтный Пакт? А тайна Озоновой Дыры? А спасение Каспийского Моря? И таких каналов, иссушающих экономику государства и человека, не счесть.

Потому в противовес РАН и прочим академиям, одно количество которых наводит на размышление, следует организовать Академию Бдительности, задачей которой будет развенчивать лукавые теории и оберегать карманы честных людей.

У меня уже и устав Академии имеется, и вообще, если окажут доверие – что ж, я готов возглавить.

Кассы на все направления^{76}

Не так давно (а в геологическом масштабе - мгновение назад) обычной темой разговора была идея о жизни "там": как бы "туда" попасть при жизни, пустить корни и расцвети пышным цветом. Мол, здесь талант (труд, службу, предприимчивость, живость ума, верность долгу и преданность профессии) ценят дёшево, зато "там" заплатят полной мерой. В качестве примера брали танцоров, спортсменов, просто отчаянных людей, рискнувших поставить настоящее на карту и сменить масть. Но разговоры большей частью разговорами и оставались: вот так запросто купить билет "туда" – будь то Великобритания, Соединенные Штаты Америки, Канада или Новая Зеландия – не получалось, потому и шли на рискованные дела вплоть до угона авиалайнеров. Был ещё шанс выехать по пятой графе, Москва – Вена, далее-как-получится, да не у всех она была, эта графа. То есть была-то как раз у всех, но не всегда подходящей конфигурации.

Сейчас – иное. Идешь в ближайшую кассу и заказываешь билет в любое место в любом классе. Приживайся, укореняйся, цвети. Если пустят. Впрочем, пускают – иногда. Мне браузер частенько норовит всучить листовку "Грин Карты", не зевай, выиграй свой Большой Шанс. Правда, само предположение, будто американский вид на жительство или даже американское гражданство есть счастливый лотерейный билет, кажется мне не вполне политкорректным, но сейчас я о другом: явилась возможность более-менее свободно перемещаться в пространстве, и отвлечённые разговоры на эту тему стали откровенным словоблудием. Если и нужны разговоры, то конкретные, информативные, с целью сбора проверенной на собственной шкуре информации. Годами размазывать по столешнице мысль о том, что вот в Мексике я бы показал, на что способен, выдают говорящего с головой. Езжай, да и показывай, ежели есть что за душой!

Но природа пустоты не терпит, и вместо разговоров "где" появились разговоры "когда". Вот при царе-батюшке мои бы таланты признали. Вот при Сталине был порядок, там человека ценили по заслугам. Вот при Брежневе можно было – и даже нужно – жить с уверенностью, что и завтра будет то же самое. И опять – разговоры эти вполне безнаказанные. Говоришь себе, а ведь никто не предложит: здесь Родос, здесь и прыгай.

А хорошо было бы иметь Настоящие Кассы На Все Направления. Считаешь, что в годы первых пятилеток жизнь была чище и справедливее – идёшь и берёшь одно нижнее место. Вечером садишься в поезд, и "овечка" везет тебя туда, куда хочешь. Лег, уснул, а проснулся на койке в общежитии, где, кроме тебя ещё восемь-десять бодрых строителей социализма. Если ты уже человек заслуженный, то посыпаешься в комнатке где-нибудь на окраине коммунальной квартиры (на большее одинокому человеку рассчитывать не приходилось). Что ж, встаёшь в очередь к местам общественного пользования, греешь чайник на общей кухне и бегом-бегом на работу, опаздывать нельзя. Бытовые мелочи есть совершенная ерунда, к неуюту привыкнешь, а будешь ударно трудиться – премируют ордером на штаны. Но вот митинги и собрания на работе с призывами "расстрелять, как бешеных собак" – это нечто!

Хотите в тысяча восемьсот девяностый год? Пожалуйста! Вдруг с Чеховым познакомитесь, со Львом Толстым поговорите. А работать – это кому как повезёт. Кто-то проснётся крестьянином-середняком, кто-то фабричным рабочим, кто-то инженером. Последним бы и хорошо, но шансов – один на сто.

Ну, а если никуда не хочется ехать? В конце концов, капитализм сам пришел в Россию двадцать первого века, и человеку, ориентированному на частную инициативу совершенно не обязательно пересекать государственную границу, она сама кого хочешь пересечёт.

И этот вариант предусмотрен: берёшь билет не в девяностые годы позапрошлого века, а прямо в сегодня. И на вокзал идти не нужно. Ночью уснул в собственной постели, а утром проснулся в Российской Империи, включающей в себя царство Московское, царство Тульское и княжество Мытищинское. Остальное отпало, отделилось, отвоевали недруги. Все очень пристойно, "соблаговолите" говорят, "будьте любезны", по московским улочкам извозчики туристов возят, столица готовится к визиту бухарского эмира, от которого надеются получить кредиты на строительство второго аэропорта… Тут уж вполне можно оформиться и журналистом, и приказчиком, и гидом, и даже кавалергардом. Можно в жесткий социализм угодить, с генералиссимусом Сталиным Четвертым во главе ("Рота, вперед! За Родину, за Сталина! Уррра" – и шипение бумеранговых пуль, кружащих над полем боя и выкашивающих тех, кто поднялся-таки в атаку). Можно в социализм бережный, где в субботу всем НИИ отправиться на сбор веточного корма – с песнями, под водочку, "накормим коровку с учёной сноровкой!". Любителям экзотики предлагается билет в ССМР – Союз Советских Магических Республик, где наш народ под руководством белых магов строит Светлое Настоящее, а народ не наш, заколдованный Чёрным Властелином, строит козни.

Но… Покамест это тоже одни лишь разговоры. Билетов в продаже нет. А хоть и были бы… Я не думаю, что альтернативные тропы истории вдруг нечувствительно привели бы Россию к вершинам благополучия. Дело не в Пути, а в Идущем. Конечно, сейчас написано масса книг, где Россия по желанию автора становится и великой, и свободной, и культурной и богатой одновременно, но способы предлагаются откровенно нелепые: три смелых поручика и один корнет спасают из Екатеринбургского заточения царскую фамилию, и этого оказывается вполне достаточно. Или проницательный советник вождя из будущего в тридцать пятом году предупреждает Сталина о плане "Барбаросса" и дает чертежи автомата Калашникова. Или вместо Горбачёва власть переходит к обаятельному голубоглазому чекисту…

Если написано бойко, отчего б и не почитать, но покупать билет и ехать в данном направлении не рекомендую категорически.

Четыре вопроса Царю Голоду^{77}

В русском языке слово "худой" имеет явно негативный оттенок. И мысли худые плохи, и ведро худое, и обувь прохудившаяся никуда не годна. А уж как человека худого сторониться нужно! Зато слово "добрый" – хорошее, даже примеров приводить не буду, и так ясно.

Тысячелетия идеалом был человек толстый, полный, добрый: "Эк ты раздобрела, матушка". Напротив, если человек вдруг худел, это являлось признаком опасным: болеет, сохнет, изводится. Сытость считалась если не двойником счастья, то его непременным спутником. Лишь в двадцатом веке заговорили о здоровой худобе и нездоровой полноте – впрочем, лишь в пределах "золотого миллиарда". Действительно, дорвавшись, наконец, до еды, очень трудно остановиться, хочется отыграться за прошлые годы и накопить запасы впрок. Вот и появляются лишние килограммы, складывающиеся в пуды, и нужно иметь стальную волю, чтобы ограничить себя и не есть массу вкусных продуктов, ставших более-менее доступными для миллиарда человек.

Но во многих странах переедание – удел элиты, остальные же вкушают по возможности, не упуская шанса, но за днём тучным следует тощая неделя, и хорошо, если только неделя. Одна из причин детской смертности – голод, который всегда близко. Последние полвека, даже шестьдесят лет Россия отбивается от массового голода, отбивается успешно, но в мире ведь есть и другие страны. Следует прояснить одно: в какой степени голод есть явление природное, а в какой социальное? Что будет, если появится способ резко увеличить объём продуктов питания, попросту – еды?

Итак, допустим, что выведен новый сорт мясомолочного картофеля (дрожжей, улиток – не суть важно). Урожайность его исключительно высока, сама культура неприхотлива и растет везде – от пустыни до тундры, особенно же набирается биомасса в тропических и субтропических областях. Почему нет? Пища состоит из доступных элементов, основными являются азот, водород, углерод и кислород. Элементы эти в процессе поедания пищи с нашей планеты никуда не исчезают, и, подобно круговороту воды, существует круговорот биомассы, "жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей головы…" и т.п. Собственно, вершина пищевой пирамиды вершиной не является, поскольку и пирамиды-то никакой нет, а есть колесо. Продукты жизнедеятельности и само мертвое тело вновь поступают в переработку, и потому циклы восстановления биомассы теоретически ограничиваются лишь доступной энергией, преимущественно энергией солнца. Там, где много солнца, можно получить урожаи даже в пустыне, и отличные урожаи. Если и не вечный двигатель, то близкий к нему. Итак, вернемся к мясомолочной картошке, мясомолочной – потому, что в ней достаточно и белков, и жиров. Каких-нибудь двадцать, много - тридцать квадратных метров самой плохонькой земли, палисадник перед избой кормят семью, и большую семью. Картошка многолетняя – раз, и практически неистребимая (как хрен) – два. То есть один раз посадили картошку, и тем обеспечил пропитанием многие поколения.

Что будет?

Вопрос первый: станут ли голодающие народы размножаться ещё стремительнее, и население Земли перешагнет через планку в сто миллиардов человек? И голод вернется уже тогда, когда не хватит тех самых двадцати метров земли?

Второе: а будет ли вообще заметный рост популяции? В России явного голода нет, а население не растет, то же справедливо и для многих стран Европы, где рост если и присутствует, то за счет переселенцев из Азии и Африки. Следовательно, сытость если и стимулирует народонаселение, то не везде и не всегда. Возможно, если стабильность не включится нечувствительно, возникнут иные механизмы – эпидемии, само– и взаимоуничтожение народов?

Третье: как будет влиять гарантированная сытость не только на динамику популяции, но и на остальные грани жизни? Освобожденные от царя Голода, станут ли люди активнее заниматься искусством, наукой, политикой – или же предпочтут спокойное полурастительное существование? Не появится ли принципиально новый вид "Человек Сытый"?

Четвертое: а не поставят ли сами же люди барьер между человеком и картошкой? Механизм найдется: за право аренды тех двадцати-тридцати квадратных метров каменистой почвы заставят выполнять определенные функции – служить в армии, работать на фабриках, претворять в жизнь заветы и идти правильным путём, соблюдая священное право чужой собственности?

Вот и все вопросы – пока.

Пойду искать ответы.

Генеральная репетиция Конца Света^{78}

Ждали её давненько. Положим, в годы Карибского Кризиса я был слишком юн, чтобы всерьёз воспринимать знамения, но вот Чернобыль встретил с открытыми глазами. Язва на теле страны получилась немалая, а злокачественная, нет – покажет время, говорят прозекторы. Затем последовала доработка пьесы, ввод новых персонажей, смена декораций, в общем, спектакль отложили. Но, похоже, репетиции возобновились и начали прямо с генеральной.

Бывали времена, когда постановку готовили годами, шлифуя мизансцены до наивозможнейшей степени гладкости. Сейчас, когда бюджетная поддержка искусства истощилась, времени на кропотливую, дотошную работу с "кушать подано!" нет. Ты, братец, подавай, как умеешь, а мы по ходу дела тебя и оценим.

И вот – подали. Свиной грипп, надо же. Это даже звучит нелестно: заболеть свиным гриппом, а уж умереть от свиного гриппа значит осрамиться перед потомками.

– Прадедушка наш правда умер от свиного гриппа?

– Правда, солнышко.

– А он… Он был свиньей? И… И у меня… И у меня тоже… тоже будет пятачок?

Попытались было звать грипп буквенно-цифровым кодом, а – поздно. Верно заметил Гоголь: если уж пристанет слово, то пристанет навсегда. То-то воли резвым перьям: "Свинья с косой стучится в дверь!" или еще: "Смерть-Кабан бежит по Руси!" (признаюсь, мне сейчас лень перелистывать газеты, голова что-то болит, термометр рука не поднимается взять, чисто знобея, и я придумал заголовки сам).

Сценарий с межконтинентальным мором разработан досконально. Любители классики могут читать Пушкина и По, любители современности – Стивена Кинга, и я совершенно не намеревался говорить свое "Э-э-э…" – но Пятачок В Саване пробежал уж слишком близко, вчера умерла знакомая знакомого. Вот и надейся после этого на статистику. Покамест, впрочем, свиной грипп на Армагеддон не тянет, это, скорее, тренировочка. Модель. Учения.

Что показало первое действие? Серьёзная эпидемия – это та, к которой не готова страна в целом и здравоохранение в частности. В этом смысле мы переживаем достаточно серьёзный момент. Причины неготовности могут быть самые разные. Новизна возбудителя, неизвестный штамм, вот типичный голливудский штамп. Но к поражению может привести и другое. Традиционное. Сейчас наблюдается обычная, знакомая по Чернобылю картина: неготовность, разлад, отсутствие ресурсов и нежелание говорить правду. Сколько человек способно защитить отечественное здравоохранение? Не словами, не заверениями, а делом?

Проблема даже не в том, помогают ли арбидол, тамифлю и прочие препараты при болезни, вписываются ли они в концепцию доказательной медицины. Проблема в том, что их в аптеках нет. Исчезли. Времена дефицита вернулись моментально. Деньги – не всё, нужно ещё и знакомство, и хорошее знакомство, чтобы купить заветный пузырек гомеопатической микстуры "АнтиХрю". Из уст в уста передают, что Очень Большой местный начальник изъял из фонда Очень Большой больницы две упаковочки пресловутого тамифлю в пользу больной невестки. Беда не в том, что изъял, в а том, что изъял-то последнее.

Слухам люди верят, и верят охотно. Шьют маски – "чтобы скрывать превращение носа в пятачок". Опять же торопятся, ну как кончится марля в аптеках?

Паниковать нет смысла, да нет и причины. Не первый год гриппуем. Выдюжим.

Но будь болезнь вдесятеро опаснее, ответить на неё вдесятеро сильнее здравоохранение неспособно. И это важнейший урок эпидемии. Имеющиеся в наличии средства ещё быстрее бы пропали с прилавков аптек, и доставать их пришлось бы уже не по тройной, а по стократной цене – да и то получили бы, вероятно, подделку. Новые поступления целиком бы пошли на поддержание здоровья элиты, не-элите пришлось бы довольствоваться остатками, которых вполне может и не случится: препараты ведь будет распределять другая элита, элита стран, которые эти препараты производят. А на всех кто ж рассчитывает? Виноватых найдут, то же сарафанное радио под руководством особых людей, глядишь, во всем обвинит докторов, рассеивающих заразу и прячущих, а то и сжигающих в подземных печах хорошие лекарства, которые царь-батюшка наготовил в нужных объёмах, да вот подлые белохалатники всё по-своему повернули. Если эпидемия затянется, из "глядишь" событие перейдет в разряд "смотри".

Но, уверен, до этого не дойдет. Всё-таки сейчас не премьера, а только репетиция, пусть и генеральная. Обойдется. Натура превозможет. Дядя Авось выручит.

Костяной пьедестал^{79}

Быть великим – и труд великий. Простой человек не особенно и задумывается, каким он останется в памяти потомков, поскольку и предков своих знает довольно неотчётливо. Дедушку с бабушкой, ну, двух дедушек и двух бабушек ещё назовет бойко, с прадедушками выйдет, пожалуй, заминка, а дальше – родовое бессознательное. В лучшем случае скажут, что прадед с Наполеоном воевал или братьев-болгар от турка освобождал, но и то вряд ли. Ну, а раз мы плохо знаем прадедов, то и правнуки имеют полное право забыть нас.

Кладбищенские памятники маленького человека унылы и недолговечны, мраморная крошка, гипс, цемент, и все качества последнего, качества кладбищенского. Это в иные времена рассчитывали на вечную память, сегодня же, глядя на планы кладбищ, думают, как бы на этом месте поскорее, покуда чиновник при должности, построить торговый центр или офис-башню. В таких условиях тратиться на что-либо более крепкое, чем человеческая память, глупо. А память кончается внуками.

У великих людей всё по-другому. Учёные, писатели, философы, а пуще всего генералы и цари. Им, помимо кладбищ, памятники устанавливают где угодно, да хоть и в центре площади. Порой устанавливают и при жизни, так велика потребность народа видеть золоченого Отца Державы рядышком, близко: в школе, институте, санатории, театре, в сквере, на вокзале, другими словами – везде. Стоит, а порой и сидит великий человек не абы где, а на пьедестале. Чтобы ясно было, что подняла его над толпою сила неземная, а как подняла, так там и держит.

Вообще-то в паре статуя-пьедестал последний есть предмет куда более магический, нежели первый. Именно пьедестал придает монументу величавость и значимость. Сними с пьедестала статую, да и поставь в траву, получится более-менее скверная скульптура, и только. Ни тебе величия, ни прозорливости, ни гордости. Даже жалко становится их, потерявших основание (в буквальном смысле) считать себя выше других. Садовые гномики, потешные фигурки.

И, напротив, помести на пьедестал что угодно, хоть бюст сторожа художественной мастерской деда Тараса, которого из года в год лепили ученики-скульпторы, помести – и оттуда, сверху, он будет глядеть то ли совестью человеческой, то ли оком недрёманным, в общем, совсем не той личностью, которая днём за бутылку жуткого вина соглашалась позировать перед классом начинающих ваятелей, а к вечеру пела "Увезу тебя я в тундру" – дед Тарас следил за музыкальным процессом при помощи транзисторного приемника "Альпинист" и очень уважал молодёжные песни, где и бодрость, и романтика, и уверенность в завтрашнем дне.

Иногда в приступе то ли временного прозрения, то ли, напротив, временного помешательства, народ вдруг свергал кумиров и отцов, зачислял их в "бывшие" – валил с пьедестала и отправлял чугунных в переплавку, а гипсовых - даже не знаю куда.

Но пьедесталы обыкновенно оставались невредимыми, много, если собьют буквы. Невредимыми, но не пустыми, такое уж у них, пьедесталов, свойство. Уж кто-нибудь, да водрузится, примет пост, изобразит государственного мыслителя и замрёт на очередные двадцать, а то и девяносто лет.

Поэтому, изучая феномен памятников, неплохо бы классифицировать пьедесталы. Кирпич, обмазанный глиной, гранит, даже золото (ходили легенды о пьедестале Дзержинского) – всё это внешнее, наносное. Есть пьедесталы, составленные из слов, есть – из музыки, ещё больше – из преданий и фантазии. Но самые крепкие, самые долговечные построены из костей, разумеется, костей человеческих. Чем больше подданных ушло на сооружение памятника, тем этот памятник сильнее и могущественнее, такова уж древняя, но безотказно действующая и по сей день магия мертвых. И не тронь! На святое покушаешься!

Присмотритесь, прислушайтесь: пьедестал не дремлет, чуткое ухо различает гул, доносящийся из отчаянных глубин, а рука, положенная на гранит, порой ощущает дрожь земли. И потому свергать памятник куда опаснее, чем извлекать из фундамента старого дома полутонную бомбу второй мировой войны. Нет уж, прежде чем накидывать петлю на очередного бронзового идола, стоит подумать, кто встанет на его место. Вдруг этот, устоявшийся, покрытый патиной и голубиным дерьмом, есть наименьшее зло, зло уснувшее?

Искусство делать подарки^{80}

Иногда просто теряешься: что подарить человеку? И то у него есть, и другое, а третьего – даром не нужно. Условности тоже не облегчают жизнь. Подарок должен быть таким, чтобы не было мучительно жаль его получать. Ну, и дарить, само собой, тоже.

Собаке ясно, что дарить, собака любит вкусности да игрушки, но человек - натура противоречивая. Вкусности он тоже любит, но боится раздобреть, а страсть к игрушкам после определённого возраста начинает скрывать. Он, может, и мечтает ко дню Защитника Отечества получить пакет лицензионных стратегий, но, получив, затаит обиду: за кого его принимают, за школьника?

Нет, понятно, бриллианты никогда из моды не выйдут, но не каждому ж их и подаришь. Оскорбятся, не так поймут: по какому Вы, милостивый государь, праву дарите моей жене бриллианты? Да и накладно, если вдруг не оскорбятся.

Но это всё случаи частные: один благородный дон дарит другому благородному дону. В конце концов, можно притвориться простачком и подарить лучший подарок – книгу, роман там, или повесть, особенно если эта повесть своя. Чем богаты…

Но вот что подарить целому народу? Для большинства это, опять же, дело случая – раз, и дело добровольное – два. Дженнер подарил вакцинацию, Галилей – пятна на Солнце, Пастер – прививку от бешенства, Попов – радио, Томас Мор – слова народной песни "Вечерний звон".

Но есть люди, сам род деятельность которых обязывает одаривать народ каждые четыре, а вот теперь и пять лет. Политики. Такова уж их планида. Во времена Древнего Рима раздаривали сестерции и устраивали гладиаторские бои. Мы – Рим третий, и сестерции давно кончились. Сейчас одни, ничтоже сумняшеся, в дни выборов организуют выпивку и закуску – скромную, но от чистого сердца. Таких преследуют, и теперь хоть в красную книгу их заноси, хоть в кладбищенскую. Всё-таки водка и закуска денег стоят, в масштабах страны – немалых денег. Другие поняли, что гораздо перспективнее одаривать обещаниями. Хорошее обещание лучше плохой водки. Именно – хорошее. Годится не всякое, "летом поедем в Диснейленд" может и не пройти. Желательно обещание крепкое, с многолетним сроком годности.

Например, пообещать через двадцать лет создать на земле основы Рая. Тут, конечно, ещё и важен статус обещающего. Если Рай посулит странник или поэт, претендующий на пост депутата от крохотного сельского района – это одно. Если государство – совсем другое. В моих школьных учебниках каждый мог прочитать: к тысяча девятьсот восьмидесятому году в Советском Союзе будет построен коммунизм. Вот так, ни больше, ни меньше. В чем это, собственно, выразится, пояснялось на примерах с картинками: бесплатной станет еда в столовых и медикаменты в аптеках, бесплатным будет жилье, транспорт, санатории, рабочий день сократится – ну, и ещё что-то розовое и воздушное (учебник, кстати, был учебником истории четвертого класса, и с той поры у меня и с учебниками, и с историей особые отношения, да и государству вера особая тоже).

Потом подарочек сделали поскромнее, но всё равно царский: к двухтысячному году каждая советская семья получит от государства отдельную квартиру! Теоретически тешиться этим подарком можно было лет пятнадцать. Правда, обжёгшись на коммунизме, я дул на словосочетание "отдельная квартира", видя в нём подвох. Словарь определял квартиру, как "жилое помещение из нескольких смежных комнат с отдельным наружным выходом, составляющее отдельную часть дома" ("Толковый словарь русского языка" под ред. Ушакова). Получалась тавтология. Зачем?

Не там я искал. Мина была заложена в прилагательном "советская". Не стало Советского Союза – не стало и советских семей, и потому с обещавшего взятки гладки: квартиры-то, может быть, и есть, а вот давать их некому.

В смутные времена, помнится, обещали за бумажку ценой в четвертной две "Волги". Наиболее дальновидные поменяли эту бумажку на две бутылки, остальные же так с бумажками и остались. "Волги" материализоваться не хотели никак. Но времена, повторюсь, были смутные, словно специально созданные для обмана простодушных (по привычке вычеркивать необязательное, я хотел удалить слово "словно", но, поразмыслив, оставил. А вдруг и в самом деле так сложилось стихийно? Мне, как поклоннику фантастики, в это верить дозволяется).

Позднее решили, что дарить можно и "от противного": не обещать человеку дать, а обещать у другого взять. Многим куда приятнее взирать на страдания ближних, нежели вместе с ними делить достаток.

Опять вспомнили про "Волги" – те самые, которые обещали за бумажки. На этот раз на мистические автомобили должны были пересесть разного рода чиновники, отдав служебные "Мерседесы" и прочие "Бентли" сиротам и убогим. Конечно, и на этот раз "Волги" не явились.

Сейчас нам обещают энергосберегающие лампочки. Прямо скажем, подарок невелик – по сравнению с коммунизмом и даже с квартирой. На местных форумах народ делится впечатлениями. У одних лампочки мрут, как мухи, у других даже в выключенном состоянии изображают полярное сияние в темную ночь, третьим не нравится свет, четвертые утверждают, что на широте Москвы теплоотдача традиционных ламп накаливания не минус, а плюс – по крайней мере, с сентября по май.

Не о том разговор! Русский язык велик и могуч, нужно только его слышать. Лампы заявлены, как энергосберегающие, и только. Выводы, что они будут беречь деньги, тем более ваши деньги, совершенно неосновательны. Также не стоит ожидать улучшение качества освещения, в противном случае лампочки были бы "экономными" или "комфортными".

Впрочем, я рекомендую брать пример с чиновников и не расстраиваться. Тех не напугали отечественные "Волги", нас не должны беспокоить энергосберегающие лампочки. Учитывая скорость сгорания этих лампочек (у меня большая часть вышла из строя в первый же месяц), мы, конечно, разгрузим склады иностранных компаний и отечественных магазинов, но кончится всё, как и прежде, нечувствительным забвением очередных обещаний.

Не сидеть же во тьме!

О роскоши^{81}

В минуты слабости хочется чего-нибудь такого… Даже не совершенно недоступного, а ещё и лишнего, в данных условиях почти бесполезного, но внушающего обладателю высокую мысль: он – выше толпы, много выше – и потому этого достоин.

Хочется роскоши. Применимо к реальности Гвазды это "Бентли" для поездок в сельпо, "Боинг" для прогулок в область и "Бэнк оф Эмэрика" в качестве кошелька. Насчет банка – можно и другой, понадежнее. Я, живущий от роскоши отдельно, просто не знаю, какие банки нынче в моде у золотой молодежи (разумеется, понятие "роскошь" включает в себя и молодость, семнадцать лет, максимум – двадцать пять). Ну, ещё четыре яхты (по одной на каждый океан), "Наутилус" (жюль-верновский), межзвездный крейсер класса "Королёв", три-четыре острова, каждый из которых дает обладателю право на графский титул, подземный дворец на темной стороне Луны и марсианское ранчо. Если что забыл, потом припишу (чем хороши электронные листы: всегда можно добавить строчку-другую, а выглядит, словно так с самого начала и было).

Но увы… Мечтай, не мечтай, а на "Боинге" полетишь только, если купишь в кассе билет. Впрочем, и это ничего. В миг, когда я от "Боинга" отворачиваюсь, он, быть может, прекращает существование, значит, всё в порядке.

Очень полезно составлять списки роскоши, пусть не такие размашистые (все-таки марсианское ранчо – это перебор. Или нет?). Подобные списки дают представление и о мире, и о человеке. Сейчас трудно представить, но не так уж и давно, при Филиппе Красивом, три свечи в подсвечнике считались роскошью и запрещались мелким дворянам, не говоря уж о податном сословии. Мол, нечего переводить углеводороды зазря, письма писать да козни строить, ночью спать нужно. Регламентировали и качество ткани нарядов, и её количество, шикарные дамские туалеты не приветствовались настолько, что император-рыцарь Павел Петрович приказал: встречая императора даже и в карете, дама обязана сию карету покинуть и исполнить соответствующий реверанс. Смысл этого указа становится ясным, когда знакомишься с модами павловских времен: проделать сию эволюцию в богатом платье было практически невозможно, следовательно, думал Павел, дамы от роскоши и откажутся.

Плохо он знал женщин. Те предпочли отказаться от императора.

Но идея ограничения роскоши, как средство оздоровления экономики, пережила не одного властителя. Особенно доставалось освещению, вот и сейчас явочным порядком хотят убрать стоваттные лампы, заменив их на что-нибудь поскромнее. Опять же, вспоминается Гений Карпат Чаушеску. В стремлении вызволить Румынию из кабалы долгов, он ограничил энергопотребление средней румынской семьи двадцатью киловаттами в месяц. И ничего, жили, старые долги выплачивали, в новые не залезали. Правда, для Чаушеску, как и для Павла, всё кончилось печально, но такова участь выделяющихся из общего ряда.

Ну вот, начал о роскоши, а сбился на экономию. Не выработалась пока привычка думать вольно, не подсчитывая каждый грош. И всё-таки нужно ж когда-нибудь да начать.

Итак, от экономии вернусь к роскоши – они, в общем-то, составляют неразрывную пару. Запрети трехсвечный шандал, и вот уже шесть свечей в комнате – роскошь. Ограничь приемники диапазонами длинных и средних волн – и тогда всеволновой "Астрад" становится предметом зависти со стороны окружающих. Запрети на дачных участках строить что-нибудь более основательное, чем крохотная времянка – и тогда домик с мезонином предстаёт дворцом.

Если бы шестьдесят, сорок, двадцать лет назад составляли список "роскошей", то сейчас мы бы убедились, что значительная часть казавшегося недоступным стала обыденностью. Быть может, от роскоши отделяют нас не стены и банковские коды, а темпоральные препоны? И к ней проще двигаться по временным коридорам, а не по пространственным? Действительно, сорок лет назад автомобиль французского или немецкого производства, нейлоновые рубашки, подлинные бритвы "Жиллет", настоящий "Сони", компьютер, американские сельскохозяйственные штаны (дюжина на брата, если есть охота) или мобильный телефон казались не просто роскошью, но роскошью фантастической. Вот так запросто связаться с человеком в другом полушарии? С той стороны доступно миллионерам, с этой – генсекам и спецслужбам особо высокого ранга. А сейчас - ничего, запросто. Кто набрался смелости и возмечтал о яхтах, яхты и получил.

Нет, решительно, роскошь – это предметы и услуги, доступ к которым лежит не через пространство, а через время. И, значит, время и есть наиглавнейшая роскошь, тратить его ради новой тряпочки или даже яхты – глупо.

А как же бриллианты, как же марсианские ранчо?

Опять же погодите, дайте время. Алюминий когда-то значился драгоценным металлом, сейчас же подарите кому-нибудь алюминиевый перстенёк и посмотрите на реакцию. Те же алмазы, не исключаю, научатся синтезировать дёшево и много. Когда? Это несущественно.

Что же касается марсианских ранчо, туда будут посылать на перевоспитание трудных подростков, вот только откроют Машину Перемещения…

Прыжок без разбега^{82}

Признаться, меня очень интересует вопрос: столица делает человека, или, напротив, человек столицу? Остался бы Ломоносов в Холмогорах, Шаляпин в Казани, а Распутин – в Тобольской губернии, как изменились бы их личные судьбы и судьба России? Что дает столица, что столица забирает?

Может, лучше бы им дома жизнь прожить? А то ведь едут и едут, едут и едут, едут и едут – Керенский и Ульянов, Джугашвили и Хрущёв, Брежнев и Горбачёв, и прочая и прочая и прочая. Почему им не сидится на родине – той, что с маленькой буквы? Но нет, не дождетесь. "Где родился, там и сгодился" – не про них сказано.

Велика Россия, а доброй волей едут только в столицу. В иные же места – в Лондон, на Капри, в Патагонию или Читу – более по велению обстоятельств. Нет, не хочу говорить огульно, миллионы и миллионы россиян сознательно выбрали Иваново и Тулу, Комсомольск-на-Амуре и Коктебель, но был ли этот сознательный выбор совершенно свободным или основывался на трезвом расчёте?

Для эксперимента неплохо бы иметь близнецов в духе индийского кино, одного оставить в деревне или уездном городке, а другого отправить в Санкт-Петербург, если брать век девятнадцатый, или в Москву, если интересует современность. Отправить и посмотреть, что получится. Для большей репрезентативности таких близнецов потребуется дивизия, но уж если одна Удмуртия дарит миру сотню близнецов в год, то вся Россия с заданием справится.

Лишь бы скомандовали.

Но пока команды нет, я предлагаю пристальнее вглядеться в Ивана Никитина, поэта некрасовской поры, вглядеться и, быть может, решить кое-что для себя.

Или для других.

Творчество Никитина сегодня знают немногие. Разве что песню споют, "Ехал на ярмарку ухарь-купец", но и то – как народную, не утруждаясь запоминанием авторов музыки и текста. Или же скажут – Некрасов, продолжение "Коробейников".

А ведь действительно, мнится, что Никитин – это Некрасов, оставшийся дома.

Конечно, не точная копия. Иван Никитин – из мещан. Зато и у Никитина, и у Некрасова отцы словно из одного стручка, жёсткие, властные, деспотичные. Отец Ивана, Савва Евтихиевич, был поначалу бойким и удачливым предпринимателем, владельцем свечного заводика. Была и лавка, где продавались всякие нужные жителям Воронежа товары, в общем, дом Никитиных был полной чашей губернского масштаба. Иван рос без братьев и сестёр, что по тем временам было редкостью. Духовное училище, духовная семинария – единственный наследник небедного отца мог рассчитывать на жизнь вполне зажиточную, на этакое "мещанское счастье". Но…

Пьянство ли явилась причиной упадка торговли, упадок ли торговли явился причиной пьянства, но Савва Евтихиевич начал пить горькую. Пил он запоем, во хмелю был нехорош. Умерла мать, быт рушился, Никитину пришлось оставить семинарию "по малоуспешности", "по причине нехождения в класс": опять же разительное сходство с причиной исключения из гимназии Некрасова.

Николай Некрасов уехал в Петербург.

Иван Никитин остался в Воронеже.

Его отец совершил последнюю негоцию, продав свечной заводик и лавку, взамен же приобретя постоялый двор. Все хлопоты по последнему отец взвалил на двадцатилетнего сына: давай, старайся, умру – всё будет твоим. Постоялый двор – не свечной заводик, но тоже не пустое место, при известном усердии дает известный доход.

В современных фэнтезюшках постоялые дворы – это место встречи героев, фей, принцесс и колдунов, а хозяин постоялого двора – философ и мудрец. В Воронеже девятнадцатого века всё было прозаичнее: на постоялом дворе останавливались преимущественно мужики, приехавшие в город по торговым делам. Ни фей, ни колдунов.

Держатель постоялого двора в те годы звался просто: дворник. Работа была хлопотной, тяжелой, мужики есть мужики, каждый грош давался криком и бранью. И это бы ничего, но отец, Савва Евтихиевич, регулярно запускал руку в кассу – хозяин! – и пропивал выручку.

И вот здесь, на постоялом дворе, урывая минуты от сна, отгородившись от пьяной отцовской брани, мужицких разговоров, мало чем от брани отличавшихся, от бесконечных хлопот, от усталости, наконец – Иван Саввич начинает писать стихи. Он, верно, писал их и прежде, в семинарии, но то сгинуло бесследно, как сгинул семейный покой и достаток. Теперь – другое. Теперь он описывает не вычитанное из книг, а виденное собственными глазами, в крайнем случае – слышанное собственными ушами: и мужики на постоялом дворе не только бранятся, а и разговоры разговаривают.

Но, странное дело, предлагать для печати свои творения Иван Никитин не торопится: лишь в двадцать пять лет он посылает стихи в местную газету. Встречают стихи благосклонно, не прочь и опубликовать, но ставят условием появление подписи (стихи Никитин послал анонимно). Вторая странность: это условие Никитин не принимает и замолкает ещё на четыре года. Для начинающего поэта выдержка неслыханная. Но убирать навоз, лаяться с мужиком за каждый грош, закупать овес да сено и жить с отцом-пьяницей – все это закаляет характер много надежнее, нежели неразделенная юношеская любовь или прочитанный томик Белинского.

Никитин работает. В одиночку изводит те самые тонны словесной руды не в поисках фей и принцесс. Он ищет способ показать жизнь дворника, мещанина, мужика, не желая в то же время быть реинкарнацией своего знаменитого земляка Алексея Кольцова.

Труд, труд и труд.

Первая публикация Никитина состоялась в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, на двадцать девятом году жизни – из тридцати семи, отпущенных поэту.

(продолжение)

Первый в деревне^{83} (продолжение)

Санкт-Петербург, Москва – всё это, конечно, хорошо, но Юлий Цезарь утверждал, что предпочитает быть первым в деревне, нежели вторым в Риме.

И Санкт-Петербург не совсем Рим, особенно в отношении климата, да и Воронеж не такая уж деревня, но, главное, Иван Никитин пока и в Воронеже даже не второй. Никакой. Содержатель постоялого двора, мотеля на сорок телег, да если бы одни телеги, а ведь есть и лошади, и извозчики. Он хозяин кухарке да работникам, когда одному, когда двум, зачастую приходится и размещать постояльцев, выгадывая, куда бы пристроить сорок первую телегу, и вилами навоз собирать, а уж отвешивать овес да вести учёт и контроль – всегда. Есть люди, которым подобная жизнь в радость. А есть и другие.

На что надеялся Никитин, когда посылал свои стихотворения Федору Алексеевичу Кони, тому самому Кони, у которого в юности проходил литераторскую выучку Некрасов, понятно. Вот возьмут, опубликуют стихотворение, а лучше четыре, и жизнь разом переменится. Каким образом переменится, в чём эта перемена будет выражаться, вряд ли Никитин сознавал, как не сознает любой автор, прилежно выводящий "Здравствуйте, дорогая редакция!".

Но заметили Никитина не в столицах, а в родном Воронеже. Советник губернского правления, известный краевед и вообще прекрасный человек (без иронии) Николай Иванович Второв по старой привычке зашёл в местную газету "Воронежские губернские ведомости", куда Никитин тоже послал толику своих стихов. Стихи Второв прочитал, прочитав – понял, а поняв – стал действовать. Навестил Ивана Саввича на постоялом дворе, познакомился поближе, а затем ввёл в то, что можно было бы назвать "воронежским бомондом". Отныне Никитин желанный гость у самых чиновных особ, включая князя Юрия Долгорукого, тогдашнего губернатора, но более всего рады Никитину в кругу интеллигенции (тут некоторым образом анахронизм). Де-Пуле, Нордштейн, Придорогин, сам Второв, позднее – Суворин. Нужно сказать, что у Никитина оказалось много искренних благожелателей, скажу больше – друзей, стремящихся помочь поэту-земляку не только словом, но и делом. Они рассылают стихотворения Ивана Саввича в столичные журналы. Пошли публикации – вторая, третья, пятая. Даже в "Современнике" опубликовали одно стихотворение, и Новый Поэт (Дружинин) поощрительно отозвался о явленном даровании. Но что Дружинин, когда граф Дмитрий Николаевич Толстой, вице-директор департамента полиции (впоследствии воронежский губернатор), взялся издать в пользу поэта книгу его стихов и слово своё, разумеется, сдержал.

Сейчас, из двадцать первого века ясно, что первая книга Никитина далеко не безупречна. Есть стихотворения, не вполне удавшиеся по форме, есть – несущие черты подражательства. Но все-таки судить о ней нужно по лучшим местам, а не по худшим. Напомню, что первая книга Некрасова "Мысли и звуки" провалилась полностью. Книга же Никитина имела пусть умеренный, но успех, и тираж разошелся полностью, что дало Никитину около семисот рублей серебром прибыли. И – в глазах многих воронежцев – главное: после того, как Никитин, по совету графа Толстого, поднёс книгу августейшей фамилии, последовали ответные дары – рескрипт великого князя Константина Николаевича, перстень от наследника и прочие милые сердцу любого провинциала знаки внимания. Квартальные честь отдают, на базаре норовят обвесить, как "барина" – вот оно, признание.

Безусловно, теперь он первый в деревне. Но в Риме?

Отзывы столичной прессы о первой книге поэта большей частью позитивные. За исключением одного, но главного. Анонимный критик "Современника" настолько безжалостно, едко и насмешливо набрасывается на Никитина, что Иван Саввич воспринимает происходящее, как публичное глумление: "неизвестный сотрудник "Современника" становится в трагическую позу и дает бедному автору заочно публичную пощечину", – пишет он Краевскому. Анонимом, как выяснилось впоследствии, был никто иной, как Чернышевский. Для Чернышевского единственный поэт – Некрасов, все остальные стихотворцы должны жизнь положить, чтобы добиться почетного звания "поднекрасовик" (тут у меня опять анахронизм, "подмаксимки" появились при Горьком). Никитин был чужим, спокойным, религиозным, без остервенелой ненависти к режиму, а на чужих у "Современника" спускали всех собак, так уж было поставлено дело. Петербургский критик поучал воронежского виршеплета, как на самом деле живут мужики, о чем они мыслят и мечтают. Сначала с собой разберись, а уж потом пиши.

Из Петербурга виднее…

И действительно, кто он, Иван Саввич Никитин? Недоучившийся семинарист, поэт, содержатель постоялого двора. Сера, селитра, уголь. Нужно определяться, бег по полю за разными зайцами подзатянулся. Положение его, положение исполнительного сына при отце – владельце, вполне обыкновенно для мещанина. Все так живут. Поэт же видит, что жизнь уходит зря.

Впрочем, хозяйство Иван Саввич ведёт умело, с доходов постоялого двора построен дом, часть которого сдается, опять прибыль. Плохо, что и дом тоже отцовский, своего у Никитина – что на нём.

Дело должна поправить поэма, которую он пишет опять между уборкой навоза и продажей овса. Пишет Иван Саввич о том, что знает, и знает превосходно. Называется поэма "Кулак". В те годы кулак – не зажиточный, крепкий крестьянин, а "купи-продай" невысокого полета, базарный плут, маклак. Под конец жизни кулаком стал отец Ивана, Савва Евтихиевич. Если Никитин не знает темы, то кто её знает?

Издает поэму Никитин на свой страх и риск (деньги ему ссудил добрый друг, а расписку, приготовленную Никитиным, покраснев, порвал). Дело волнительное, канительное, и поэт переживает из-за различных промедлений. Так, в типографии, вместо "И.Никитин" на обложке набрали "Н.Никитин" – вдруг по сходству с "Н.Некрасовым"? Переделка, отсрочка. Иван Саввич рассчитывал на выход книги к ноябрю тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года. Предновогоднее время и тогда было самым удачным для продаж. Типография же разродилась в феврале следующего. На взгляд автора, книга расходится медленно, хотя финансовые итоги оказались вполне удовлетворительными. Итоги творческие ещё лучше: опять преобладают похвальные отзывы, и даже "Современник" удостоил "Кулака" добрым словом – писал, правда, Добролюбов, человек, во многом отличавшийся от Чернышевского.

Итак, "Кулак" показал, что есть ещё порох в пороховницах. Показал и другое: с прежней жизнью так или иначе, но нужно кончать. Тридцать третий годок миновал, что впереди? Пора, наконец, жить не так, как отец велит, а как душа просит.

Раз пора – так и свершится.

(окончание с моралью)

Уклонившийся от боя^{84} (окончание)

Пора, пора жить иначе, не по отцовской указке, а по велению души.

Вот только бы расслышать, что она велит, душа?

Иван Саввич Никитин в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году стоял на распутье. Идти прямо, работать на постоялом дворе не хотелось отчаянно. Идти на север? Второв, к тому времени переехавший в Петербург, звал: где ж, мол, и жить поэту, здесь издатели, здесь читающая публика, здесь, наконец, другие поэты, есть с кем словом перемолвиться.

Никитин резонно вопрошает: оно, конечно, в столице жить можно, да на что жить-то? Поэтическое ремесло ненадежно, и потом, писать из чувства голода – что ещё и выйдет? Журналистской же практики Никитин у себя не выработал и вырабатывать не стремился. Служить? Ну уж нет, благодарю покорно.

Другие советовали Никитину поселиться где-нибудь на лоне природы и там предаваться поэтическим занятиям. Но и это было невозможно по той же причине – отсутствию средств на созерцательную жизнь.

Никитин выбрал иное: он будет хозяином книжного магазина. Торговля – дело знакомое, но вместо извозчиков, лошадей и овса он будет иметь дело с книгами и читателями. Читатель – он не извозчик. Выражение "ругаться, как извозчик" есть, но кто говорит "ругаться, как читатель"?

Правда, и для книжного магазина требовались деньги. У Никитина же не было – ничего. Выручка за "Кулака" разошлась нечувствительно, а постоялый двор принадлежал отцу.

Помогли друзья: они попросили ссуду для поэта у купца-миллионера Василия Кокорева, поклонника творчества Никитина. Кокарев не отказал, и Никитин, выписавшись из мещанского сословия, подал купеческий капитал и арендовал помещение под книжный магазин, четвертый в Воронеже. Иван Саввич решил сделать его первым.

Один мой знакомый книгопродавец рассказывал, что, затевая в девяностые годы уже двадцатого века книжный магазин, он чуть было не совершил ошибки: хотел продавать только те книги, которые нравятся ему, тем самым воспитывая читающую публику. Но вовремя опомнился. Никитин торговые приемы знал хорошо, и потому дело у него пошло на лад: Поль де Кок и прочие занимательные авторы сразу поселились в магазине. Помимо продаж, Иван Саввич завел и платную библиотеку, надеясь на сорок или пятьдесят подписчиков. Набралось втрое больше. Уже через год Никитин прочно стоял на ногах. Долг Кокареву вернул тем, что издал книгу своих стихотворений. Стихотворения были преимущественно старые, но обработанные наново: Никитин чувствовал свои слабости и многие из них исправил. В тысяча восемьсот пятьдесят девятом году третья, последняя из прижизненных книг, увидела свет. На нее опять откликнулся пространной рецензией Добролюбов. Рецензию называют доброжелательной, но я, разумеется, прочел её сам. Ну, если это доброжелательность, тогда… Критик писал, что эта книга много лучше книги пятьдесят шестого года тем, что половину прежних стихотворений воронежский мещанин выбросил. Улучшить книгу можно и далее, если выбросить ещё половину.

Подобная критика укрепила Никитина в убеждении, что литература – вещь ненадежная. Душу она тешит, но тело кормит, обувает и одевает торговля.

Лишь в тысяча восемьсот шестидесятом году он в первый и последний раз выбрался в столицы – сначала в Москву, а потом и в Санкт-Петербург. Занимался исключительно торговыми делами, в редакции не ходил, с поэтами не встречался. Даже Петергоф посмотреть не выбрался. Спешил домой, в Воронеж. Отсутствие Никитина на магазине не сказалось (в штате был приказчик и мальчик на всё), и Иван Саввич ещё раз утвердился в мысли, что выбор свой он сделал правильно. Уверенный в завтрашнем дне, он пишет всё лучше – и всё больше, не чурается ни прозы, ни публицистики.

И здесь, на подъеме, когда появился и достаток, и возможность личного счастья, шестнадцатого октября тысяча восемьсот шестьдесят первого года болезнь оборвала жизнь поэта на самом интересном месте.

Есть люди игры, не только не чурающиеся риска, но даже ищущие его. Таким был Некрасов. Есть и другие, предпочитающие синицу в руке, но чтобы непременно. Сегодня синица, завтра ещё синица (она же синюха, пятирублевая купюра), так потихоньку капитал и создается. Никитин тяготел ко вторым. Он не искал бурь и схваток, памятуя, что лучший бой – это тот, который не состоялся.

Примерно в то же время два воронежца, Суворин и Шкляревский, покинули город и отправились покорять столицы. Суворин, талантливый литератор, показал себя ещё более талантливым организатором, его газета "Новое время" стала одной из самых влиятельных, а сам он – одним из столпов общества. Шкляревский, расставшись с учительской стезей, выбрал путь профессионального писателя. Как и сейчас, в те времена лучше всего шли уголовные романы, и Шкляревский писал их вполне умело – занимательно и быстро. Одни названия чего стоят: "Принциписты-самоубийцы", "Нераскрытое преступление", "Убийство без следов", "Уголки трущобного мира", "Рассказы судебного следователя" и т.д. и т.п. Три или четыре романа я даже прочитал, но остановился – жизнь коротка…

Увы, жил Шкляревский тяжело, скудно, и сейчас его помнят разве что по инциденту на квартире Достоевского, где несчастный детективщик, устав от унижений, кричал: "Я такой же писатель, как и вы!"

Столица что фонарь, кому светит, кого слепит. На огонь летят мошкара, бабочки, одни кружат, другие сгорают.

Таланты произрастают везде, факт. Но искать под фонарём удобнее, там их обыкновенно и находят.

А провинция, что провинция… Тучные чернозёмы, уединённые рощи, всеобщая неторопливость… Лучшего места, чтобы посадить картошку, зарыть талант или закопать недруга, не придумаешь.

Читатель чужих писем^{85}

Прежде, чем писать о Никитине, я, помимо прочего, прочитал несколько сотен писем самого Ивана Саввича и его современников. Для верности. В художественном тексте автор залезает на котурны, стремится предстать в лучшую пору и в лучшем свете: он и пишет-то в специальное время, когда ум ясен, сердце чисто, а душа свободна от низменных помыслов, и правит текст, и переписывает, порой не единожды, и с верными друзьями советуется, в общем, старается соответствовать. В письмах же человек более естественен. Тоже, конечно, охулки на руку не кладет и пишет обыкновенно лучшей частью души, но строчит, когда придется, после основной работы, когда самые светлые мысли уже легли на бумагу. И потом, редактировать письма и переписывать их вновь и вновь, доводя до лучшего состояния, станет не каждый, поскольку и времени нет, и смысла тож. И потому в своей прозе писатель предстает нам словно на парадном портрете, а в письмах – на серии любительских фотографий. В письмах он откровеннее, правдивее и – интереснее, поскольку правда всегда увлекательнее вымысла. Знакомиться с эпохой путем чтения романов рискованно, письма и здесь предпочтительнее, в них много того, что в романы не идет по причине обыденности, для современников совершенно не интересной.

Впрочем, письма читают редко. Поскольку в домашней библиотеке у меня далеко не всё, что я бы хотел иметь ("Всегда не хватает комнаты и тысячи рублей"), из собраний сочинений тома с письмами я порой беру в библиотеке. А потом, лет пять или десять спустя, беру вновь – и замечаю, что в промежутке ими никто не пользовался. Получается, я – единственный читатель. Что ж, тем лучше для меня.

И вот третьего дня, читая очередное письмо Никитина, я натолкнулся на строки, в которых Иван Саввич уверяет честным словом, что писем ни своих, ни чужих он никому не дает, и потому причин для волнений нет (письмо адресовалось даме).

И я в который уже раз подумал, вправе ли читать чужие письма.

То есть юридически – нет никаких сомнений. Общепринятым моральным нормам подобные деяния тоже не противоречат, в конце концов, письма на то и опубликованы, и опубликованы не жадным до наживы человеком, а солидным издательством, в котором работают уважаемые люди, которые считают, что письма писателя есть неотъемлемая часть его творчества, а творчество принадлежит народу. То есть мне.

И всё же, и всё же… Осадочек остается. Если письма характера делового или полуделового, то ничего, если дружеского – немного неловко, а если характер их несомненно интимный, то неловкость мешает чтению настолько, что приходится говорить себе волшебное слово "надо!".

Ведь работали же люди перлюстраторами, вскрывали и читали письма по долгу службы, и службы этой не только не стыдились, но считали нужной и ответственной. И почему, собственно, работали? И сейчас работают. Есть такая профессия – чужие письма читать. Вдруг кто-то военную тайну выбалтывает, против правительства нехорошее замышляет, всякие взрывы, пожары и крушения готовит? Бдительность не ушла в прошлое, напротив, оттуда она пришла в Интернет. В девяностые годы много дискутировали о правомерности системы контроля СОРМ и СОРМ-2, но сейчас дискуссии подобного рода просто неуместны. Можно дискутировать, по какой причине они неуместны, но с фактом того, что любое сообщение может быть прочитано, люди не смирились даже, а просто не придают ему никакого значения. Публичной личностью мечтает стать каждый, жизнь за стеклом представляется не только возможной, но и желанной.

В рекламе, которую вольно или невольно видишь, гуляя по Интернету, предлагают услуги, за один только намек на которые прежде порядочные люди могли ответить пощечиной, а руки не подали бы, наверное: прослушивание чужих телефонов, чтение чужих СМС и почты. Не знаю, насколько эффективны рекламируемые методы, читал материал о беспомощных взломщиках мыльных ящиков, но в принципе… В принципе перехватить мое письмо труда большого не составляет. Другое дело, что я любой текст, даже записку жене "Афочку выгулял и покормил" пишу с расчётом на чужие глаза. Мания величия, уверенность, что лет через сто-двести какой-нибудь историк или литературовед возьмет, да и станет изучать моё творческое наследие. Да что через сто, недавно мне попался материал научной конференции, где рассматривался феномен работы колумнистов на примере "Компьютерры" и, среди прочих, меня, так что мания манией, но возникла она не на пустом месте. Скажу точнее – не на совсем уж пустом.

И, знаете, мне кажется, что и Никитин писал письма, смутно догадываясь, что в две тысячи девятом году его земляк, Василий Щепетнёв будет их читать.

И, быть может, даже радовался своей догадке.

Не при слугах^{86}

Итак, последние новости: российские биатлонистки Альбина Ахатова и Екатерина Юрьева продолжат неравный бой против Всемирного Антидопингового Агентства (ВАДА), на очереди слушание в Швейцарском федеральном трибунале.

Трибунал – звучит грозно, и я уже заранее волнуюсь, что и как. Год с лишним назад у наших спортсменов взяли образцы крови для проверки, и аккурат перед чемпионатом мира было объявлено: найден допинг. С той поры отечественные любители биатлона ходят от сомнений к надеждам и обратно. Сотни страниц биатлонных форумов отведено теме допинга в команде. Тем временем проблемы с допингом появились у лыжников, у футболистов…

Я следил за событиями самым внимательным образом. Читал заявления спортсменов, тренеров, врачей, функционеров, адвокатов, судей.

И узнал очень немного бесспорного. Больше надвое: спортсмены то ли сознательно, то ли нет разрешили кому-то (то ли врачу команды, то ли нет) ввести какой-то препарат (то ли допинг, то ли нет), который то ли проявился в пробах – то ли, опять же, нет.

Спортсмены – люди публичные, и всё, что касается их профессиональной жизни, общественность считает своим кровным делом. И потому жаждет знать детали. Для ВАДА, впрочем, разницы никакой, при положительном результате спортсмен заведомо виновен, он несёт полную ответственность за всё, что съест, выпьет, вдохнёт или введёт в организм иными способами. Удобная позиция, о ней мечтают все рестораторы: отравится человек некачественным салатом, а ему: сам несешь ответственность, смотреть лучше нужно. Но меня интересует не ВАДА, а истина.

Согласитесь: одно дело, если спортсмены собрались в кучку и дружно пошли в подозрительное место к подозрительному типу, мол, введи-ка нам, браток, чего-нибудь запрещённого. Другое, если они обратились к врачу команды за разрешенным средством. И уж совсем третье, если сам врач сказал, что-де пришло указание сверху применить адаптоген-кардиопротектор, кто не спрятался, я не виноват. Три ситуации, соответственно, и три позиции болельщика. Но темна вода во облацех. Прошлой зимой руководство отечественного спорта в целом и биатлона в частности заявляло, что сделает всё, чтобы полностью прояснить ситуацию. А в результате, как говорили когда-то, картина "Бой в Крыму – всё в дыму". Или в тумане. Видимости никакой.

При этом я уверен, что руководству детали известны. Просто обнародовать их не хочется. Незачем. Большой Спорт – дело, народа не касающееся. То есть смотреть пусть смотрит, но не более того.

Собственно, биатлон я взял лишь для примера, как дело достаточно камерное. Нет здесь ни пропавших миллиардов, ни военных тайн, ни сотен трупов, никому не грозят ни виселица, ни длительное заключение. Максимум – уволят с запрещением занимать руководящую должность на срок до года условно. И, однако, все решили келейно, между собой, "без пыли и шума". Но если у человека достаточно хорошая память, или он просто ведет дневник, то легко вспомнит, как в тумане и дыму скрывались самые разные события. Исчезали колоссальные суммы. Таинственно погибали люди. Падали самолёты, тонули подлодки, захватывались театры и школы. Горели дома престарелых, больницы, дальше и перечислять не хочу. Несколько дней новость держалась в заголовках, а потом… Обыкновенный конец – отсутствие конца. Концов нет, и всё. В лучшем случае объявят, что убийцей или террористом был некто Икс, погибший при проведении операции захвата. Ни суда с демонстрацией улик, ни публичного состязания адвоката и прокурора, а вот так – убит, и точка. Верьте нам, люди.

И я верю. Честно. Образ некомпетентных и неумелых работников хоть спецслужб, хоть райотдела милиции есть преимущественно штамп, и, как всякий штамп, жизни соответствует далеко не всегда. Некомпетентные личности, конечно, встречаются, но в райотделе милиции их не больше, чем в районной поликлинике. И куда исчезло золото партии, и кто стоит за смертью депутата Игрек, и посекундное развитие событий при террористическом акте – всё известно если не всегда, то часто. Просто прислуге знать подробности не обязательно и даже вредно. В России восемнадцатого-девятнадцатого веков благородные семейства в щекотливых ситуациях переходили на французский язык, чтобы слуги не были посвящены в детали различных происшествий, о которых им лучше оставаться в неведении: что сын выписал фальшивый вексель, дочь вытравливает плод, барин заразился сифилисом, а у барыни вдруг объявился премилый племянник… Сейчас немного иные приемы, но суть та же – прислуга должна прислуживать, а в хозяйские дела не вникать. "Новости для прислуги" – успешная замена французского языка: прислугу ошеломляют новостным потоком настолько мощным, что на ногах не устоишь. Окатят, как из водяной пушки: Аня Сюсина рассталась с Саней Усиным, у которого ребенок от Мани Люсиной, недавно подружившейся с Таней Гусиной, из цирка убежал озабоченный шимпанзе, в подмосковных лесах видели самураев, скрывающихся со времен Халхин-Гола, сегодня будут испытывать морозильную машину Нафферта, и потому учащихся начальных классов следует оставить дома – и так двадцать четыре часа в сутки (совпадения имен и событий носят исключительно случайный характер). Вроде бы и новости, но понять из них, что делать завтра, а чего, наоборот, лучше не делать, очень сложно.

Практически исчез судебный репортаж, как жанр, когда репортеры многих газет доносили до читателей всё, что открывалось на судебном слушании. Сейчас если и скажут о процессе, то скороговоркой. Темп жизни иной? Для кого как. Все-таки лучше прочитать одну книгу, чем просмотреть сто обложек.

И вот читаешь про утерянного голубя Ноя, а где-то рядом решают вопросы войны и мира, жизни и смерти. Или нет? Или разговор идет о растрате, сифилисе и вытравленном плоде?

Уж лучше вернусь к биатлону.

Мыслепреступность^{87}

В декабре я узнал, что в одной вполне бумажной газете опубликовали мой рассказ (без спросу и без гонорара, но с фамилией), а в другой вполне бумажной книге главу целиком составили опять же из моего рассказа, правда, предварив её, главу, словами "по материалам такого-то". В декабре! А если взять другие месяцы… И ведь это бумажные издания, которые можно потрогать и, в принципе, схватить. Что делать в подобной ситуации? Судиться? Хлопотно, затратно, газета так и вовсе заграничная (украинская), а смысл? Много с них не возьмешь, а мало – нет расчёта, лучше это время потратить на написание чего-нибудь нового. Я подумал, и решил – пока – отнести это по статье "реклама". Пусть. Хотя, конечно, досадно. Могли б и спросить, вполне вероятно, что я б не отказал. Или отказал б. Книга-то из тех, что продают в каждом магазине, явно прибыльная. Но что подходит одному, совсем не обязательно годится для другого, и уж тем более для всех.

Я – в который раз – хочу поговорить о книжном пиратстве.

Ну сколько, сколько можно об одном и том же, слышу я стон Читателя.

А всю жизнь. С момента появления второй сигнальной системы люди только и говорят "о бабах, об выпить рюмку водки и об дать кому-нибудь в морду". Ничего, пока не надоело.

Книжное пиратство – термин довольно расплывчатый, и потому больше сбивает с толку, нежели позволяет обсуждать проблему. Но так уж сложилось. Возьмем конкретную ситуацию: копирование литературного произведения без разрешения правообладателя. Наносит ли какой-нибудь ущерб правообладателю простое нажатие клавиши F5? Разумеется, нет. Ущерб наносит не сам факт копирования книги, а то, что её будут читать безвыгодно для правообладателя. Если же читать не будут, то нет и упущенной выгоды.

Но что такое чтение? Это не шевеление губами, не движение пальцем по строчкам, даже не разглядывание букв. Чтение – это мыслительный процесс. Следовательно, чтение с нарушением закона – это мыслепреступление, thoughtcrime. А держатели и абоненты нелегальных электронных библиотек – мыслепреступники. Если рассматривать происходящее с этой позиции, то картина меняется кардинально: борьба с нелегальным копированием есть борьба с нелегальным мышлением. Во главу ставится не извлечение прибыли, а контроль над мышлением (в конечном итоге контроль мышления тоже имеет экономическое значение, власть рождает богатство, но это в конечном…). Под запрещение свободы чтения подводится экономическое обоснование, но на самом деле это лишь маскировка, осознанная или нет. Проблему маскирует ещё и то, что подавляющее большинство текстов никакой опасности для господствующей системы не представляет, скорее, напротив, чтение фэнтезюшек и гламурных детективов есть наилучшее времяпрепровождение обывателя с точки зрения охраны покоя и стабильности власти. Потому, собственно, борьба с нелегальным копированием и ведется столь вяло и безынициативно. Все эти атаки на серверы и прочие попытки пресечь отдают дилетантством. Мы регулярно видим, как действуют, когда кто-то действительно мешает всерьёз: включите радио, быть может, именно сейчас там говорят, что "по мнению правоохранительных органов, причиной покушения на Икс стала его профессиональная деятельность".

Итак, речь идет о мыслепреступлениях. Следовательно, нужно зафиксировать наличие таковых в Уголовном Кодексе, ввести соответствующую статью или комплекс статей, и уж потом применять параграфы по всей строгости с учётом искреннего раскаяния и помощи следствию.

Этому мешает традиция считать себя свободным миром. Как же, борьба с мыслепреступностью – это из Оруэлла, это признак тоталитаризма, а мы – демократия от пятачка до кончика хвостика (под "мы" я подразумеваю западную культуру целиком, а не только примкнувшую к ней Россию). Вот и получается нелепица: идёт борьба за соблюдение авторских прав, гремят громы, летают молнии, а в результате – максимум! – пострадает очередной чижик, и только.

Какой выход? Ну, откуда мне знать? Не вижу я выхода.

То есть вижу, целых два, но, боюсь, оба малоприемлемы. Первый – плюнуть на торренты/библиотеки и наслаждаться свободой, считая недополученную прибыль налогом, платой за свободомыслие общества. Второй – плюнуть на свободу и закрутить гайки.

Но выберут что-нибудь третье: и гайки закрутят, и прибыли не получат…

Пустые картриджи^{88}

За всё приходится платить. За право жить в провинции ещё и тем, что телевизионная реклама здесь длится дольше, нежели в столицах. Уж почему так выходит, не знаю, но смотришь старый, знакомый до последнего кадра фильм и отмечаешь: вернулись с рекламы, а Анка-Пулеметчица интеллигенцию уже постреляла. Конечно, той вольности, что была лет пять назад, нет: помню, президент в 2004 году говорит что-то важное, а бегущая строка предлагает посетить массажный салон (именно тогда только я понял, что прошлое может и не вернуться). Сейчас бегущая строка исчезла, на святое никто не замахивается, но региональная реклама всё ж пошаливает. Хотя как знать, быть может, во мне говорит подозрительность провинциала, который боится, что его постоянно обманывают, а на самом деле и в Москве реклама правит и бал, и атаку каппелевцев.

Фильмы я стараюсь по телевизору не смотреть, благо есть альтернатива, но спортивные состязания в прямом эфире поглядываю. Вот и на днях хотел посмаковать биатлонную гонку, а мне в лицо сначала рекламу столичную, потом рекламу региональную… Приходилось терпеть: в промежутках, с середины комментаторской фразы, что-нибудь, да покажут.

Я маялся, грозился уехать в Германию (пугал немцев), выпил восемь чашечек чая (по одной на рекламную паузу) – не помогало. Нет, я, конечно, знаю: главная цель телевидения, даже если оно называет себя государственным, приносить прибыль (и совсем не обязательно государству), но все ж стоит соблюдать пропорцию. И почему-то футбол по живому не режут, а биатлон – всегда пожалуйста. Явная дискриминация.

Одна из рекламных вставок цепляла, и я пригляделся:

"Организация закупает пустые картриджи лазерных принтеров".

Потом, когда гонка давно закончилась (давно – три дня назад), и я гулял с Афочкой по слегка заснеженному пустырю, реклама продолжала стоять перед глазами. Добились своего, вколотили в сознание. Я не собирался продавать пустые картриджи этой организации. У меня их просто нет. Я собирался купить полный, и вот реклама меня смутила.

Принтером я пользуюсь постоянно, но умеренно. Например, этот текст распечатаю: править мне больше нравится на бумаге. Иногда статью на биатлонную тему (или какую другую) овеществлю – для жены, она с экрана читать не хочет. Редко – книгу, поскольку тут требуется умение переплётчика, которого я напрочь лишён. В общем, картриджа моему HP 1020 на двенадцать месяцев хватает с избытком. И сейчас, перед Новым годом, я собирался купить новый картридж. Конечно, можно перезаправить и старый (он тоже новый, в смысле – используется впервые), говорят, делают мастера отлично, качество превосходное, но я частенько держал в руках грязненькие документы с чёрными полосами и прочими прелестями экономии, зачем оно мне?

Но теперь… А ну, как под видом нового картриджа подсунут старый? Очень может быть. Несколько лет назад вот так же в телерекламе приглашали сдавать пустые бутылки из-под известной водки, с тех пор я ту водку – ни-ни. Но мне казалось, времена изменились. Ан, нет.

И что это за организация? Может, с большой буквы, вот так: Организация? И картриджи нужны им вовсе не для перезаправки с последующей перепродажей, а совсем для другого? Вдруг картриджи лазерных принтеров выполняют функцию скворечников, и в них охотно селятся Лунные Лепреконы? Или внутрь вместо тонера засыпают героин? Или гексаген? Или это самая обыкновенная организация, в которой обширный бумагооборот, и она просто экономит?

Мороз, предсказанный нечаянно (все-таки заработала "Метелица" Нафферта), погнал меня домой, да и Афочка, несмотря на шубу, гуляла не так весело, как обычно. Зябко!

Пустые картриджи, пустые картриджи… Они мне мерещатся всюду: читаю книгу и кажется, что взяли уже прочитанную, подсыпали тонер, и подсунули: нате, пользуйтесь. То же с фильмом, перезаправленный картридж, и больше ничего. Во всех областях за новое выдают перезаправленное старое. Что есть Дума, как не картридж, перезаправленный многажды, и тонер качества… неопределенного. И вся политика вообще есть самопальный тонер в подержанном картридже. Тут остановлюсь, бо дальше – минное поле, на котором могут водиться тигры и драконы, а пуще того скунсы.

Лучше кончу позитивом и переключу принтер в экономичный режим.

Распределённый труд^{89}

Что нобелевские и другие премии до сих пор присуждают отдельным людям, а не трудовым коллективам, мне кажется пережитком, милой игрой в девятнадцатый век. Всем теперь ясно: серьёзные достижения возможны только при слаженном усилии сотен, а то и тысяч человек. Научную статью редко подпишут трое, чаще – пять, восемь человек, даже если речь идет о скорости передвижения муравья по наклонной плоскости ("Зависимость скорости перемещения Monomorium pharaonis от угла наклона плоскости, структуры поверхности, влажности воздуха и взаиморасположения небесных светил"). Одиночка не может теперь ничего, единственное, что ему остаётся – влиться в корпорацию поприличнее и отдать ей себя целиком, без остатка. Будь это новое лекарство, новый текст-редактор, даже новый драйвер для мышки, авторство чаще всего принадлежит мегамонстру, где есть сотни и тысячи исполнителей, координаторов, специалистов по связям с общественностью – ну, и пара-тройка учёных, способных генерировать идеи. А то и вовсе один. А зачастую – ни одного, идеи покупаются у другой компании^{90}. Возможно ли сейчас, в двадцать первом веке, явление нового – совершенно нового! – гения, наподобие героев научно-фантастических романов девятнадцатого и начала двадцатого века?

А почему, собственно, нет? Требуется переварить огромные объёмы информации? Но есть и системы, позволяющие её обрабатывать самым эффективным способом. Сложность современных технологий? Но разве новое должно быть обязательно очень сложным? К тому же и сложное представлено зачастую набором модулей, работать с которыми под силу отдельно взятому человеку.

И тогда… Тогда открываются перспективы прекрасные и ужасные одновременно.

После распада Советского Союза появились сотни и тысячи романов и фильмов, в которых потерявшие ориентиры спецназовцы, гэбэшники, ветераны различных войн и прочие Рэмбо ищут свое место в мире, преимущественно в криминальном. Мне кажется, это был отчасти и заказ "сверху": подсказать людям действия, к котороым можно приложить силы. Пусть идут торговать наркотиками, открывать подпольные казино, вывозить детей на запчасти, это ничего, не страшно. Куда хуже, если бы они покушались на власть. Лояльный к власти человек с небезупречной (скажем так) репутацией может рассчитывать при жизни на место в парламенте, а по ее окончании – на Ваганьковском кладбище или где ещё пожелает. Нелояльный же… Впрочем, таких, кажется, уже и нет. Вывелись. Составляют статистически мизерную величину.

Но это, повторю, касается Людей Силы.

Гораздо любопытнее, какова судьба была уготовлена Людям Мысли, тем, которые работали во всяких секретных заведениях, изобретая… Даже гадать не стану, чтобы случайно не раскрыть Государственную Тайну. Поди потом, толкуй о праве фантаста на фантазию… Изобретали что-то нужное и – действенное. Если с лейтенантами и полковниками суперспецназов более-менее ясно, то куда деть "умников"? Вероятно, наработки были, но настоящие Люди Мысли не довольствовались чужими наработками, а припасли свои. Состав Людей Мысли, понятно, неоднороден. Люди Мысли первого направления ударились в частное предпринимательство или в политику, что в наших палестинах есть особо лакомый вариант частного предпринимательства. Сейчас среди них немало миллионеров, партфункционеров и просто нужных обществу людей.

Люди Мысли второго направления продолжили занятия наукой, малой частью здесь, под родной крышей, но основная популяция в стороне адронного коллайдера. Но и первые, и вторые – явление все-таки обыкновенное. Меня интересуют третьи, о которых я не знаю ничего. Те, что смогли создать нечто, позволившее изменить если не мир, то их место в мире. Способ читать невысказанные мысли (высказанные-то всякий может, да хоть вот прямо сейчас). Возможность предугадать завтра. Навык незримо подчинять волю. Умение проходить сквозь стены, наконец – я имею в виду ментальные стены.

Эти люди третьего направления менее всего желают, чтобы о них знали и даже догадывались. Ведь что погубило Григория Распутина? Самореклама! Будь он, вдобавок к своим феноменальным способностям, ещё и скромным, осторожным человеком, никто бы в России и не знал о его существовании. Ну да, ходит к Александре Федоровне какой-то духовидец, пусть, чем бы царица не тешилась… Глядишь, и обошлось бы без февральской революции и прочих смятений чувств и государств.

Люди Мысли третьего направления поняли, что а) политикам нельзя давать власть и б) самим власть брать тоже чревато. И создали театр Карабаса, где перед зрителями разыгрывается то, что те привыкли видеть за свои четыре сольдо. Платить, правда, приходится больше, но представление того стоит. Как в первоклассном детективе, мы не знаем, кто на самом деле злодей, а кто герой, каждая глава дает пищу для догадок и предположений. Как и положено, то тут, то там автор (или авторы) оставляет знаки для вдумчивого зрителя (читателя), и потому вдумчивый зритель не только не скучает, но и поглядывает на остальную публику свысока.

То, что происходит на сцене, ему уже ясно. Он знает: самое интересное – за кулисами.

Туда мы и пойдём, если выдастся случай.

Ни слова о Жомини^{91}

Хотелось бы провести исследование, да не среди школьников-студентов, а среди людей, умудренных опытом. Взять и спросить: чем славен Дмитрий Иванович Менделеев?

Тем, что:

а) боролся со спиритами

б) изобрел сорокоградусную водку

в) открыл Периодический закон

г) летал на воздушном шаре

Думаю, немало найдется людей, проголосующих за пункт "б". Действительно, спириты и воздушные шары – это архаика, но водка актуальна всегда. Хотя многое зависит и от возраста. Вектор жизни за то в ответе, демоны ль Максвелла, но интересы меняются примерно так: "Менделеев, Менделеев и водка, водка и Менделеев, водка". Обратный порядок "Водка, водка и Менделеев, Менделеев и водка, Менделеев" встречается гораздо реже – если встречается вообще.

Итак, правильная водка должна быть сорокоградусной, то есть содержать сорок объемных процентов спирта.

В начале моего врачебного пути повсеместно для дезинфекции применялся этиловый спирт-ректификат. Знаете, трогать кожных больных – дело такое… специфическое. Перчаток же в те времена (1979 год) не было, во всяком случае не было в достаточном количестве, а те что были – ужасные, вареной резины, – не позволяли осуществлять пальпацию на должном, то есть высоком уровне. Вот и приходилось протирать руки спиртом. Но иногда обходились опытным взглядом. Почти всегда.

На каждого принятого живого больного полагалось 0.8 граммов спирта. Учитывая удельный вес вещества, выходил ровно миллилитр. Норма приема врача‑дерматолога – сорок человек, то есть сорок миллилитров чистого спирта. В день. Это количество соответствует ста граммам классической сорокоградусной водки. А сто граммов водки – классическая фронтовая доза. Любопытное совпадение, не так ли?

Успокою тех, кто беспокоится о здоровье врача, а пуще о своем. Последнее время вместо спирта появились салфеточки, пропитанные душистым антисептиком. Очень удобно вытирать руки. Но большинство городских поликлиник столкнулись с тем, что вакантные ставки есть, а желающих работать с салфеточками нет. В сельской местности совсем худо. Если прежде можно было предложить терапевту подучиться на дерматолога, офтальмолога или ЛОР-врача, то теперь такое не проходит: участковый терапевт худо-бедно зарабатывает пятнадцать тысяч рублей в месяц, а специалист, офтальмолог или ухогорлонос – целых четыре. А иногда не целых, а три семьсот пятьдесят. Потому выпускники медакадемии порой и диплом не забирают, а сразу идут куда-нибудь подальше. Кстати, я отнюдь не считаю, что государство низко ценит труд врачей. Совсем нет. Государство низко ценит здоровье народа, но раз народ с этим мирится, что ж… Так тому и быть.

Выше я упомянул о живых больных. Это не ошибка. За мертвых, то есть за вскрытие, полагалось целых сто граммов спирта, в переводе на водку – четвертинка. Перчатки для проведений аутопсии имелись, здесь спирт компенсировал отсутствие психологической поддержки ("Мы не в Чикаго, моя дорогая"), поскольку патанатомам приходилось – да и приходится – сталкиваться с очень мрачной стороной действительности…

Ладно, об этом как-нибудь в другой раз.

Сейчас же о водке.

Князь Владимир Святославович, утверждая, что "веселие на Руси есть пити, без того нам не жити" недоговаривал. Не только веселие, что князю до веселия. Бюджет! Когда не хватает золота, на замену призывают водку. И верному дружиннику можно пожаловать чашу – то есть не саму чашу, а ее содержимое. Тот выпьет, и рад. Расход мизерный, а отдача велика. И, что очень важно, вовремя принятые сто граммов действуют на обывателя в массе, как иммунодепрессант на лейкоцита. Обыватель становится вялым, пассивным и неспособным на согласованные действия. То есть покричать, набить что-нибудь кому-нибудь ближнему он может, но на святое не замахнется. Обыватель же трезвый норовит превратиться в активного лейкоцита, а от этого державу поражает аутоиммунный недуг с исходом в тысяча девятьсот семнадцатый год. Двойной убыток – и казне, и правящей партии.

Пусть аналитики говорят и пишут что угодно, я уверен: возрождение страны искать нужно не в нанотехнологиях, а в тоталитарной монополии на водку. Тут отдает тавтологией, но я бы выразился еще крепче: всеобщая полная тоталитарная монополия! Производство, оптовая и розничная ее продажа должны осуществляться исключительно в казенных заведениях. Акциз – паллиатив, припарка на протез. Не работает в наших условиях.

А еще говорят, что водка продляет жизнь не только стране, но и самому потребителю. Правда-правда! Смущает, конечно, факт, что продолжительность жизни в России много меньше, нежели во многих других странах, но это, верно, от невозможности пить качественную менделеевскую водку. Всякие настойки боярышника и разжигатели каминов путают статистику. Сорок объемных процентов спирта, шестьдесят воды, и больше ничего – вот идеал, завещанный предками, за который стоит бороться, бороться и еще раз бороться.

В каждом городе, в каждом селе, в каждой школе следует установить памятники Дмитрию Ивановичу Менделееву, если средства позволяют – в полный рост из бронзы, если нет, то хотя бы гипсовый бюст.

И неважно, если выяснится, что к производству водки он отношения не имел, а изучал спиртоводные смеси исключительно в теоретических целях, ибо еще Кирхгоф говорил, что нет ничего практичнее хорошей теории.

А разве была бы возможна электрификация всей страны без Кирхгофа?

Тысяча душ^{92}

Купив первый компьютер, я почувствовал себя помещиком с одной-разъединственной душой. Были и такие в прежние времена. Одна душа – не густо, но куда как лучше, чем совсем ни одной.

И радовался же я! Действительно, писать стало просто приятно, никакого сравнения с механической буквопечатающей машинкой. А час потехи норовил растянуться до суток, и вообще… Другая жизнь!

Сегодняшний же мой компьютер превосходит тот, первый, на три порядка по всем параметрам. У первого винчестер был объёмом четыреста мегабайт, нынешний – пятьсот гигабайт, видеокарточка в мегабайт (или даже 512 килобайт), сегодня – гигабайт, памяти оперативной четыре мегабайта и четыре гигабайта соответственно. И главная движущая сила, процессор, состоит из четырех деревенек, вместе дающих тысячу душ или около того по сравнению с тем, первым, Cyrix 386 DX 40.

Тысяча душ – очень и очень солидно, недаром Писемский назвал так свой роман. В романе пылкий молодой человек с прогрессивными взглядами, живущий просто, но гордо, обретает тысячу душ крепостных, и жизнь его меняется кардинально.

А моя?

Пройдя стадию ДОС (особенно мне нравился редактор "Слово и дело", приобретенный у автора на законных основаниях) и поселясь в отеле WIN 3.1, я быстренько распробовал Word 6. На мой взгляд, взгляд литератора, каждодневно работающего с текстом, все остальные текстовые редакторы, с которыми приходилось и приходится иметь дело, не имеют никаких сколь-либо ощутимых преимуществ перед Word 6. Никаких! Совершенно!!! Разве что слово "мультиканальный" затвердили. То есть для работы мне нужна одна-разъединственная душа, а остальные девятьсот девяносто девять дурака валяют.

Дурака валять, впрочем, тоже дело непростое. Простые кривляния как-то не привлекают, мне нужен шут умный, проницательный, у которого что ни шутка, то перл. А вот с этим не так уж и хорошо. Недаром шут или дурак подчас становился главным действующим лицом романа или какой-нибудь трагедии.

На том, первом компьютере я часами развлекался, играя в DOOM 2. И пейзаж, и действующие лица, и музыка завораживали. DOOM 3 вгоняет меня в сон. Тут, возможно, ключевое слово "меня", но, право же, что мне до соседа-помещика, если я скучаю? То ж и "Цивилизация" – из игры она превратилась в работу, достаточно нудную и предсказуемую. А как хорош был первый Warcraft, и куда всё делось в третьей версии?

Помимо ностальгии и эффекта импринтинга существует и другой фактор: те, первые игры рассчитывались на достаточно взрослую аудиторию, нынешние же больше ориентированы на детей и подростков. Увы, я больше не подросток…

Конечно, игры не были лишены недостатков. Приходилось колдовать с утилитами оптимизации памяти, всякими QEMM, MemMaker’ами или просто прописывая в файлах конфигурации необходимые заклинания, чтобы загнать драйвер мыши или русской раскладки в верхнюю память. А ещё проблемы со звуком, настройка всяких прерываний и DMA, толком не ведая, что это такое вообще… Но оно того стоило, тем более, что сами игрушки в далёкие девяностые не стоили ничего – лицензионного товара на российском рынке практически не было.

Сейчас есть, но товар этот зачастую далёк от совершенства. Одно из последних приобретений – Hearts of Iron 3, в замужестве, то бишь в локализации "День Победы 3" (велик и могуч русский язык!). Сразу по установке получил рекомендации сходить на сайт локализатора за патчем. Сходил. Патч 1.1 помог не слишком: огрехи по-прежнему бросались в глаза. Пошел на сайт производителя, где были патчи 1.2 и 1.3. Что ж, после них стало получше, правда, все по-английски. Меня это не смущает, но не всякому комфортно. Ничего, деньги взяты, а игрок может и подождать следующего патча, когда уж все заработает на славу. Или чуть попозже.

Какое-то двойственное чувство: за весьма небольшой срок производительность ПК выросла тысячекратно, и это здорово. Но тысячекратной радости это почему-то не доставляет.

Рискну предположить (хотя какой уж тут риск): если пожить ещё немножко, можно заполучить в собственность уже не тысячу, а миллион душ. Производительность домашней машины перейдёт терафлопный рубеж (лет десять назад я писал, как о далекой мечте, о терабайтных винчестерах). Интересно, перейдет ли тогда количество в качество, научится ли цифровой редактор, нет, уже цифровой автор, писать хотя бы стихи "взвейся да развейся"? К Новому году, к юбилею начальника, к пятой президентской инаугурации? Пусть пишет!

А цифровой читатель будет эти стихи критиковать в пух и прах за лакировку действительности или ненадлежащее упрощение.

Я же… Я буду ловить рыбу, пить вишневую наливку и браниться с ключницей – без повода, исключительно ради времяпрепровождения.

А что еще делать-то?