Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008

Охранительная революция^{388}

Высокие технологии, овладев квартирами, конторами и площадями, превращаются в технологии повседневные. Ни восторга, ни пиетета. Так и должно жить: в новогоднюю ночь, сидя в кресле у электрокамина гваздевской дачки, обзванивать знакомых от Австралии до Японии. Оттуда же, из кресла, смотреть биатлонную гонку в немецком городке Оберхофе одновременно с миллионами соболельщиков. Оттуда же, из кресла, публично покритиковать зимнее время, требуя, чтобы световой день в декабре составлял не менее десяти часов, причём раз и навсегда. А то взять, оставить кресло, да и махнуть на Красное море, невзирая на акул, нестабильную обстановку и состояние авиапарка страны. Двадцать первый век! Бытие определяет сознание, и поскольку оно, бытие, до предела высокотехнологическое, то и сознание, стало быть, самое передовое. Тот, кто другого бытия толком и не видел, считает болтовню с приятелями по скайпу, бронирование авиабилетов до Святой Земли и даже возможность выбрать номер с видом на Красное море и иорданское знамя штукой, данной по праву рождения. Попробуй, отбери!

Представить истинную ценность сегодняшнего высокотехнологического бытия трудно, покуда его не лишишься. Но лишаться наяву не хочется. Лучше прибегнуть к воображению. Представить мир вековой давности. Год тысяча девятьсот тринадцатый. Трёхсотлетие дома Романовых. Предчувствием мировой войны, предчувствием войны гражданской ещё и не пахнет. Держава стоит неколебимо. И тут мы с планшетниками и апельсинами: здравствуйте! Хотим проверить, насколько прогресс технический ускоряет прогресс социальный! Желаем разбудить вас от векового сна, помочь преодолеть грязь, кровь и слёзы переходного периода.

Ну, и что мы проверим, кого мы поразим? Планшетник можно будет показывать как заморскую диковинку в академии наук даром, а в балагане за пятак. Или устраивать вокруг него сеансы наподобие спиритических, тут уже цена от ловкости импресарио зависит. Глядишь, и по сотне заплатят. И только. Влияние же на общественные отношения мизерны. Как у волшебного фонаря и фокусника Гудини. Воспроизвести же цифровую технику в условиях начала прошлого века - надежд никаких. Ладно, оставим апельсины, возьмём что-нибудь более простое и одновременно практичное. Автомат Калашникова, что ли. Вместе со всеми чертежами. Явимся с оружием в соответствующее учреждение: так, мол, и так, господа хорошие, англичане кирпичом ружья не чистят, не худо и нам бы не чистить, а вместо этого выпустить пару миллионов вот этих автоматических трёхлинеек на оружейном масле.

И тут вряд ли. Стоит вспомнить хотя бы историю русской трёхлинейки: во время испытаний винтовка Мосина проигрывала винтовке Нагана в главном компоненте: надёжности. Причиной были не конструкторские, а производственные недостатки: низкое мастерство рабочих и скверные станки. Когда же создали "выставочные" экземпляры силами лучших мастеров на лучших станках (из какой страны взялись те лучшие станки, вспоминать не будем), русская винтовка сравнялась с винтовкой бельгийской. Правда, "выставочных" экземпляров сделали поначалу всего тридцать, но со временем число выросло.

Боюсь, с автоматом пойдёт тоже не гладко. Станки соответствующие требуются. И мастера. А что станки, что мастера - они ведь в поле не растут. Опять же патронов много потребуется. Как там в ТТХ - сто выстрелов в минуту при стрельбе очередями и сорок - одиночными? Да откуда ж их взять, столько патронов? Расход материала. И без того есть винтовка Фёдорова. Судьбу её и повторил бы попаданец с Калашниковым наперевес.

И хотя попаданцы на страницах романов не то, что автоматы, - подводные лодки в крымскую войну мастерят из подручных средств, самонаводящиеся торпеды и электрические двигатели клепают, я на подобное не пойду. Чувство меры не даёт. И вообще, странно как-то, что лучшим способом построения всеобщего счастья на справедливых началах признаётся создание атомной бомбы, крылатой ракеты или лучей смерти, пускаемых из-за угла. Прогрессоры любят добро с ядерными кулачищами, но, мнится, неправильно это. Себя, любимого, на трон возвести - пожалуй, династию основать - возможно, но продержится эта династия до первой поломки реактора.

Нет, давайте иначе. Чтобы определить степень влияния базиса на надстройку, сегодняшний базис увенчаем старой надстройкой: вообразим, что за окнами нашими живёт-поживает монархия, готовящаяся праздновать юбилей. Перекраивать историю прошлого века до основания не стану, пусть и революции, и войны займут привычные места. Просто в ходе операции "преемник" в конце девяностых годов двадцатого века на место непопулярного президента поставили молодого государя-императора, о чём с прочувствованной слезою в голосе и объявил уходящий президент в ночь с тысяча девятьсот девяносто девятого года на двухтысячный. Поначалу царь присматривался, наблюдал диковинные порядки и обычаи, а потом, поняв, что ничего диковинного в них нет, взял бразды правления в собственные руки и к тринадцатому году стал править страною всерьёз и надолго. Смятенным умам он даровал лозунг "Православие, самодержавие, народность", чем и привлёк к себе трудящиеся массы, духовенство и творческую интеллигенцию. Готовясь к годовщине пребывания династии на престоле он, как и Николай Второй за век до того, подписал указ о даровании милостей подданным. А именно: пообещал повышение к февралю пенсий, амнистию, прощение налоговых недоимок. Помимо этого он выделил фонды для помощи сиротам, поощрил патриотические выставки и народные гуляния (это не фантазия, а реалии 1913 года, что же до совпадений с нынешним днём, то и не такие совпадения случаются).

Популярность государя (по мнению независимых экспертов) достигла вершины. Он, собственно, чувствовал это и без подсказки экспертов:

Дневниковая запись Николая Второго вполне могла бы появиться в твиттере, верноподданные читали бы и умилялись: вот какой у нас хороший царь! Ничто человеческое ему не чуждо! Добрый и внимательный!

И отчего бы не быть царю добрым, хотя бы для вида? Дума послушна, народ в меру сыт и пьян, злодеи прячутся по заграницам, армия верна, полиция не дремлет. А технология - что технология?

Как поможет пламенным революционерам свергнуть ненавистное самодержавие новый высокотехнологичный базис?

Положим, Ленину из Кракова легче будет держать связь с думцами-большевиками (в Думе четвёртого созыва большевиков было семеро из четырёхсот сорока двух). Январские (1913 года) статьи Ленина "Развитие рабочих хоров в Германии" и "Лучше поздно, чем никогда" вряд ли бы стали лучше, появись они сразу в электронном виде. Первая работа пролежала под спудом до пятьдесят четвёртого года, вторая же, написанная шестого января (параллельно с записью Николая Второго), опубликована одиннадцатого января. Скорость и сегодня вполне приемлемая, учитывая то, что статья пришла из австрийского тогда Кракова в Россию наземною почтой, где и была опубликована во вполне легальной "Правде".

Писать на стене призывы: "Все на митинг во имя…"? И это можно делать кистью и белилами, а можно электронным способом. Но непонятно, во имя чего, собственно, массы должны отвернуться от сытного стола и пойти невесть куда, рискуя получить от казака нагайкой по спине? Вы сначала определитесь, во имя чего собираться, для стоящего дела хоть в подземелье согласны. Ах, да, ещё каждый на домашнем принтере может напечатать сотню-другую листовок "Воруют!", но переплюнуть телевидение не получится - там этих воров показывают со всех сторон, среди гаремов, особняков и покамест незапятнанных коллег-министров. Так думай или иначе, но плоды научно-технической революции вряд ли сами по себе способствуют развитию революционной ситуации в одной отдельно взятой стране. А вот наоборот, пожалуй, получается отлично. Комфортный и захватывающий досуг - вот чего можно ждать в самое скорое время. Залез в сундук развлечений - и вот ты хоть Александр Невский, хоть Иван Четвёртый Грозный, а если князья и цари не любы - Стенька Разин или Емелька Пугачёв. Воздействие на все органы чувств с последующим приведением организма в порядок - какой агитатор, горлан-главарь сумеет оторвать от такой забавы потенциальное мясо революции? Да хоть многочасовые скайп-разговоры с кумушками о способах готовки селёдки под шубой или отучения мужей от алкоголизма, доступные уже сейчас, милее сердцу домохозяйки, нежели ночи на баррикадах. А сердцу домохозяина сгодятся разговоры о бабах с соответственными иллюстрациями. Или об автомобилях с бесконечными виртуальными драйв-тестами и виртуальным же участием в гонках по улицам мировых столиц. Так что, получается, технический прогресс есть благо, есть огромный плюс именно для охранителей власти, а не для её ниспровергателей. Собственно, именно поэтому власть технический прогресс и поддерживает.

Покуда можно задёшево (а лучше даром) погружаться в мир магии, дворцы, телеграфы, почты и банки могут спать спокойно.

И крейсер "Аврора" вместе с ними.

Извилина 1861^{389}

Ещё из школьного учебника анатомии и физиологии человека запомнилась мне картинка, на которой были представлены зоны мозга. Наглядно изображалось, какая извилина за что отвечает. Позднее, в мединституте, стало понятно, что структуры мозга и более сложные, и менее определённые. Последнее заключается и в том, что действует мозг слаженно: так, центр Брока, отвечающий за воспроизведение речи, постоянно консультируется с областью Вернике, отвечающей за содержание речи. Не у всех, не у всех, но частенько.

Потому иные речи и слушать приятно. Это, как вы понимаете, упрощённое представление о высшей нервной деятельности, но для школьника или студента провинциального вуза подходит идеально. Смелые мысли так и кипели в голове: что, если найти способ воздействовать на центр меткости (предварительно найдя его)? Тогда можно будет готовить снайперов для нашей армии с огромной экономией, нечувствительно: надел на голову особый шлем, посидел полчасика - и попадаешь в муху за сто шагов, из знакомых пистолетов, разумеется.

Или подобным же образом развивать способности ораторского мастерства: два-три сеанса, и я - Цицерон. Или Демосфен. Перед ответственной речью надел шлем, включил, выждал положенное время - и толпа твоя. Разъясняй ей, что от повышения цен она крупно выигрывает, - всё примут с благодарностью. А если нащупать шахматную зону, то запросто можно стать чемпионом мира.

И наоборот: воздействуя на зону обжорства, можно похудеть безо всякой диеты или тренажёров, а подавляя зону лени, Обломова легко превратить в Штольца. Эх, мечтал я, кабы сделать подобный шлем! Какая была бы польза для народного хозяйства (учился я в шестидесятые и семидесятые годы прошлого века, и думать государственными категориями в те времена странностью не считалось)!

Череп дырявить не стоит, влиять на мозг нужно через кость. То ли с помощью низкочастотного электромагнитного облучения, то ли, напротив, высокочастотного, а может быть, пригодятся и гамма-лучи. Или простые магнитики. Или камни драгоценные, кристаллические решётки которых обладают не вполне выясненными свойствами. Недаром вокруг царских корон столько тайн!

Даже представлял шлем наяву: золочёный, как в "Джентльменах удачи", с двумя колёсиками настройки. Одно, у правого уха, настраивает слух, зрение, меткость, честность, трудолюбие и другие общественно-полезные навыки. Другое, у левого, регулирует силу воздействия. В общем, как в простеньком радиоприёмнике.

Подобрать лампы, а лучше транзисторы, резисторы, катушки индуктивности, конденсаторы постоянной и переменной ёмкости представлялось делом непростым, но посильным: в те годы я свободно мог начертить схему приёмника 1-V-1, кое-как владел паяльником и не чурался вручную набивать трансформаторы. В итоге, правда, всегда получалось хуже, чем у завода VEF, но я и не претендовал на массовое производство. Создать бы прототип, а там уж дипломированные инженеры наведут глянец.

В плановом советском государстве подобные шлемы в гаражах не собирают. Нужно было включиться в план работ кафедры, утвердить тему на учёном совете и уж потом браться за дело. Ну полгода работы, ну год. В крайнем случае, в аспирантуре оставят после института - довести шлем до приемлемых кондиций.

Мое предложение о Шлеме Преобразования на кафедре нервных болезней выслушали внимательно, попросили изложить соображения письменно и пообещали подумать. Спустя самое непродолжительное время я был вызван в совсем другое учреждение, где меня вежливо, задушевно и вместе с тем твёрдо расспросили, кто, когда и при каких обстоятельствах рассказал мне о Шлеме Преобразования. Чаем поили, но после того, как убедились, что я сам всё придумал (пришлось показать черновую рукопись романа "Певчие Ада"), отпустили с миром, настоятельно посоветовав заняться чем-нибудь другим, да хоть дерматологией. А о "Певчих Ада" забыть лет на двадцать пять, а лучше бы и навсегда.

Был я тогда глуп, наивен, доверчив, но не безрассуден и совет принял с благодарностью.

Время от времени картографированный мозг продолжал являться мне во снах, но под влиянием совета старших, но невидимых товарищей надписи на нём изменились. Теперь в извилинах таились не центры речи, абстрактного и конкретного мышления, а даты.

Да! Если в онтогенезе повторяется филогенез, то в развитии мозга повторяется развитие общества.

Я, конечно, не художник, но нужда заставляет калачи есть, и вот я изобразил мозг, как в своё время буфетчик Шулейкин из "Полосатого рейса" - тигра.

Суть в том, что "здесь и сейчас" занимает в человеческом сознании самую малость (я постоянно путаю понятия "мозг" и "сознание", хотя и знаю, что они не равнозначны, то есть специально путаю, так нужно). В основном же нашими инстинктами, поступками и так называемыми разумными решениями руководит прошлое. И дремучее прошлое! Потом, почитав умные книги, я понял, что отчасти опять открыл велосипед, но что с того? Глядишь, внесёшь ненароком в конструкцию что-то нужное, например зеркало вида за углом, - уже польза. Вдобавок ко всему мой велосипед приспособлен к отечественным дорогам, что, согласитесь, немало.

Согласившись с темпоральной схемой сознания, понимаешь: многое, что представляется странным, даже подлым и бесчестным, явится банальностью, обыкновенной физиологической реакцией организма на внешний раздражитель. Что бесчестного в страхе боли? Что может быть естественнее реакции на огненную стихию?

На современность, а именно на год две тысячи тринадцатый, мозг реагирует с позиций седой старины. Все эти конституции, права и обязанности - ничто перед вопросом главным, вопросом основополагающим: съедят или не съедят? Пещерные чудовища никуда не исчезли, просто из пещер природных они переселились в пещеры ментальные и там, в закоулках извилин, ждут своего часа. Пусть в наисвежайших участках памяти записано, что крепостного права полтора века не существует, но для основной массы мозга извилина тысяча восемьсот шестьдесят первого года не позади, а впереди, и очень далеко впереди. Умом передним все понимают, что барина больше нет, а ум задний советует молчать, не то высекут, непременно высекут. Или забреют в солдаты, сошлют в Сибирь или просто пойдёт Машка в лес по ягоды - и не вернётся.

И повседневная практика подтверждает: по своему почину лучше молчать. Другое дело, если барин велит говорить. Оно бы и здесь лучше молчать, так ведь барин! Промолчишь вопреки указке барина - беда приключится: опять высекут, опять забреют в солдаты, опять не вернёшься из леса. Подобное состояние порождает постоянную тревогу, "сшибку", а как человек справляется с тревогой? Ест и пьёт, создавая запас для трудных времён. Поэтому ожирение и пьянство есть не столько признак дурного воспитания, не говоря уже о дурном обмене веществ, сколько показатель жизни под напряжением.

Важно и другое: все новинки последних тысячелетий, все эти книги, паровые котлы, зубоврачебные кабинеты, аэропланы, планшетные компьютеры и золотые парашюты в сознании счастливых обладателей занимают свой процент лишь до первой грозы. А громыхнет за окошком, куда эти планшетники и аэропланы вдруг исчезают? Звонишь в аэропорт, а связи нет. Или связь есть, но тебя в упор не узнают. А если и узнают, то лишь затем, чтобы в упор и выстрелить... Тут я, пожалуй, утрирую: личные аэропорты с личными эскадрильями есть разве у двоих-троих моих читателей, может, и вовсе у одного, но вот сознание времён Гостомысла - у многих. И себя я вовсе не отделяю от остальных. Гостомысл - ещё хорошо, а если это Вождь Сучковатая Дубина?

Взять хоть старую комедию "Полосатый рейс". О чём она? О тиграх? Если бы только о тиграх, то вряд ли бы её смотрели полвека спустя. Она о механизмах подчинения. Как, почему буфетчик Шулейкин вдруг признал себя английским, калмыцким и полинезийским шпи... то есть укротителем? Отчего он и тогда, когда непосредственная причина исчезает, продолжает нести бремя дрессировщика, утверждать, что пасёт тигров ночами и тому подобное? Да потому, что так барин велел говорить. Вековой опыт советует: барину не перечь, хуже будет. И зрители это понимали и, смеясь над Шулейкиным, от души ему сочувствовали, поскольку знали: в подобной ситуации может оказаться каждый. То, что и сегодня "Полосатый рейс" пользуется успехом, означает, что и по сей день в подобной ситуации тоже может оказаться каждый.

Конечно, новейшей извилиной я порой думаю то о Шлеме Преобразования, то о Звёздном Лицее, а порой даже о внутренней Вселенной, дожидающейся своего Большого Взрыва, но любой шорох за окном мгновенно пробуждает во мне страх зубастой пасти - огромной, в которую я помещусь целиком. Вдруг окрест Гвазды рыщет тарбозавр или хищник помельче, но тоже неодолимый? Спасением от ложных страхов является наука, умеющая убеждать: динозавры вымерли, крокодилы в наших губерниях не живут, вампиров не бывает, а люди - что люди...

Совсем без людей нельзя. Оно, конечно, неплохо бы иметь домик на обратной стороне Луны, но ведь там, поди, свои монструозии обитают, крионы всякие, щупальца тьмы, межзвёздные проглоты... Потому нужно налаживать прочные человеческие связи здесь, на Земле, конкретно - в Гваздевском уезде. Жить одним племенем и занимать в нём, в племени, если не самое главное место, то поблизости. Чтобы кусков не отбирали, а ещё и одаривали, пусть изредка. А если меня ухватит тьма за заднюю ножку, то есть надежда, что хоть покричат, вдруг да испугают хищника.

При этом люди, у которых преобладает сознание времён Рюриковичей, внешне почти не отличаются от тех, кто живет передним, новейшим умом. Не реже прочих пользуются и фейсбуком, и айфонами разными, автомобили у них - передвижная выставка высоких технологий, а яхты стоят целой флотилии. Более того, им все эти вещи и сервисы зачастую приносят прибыль, и заметную прибыль.

Хотя... Хотя если смотреть на них с близкого расстояния (не обязательно самому быть рядом, телевидение высокой чёткости здорово помогает), находясь в трезвом уме, натощак, отрешившись от каждодневной заботы о хлебе насущном, можно в горделивом развороте, властном прищуре, презрительно оттопыренной губе увидеть что-то до боли знакомое. И костюм на человеке корову стоит, а часы - целый хутор, но послышатся отдалённые раскаты грома, слетит на мгновение властная личина, тут-то и смотри: да ведь это наш конокрад, всей деревней битый Ванька Колупаев, даром что приоделся и бороду сбрил. Вон как оглядывается, барина трусит.

Тут уж не мешкай, рви шапку с головы и кланяйся в пояс:

- Наше вам почтение, Иван свет Васильевич!

Область высокого давления^{390}

Последние сведения о перспективном российском космическом корабле заключаются в том, что испытательные полёты начнутся в две тысячи восемнадцатом году. Те, кому возраст позволяет, могут запастись терпением и ждать. Всё-таки интересно. Старый добрый "Союз" к тому времени пробудет в строю более полувека. Пора бы, конечно, и сменить на что-нибудь поновее. Ясно, что летающие сегодня аппараты не чета тому "Союзу", что поднялся в космос в апреле шестьдесят седьмого. И цифровая аппаратура появилась, и интерьеры стали поприятнее, и прочие, обывателю незаметные, но очень важные детали изменились в лучшую сторону. Но… Как выводил в тесноте трёх космонавтов на орбиту "Союз", так и выводит. Четвёртого – ни-ни. К Луне слетать, не говоря уже о Марсе, – ни-ни. В общем, "Союз" успешно выполняет задачи, поставленные в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, и в этом к нему никаких претензий нет.

Удивляют, однако, сроки. С послевоенного сорок пятого года до запуска искусственного спутника Земли прошло двенадцать лет. С начала объявления в две тысячи пятом году конкурса на новый космический корабль до обещанного испытательного беспилотного полёта пройдёт тринадцать лет. Темпы, темпы… Уверен, что о смене "Союзу" начали думать задолго до пятого года, и, наоборот, не уверен, что в восемнадцатом году "Русь-М" (так предполагается назвать корабль) оторвётся от Земли. Мало ли какие трудности возникнут – технические, политические, финансовые…

Читая книги о Второй мировой войне, серьёзные и не очень, поражаюсь скорости, с которой техника от неясного проекта в голове конструкторов воплощалась в серийную машину. Танки, пушки, самолёты, ракеты, наконец, ядерное оружие. Шесть лет на подготовку к беспилотным испытаниям в те годы сочли бы сроком вредительским. Да, пожалуй, задачи тоже были разные. Одно дело – реактивный самолёт с нуля создать или ракетную зенитную систему, а другое – космический корабль. Но всё же, всё же… Думается, работа шла по иным правилам. Совсем иным. Делу – время, время и ещё раз время. Пилить – только на морозе в лесу. Интенсивность интеллектуального труда потрясала и потрясает как напряжением, так и результатом. Ладно, война, условия особые: шарашки, лагеря, премиальные блюда (котлету или пирожок на выбор для отличившихся).

Другая область, где царит истинная свобода духа: литература. Фёдор Михайлович Достоевский подписал кабальный договор со Стелловским: очень уж деньги нужны были. Достоевский под аванс обязался к условленному сроку (обычно называют первое ноября тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, но есть разночтения) предоставить новый роман в десять-двенадцать печатных листов, в противном случае в счёт непогашенного аванса Стелловский получал право издавать Достоевского на своих условиях чуть ли не десять лет.

Дни шли, роман стоял. Наконец, за месяц до означенного срока Федор Михайлович берётся за дело: нанимает стенографистку, которой и диктует роман "Игрок". Уложился в двадцать один день. Попробуй, напиши – не халтурку какую-нибудь, "Сержант Абаркаев на троне Чингисхана", а роман на века. Что роман, даже о попаданце, сержанте спецназа Абаркаеве, и то писать трудно, если нужда не прижимает: сержантом на троне больше, сержантом меньше, какое мне дело, кто заметит… Вот что значит – давление кабального договора. Если бы Гоголя связали таким договором перед написанием второго тома "Мёртвых душ"… Хотя, кончено, бывает и обратное, достаточно вспомнить историю с "Реквиемом" Моцарта.

Тогда вернусь к объектам крайне материальным, стройкам коммунизма. До сих пор в строю судоходные каналы, железнодорожные станции, станции метрополитена, гидроэлектростанции, целые города, выросшие не на ровном месте (если бы на ровном!), а в болотах, горах и пустынях.

Тут, конечно, есть могучий довод: труд-то принудительный! Внешние условия давят на творца с силою неимоверной, и остаётся либо погибнуть, либо сотворить чудо. И если авторов чудес мы порой знаем, а порой и видим (или видели прежде), то люди, раздавленные превратились в ничто, в пыль, и учёту не поддаются. Вот она, цена заполярных железных дорог и тоннеля под Татарским проливом.

Силами заключённых строили каналы, вот!

А что – вот? Что, сегодня заключённых мало? Вроде бы и немало, посещения с гуманитарными целями соответствующих учреждений не оставляют впечатления гулкой пустоты. А ни каналов, ни станций, ничего вообще заметного. Разве чёрные-чёрные рукавицы, которые в чёрной-чёрной комнате шьёт чёрный-чёрный злодей, но это уже фольклор. И то, разве это сравнение - московское довоенное метро и рукавицы стиля "тяп-ляп"? Измельчал ли народ снизу доверху, или всепобеждающая гуманность не позволяет требовать с человека более сложной работы, чем пошив рукавиц? Гуманность или гнилой скепсис? Над Сколково посмеиваются, над посиделками на острове Русский хохочут в голос – понятно, те, кому от премиального блюда ни кусочка не досталось. Может, от зависти смеются. Но проблема по-прежнему не решена: только ли высокое давление, зачастую сопряжённое с насилием, способно подвигнуть как народ в целом, так и отдельного индивидуума к достижениям, в нормальных условиях маловероятным? Углерод ведь в алмазы тоже под сверхдавлением превращается, а оставь его полежать в сторонке нетронутым – весь в углекислый газ перейдёт, и только. А кому нужен углекислый газ, что за цена ему? Сахарную воду им сатурировать, чтобы язык приятно щипало. А мог ведь стать алмазом!

Мог, не мог – заранее не скажешь. Спроси у обывателя, желает ли он преодолевать трудности и невзгоды, терпеть лишения, унижения и страх, потерять то ли на десять лет, то ли навсегда близких и родных ради того, чтобы стать алмазом в четверть карата? Согласитесь, на большее мало кто тянет. Но я не жадный, пусть не в четверть, а в четыре, в сорок четыре карата, наконец. Подпишем договор кровью? Но с оговоркой, без оговорки не бывает, читайте мелкий текст: стать не наверное, а с шансом один к двадцати (теория "пяти процентов" тайно действует и в договорах, писаных кровью). Или он предпочтёт тихую, спокойную, почти растительную жизнь? С восьми до пяти проводить на необременительной службе, вечера – у телевизора, выходные – на даче, на рыбалке или даже в Третьяковской галерее или зоологическом саду. По праздникам выбираться в гости к таким же тихим обывателям. Иногда посещать курорты, отечественные или заграничные.

Тут ещё и другую сторону нужно спросить: аппарат давления. Он, аппарат, готов давить, давить и ещё раз давить? Давить и беспощадно, и умело, чтобы на выходе всё-таки помимо углекислого газа попадались алмазы? И не случайно, не хаотически попадались, а к намеченной дате: новый самолёт, новый танк, новая ку-бомба? А не получится, то и сам аппарат того… в топку. А ну как аппарат давления не желает давить за здорово живёшь? И время другое, и цели. О себе нужно думать, о семье, о свечном заводике в Самаре, о поместьице в Пикардии…

Но нет для человека злейшего стража, чем он сам. Страж внешний может устать, запить, отвлечься, погрузиться с головой в бюрократическую трясину, заняться самообразованием, перекинуться в злыдня-оборотня. Страж внутренний начеку всегда, не дает покоя ни на заслуженном отдыхе, ни на больничной койке: трудись, а то не успеешь! И содержать его не нужно, и на взятки не падок, в общем, идеальный надсмотрщик. Единственный, но неодолимый недостаток – внутренних стражей на всех не хватает. От рождения дан он одному из двадцати, и зовут его разно – то совесть человеческая, то ангел-хранитель, а то и бес честолюбия. Именно он заставляет человека выходить на огород тогда, когда можно полежать на диване, или выходить на площадь, когда опять можно – и гораздо полезнее для здоровья – полежать на диване. Несомненно, внешние условия играют значение огромное. И страж, и ангел или бес тоже не в пустоте живут, им признание требуется, моральное и материальное. А если труд коллективный, и у одного страж есть, а остальные бесстражные? В прежние времена, случалось, аппарат всеобщего давления помогал выдать на-гора качественную продукцию. Вспомним недавние зимние празднества: какие фильмы украшали телеэкраны? В основном – созданные в проклятые времена тирании, цензуры, идеологического маразма и отсутствия свободы. "Кавказская пленница", "Полосатый рейс", "Иван Васильевич", "Джентльмены удачи", далее продолжайте сами. Нет, и сегодня кинопромышленность не сидит сложа руки на пивном животике, а трудится, но фильмы получаются частенько одноразовые. "Редкий зритель досмотрит до середины современную комедию…"

Кто виноват?

Положим, болезни роста дают о себе знать. Переход от коммунизма к капитализму безболезненным быть не должен. Беда не в самом переходе, беда в том, что он может затянуться – уже затягивается! – на века. Дело даже не в факте, что с одних требуют (по закону!) трудиться практически бесплатно и без права на забастовку, а другим прощают освоенные миллиарды. Беда в другом: все это видят и потому не спешат превращать собственную душу в бриллианты на радость будущим поколениям. Стимула не видят. Представлю комедию расщеплённого мира, мира, живущего и по капиталистическим, и по коммунистическим законам. Для наглядности пусть в городе Эн параллельно стоят две улицы: одна улица капиталистическая, имени Адама Смита, другая коммунистическая, имени Степана Разина. На каждой улице живёт свой чудак-изобретатель. Каждый всё время посвящает усовершенствованию какого-нибудь станка, допустим грезерного (не путать с фрезерным). Как водится, герои будут попадать в различные нелепые ситуации: дни и ночи просиживать в гаражах и на кухнях, забывая побриться и причесаться, пить уксус вместо чая, а вместо букета покупать невесте гайки или микросхемы, в день же свадьбы устраивать испытания агрегата без особых разрушений, но со взрывом и копотью. И тому подобное: скучных производственных комедий изрядно, выбирай любую. Но вот, преодолев череду препятствий (включая инопланетный десант, трещины во времени и уход невесты), оба героя добиваются-таки своего: производительность грезерного станка повышается на семнадцать процентов с четвертью.

Что дальше?

На капиталистической улице к изобретателю подкатывает бизнесмен и предлагает купить изобретение за чертильон долларов. Бдительная невеста консультируется с братом-адвокатом, и чертильон превращается в двадцать, а семья становится фирмой с пока неясными, но радужными перспективами.

На коммунистической улице изобретатель надевает свой лучший костюм (оставшийся с выпускного вечера), и на торжественном собрании, посвящённом очередной годовщине взятия Кронштадта, изобретателю от имени дирекции, парткома и месткома вручается почётная грамота, а портрет его помещают на заводскую Доску Почёта. Невеста, осознав и преодолев мещанские настроения, возвращается к изобретателю, который на оборотной стороне грамоты рисует проект новой машины. Ангел же и бес обоих изобретателей каждый рапортует о победе – как Наполеон и Кутузов после Бородинского сражения.

Меньшой Брат следит за тобой!^{391}

Бывает, и часто бывает: мечтаешь о чём-нибудь, всей душой желаешь заполучить во владение, а сбудется – и, после непродолжительных восторгов, сердце заполняет прохлада. Да, вещь, да, блестящая, красивая, любопытная, но… В недалёком прошлом чаще других, пожалуй, доставалось аккордеону. Какая шикарная штука! Кнопочки, клавиши, перламутр! Хочешь – для себя играешь, хочешь – для компании, все на тебя смотрят, все тобою восхищаются.

Увы, походив месяц-другой в музыкальную школу, большинство начинало чувствовать, что мечта сбыться не спешит: "Под небом Парижа" не получается никак, а время, бесценное время молодости, уходит навсегда. Едва ли один из двадцати сумел, наконец, запросто сыграть "Sous le ciel de Paris", а уж свободное владение инструментом без словаря - и вовсе удел единиц.

Или искусство фотографии – в недалёком же прошлом. Купят родители любимому чаду "Любитель", "Зоркий", "Зенит", а чаще - "Смену", и весь мир, кажется, у тебя в объективе. Щёлк да щёлк – двор, куры, котята, дядя Егор, одноклассники и одноклассницы. Последние особо интересны в жизни, но на фотографии… На фотографии получается серо, блекло, неинтересно. В объективе пузырёк, плёнка неправильная, бумага плохая, реактивы второсортные… Оправданий много, а результат - что результат… Эх…

И кладутся в дальний угол и фотоаппарат, и аккордеон, и мольберт, а если было приобретено в кредит пианино, то его, пианино, не спрячешь, и стоит оно вечным укором, памятником несбывшейся надежде.

Повзрослев, понимаешь: не в вещах дело, в себе, но что толку в том понимании?

Порой и взрослый человек чувствует утомление и даже отвращение к вещам и процессам вроде бы и освоенным. Если не до конца, то до "Крыш Парижа" обязательно. Нажимаю кнопочку, и вот они, целиком, крыши – "тара-ти-там-ти-там-тара-ти-ти-там». Надоело, что ли? Опять ожидания не оправдываются? Или я к инструменту подхожу не с той стороны?

Как-то за короткий срок прочитал несколько материалов на тему ухабов на пути ко всеобщей компьютеризации человечества. Началось с малого: электронные устройства для чтения книг теряют популярность, рост продаж читалок замедлился на сколько-то процентов по сравнению с годом предыдущим.

Стал оглядываться. Не то чтобы не читают вовсе, но и далеко не сплошь. Может, зима тому виной? На улице минус двадцать, в так называемом общественном транспорте тесно и около нуля (за счёт выделения тепла телами перевозимых), где гражданину читать? Не за рулём же собственного авто во время перемещения по так называемым улицам? А как читают другие дома или в лимузине, я не знаю. "На почитать" домой не приглашают, приглашают "на выпить, закусить и поговорить о главном", ну, а лимузины… "Минуй нас и барский гнев, и барская милость"… Хотя… Да нет, вряд ли.

Собственный же опыт прост – букинизация затормозилась из-за стопроцентного насыщения читающего населения. После драматического расставания с Pocket Book'ом почти полгода сожительствую с Magicbook M6FHD. Стерпелся. Сменив три прошивки. Прочитал ещё одну сотню книг. Претензия малая – небогато устройство шрифтами, всего три. Да и те неразличимы. Претензия большая, можно сказать, глобальная: что-то мало хороших книг (в смысле не устройств, а произведений) попадается. Вспоминаю восьмидесятые годы двадцатого века и не могу не отметить, что "поговорить о главном" после выпить-закусить, а то и во время процесса, непременно включало в себя и поговорить о книгах, причём разговоры велись не только среди интеллигенции, творческой, технической и сельской, но и коренной гегемон, электрики с белошвейками, порой очень аргументированно разбирали "Белые одежды" Дудинцева или "Детей Арбата" Рыбакова. А сегодня… Всерьёз говорить о фанфиках Гарри Поттера как-то нет желания, и потому, закусив, возвращаемся к выпить. Нет, хорошие книги есть, и хороших книг немало, но у каждого они, хорошие, свои. Пятитысячники, если сравнивать с горами. В сетевой жизни существуют клубы или просто площадки для обсуждения пресловутых фанфиков, но в жизни реальной ради обсуждения "Менталиста" или того же Поттера куда-то идти… что-то пить… а цены на водку всё злее…

То есть, отбросив лирику, можно предположить, что лучшим стимулом для продаж электронных устройств для чтения будет создание соответствующего контента для этих устройств. Ведь сейчас подавляющее большинство содержимого, залитого в читалки, есть калька с книг традиционных, банальный перевод текста с бумаги в биты. Возможности же, которые даёт электронное устройство в принципе, не учитываются, более того, они, пожалуй, ещё и не открыты, эти возможности. Действительно, если даже с простой сноской порой трудно совладать, о каких специальных возможностях может идти речь в сегодняшних читалках?

В сегодняшних, может, и не идёт, но в завтрашних… Есть у меня несколько идей, но я их покамест придержу. Не потому, что надеюсь реализовать сам и, как следствие, стать чертильонером, не на той я улице живу. Просто хочу подумать, помечтать, не опасаясь отрезвляющей критики – как мечтал в снимаемой комнатушке долгими январскими вечерами коллежский регистратор Бальзаминов. Обходился без компьютера, без телевизора, даже книгами был небогат, имея лишь тетрадь с переписанными стихотворениями любимых поэтов, а ведь умел же провести время! Включит воображение – и вот он царь или генерал, ни от кого не зависит, ни перед кем не угодничает. Впрочем, он умел жить не только воображением и, если верить Островскому, своего добился.

Другая проблема – что делать с планшетниками, когда надоели интернет и игры. Я-то точно знаю, что: их, планшетники, нужно производить в виде фрисби, и тогда вопрос отпадёт сам собой.

Но, говоря по совести, совет этот сродни тем, которые даются победителям миллионных лотерей безденежными донами. У меня планшетника нет, поскольку я прежде рассматривал его как рабочий инструмент. А если инструмент не позволяет комфортно писать со скоростью триста-четыреста знаков в минуту, мне он не годится. Нет, я знаю о существовании отдельной дистанционной клавиатуры, но тогда многим ли планшет будет отличаться от нетбука? А если и будет, то в какую сторону, лучшую или худшую? Однако новый год принёс и новый взгляд, и я думаю – а почему бы и не приобрести досуговый девайс?

Вот только с досугом повеселее станет, и я тут же…

А что до собственно компьютера… Тут вышла гармоника с историей, именно – с Тургеневым и Гончаровым. Только я дописал нынешний текст до середины, как заглянул на сайт и прочитал колонку Михаила Ваннаха "Чем занять PC в России". Но прочитал и вижу, что мой "Обрыв" – не то что "Дворянское гнездо". Даже совсем не то. Ни чуточки. И потому со спокойной совестью продолжаю.

Сегодняшняя производительность свежекупленного компьютера заметно превосходит производительность передового суперкомпьютера тридцатилетней давности, какого-нибудь "Cray Y-MP" или "Электроники СС БИС". А ведь те суперкомпьютеры не груши околачивали. Работали, каждый час времени кучу денег стоил. Суперкомпьютеры предугадывали действия вероятного противника, контролировали ближний космос, пусковые ракетные установки и т.п. Надеясь, что десктопы и впредь будут равняться на суперкомпьютеры, я бы и нынешние стал потихоньку готовить к настоящему делу. Не одним пальчиком "чижика-пыжика" выстукивать, а сонатами греметь, вспоминая отдельно "Аппассионату", любимую вещь Сами Знаете Кого.

Компьютер – средство для обработки информации. Вот пусть он её и обрабатывает, минута за минутой двадцать четыре часа в сутки. Следя за вероятным противником. А кто главный вероятный противник человека? Он сам и есть!

Мы не можем ждать милостей от природы, надеяться, чтобы она, природа, держала в узде наши низменные (в смысле – доставшиеся от дальних предков, общих с павианами и кабанами) желания. Только влияние общества – гражданского общества! – способно удержать личность от трансформации в павиана, государство - от распада на сотню княжеств, а Землю - от тотального испоганивания. Живёт неприметно какой-нибудь маленький человечек, к примеру Смердяков. Пока он равный среди равных, то и безвреден, даже полезен: на гитаре играет, романсы поёт и бульоны готовит. Но дай ему возможность переделать мир под себя – ничего хорошего, пожалуй, и не получится. А получится отвратительный лакейский бардак с облезлой позолотой, фальшивым коньяком и кроватями, полными клопов. Подзабытое дело общества - за такими смердяковыми следить. Не за маленькими людьми, а за теми, что силу забирают. Чтобы каждый сенатор, адмирал и даже государь знали, что живёт в такой-то губернии Пётр Иванович Бобчинский и смотрит на него круглосуточно. Перефразируя другого классика, "Меньшой брат следит за тобой!"

Собственно, кое-что уже и делается: выедет какой-нибудь вельможа на встречную полосу, заедет на служебном транспорте в сомнительное заведение, снимет несовершеннолетнюю проститутку – и вскоре на ютубе помещается соответствующий репортаж. Вельможа, конечно, оправдывается: за рулём был не он, а водитель, а проститутка очень даже совершеннолетняя, у него и копия паспорта случайно сохранилась, но, знаете, если следить бдительно, водителей не хватит покрывать вельможное свинство. Видеорегистраторы, камеры в телефонах, подъездах, банках и магазинах, тех же планшетниках – это лишь одна сторона. Не менее интересно движение денег, которое всё больше и больше проводится с помощью электронных инструментов. Представляете Смердякова под лучами прожектора, Смердякова, каждый финансовый шаг которого контролируется согражданами, Смердякова, который не может калоши новые купить, чтобы это тут же не стало общеизвестно?

Нет, я понимаю, существуют и законы, и право на частную жизнь, и закрытость данных от взлома.

Но увы, как раз частная жизнь обыкновенного человека и беззащитна – или кто-то верит в тайну переписки и телефонных разговоров? Как на духу: верите? А законы меняют чаще, чем некоторые обыватели носки. Ну, а что до закрытости данных… Россия – государство ранжированное. Персоны наипервейшего разряда, пожалуй, защищены превосходно. Просто первейшего – тоже хорошо, покуда в ладу с наипервейшими. А вот со вторым разрядом… с третьим… с пятым… Если уж губернатор не может чувствовать себя в безопасности, что можно сказать о начальнике какого-нибудь уездного департамента, которых в стране числом десятки тысяч? Его и охраняют словесно, и финансовые данные не столько защищают, сколько просматривают: не утаил ли чего сверх положенного, и за выложенные видео афинских ночей убивать оператора не будут, только посмеются. Вот этим-то, контролем за малой и средней властью, и займутся в ближайшие годы. Не компьютеры займутся, а люди. Гражданское общество. Но с помощью компьютеров. Изобретение счёта и письма не создало фискальной службы, но без них она, фискальная служба, стремительно теряет эффективность. То же и с общественным контролем.

Каким образом это будет происходить, в чём заключаться роль компьютеров – не скажу, потому что не знаю. Пытай не пытай – одно. Но профессионалы, думаю, давно проложили тропки и отрыли кроличьи норы ко всякого рода данным. Они уже и действуют, но пока робко, неумело, нескоординированно. Сигнала ждут.

В таких условиях следует предполагать от власти встречного удара: распространения новых ролевых, аркадных и прочих игр, в которых каждый сможет почувствовать себя и героем, и вождём, и тираном, с полным сохранением возможности перезагрузки. Чем бы народишко ни тешился, лишь бы в покорности оставался. Будь в Египте мощная игровиртуальная сеть - и по сей день туристы бы наводняли Долину Царей с детишками и собачками, не опасаясь за жизнь и свободу. Новыми игры будут не столько по замыслу, сколько по исполнению: герои, обстановка, окружение и пейзаж станут реалистичными до крайнего предела. Для этого придётся резко увеличить производительность существующих ПК. Так что будь у меня акции соответствующих компаний, я бы их продавать не спешил.

Всё ещё только начинается!

Пятьсот миллионов мандаринов^{392}

Мечталось о простом, незамысловатом. Особенно в личном масштабе. Потому что знали: мечтай, не мечтай - пустое. Атеистическое воспитание в чудеса верить не позволяло. Но хотелось. В детстве хотелось иметь компас со светящейся, вечно указывающей на север стрелкой (не сбылось). Телескоп, чтобы разглядывать загадочное Красное Пятно на Юпитере (сбылось, но далеко не в детстве). Настоящий револьвер, стреляющий настоящими пулями (не сбылось и вряд ли сбудется).

Ну и всё остальное. Эти вещи казались необходимыми для интересной жизни, а уж что жизнь должна быть интересной, обсуждению не подлежало. Вопрос стоял лишь в том, кем стать: биологом марсианской колонии? Или штурманом межзвёздного флота, прокладывающего путь к Железной Звезде? Или разведчиком, который под видом миллиардера работает на благо нашей страны в осином гнезде капитала, Вашингтон-городке? Или же стать исследователем древних цивилизаций на дне морей и океанов (предпочтение отдавалось Северному Ледовитому)? При переходе в более практичный – с виду – возраст решил идти во врачи: думал, что врачи везде нужны, всюду пригодятся - и на Марсе, и в звёздной экспедиции, и в подводном поселении.

Нужнее всего я оказался в районном центре Тёплое, но это уже другая история. А эта заключается в том, что не был я каким-нибудь особенным мечтателем с запросами Плохиша. Самый обыкновенный пацан, без претензий к настоящему. До претензий ли, когда война только пятнадцать или двадцать лет как отгремела?

Какие у меня, собственно, могли быть запросы? Про компас и прочее – это по разряду мечтаний. А в действительности… А в действительности дети отлично видят толстенную грань между мечтами и действительностью.

И потому не могу не вспомнить Съезд Победителей и речь на нём товарища Берии, которая была произнесена на вечернем заседании двадцать восьмого января одна тысяча девятьсот тридцать четвёртого года:

По три мандарина на человека в год – вот о чём мечталось в далекие предвоенные годы, вот что считалось широким потреблением. И это первое. Я годы Съезда Победителей, иначе семнадцатого съезда ВКП (б), разумеется, не застал, изучал по документам, но дух, но пафос тридцать четвёртого года вполне можно было уловить и в шестьдесят четвёртом, а этот год я уже помню, октябрятская голова светла навеки.

Не буду распространяться на тему, какие именно мандарины Сталин получил в тридцать седьмом году, тут слишком широко можно рассуждать. Сужу. Возьму в прямом значении, безо всяких эзоповых намёков.

Мандарины Берия пообещал в штуках, и потому при прочих условиях в тонне их, мандаринов, должно было быть как можно больше, следовательно, чем меньше плод, тем лучше. Действительно, взять красный марокканский, испанский или израильский мандарин сегодняшний и сравнить с тем, абхазским, если не тридцать седьмого, то шестьдесят четвёртого (а хоть и восемьдесят пятого) года. Разница очевидна. И в качестве, и в количестве. И в цвете, и в объёме.

Ну и пусть. Другое жалко: как ни старались кавказские колхозники, мандарин оставался новогодним лакомством, и в силу этого вкус отходил на второй план. Главным стал запах. Он и сегодня, как тень отца Гамлета, является в новогоднюю ночь, хотя и мы, и мандарины давно уже другие.

Второе – опора на собственные силы. Купить мандарины для детворы в магрибских странах или в Китае – не наш метод. В тридцатые годы не мандарины покупали, а заводы, и побольше, побольше: что ни завод – гигант. Пусть мандарин будет исключительно праздничным фруктом, а витамины можно найти хоть в шпинате, хоть в одуванчиках. Крапива тоже хороша. Отменно хороши яблоки, но и с ними в тридцатые годы было непросто. Старые сады, и вишнёвые, и яблочные, вырубили. Или от безвластья одичали. Новые же в силу пока не вошли. Да и вообще: если каждый день праздник, не превратится ли он в будни?

Но во все времена были люди, которым трёх мандаринов было мало. Хотелось четыре. И не раз в год, а хотя бы на каждое государственное торжество. День Конституции, Первомай, Седьмое ноября. И не одними мандаринами ограничивались, а собирали весь список – компас, телескоп, пистолет, мотоцикл… Окружающие смотрели разно. Одни гневно обличали мещанство, и страницы прессы, как центральной, так и местной, охотно предоставляли страницы для филиппик и отповедей "вещизму" – даже возник расхожий термин, обозначающий желание владеть тем, чем владеть, по мнению господствующей идеологии, вовсе не обязательно, не всем и не сразу. Другие пытались понять, много ли счастья приносит обладание компасом человеку, дальше гастронома не путешествующему. Любителям советской литературы рекомендую повесть Виля Липатова "Лида Вараксина", где вещизм - одновременно и счастье, и несчастье. Пусть и не придётся идти под парусом к неведомым землям, в обладании компасом уже есть счастье – счастье обладания. Как смотреть. Вопрос определения. Что такое счастье, и как его добыть. Третьи биться за пыжиковую шапку решительно не собирались - слишком много поединщиков на одну шапку, но ещё меньше стремились разменивать жизнь на цементо-часы, рельсо-вёрсты и условные лошадиные силы. Жили, как могли. Огородами. В переносном смысле. Да и в прямом тоже.

Удивительная история случилась в годы застоя, показывающая, что мало контролировать прессу, нужно ещё знать, как её контролировать.

Вдруг сообщили (и ведь за язык не тянули), что принято соответствующее правительственное решение: обеспечить возрастающие потребности молодого населения в штанах, а именно – джинсах. И для этого будет возведён не то завод, не то инновационный центр, уже и позабыл детали. Через пару лет вновь прогремело: ждите, уже скоро! Изделие проходит первые утверждения!

Ещё через года три показали фотографию самого изделия: джинсы не отличить от настоящих. Правда, рассмотреть что-либо на фотографии было трудно: если в Москве качество печати по меркам тех лет считалось сносным, то в провинции – мрак и туман. Особенно в районных газетах. Я о фотографиях.

Наконец, свершилось!

Знатоки, попробовав "Тверь" (так назывался отечественный дженерик), остались недовольны. Не то! Пока упаковано, терпеть можно, но стоит поносить недельку, и разница видна и себе, и окружающим. А уж если встать рядом с носителем фирменных штанов, позора не оберёшься. Не засмеют, просто хмыкнут. Вот так, публично, с использованием союзной прессы, радио и телевидения, удалось показать, что как ни старайся, как ни мучайся, ничего, кроме грубой подделки, отечественная швейная промышленность противопоставить буржуазному ширпотребу не способна. Один хмык выйдет.

Зачем решились бросить вызов? Зачем о нём широко раструбили? Почему, видя неизбежное поражение, не сменили курс: мол, решили подарить завод вместе с выпускаемой продукцией братскому экваториальному народу? Так или иначе, после провала с проектом "Джинсы" вера в отечественные мандарины пошатнулась, и пошатнулась крепко. В отличие от счастливого детства, было с чем сравнить.

Сегодня – не то. Сегодня и мандаринами, и джинсами удивить невозможно в принципе. Что должен пообещать товарищ Берия, чтобы сплотить народ хотя бы на небольшие подвиги, хотя бы на малокалиберные свершения? Двадцать первый век избаловал обывателя. И колбаса без очереди, и одежды всякой хватает. Для тех, кто читает, есть книги, для тех, кто пишет – безбумлит. Квартирный вопрос, правда, пока не решён, но сегодня он принял иной вид: любое жильё в любом городе уже не манит. И город должен быть живым, и жилье вне трущоб. Если хочет, к примеру, гваздёвский хирург послужить народу в Москве – собирается и едет. Да, живёт на съёмной квартире, но ведь живёт же! Моральная цена квартиры сдувается. Заметьте, прежде каждый вождь ассоциировался с ней, с квартирой: сталинка, хрущёвка, брежневка. А сегодня? И хоть желающих поучаствовать в программе "жильё в обмен на работу в деревне" среди медицинского люда немало, но многие думают (я мысли не читаю, а слушаю, ведь делятся же коллеги): будет село хорошим, отчего ж и не поработать, а будет мёртвым – что-нибудь да придумаем.

В общем, не то чтобы материальные стимулы исчерпывают себя – нет, конечно, нет. Исчерпывают себя обещания материальных стимулов.

Кредит доверия от двадцати лет ("через двадцать лет будет построен коммунизм") снизился до… Даже не знаю. Никто не проверял, что будет, если исчезнет привычная колбаса. Сколько согласятся ждать сограждане: неделю, месяц, год? Не исключаю, что и вечность, но вдруг ошибаюсь?

Что ж до стимулов моральных, до идей, до единственно верного учения апостолов Ктулху… И хочется порыться, и боязно. Ужасно они прилипчивы, эти идеи. Мы их подзабыли, как подзабыли о чуме и холере, а ведь они рядом. Стоит идеям захватить сто тысяч человек, придётся принимать меры. А кто их будет принимать? А главное - выполнять решения?

Нет-нет-нет, в бездну не смотреть, а смотреть на витрину супермаркета. Вон добра сколько разложено, что-нибудь да захочу.

Чайник Ильича, или О пользе посещения музеев, как провинциальных, так и столичных^{393}

Бывалые люди в музеи ходить не советуют. Они другое советуют: приехал в какой-нибудь Париж, например, — и замри. Не суетись, стремясь объять необъятное. Выйди погулять по Латинскому кварталу, но гуляй без языка на плече и верчения головой во все стороны, как обыкновенно гуляют путешествующие гваздёвские обыватели. Шагай достойно, неспешно, чтобы каждый видел в тебе гражданина мира, которому что Латинский квартал, что Ниагарский водопад, что площадь Тяньаньмэнь – лишь пространство временного пребывания эго. Музеи – кладовки чужого прошлого, а жить нужно здесь, сейчас и собой. Нагулялся – зайди в кафе «Тра-к-тир», где до сих пор не разучились готовить изумительную гурьевскую кашу. И так день за днём, месяц за месяцем. Прогуливайся, пей кофе с рогаликами, кури «Голуаз», читай газеты, корми уток в пруду, в общем, будь собой. Через годик-другой, глядишь, и начнёшь понимать душу парижанина. Не полностью, и даже не наполовину, но начнёшь.

К советам подобного рода я отношусь с уважением, но поступаю наперекор здравому смыслу, а именно – не скрывая провинциальности, бегаю туда-сюда с языком на плече. Нет, я рад бы неспешно пожить в Париже годик-другой, но средства не позволяют. А искать во французской столице работу, имея за душой диплом Воронежского медицинского института, хоть и с отличием, и даже корочку доктора медицинских наук (это у жены, но я не гордый, готов годик пожить на содержании) – только время терять. Пройти же переподготовку и стать Настоящим Европейским Врачом, боюсь, поздно. Да и за этой переподготовкой не то что гурьевской каши – Эйфелевой башни не заметишь. В мои годы и с моим знанием французского учеба наново даётся трудно. Так что ну её, парижскую гурьевскую кашу. В Москве поем. А в Париже, Вене, Острогожске, Саратове или Ереване я, побродив по окрестностям, всё-таки иду в музеи, не стараясь изображать из себя бывалого гражданина мира.

Особенно любы мне дома-музеи известных людей. Композиторов, живописцев и, конечно, литераторов. Ясная Поляна, Карабиха, Спасское-Лутовиново, Тарханы, Мелихово — да мало ли мест, где жили, живут и будут жить люди слова! В иных был не раз, до других пока не добрался, только строю планы, в третьи вообще попадаю случайно, как попал в девяносто шестом в сарай Емельянова, что в Разливе, — сарай, в котором скрывался от агентов Временного Правительства Владимир Ильич Ленин, относивший себя именно к литераторам, а не революционерам в целом и вождям в частности.

Сарай и сарай. Ничего лишнего. Да и откуда взяться лишнему в сарае-то? Сейчас, может, и поставили новые экспонаты, а в девяносто шестом экспозиция едва дышала. Ничего-то в ней не было, кроме минимума ветхой мебели и фотокопий некоторых документов. Да и откуда быть подлинным вещам? Всё по крупным, столичным музеям разобрали ранее. Что Разлив, если знаменитый пиджак в музее славного города Ульяновска, тот, что со следами злодейских пуль, есть копия, о чём честно написано на табличке рядом. Мало было пиджаков у Ильича, чтобы обеспечить ими даже музеи союзного значения. Помнится, во время поездки на съезд РСДРП ему срочно пришлось покупать пиджачную тройку – для представительства, поскольку собственная то ли износилась до безобразия, то ли вовсе пропала вместе с чемоданом.

Ладно, Ленин. Другие литераторы тоже жили отнюдь не в роскоши, хотя, кажется, могли бы себе позволить кое-какие излишества. Пусть Лев Толстой – исключение, допустим. Он и сам жил скромно, и других призывал к воздержанности. В его знаменитом рассказе сливы покупают поштучно: одну на человека. Но в домах-музеях, а чаще квартирах-музеях других представителей науки, культуры, литературы девятнадцатого века всё тоже весьма скромно. На кровати посмотреть – слёзы, а не кровати. Шкафчики невместительные. Этажерки несолидные. Платяных шкафов мало. Типичная обстановка гостиной – небольшой стол, четыре, много шесть стульев, керосиновая лампа и та самая несолидная этажерка. Всё. От бедности так жили? Наверное, и от бедности тоже, но, скорее, таков был стиль эпохи. В комнате ценилось свободное пространство. Пусть литераторы, что с них взять, народ, в общем-то, не показательный. Посмотрим на известную картину Федотова «Сватовство майора». Кто способен, идёт в Третьяковку, остальные – в интернет.

Итак, смотрины в купеческом доме. Богатый купец готовится отдать дочь за майора. Товар лицом – и дочь, и майор в самом лучшем виде. А роскошь, где купеческая роскошь? Одна люстра и впечатляет, но, как известно, люстру эту Федотов отыскал в трактире, для частного дома она была слишком великолепна.

Да что купец… Возьму сразу уж царя. Николая Второго. Вместо картины – любительская (то есть моя) фотография рабочего кабинета последнего царя в Александровском дворце.

Нет, неплохо, совсем неплохо: уютно, хорошо. Но вот насчёт роскоши – слабовато. Разве что уголок бильярдного стола слева выглядывает, но это более говорит о привычках государя. Кстати, примерно такие же кабинеты, только без бильярда, были в те годы у скандинавских королей, видел собственными глазами. А сегодня у главного врача центральной больницы крупного района кабинет не хуже. И стульев больше, и столов, и шкафов, да много чего больше.

Но вернусь к литераторам. Дом Чехова в Ялте, дом Никитина в Воронеже, квартира Достоевского в Санкт-Петербурге… Скромно жили, чего уж там. Стол, чернильный прибор, перья, карандаши, лампа. Простые стулья. Неизбежные этажерки. Эх…

В двадцатом веке научно-технический прогресс и прогресс социальный помогли обзавестись имуществом многим. Купцам особенно, но и другим кое-что перепало. И случилось то, что случилось. Полинезийский синдром. На тихоокеанских островах веками жили стройные туземцы. Будешь стройным, когда кокосов мало, а с рыбой когда густо, а когда пусто. В двадцатом веке многие острова попали под управление различных держав, а некоторые даже на тех или иных условиях различные державы к себе присоединили. Разместили на островах базы, заводы, банки, и потому благосостояние туземцев неслыханно возросло. Не было-то ничего совсем, пирога да острога, и то не у каждого, а тут то помощь правительственная, то просто зарплата. И стали стройные островитяне тучнеть с невиданной скоростью. При росте сто семьдесят сантиметров весить килограммов сто. Или сто двадцать.

Примерно то же случилось и в России. Только нас не присоединили, во всяком случае открыто. Просто в результате определённых политико-экономических манёвров часть граждан получила доступ к продуктам и товарам, о которых раньше могла лишь мечтать. Забыли, что ли, как в очередь на кухонный шкафчик на три года вперёд писались первого января восемьдесят восьмого года? А теперь пошёл да и купил. И привезут, и установят, если, конечно, деньги водятся. В некоторых местах, благоприятных для обитания рублей, долларов и евро, они водятся. И в дома хлынула мебель, за ней – бытовая техника, техника культурного назначения, одежда, обувь, бельё, книги. Что только не хлынуло… Часто скверного качества, но я сейчас о количестве. В квартирах приходится ходить бочком, а не то недолго и застрять между диваном и гарнитуром. Правда, часть вины и на квартирах тоже: уж больно они маловаты, а купить большую и новую даже в тех местах, где водятся деньги, способен далеко не каждый, тем более не каждый литератор.

И потому есть смысл сходить в музей, если его не закрыли. Помните, в школьном стихотворении были строки:

Допуская, что чайник тот подлинный, остается только позавидовать музею. И тем, кому хочется смотреть на чайник. Ну да, чайник, который сохраняет работоспособность в течение десятилетий, стоит того, чтобы на него посмотреть (воду греть на нём нельзя из иных соображений: не каждый этого достоин). Я за последнее десятилетие поменял пять чайников. И покупаю не самые дешёвые (впрочем, и не самые дорогие). Очень эти чайники не любят, когда их роняют. Тесно на кухне, задел локтём — он и падает. А тот, ленинский, только звякнет добродушно, его роняй не роняй – одно.

Вот и задумаешься…

Всемогущество денег между грёзами и явью, или Диван посреди России^{394}

Девятнадцатый век показал наглядно, что для денег, если их много, невозможного до смешного мало. Волжских бурлаков сменили колёсные пароходы. Прорыты, пусть не без скандалов, Панамский и Суэцкий каналы. Построены огромные заводы. Ротшильд стал бароном. На океанские просторы вышли лайнеры-дворцы, комфортабельные, быстрые и безопасные («Титаник» — во-первых, дитя двадцатого века, и, во-вторых, он есть исключение, подтверждающее правило). Старый и Новый Свет связал телеграфный кабель. Железные дороги прошили американские прерии и российское бездорожье. И так далее, и тому подобное. Нет, даже большие деньги пока не могли гарантировать их обладателям биологического бессмертия, но ударение здесь ставили на «пока», а иные и вовсе считали, что проблема решена, просто сохраняется в тайне во избежание негативной реакции общества. Ну, а то, что любовь нельзя купить… Если вы так говорите, то либо шутите, либо у вас нет настоящих (в смысле больших) денег. Поскольку же настоящих денег у большинства не было, нет и не предвидится, то большинством и решили: да, любовь купить нельзя. Проверять на практике, впрочем, не пробовали. За отсутствием требуемых средств.

Вот и героями литературных произведений, вытесняя рыцарей и принцев, потихоньку становился богач, а лучше – сверхбогач. Прежние персонажи авантюрных произведений стремились к знатности и славе – совершить подвиг и заполучить рыцарские шпоры, маршальский жезл или даже корону. Персонажи новые хотели найти, украсть или, в крайнем случае, заработать миллион. Амадис Гальский, Ланселот и д’Артаньян уходят в тень, уступая место графу Монте-Кристо и Френсису Моргану («Сердца трёх», Джек Лондон). Без колоссального капитала, пусть и на втором плане, не было бы ни «Наутилуса», ни «Колумбиады», ни Франсевилля (всё – из Жюля Верна).

Мнение, что деньги могут почти всё, в свою очередь привело к мысли, что если что-то не получается, почти всегда в этом виновато отсутствие денег. Плоха медицина – вина в мизерном финансировании. Никудышное образование – вина в мизерном финансировании. Наука шагает назад, да не по два шага, а бегом – вина в мизерном финансировании.

Вспомним Гоголя:

«Ещё бы», подумал Чичиков, «этакому дураку послал бог двести тысяч».

Но так думали не только гоголевские герои, но и его реальные современники. Да взять хоть Пушкина: неуспех собственных издательских начинаний он относил за счёт скудости кредита: мол, было бы средств побольше, то и «Современник» приносил бы не сплошные убытки, а доход, и огромный доход. Тож и Фёдор Михайлович Достоевский, которому казалось: выиграй он на рулетке тысяч сто или, лучше, двести, то уж тогда-то «Эпоха» непременно станет процветающим журналом, не знающим отбою ни от авторов, ни от подписчиков. Интересно, если бы ярославская тётка прислала двести тысяч, стал бы вишнёвый сад Раневской (это, конечно, Чехов) хотя бы безубыточным?

В двадцатом веке роль денег стала выглядеть ещё более грандиозной. Потратили столько-то миллиардов – и получили ядерный арсенал. Ещё потратили – и человек зашагал по Луне. Станции в Антарктиде, освоение морского дня, орошение Сахары, превращение Сибири в земной рай… Казалось, добавить десяток-другой миллиардов — и действительно, знойная африканская пустыня превратится в цветущий сад, может быть, даже лес, где в чаще рычат прирученные хищники, а на полянке стоит белый шатёр Каддафи. Ну, и с личным бессмертием… Невольно вглядываешься в лица значимых лиц и ахаешь: да ведь это же Мазарини (Красс, Рокфеллер-самый-первый, Меньшиков, Нобель, Солодовников).

Уже не миллионеры, а миллиардеры стали олицетворением мечты, и мечты не американской, а всемирной. С каким усердием стали воплощать её в России, когда услышали: «Теперь пора!»

Но вот со всемогуществом вдруг стало как-то не того… Пробуксовывать стало денежное всемогущество. Вдруг и от того, что деньги не те? Не золотые, не серебряные, а вроде мыльных пузырей они теперь. Разноцветные, это да, зато до ужаса непрочные (кстати, самые красивые пузыри, говорят, получаются из грязной воды и серого мыла). Год от года денег тратится больше и больше, а толк выходит не всегда. Сколько стоила Ялтинская конференция? И сколько та, что на острове Русский? Суммы несравнимы, результаты тем более. Или, помнится, купила Россия в конце девятнадцатого века у Североамериканских Соединённых Штатов крейсер, дала ему имя «Варяг», и вошел крейсер в Историю, ту, что с большой буквы. В какую историю войдёт сделка с вертолётоносцами типа «Мистраль», совершённая в двадцать первом веке?

Что новые вершины покорить трудно, то ладно. Издержки высоты, слишком там воздух разрежен. Старые не даются! Висит на небе Луна, а нет на ней людей. Неужели Америка, да и весь мир, беднее, чем полвека назад? «Мы там уже были» президента Обамы — пожалуй, ловкий трюк, призванный отвлечь от главного: неспособности современной Америки за два президентских срока выполнить то, что выполнила Америка шестидесятых годов прошлого столетия. Деньги-то есть. С людьми туго. Вернера фон Брауна нет. Понял Обама, что до Луны ему не дотянуться, и заявил: полетим на Марс. Или даже прямо к ближайшим звёздам. Туда, где нас нет. Правильное политическое решение: за неполёт на Марс, когда время придёт, пусть отвечают республиканцы.

Но космос пока отставлю в сторонку. Подождёт. Никуда не денется. Возьму пример поближе к нам. Спорт. И не весь спорт, а лишь часть его. Биатлон. С детства интересуюсь. Интересно ведь: бежать на лыжах, а потом, задыхаясь, с колотящимся сердцем, стрелять. И стрелять очень метко. Весьма полезные навыки и в мирное, и в военное, и в предстоящее время. Сейчас стали забывать, но поначалу биатлон являлся военно-прикладным спортом и был представлен гонкой патрулей. Соревновались не на стадионах, а бежали реальную дистанцию. Порой с полной боевой выкладкой. Стреляли из серьёзного оружия. Как на войне. Потом и на винтовки малого калибра перешли, и стадионы появились, и о боевой выкладке позабыли, но всё же остается в биатлоне то, чего нет, к примеру, в кёрлинге. Связь с реальностью. Глаз стрелка, винтовка, цель и запах войны.

Советские, а затем и российские спортсмены долгое время были мировыми лидерами. По ним равнялись, у них учились. И выучились, и сравнялись. Даже стали выходить вперёд. Тут-то и решили подключить миллиардера: пусть поможет отечественному биатлону. Спортивные таланты плюс менеджерские навыки да плюс деньги – что будет в результате? Покамест неясно. Звёздность отелей, в которой размещаются спортсмены и сопровождающие их лица, повысилась. С винтовками, лыжами, расходным материалом проблем нет. Визы оформляют вовремя. Одних побед не хватает. За три последних мировых чемпионата, целый межолимпийский цикл, российская сборная не завоевала ни одной золотой медали. Что золотой! У женщин, красы и гордости России, за три года одна-единственная бронзовая медаль и получилась.

Правда, никто не запретит мечтать, что в Сочи всё упущенное воротится сторицей. Мечтание вообще штука спасительная, особенно для людей безденежных.

Здесь всяк узнал Салтыкова-Щедрина.

Полтора века прошло. Уйма времени. А мы всё на том же диване посреди той же России.

Очки с замочком, или Как нам осчастливить Россию^{395}

С некоторых пор заметил, что с меньшей охотой читаю современных прозаиков-реалистов. Ну что может написать прозаик-реалист, пашет ли он на ниве фантастики, разрабатывает ли недра производственной темы или просто бродит по улочкам городского романа? Деревенщики – те вообще слились с пейзажем, есть они или вымерли, непонятно. Итак? Писатель может выпукло, отделяя главное от второстепенного, обрисовать окружающую меня действительность, моё положение в этой действительности, мою судьбу. Хорошо, не персонально мою, а судьбу типичного представителя соответствующего слоя общества. Но зачем мне это читать? Будто я сам не вижу действительности, не осознаю своего положения в ней и не догадываюсь, что из этого получится.

И вижу, и сознаю, и догадываюсь! Так к чему сыпать солёную землю на раны, расковыривать их ржавым гвоздиком? Раз уж вылечить ничего нельзя, стоит ли резать правду-матку в глаза, да ещё заявлять при этом, что писатель-де не лекарство, писатель – боль! У нас в стране никогда не ощущалось недостатка боли. Во всех её проявлениях. Вот и не расхватывают боль, оставляя её на прилавках книжных лавок. Издатели, глядя на это, делают выводы. То ж и читатели. Мол, пишут скверно. Нет, господа и товарищи, пишут хорошо. Но вот незадача: чем лучше пишут, тем горше становится. Оно нам нужно – горше?

Неужели нет у писателя приятно пахнущей присыпки, маскирующей язвы? Или обезболивающего бальзама для наружного и – особенно! – внутреннего применения? Нет? Ну, тогда я водочки, оно и дешевле.

Погоди бежать за водкой, кричит вслед приказчик, не в литературе дело, в тебе! Не то читаешь! У нас книг, навевающих сон золотой, – завались, бери любую!

Насчет золотого сна приказчик погорячился, золота не было, была пластмасса «под золото», но я попробовал. Получилось! Искусство, безусловно, искусство! Внушающее веру и оптимизм, показывающее, что есть и место подвигу, и сами подвиги. Не здесь, так неподалёку. Герои крушат врагов и утверждают повсюду позитивный образ нашей дорогой страны. То Батыю накостыляют, то Наполеона образумят, то в недалёком будущем наводят порядки на просторах вашингтонщины, приводя в трепет кровожадных бледнолицых. Занятно! Почитать часок-другой, тоску и снимет, как рукой. Одна беда: стоит отложить книгу и посмотреть вокруг, как начинаешь чувствовать несовпадение. Как говорит сосед, тот, что создал личный пенсионный фонд в бутылках водки: «Испытывать когнитивный диссонанс». Теперь я читаю те книги, зато вижу и слышу не ту реальность.

В одном из новых интересных романов прочитал, как набивают мошну мелкие начальники: пишут в ведомостях хорошую дворницкую зарплату, а убирают территорию гастарбайтеры за гроши. Разницу начальство всяких жилищно-эксплуатационных контор кладёт в карман.

А я в Гвазде гастарбайтеров-дворников не вижу. Реальная жизнь решила проблему проще, исключив – в отдельных местах, не стану обобщать – реальных дворников из цепочки кругооборота денег вообще. Провели по ведомости и забрали деньги целиком. А грязь, что грязь… Не сорите! И потом, есть такая традиция – весной и осенью проводить субботники.

Или совсем уж тяжёлый пример. Писал я как-то о коровах, которых из заграницы за большие деньги уговорили переехать в нашу губернию генофонд улучшать. И вот на днях новость: в одном из хозяйств губернии коровы в количестве пяти сотен голов, тех самых, абердин-ангусской породы, внезапно погибли. А ещё пять сотен – на грани смерти. Поначалу думали на эпидемию, но оказалось, причина много обыкновеннее. Голод, холод и плохой уход. Полагали, верно, что коровы закалённые, на подножном корму зиму проживут, а вышло опять как всегда.

Фотографии показывать не буду. Не для слабонервных. Да вы и видели их, наверное – Освенцим, Майданек, Бухенвальд… Конечно, корова не человек, но все мы – коровы, каждый хочет тепла и сытости, каждого из нас по-своему доят, а снижаются надои – под нож…

Но опять – к чему этот негатив? Ведь есть же хозяйства, где коровы живут вполне счастливо, почему не они занимают охотников за плохими новостями? По счастью, случилось челябинское диво, что отвлекло от мрачных раздумий. Я и версию придумал: летел над городом челябинец на новом звездолёте и от избытка чувств нажал на клаксон. А клаксон особой мощности, вот и получилось, что получилось. Разве не в духе человека, у которого возможность есть? Сам Чкалов, говорят, поезда пугал, когда пролетал рядышком, окно в окно. Или шалуны-лётчики, преодолевающие звуковой барьер прямо над утренней деревенькой? А тут не самолёт, а звездолёт. Как очутился челябинский парнишка за штурвалом звёздного истребителя класса Ку-дельта три, способного продержаться в фотосфере Солнца до полутора часов, максимальная скорость три лайта (то есть миллион километров в секунду), суммарная мощность удара пять триллионов ватт? Ну, это отдельная золотопластмассовая история, и если кому интересно, можно её и рассказать, стандартные шестьсот тысяч знаков.

Но опять же: а что делать, когда история закончится, книгу вернут на полку или сотрут из памяти ридера? Хвататься за новую? Посмотреть разудалое кино? Но кино большей частью не про нас, не про челябинских парнишек и провинциальных докторов. Что ж, кроме как за водочкой бежать, выхода нет?

И тут мне попался материал об очках дополненной реальности.

Вот оно, понял я. Окончательное решение вопроса. Смотришь на мир сквозь умные очки и видишь его таким, каким запрограммируешь. Очки показывают мир, добавляя, убирая или исправляя необходимые детали. Вместо кучи сора – клумба с роскошными цветами. Фасады и даже задники домов отремонтированы, словно ждут прибытия президента. Небо над городом прозрачное и синее, трава сочная и зелёная, улицы широкие, квартиры просторные, мебель красного дерева, пол подметён, посуда вымыта… Ямы на дорогах? Метеоритные воронки с надписью «изучается учёными».

Другая грань: внешность. Говорят, товарищ Сталин не любил себя на телеэкране. И запрещал показывать. Ведь телевидение для народа появилось на излёте жизни Иосифа Виссарионовича. Старенький, маленький, увечный — разве это Великий Вождь? Иное дело Геловани, неоднократно исполнявший роль Сталина в кино. Кто мешает подавать на очки дополненной реальности образ вождя вечно молодого? Как Геловани, только лучше. Ну, и для личного потребления тоже: муж выбирает внешность жены, жена – мужа. Надоест – поменял не жену, а образ жены. А если дополнить наушниками дополненной реальности! Прийти домой и вместо «где деньги, скотина?» услышать: «Дорогой, у нас небольшая финансовая проблема, но мы легко её уладим». Все довольны.

Полноценные, высокого разрешения, очки дополненной реальности обещают нам если не сегодня, то очень скоро, и её, реальность исправленную и дополненную, смартфон сможет либо создавать сам, либо передавать созданную кем-нибудь, на то уполномоченным. Бизнесом. Или правительственными институтами. Сегодняшний официоз пытается создать дополненную реальность традиционным способом, но утрачено умение. Куда ему до возможностей официоза середины прошлого века: «И Ленин, такой молодой…»

Всё потому, что человек волен смотреть проправительственное телевидение (слушать радио, читать газету), а волен и не смотреть.

Значит, следует очки дополненной реальности снабдить неотпираемым замочком. Надел в салоне – и навсегда, то есть до следующей версии. Помните книги Александра Волкова? Изумрудный Город, Гудвин, Страшила? Все до единого жители и гости Изумрудного города обязаны были носить зелёные очки. Очень полезно, поскольку в очках стекляшки представлялись изумрудами. Уверенность в том, что судьба города-государства обеспечена невероятным количеством драгоценностей, делала горожан счастливыми. Когда же после внезапной отставки Гудвина горожанам разрешили снять очки, на Изумрудный Город обрушились бедствия: деревянные солдаты и другие напасти. Страшила был разумным созданием, повелел вернуться к очкам с замочками. И всё вроде бы наладилось (до следующих книг, ведь без беды нет и сюжета).

Потому следует сделать очки, которые невозможно снять. Или что-нибудь подобное, например интраокулярную линзу вместо хрусталика, линзу, которая будет проецировать исправленную реальность на сетчатку. И вовсе это не мир Матрицы: в Матрице человек находится в автоклаве, где его кормят, поят и обиходят, как тех коровок. Но судьбу коровок мы знаем, и наша Матрица имеет очень большой шанс подопечных уморить в первый же год. Не говоря уж о том, что я так и не понял, зачем Матрице люди. Ради тепла и электричества? Не верю. Нет, у нас будет ни разу не Матрица, даже не футурологический конгресс: химия инертна, действует по-разному, мы же будем видеть одинаково, а реальность будет меняться в зависимости от цен на нефть и других сверхъестественных факторов. Главное различие: химия скрашивает распад, угасание, а очки способствуют процветанию. Люди не бездельничать станут, а вести активную жизнь: учиться в роскошных школах, работать на прекрасных заводах, торговать на замечательных базарах, рыть изумительные каналы, лечиться в превосходно оснащённых больницах и доживать век в райских кущах. Крепить трудом богатство и могущество лучших граждан страны. И ежедневно к каждому, именно к каждому будет обращаться вождь – умный, красивый, в меру упитанный мужчина в полном расцвете умственных и физических сил. Да, скажет он, сегодня ты прожил день не зря, спасибо. Я на тебя рассчитываю.

Ну, а уж мы не подкачаем. На доброе слово ответим ударным трудом. Мы такие – в дополненной реальности.

Принуждение к альтруизму, или 451 градус политкорректности^{396}

У меня порой болит голова. Частенько. Да почти всегда, когда я в городе. За городом не болит, но стоит въехать в невидимые ворота, под защиту невидимых стен Гвазды, начинает болеть. И не у меня одного: кого ни спрошу, отмечают ту же особенность. Виной ли тому работа сотен тысяч автомобилей на улицах, или электромагнитное излучение Башен терзает нас, или выбросы какой-нибудь тайной промышленности, или же это психосоматическая реакция на перенаселённое место – не знаю. Точно могу лишь сказать, что реагенты против льда не виноваты. В Гвазде никто никогда ничем химическим лёд не посыпает, даже песком редко, и всю зиму мы ходим с опаской. И то… В нашем отделении у двух коллег зимой случились переломы: поскользнулся, упал… Нет никаких реагентов.

Ладно, болит голова и болит. Когда просто, а когда с выраженными признаками мигрени, той самой, о которой в советском здравоохранении сложилась поговорка: «Мигрень – есть охота, а работать лень». В том смысле, что обойдёшься, дружок (или подруга), без больничного. Купи в аптеке тройчатку, и полегчает.

Действительно, примешь таблеточку – и боль если не уходит совсем, то унимается. Когда наполовину, когда на три четверти. Часа три держится счастье. Потом другую примешь, а там и рабочему дню конец.

Таблетки были могучие. Многокомпонентные, потому их так и звали «тройчатка», «пятерчатка», а коммерческие названия не буду вспоминать. Что предаваться бессмысленной ностальгии? Сегодня те же названия, да совсем другой состав. Потому что кодеин убрали.

Кодеин — не то чтобы наркотик, но может им стать – как каждый солдат носит в ранце маршальский жезл. И вот ударились наркоманы в прикладную химию. Купят таблетки, поколдуют над ними, и вместо кодеина получают дезоморфин, наркотик не из последних. Наркоману радость, аптеке прибыль, поставщикам героина сплошные убытки. Приняли закон: таблетки с кодеином продавать лишь по рецептам, а выдачу подобных рецептов строжайше контролировать. Особые бланки, особые журналы, прочие ступени контроля. И – как отрезало. Наркоманы-изменщики вернулись к героину, те, кто начал прямо с дезоморфина, тоже перешли на героин на радость наркобаронам. Аптекари пожали плечами: мы и на арбидоле неплохо зарабатываем. В общем, все довольны. Кроме тех, у кого болит голова.

В поликлинику за рецептом? Во-первых, одна мысль о наших поликлиниках вызывает головную боль. Во-вторых, а с чего это врач будет вам выписывать рецепт на таблетки с кодеином? Его действия в этом направлении строжайше контролируются. Хочется ему подвергаться дополнительным проверкам и подозрениям? Пропишет обычный парацетамол или парацетамол фирменный, от обычного отличающийся ценой и названием. И всё, следующий. Говорите, не помогает? А вы попробуйте, попробуйте. Придёте через месяц, поговорим. Не помогло? Тогда наступит очередь метамизола. Ибупрофена. Ацетилсалициловой кислоты. Учитывая, что каждый препарат продаётся под десятками фирменных названий, ходить больному не переходить.

А я, лично я, тоже врач? Ну, найду доктора, тот выпишет разок упаковку нужного лекарства, может, даже два раза выпишет. А потом – баста. Спокойствие дороже. Заметят же контролёры. Ещё и судить будут как организованную преступную группировку: один выписывает рецепты, другой реализует полученные препараты. Нет, пусть лучше болит голова, но болит на воле. И вообще, как можно думать о своей боли? Нужно думать о судьбах подсевших на дезоморфин. На весах Всемирной Заботы личная головная боль – ничто по сравнению с проблемами контроля над оборотом наркотических веществ. Или судьба наркотрафика вам безразлична, эгоисты с мигренью?

Правильные мальчики и девочки с первых лет своих слышат: думай о других! Идеальные мальчики и девочки с первых лет и думают о других. К сожалению (или к счастью), идеальных людей почти не бывает, но от этого только хуже. Думаешь о себе, а в душе грызёт: вот я какой нехороший! Вместо того, чтобы отдать свою конфету соседскому Ванечке, ем её сам! А на вступительных экзаменах в ответ на просьбу решить задачу соседке опять решаю свою! То ли дело Толик, который решил-таки задачу соседке, а сам остался за бортом университета. Пусть ему сейчас трудно, зато потом воздастся.

Но это приемлемо. Сам захотел, сам и решил. Но когда тебя принуждают поступиться чем-либо в пользу другого, невольно думаешь: почему этот другой милее стране, чем я? И милее ли вообще?

В социалистическом прошлом хронические нехватки всякого рода необходимых вещей объясняли просто: «Лузаминам пошёл по социалистической дорожке, нужно помочь. Оружие отправить, технику, припасы. А ты перебьёшься. Вот наступит всеобщая победа коммунизма, тогда и тебе, глядишь, зубы полечим без боли и надолго. А пока терпи. В Лузаминаме не то терпят».

Попробуешь возразить, тогда с ехидцей спросят: «Может, тебе и советская власть не нравится?»

Сегодня всеобщей победы коммунизма не ждут. И советскую власть не вспоминают. Что толку? Сегодня всякий может безбоязненно сказать: «Не нравится мне советская власть». Или, если духом крепок, – «нравится, немедленно верните». Что тогда?

И в ход идут другие аргументы: мол, ради тебя же стараемся. Ты глуп, эгоистичен, недальновиден, потому молчи, исполняй и благодари судьбу, что дала тебе прозорливое начальство.

Стремление к истине требует добавить, что стеснения сегодня и редки, и необременительны. Если не страдаешь мигренями, то порой неделями живёшь, не ощущая принуждений к альтруизму. Пистолет не дают приобрести? И носить скрытно? А разве часто в жизни нужен пистолет? Раз в году, редко два. Что ещё? Да, в аэропортах досматривают, гадко и противно, но зато в поездах, троллейбусах и метро – не досматривают, что показывает: заботятся не о пассажире, а об авиалайнере. Что ещё?

Я начал вспоминать, но на ум вдруг пришло прежнее, из девятнадцатого века: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить!»

Эти слова обыкновенно подаются как квинтэссенция индивидуализма. Вот до чего можно дойти, если думать только о себе, своём благе и своих удобствах. Каков каналья, а? Ради привычки пить чай готов пожертвовать целым светом!

Но не доверяйте цитатам, читайте первоисточники. В данном случае «Записки из подполья» Фёдора Михайловича Достоевского. Тогда станет ясно, что речь идёт о праве человека быть самим собой. Человека несчастного, хотя и грязненького. Не героя.

Велико ли преступление – пить чай? Да у меня, может, ничего более в жизни и не осталось приятного, кроме чаепития! Ежели мироустройство не устоит перед подобным деянием, то чего оно стоит, подобное мироустройство?

Если построение социализма в Лузаминаме не давало отечественной медицине в целом и общедоступной стоматологии в частности идти в ногу со временем, то пусть строят, как могут, без нас – такой вывод мог бы сделать герой Достоевского, живи он век спустя.

А полтора века?

Как далеко можно ограничивать меня, заботясь об интересах других людей? Изъять из школьных библиотек сказку о трёх поросятах: мусульманам свиньи противны. То ж и с «Геком Финном» Твена: негры, пардон, афроамериканцы недовольны. Теперь вот насчёт запрета папы и мамы поговаривают, пока, правда, только слов. А там и шахматы запретят, новогоднюю ёлку, собрание сочинений Ленина…

Помните роман Брэдбери, в котором пожарные жгут книги? Думаю, что в романе описано отнюдь не тоталитарное общество, нет. Оно, общество, похоже на наше, а разве у нас тоталитаризм? Книги жгут во имя политкорректности, поскольку каждая книга кого-нибудь да задевает. Мусульман, христиан, иудеев, атеистов, белых, чёрных, жёлтых… Книга об охоте ненавистна покровителям животных, книга о вкусной и здоровой пище – поклонникам здоровых диет. Фраза «вор должен сидеть в тюрьме» раздражает и матёрого уголовника, и матёрого министра. Учебники ненавистны двоечникам, марксистская литература – буржуазии, буржуазная – марксистам. Чтобы уничтожить источник раздора, расового, религиозного, интеллектуального и прочих, решили книги-то и сжечь, как запретили «пятерчатку» во имя всеобщего блага. Хотя, наверное, по рецептам книги можно было читать и в мире Брэдбери.

Да только получить тот рецепт и сложно, и опасно: получишь метку «склонен к употреблению наркотических веществ», и есть вероятность, что по выходе из аптеки ли, или из библиотеки тебя возьмут под руки и доставят в отделение. План по борьбе с нарушителями копирайта выполнять.

Нет, скажите вы? Да, отвечу я. И только время нас рассудит.

Ложь навсегда: почему нас обманывают снова и снова^{397}

На днях попалась мне книга с примечательным названием: «Как узнать, что вас опять обманывают». Стояла она на полке магазина не вольно, а запечатанная в прочную полиэтиленовую плёнку: «сначала купи, потом читай». Делать нечего, обманывают меня часто, и потому пришлось поступиться принципами и взять её в общедоступной библиотеке. Где та библиотека, сами знаете.

Начиналась книга презанятно: «Если вы читаете эти строки, значит, вы человек доверчивый и простодушный, что не раз приводило вас ко всякого рода неприятностям, разочарованиям и убыткам».

Ну, а дальше шла теоретическая часть: мол, лгать человеку несвойственно по природе, поэтому он, человек, когда лжёт, выдает себя мелкими деталями поведения и физиологическими реакциями. Распознать их, эти детали, и учит книга.

Э, сказали мы с Петром Ивановичем, на ржавые грабли мы уже наступали. И книгу не только не купили, но даже и читать дальше не стали. Как же, помним-с: лжец нервно потирает руки, постоянно поправляет пенсне, лицо его краснеет, бледнеет и потеет попеременно, галстух мошенник носит вызывающий, чтобы отвести взгляд от лица, в речи использует заезженные обороты типа «Выгода нашего предложения, сударь, настолько велика, что стоит поторопиться, ибо многие желали бы оказаться на вашем месте…» – и тому подобное.

Веками пишут книги, веками их читают, а число обманутых не только не уменьшается, а растёт, и растёт даже быстрее, нежели население этой планеты. Обманщики тоже совершенствуются, пишут всякого рода руководства, с виду совершенно невинные, даже порой получающие нобелевские премии по экономике. Впрочем, последнее – вопрос спорный. Я заметил, кстати, что обманщики спорить, особенно спорить обстоятельно, не любят: зачем тратить время на упорствующих? Его, время, следует тратить с пользой, обрабатывая мягких и податливых.

На днях в городской автобус, которым я добирался из пункта Б (базар) в пункт Д (домой), вошла женщина лет тридцати – с виду. И начала заученную речь: мол, собирает деньги на операцию ребёнку, рождённому с пороком сердца, помогите, кто сколько может, и да пребудет божье благословение на вас и детях ваших. В подтверждение сказанного она развернула скрепленные скотчем три листа формата А-4, мутные ксерокопии фотографии ребёнка и страниц истории болезни.

А как раз накануне вышла моя колонка о принудительном альтруизме. Ну, думаю, вот и проверю, кто я, тварь дрожащая или право имею. Прислушался к себе, к потаённым чувствам. Молчат потаённые чувства. А чувства обыкновенные отмечают и землистый оттенок кожи, и некоторую желтушность её же, и особенности мимики, и запах, специфический химический запах, исходящий от пользователей определённых зелий, особенно если их, зелья, не пьют, а вводят внутривенно.

Но дело-то не в этом! Если бы даже я и не разглядел в ней наркоманку со стажем, полез ли бы я в карман за деньгами? Вряд ли. И весь автобус, хоть и не имел моего двадцатилетнего опыта в общении с наркоманами (ох, прошу прощения, с потребителями наркотических средств), тоже не шелохнулся. А двадцать лет назад, в суровом девяносто третьем, человек десять непременно бы откликнулись, кто пятёркой, кто десяткой, кто добрым словом. Да что десять человек, я бы и сам откликнулся – возможно.

Видя, что призыв канул втуне, женщина (на самом деле ей было не тридцать, а много двадцать пять, просто поизносилась сверх меры) не опечалилась, сунула в рот пластинку жевательной резинки, спокойно сошла на остановке и пошла к другому автобусу. Профессиональное отношение к делу, ничего личного.

И я понял: мало, чтобы нас хотели обмануть. Непременное условие действа заключается в том, чтобы и мы хотели обмануться. И в обществе, где наступило золотое царство капитала, упирать выгоднее не на сострадание, а на барыш. Хотя и тут возможны вариации.

Если те же двадцать лет назад мне предлагали деньги отдать, суля необычайные прибыли, то сегодня деньги всё больше навязывают. Только позвони, только заполни анкету, только свистни, и деньги привезут на дом. Кредит на доверии. Если все банки вам отказали, мы дадим, подставляй карман.

И ведь подставляют! Молодые и старые, малограмотные и доктора наук! Берут десять больших рублей, через полгода возвращают пятьдесят, и ещё сто остаются должны.

И так не только в финансовом секторе. Везде.

Британские учёные установили: за свою жизнь человек съедает семьдесят тысяч бесполезных таблеток, и хорошо, если только бесполезных. Признаюсь сразу, учёных я пристегнул для красоты слога, поскольку люди их, британских учёных, любят. А число определил на глазок. С детства ведь глотаем витамины, по два драже в день. Для большего здоровья проглотим и три. С возрастом число снадобий только растёт: профилактика простуды, остеопороза, слабоумия, тугоухости, катаракты, простатита. И не только профилактика, но и лечение. Увы, большинство таблеток глотаются не только на пользу, а и во вред себе. Зачем организму искусственные витамины, если есть яблоки, лук и рыба хек? Ношение стальных браслетов, заряженных Энергией Мирового Разума с целью предотвращения старческого слабоумия, есть не предотвращение, а проявление слабоумия. И не обязательно старческого. Называть браслеты, приборы, таблетки и бальзамы не стану: фармацевтическая отрасль не только мстительна, но и богата, у меня же нет ни временных, ни финансовых ресурсов судиться с превосходящими силами противника.

Итак, по две-три таблетки в день на протяжении семидесяти лет – сколько получится? Впрочем, я готов возглавить или хотя бы за приемлемую плату консультировать исследования в этой области, если кто-либо вдруг выделит грант соразмерной величины. Тогда всё будет статистически достоверно и юридически документированно.

Про политику и говорить не хочется, лучше вернусь к медицине, в которой я увяз не коготком, а по горлышко. Когда поступал в институт, на дворе стояло начало семидесятых. Медицинское сословие предвкушало очередное обещание партии и правительства: вот-вот, лет через пять-шесть, медикам повысят зарплату, и врач будет получать за свой труд если и не вровень с квалифицированным рабочим (эк куда хватили!), то вровень с рабочим подсобным, «подай-принеси-подмети». Потом обещали ещё, ещё и ещё. Теперь заветное время перенесли на две тысячи восемнадцатый год.

Не так давно хоронили моего коллегу, врача-дерматолога, с которым мы несколько лет работали в одном кабинете, встречаясь в пересменок. Я со смены обыкновенно шёл домой, он – на другую работу. Не раз я говорил, что вредно работать по четырнадцать часов в день, но что слова? Коллега в свои сорок с лишним лет жил вместе с родителями. Уж как он пытался заработать на собственное жильё (помните? — в двухтысячном году каждая советская семья будет жить в отдельной квартире) – брался за разные подработки, даже в арабских странах побывал по контракту, но за время нахождения среди минаретов недвижимость поднялась в цене настолько, что он сделал не шаг вперёд к квартире, а два шага назад. Вот и получалось: одна работа – оплатить съёмную квартиру, другая – обеспечить физиологический минимум семье, третья – потребности высшего порядка: штаны, башмаки, сводить ребёнка в кино. Так по пути на работу и умер. С одной стороны, подобная смерть – счастье. А с другой – он на двенадцать лет моложе меня.

И если бы он один ушёл…

Что делать? Перестать обманываться. Не ловиться на обещания небывалых доходов светлого будущего.

Легко сказать – не ловиться, а как?

И тут на помощь должны прийти бездушные технологии.

Стал примечать: входящую почту Thunderbird то и дело помечает: «это сообщение может быть мошенническим».

Следует идти дальше, вглубь и вширь. Установить на каждый компьютер детектор лжи. Старый полиграф времён шпионских фильмов шестидесятых годов сменить структурным анализом аудиовидеоряда. Они говорят и показывают, мы анализируем. И делаем выводы. Смотрим по телевизору (который сегодня является мощным компьютером, а будет ещё мощнее) биржевые новости, политическое обращение, программу о здоровье, а в уголке бегут цифры, означающие проценты лжи. То ж и с радио, и с телефонными разговорами. Очки дополненной реальности помогут на улице, в торговом центре, в университете…

Как это будет осуществляться, дело техники. Могу лишь предположить, что ключевые слова «инновационный препарат», «омолаживание организма», «эксклюзивное предложение», «беспроцентная ссуда» и подобные им будут переменными в формуле достоверности. Плюс постоянная лжи (вроде гравитационной постоянной), величину которой опять-таки предстоит вычислить.

Прежде чем взять кредит, стать дольщиком в строительстве жилого комплекса или же пойти полечить зубы, даёте текст договора на изучение своему нетбуку. Полагаю, в самое непродолжительное время главной функцией компьютерных устройств будет не набор текстов, не ведение бухгалтерских и складских книг, даже не симуляция рыцарских турниров, а распознавание лжи.

И вот здесь-то начнётся главное: а хотим ли мы различать истину и ложь? Нужна ли нам правда? Готовы ли мы встать перед зеркалом и увидеть себя без прикрас (собственный мозг ведь тоже стремится нас пощадить)?

Или обман и самообман есть непременное условие современной цивилизации и убери ложь, как мир тут же рухнет?

Не знаю.

И хочу ли знать?

Бросать или не бросать: всегда ли нужно добиваться цели или стоит изучить искусство отступления?^{398}

Люди помнят победителей. Тех, кто, преодолев невзгоды и лишения, природные трудности и коварную конкуренцию соплеменников, достиг поставленной цели. Поднялись в воздух. Создали паровую машину. Слетали на Луну и обратно. Построили мост через Босфорский пролив и туннель через пролив Английский. Целей не тысячи – миллионы. Одни известны широко, другие – единицам. Действительно, кому интересна смена ректора провинциального института в уездном городке N? На место некоего Пупкина, совершенно не известного в международном научном мире, пришёл некто Папкин, тоже совершенно не известный в международном научном мире. Только и всего. А то, что крови, пота и слёз пролилось по пути к заветной цели не меньше, нежели при взятии Бастилии, осталось за кадром столичной хроники. Да и провинциальной тоже. Лишь шёпотом, оглядываясь и дрожа, расскажут, что на самом деле скрывалось за исчезновением проректора Икс, гибелью от действий неустановленных лиц профессора Игрек и остановкой сердца посреди лекции у декана Зет. Макбеты, провинциальные Макбеты! И в каждом уезде свои, о чём писал ещё Николай Семёнович Лесков. Там Кущёвка, сям Проглотовка, велика Россия…

Но сейчас я о целях внятных и достойных, хотя порой не менее секретных. Достижение цели принесло бы славу, которой хватило бы на целый народ. Но порой объективная реальность не пускает. «Осади назад!» кричит, «ожгу!» – и кнутом грозится, будто мы — смерды неразумные, а не свободные граждане свободной страны.

На память приходит закрытие лунной программы: так и не высадился советский человек на Луну. А теперь что ж, теперь где его возьмёшь, советского человека? Не говоря о космических кораблях, которые проектировал, доводил до ума и пилотировал тот самый человек. В те годы до объяснения причин не снисходили. Да и зачем объяснять, если программа освоения космоса до народа доводилась только в самых общих деталях: будем-де осваивать на благо мира. Без дебета и кредита.

Или другой грандиозный проект – поворот северных рек. Не менее фантастический, чем лунный. Суть проекта заключалась в том, чтобы реки понесли свои воды не в Ледовитый океан, а в Среднюю Азию, превращая пустыни в плантации и сады, питая моря – Аральское и Каспийское и при этом давая немалую прибыль. Госплан посчитал рентабельность проекта в шестнадцать процентов, то есть уже через десять лет доходы от него в полтора раза превысили бы вложения. А сколько рабочих мест! Марсиане позеленели бы от зависти: только канал «Сибирь – Средняя Азия» планировался длиной в две с половиной тысячи километров, а шириной в триста метров. И глубина немаленькая – пятнадцать метров, что делало канал вполне судоходным и, при необходимости, позволяло перебросить с Северного флота в пески тяжёлый авианесущий крейсер «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов». Представить трудно – громада крейсера у стен Бухары! Но можно. Голливуд с завистью смотрит кадры кинохроники.

И этот канал – только начало. Вторым этапом вспять поворачивался Иртыш, а дальше…

Увы, не то что дальше, и первый-то этап бросили, не закончив. То ли послушались представителей интеллигенции, которые дружно, словно по команде (а почему, собственно, «словно»?), встали на защиту рек, то ли марсианское лобби подсуетилось, или же просто поняли: задача не по плечу. Вот и мигнули интеллигенции: мол, давай, дави на экологию. Так и осталась Средняя Азия без пресной воды северных рек, а моряки Северного Флота — без походов под Самарканд.

Вопрос напрашивается: может быть, стоило напрячься и побывать на Луне, пусть и не первыми? Или пустить к тысяча девятьсот восемьдесят пятому году на орошение азиатских республик хотя бы те двадцать пять миллионов тонн речной воды, как это предусматривалось постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 24 мая 1970 года за номером шестьсот двенадцать? Деяния подобного масштаба могли бы сплотить, воодушевить, подвигнуть, не дать пойти по кривой дорожке. Глядишь, и отечественная история вместе с отечественной же географией стали бы иными.

Были и другие проекты, брошенные на полпути: сахалинский тоннель, Дворец Советов с Лениным вместо солнечных часов, отечественный общедоступный компьютер, оригинальная ОС, та, что лучше ДОС и WIN, процессор Е2К и множество других. Не все, конечно, бросили точно на середине пути: некоторые дальше сбора взносов на первичные телеграммы не продвинулись. Особенно жалко домовые кухни: представьте, что в каждой квартире в стене есть небольшой лифт, по которому к завтраку, обеду и ужину доставляются вкусные и полезные блюда, разработанные профессорами питания и приготовленные квалифицированными поварами. То есть где-то, быть может, такие кухни и есть, но их-то обещали в каждом доме к одна тысяча восьмидесятому году.

Ладно. Причины более-менее ясны. Часть начинаний были заведомо невыполнимы и создавались лишь для освоения бюджета. Другая часть стала невыполнимой из-за изменившейся обстановки. Третья ещё ждёт, когда найдутся люди и доведут начатое, но брошенное до победного конца. Третью программу Партии, например.

Государственные проекты и проекты гигантских корпораций – это для олимпийцев. Но как быть обывателю, человеку, рассчитывающему только на себя? Ни тебе фондов, ни безмолвствующей казны. Только кредиты под дьявольский процент. Должен ли он держаться во что бы то ни стало избранного направления, невзирая на приступы отчаяния, сомнения, слабости, визиты бандитов и сухие цифры в окошке калькулятора?

Но о бизнесе умолчу. Не моё поле. Не знаток. Напишу о простом. О жизни.

Поступил человек в университет. Далось это нелегко, и морально, и материально. Учится год, учится два и чувствует: не то. Совсем не то. Не хочется ему быть архитектором или экономистом, а хочется ветеринаром. Или поваром. У плиты расцветает, блюда готовит отменные. Так вот, должен ли он бросить университет, признав потерянными зря и время, и деньги, или же, стиснув зубы, получить-таки заветный диплом и всю жизнь проектировать уличные киоски? У нас гваздевские власти любят менять дизайн киосков: то один тип утвердят, а предыдущие велят снести, то другой, опять с тотальным сносом, а то вовсе грозятся убрать их с улиц, как уродующих вид посёлка и затрудняющих пешеходное движение. Убирают, правда, не все. Но я не о киосках, я о студенте. Вышел он из университета молодым специалистом и вдруг узнал, что с дипломом нашим его только продавцом и берут. В салон связи, супермаркет, на бензоколонку. А по профессии, архитектором, не берут. «Вы что заканчивали? Что-что?» – и морщатся брезгливо, будто татуировки на открытых участках тела предполагаемый работодатель заработал в Гарварде. Ни дворца, ни киоска проектировать не предлагают: подобные места заняты на все поколения вперёд. Да и что проектировать, право: восемь типовых проектов ходят по кругу, знай меняй даты и получай мзду.

Стараниями родителей, потомственных бюджетников, устраивается выпускник учителем черчения в школу и ходит на службу, как на каторгу: и бедно, и беспокойно, и никому-то его предмет не интересен. Правда, обещают лет через шесть поднять зарплату (в России всегда обещают поднять зарплату через шесть лет), но это как-то не греет. Но он всё ходит: лучше такая работа, чем никакой.

А точно ли лучше? Может, следует сделать крутой разворот и сойти с тропинки педагога на дикое поле диких возможностей? Окончить кулинарный техникум, податься в Норвегию или даже в саму Москву, где удивлять народ не чертежами оконных рам, а щами по-гваздевски?

И, наконец, дело внутри дела. Сколько начинаний затевают уже признанные мастера, начинаний, не требующих ничего, кроме их мастерства? Не надо брать деньги у ростовщиков. Нет нужды менять место жительства. Даже привычки можно оставить прежние. Я о ненаписанном романе Чехова. Долгое время (если не всю жизнь) Антон Павлович мечтал написать Большой Роман, подступаясь к нему то с одного, то с другого края, заявляя друзьям и знакомым что вот-вот, что сюжет созрел, что дело вроде бы и двинулось – а романа-то и не вышло. В смысле – произведения, охватывающего и многое, и многих, и при этом внушающего уважение и зависть своими размерами.

Отступился Чехов. То ли решил, что не потянет, то ли – что ему это не нужно. О многом и о многих он умел написать на нескольких страницах, внушать же уважение объёмами он предоставил другим. Ну а неоконченные «Мёртвые души» Гоголя (Гоголь вообще мастер незавершённого)? «Тайна Эдвина Друда» Диккенса? Или взять незаконченные оперы, картины, скульптуры?

Ну, что стоило Бородину писать побыстрее?

Не мог? Не хотел? Ждал, пока само в руки свалится?

А если свалится, то откуда?

Нужно подумать.

Выбор реальности, или Поиски вероятности Андреем Януарьевичем Вышинским^{399}

Не так и давно, во время оно, лучшим показателем качества работы некоторых органов считался высокий уровень признаний обвиняемых. Или даже подозреваемых. Так и говорили: признание есть царица доказательств. А что она, царица, доказывает, кому доказывает и зачем – детали. Потому – царица. Признался, подписал в указанном месте бумажку – и делу венец. Если подписался собственною рукой (никто не сравнивал статистику одноруких инвалидов, каких больше, без левой руки, без правой?). После акта подписи запросто становишься шпионом враждебного Мордора, врачом-отравителем (или растлителем, неважно). И то, и другое, и, если понадобится, третье признаешь, скрепишь подписью, а там — не обессудь. Держись, выживай и жди лучших времён.

Обыкновенно фразу о царице доказательств приписывают Андрею Януарьевичу Вышинскому, хотя тот говорил как раз противное. Передаю своими словами, уснащая факты домыслами (подражая самому Андрею Януарьевичу), но всяк волен поработать с первоисточником. Итак: какая царица, у нас и с царями, и с царицами покончено давно, а это всё римляне придумали, «Regina probationum», в стародавние времена, когда в империи деление людей на классы не только не отрицалось, а составляло её, империи, фундамент.

Другое дело сегодня. Как можно основывать процесс на признании обвиняемого? А вдруг он распризнается? А вдруг признается, да не в том? Скажет, к примеру, что я, прокурор СССР – его первый сообщник по растлению малолетних школьниц? А вдруг вообще ни в чём не признается, а умрёт в процессе получения признания? В общем, признание признанием, а главным для успешного процесса Андрей Януарьевич считал исполнение воли начальства. По сравнению с волею начальства всякая царица – плюнуть и растереть. Если воля начальства потребует признаний, должны быть получены признания. Если воля начальства потребует доказательств, должны быть получены доказательства. Если же воля начальства потребует честного и непредвзятого суда, будет проведён честный и непредвзятый суд. Потому сейчас и разнобой такой: одни считают Вышинского палачом, другие – личностью, сумевшей сохранить прокурорскую мантию незапятнанной (вот странно, врачебный халат белый, дабы каждое пятнышко всякому издалека видно было, а прокурорская мантия, мягко говоря, не белая), третьи же, и таких большинство, знать не знают никакого Вышинского. И правильно делают.

Но одно в работах Андрея Януарьевича всё же стоит принять к сведению: ещё в далеком тридцать седьмом он заявлял, что «условия судебной деятельности ставят судью перед необходимостью решать вопрос с точки зрения установления максимальной вероятности тех или иных факторов, подлежащих оценке».

То есть искать полную, абсолютную истину – штука бесперспективная. Как исчислять «Пи» до последнего знака. Нужно устанавливать вероятность события, максимально приближенную к текущим обстоятельствам, поскольку и происшествие, и следствие, и приговор суть события вероятностные.

Распознать текущие обстоятельства – вот задача всякого гражданина. Решению этой задачи не грех и всю жизнь посвятить. От первого дыхания до последнего. А то будешь вроде того дурака, что на похоронах каркает «таскать вам, не перетаскать». Они, те, кто хоронят, может, с дураком и согласны, да не принято же так… вслух. Вот и выражают негодование в общественно укоренившейся форме.

Считать вероятность приходится ежедневно. Будет дождь или вёдро? Встречу в подъезде бандита или обыкновенного обывателя? Куплю колбасу детскую или колбасу свиную? И ведь всякое решение может повлиять на здоровье, более того, на самую жизнь. А если явление крупное, планетарного масштаба? К примеру, Челябинское диво. Случись оно аккурат после того, как был сбит корейский авиалайнер (напомню, произошло то событие первого сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года), вероятность того, что я бы сейчас пил чай, существенно понизилась. Не нравится восемьдесят третий год? Тогда возьмём Карибский кризис, тоже дата на поверхности. Там кризис, тут над Челябинском бабахнуло, и пошло-поехало. А сколько их там на глубине плавает, случаев и совпадений…

Потому встает вопрос: кто, собственно, определяет эту самую вероятность? Эксперт кто?

Не так давно всякие фантастические рассказы, написанные в жанре мокьюментари, то есть прикидывающиеся документальными, принято было заканчивать так: фотоплёнка и киноплёнка засветились, магнитофонная лента размагнитилась, хотите — верьте, хотите — нет. То есть подразумевалось, что фотография или киносъёмка вкупе с аудиодорожкой есть неопровержимое доказательство существования снежного человека, призрака царевича Иоанна (убитого папенькой Грозным) или же моей личной встречи с Демьяном Бедным в коридорах времени. Впрочем, уже к середине прошлого века вера в это пошла на убыль: тут и гитлеровские листовки, на которых знатные люди Страны советов призывают сдаться в немецкий плен, где много каши, водки и тёплой одёжки. Понятно, подделка. Или фильмы фантастические, из которых особенно запомнился «Миллион лет до нашей эры»: и динозавры, и землетрясения, и просто люди-дикари. Правда, динозавры двигались как-то кукольно, но вдруг им так и положено? Ну, а появление «Парка юрского периода» и «Терминатора-2» свело роль аудиовидеосъёмки до уровня показаний свидетеля. Даже ниже. Какой уважающий себя свидетель скажет, что подозреваемый разлетелся на кусочки, а потом опять слетелся?

Поэтому можно, конечно, поработать с программами и показать читателю картинку «Я и хан Чингиз планируем раздел Польши», а можно этого и не делать. Писатель должен словами убеждать, а не фотодокументами. Да и без иллюстраций книжку проще издать.

А раз так, ставь видеорегистраторы, не ставь, дела о дорожно-транспортном происшествии этим не решишь. Это поначалу полиция растерялась, считая видеозапись царицей доказательств, но сейчас быстро приходит в норму. При чём тут видеорегистратор? Да мало ли какую запись умелый человек подсунет? Заранее приготовит и подсунет! Нет, дела решаются совсем иначе. В том числе и по старинке: замером тормозного пути, опросом свидетелей, проверкой алкоголя в крови участников дорожно-транспортного происшествия. А видеодокументы… Их нужно подтвердить экспертизой. А там – и повторной экспертизой, а понадобится — и третьей. Нет, если столкновение произошло в одинаковой категории, обывателя А с обывателем Б, регистратор не помешает, а вот если обыватель В столкнулся с министром Г, тут я сомневаюсь. Вряд ли.

И дело не обязательно в злонамеренности экспертов. Просто критерии экспертизы таковы, что поддельными можно объявить и кадры, запечатлевшие речь Сталина на октябрьском сорок первого года военном параде, и папаницев на льдине, и Ленина на маленькой деревянной трибуне… Куда не приглядись, огромное поле для экспертизы.

И, как в фантастических рассказах, подлинники документов имеют обыкновение куда-то исчезать.

И потому кадры с вашего регистратора помогут так же, как и доводы, что ваша прабабушка никак не может быть членом террористической группы, готовящей покушение на товарища Свердлова в одна тысяча тридцать пятом году только на том основании, что товарищ Свердлов к тому времени был давно мёртв, а бабушка жила в деревне Бабяково, где всего оружия осталась рогатка на резиновом ходу. Мёртв – это к делу не относится. Как и ваш видеорегистратор. Может, вы его специально установили, для тайной съёмки маршрута видных и ответственных работников с целью подготовки теракта?

И регистратор, и магнитофон, и фотоаппарат есть личное дело личного человека. И не более того. Тот же личный человек, рассматривая и отбирая нужные фотографии, ненужные отправляет в топку – лишнее, пустяки, нехарактерно, ерунда, – выполняя, собственно, ту же работу, что и Андрей Януарьевич Вышинский. Объективной реальности внутри нашего черепа не существует в принципе, а вне его — и подавно. Кто верит в улучшения к восемнадцатому году во всех областях общественной жизни? Верите? А сколько вас, верящих? Пять процентов?

Мы же, остальные девяносто пять, только и способны, что из всех возможностей выбрать максимально вероятную в данной реальности. Не такое уж и простое дело, честно говоря. Не всякому по плечу.

И поэтому не исключаю, что данная реальность, та, что развёртывается в этот момент, в следующий будет отправлена в шредер. Или, по старинке, – в камин. Сожжена и кочергою размешана. На всякий случай.

И потому тороплюсь допить стакан чаю. Вдруг и последний?

Как часто следует мыть голову и менять компьютер?^{400}

Один из наиболее тоскливых вопросов, который приходится слышать дерматологу – как часто нужно мыть голову? Нет, вы точно скажите, применительно ко мне!

Можно отправить пациента на трихологическое обследование в лабораторию посовременнее. Можно долго рассказывать по малассезии, дрожжеподобные грибки, живущие на человеке, которые просто расцветают от счастья, когда их поливают и подкармливают всякими снадобьями. А можно ответить коротко, мол, по мере необходимости.

Настырный пациент будет допытываться, что эта за мера такая, на что я отвечаю просто: у каждого своя. Это как книжки читать. Кто-то ежедневно читает, кто-то два или три раза в неделю, а некоторые так и вовсе ничего не читают. Не выработали потребности. Так вот, мытье вообще и мытьё волосистой части головы в частности – это выработанная культурной средой потребность. Хорошо бы посмотреть, как живут люди не в культурной, а в естественной среде, но, боюсь, сделать это сложно из-за определения, что есть для человека естественная среда. И существует ли таковая в принципе? Любое окружение при появлении человека становится не вполне естественным, разве не так?

Лет двести назад, когда политкорректность, предвидя будущее, только потирала ручки (или что там у нее?), природных людей запросто называли дикарями, и считали что именно дикари и есть то звено, что отделяет джентльмена от человека совершенно натурального. Были, правда, споры, жил ли совершенно натуральный человек в пещерах, или, напротив, в степях и саваннах, имелись и сторонники лесной теории, а наиболее эксцентричные писали трактаты о Людях Льда. Отважные естествоиспытатели отправлялись к дикарям на житьё, и, если возвращались, отмечали прямоту характера и благородство души у человека, незапятнанного цивилизацией. Некоторые даже предлагали людям с чистыми помыслами, тем, которым повседневная жизнь во лжи, среди заводских труб и сточных канав, надоела, сложиться, да и купить островок в благословенных тропиках, где и обустроить человеческий рай: без денег, эксплуатации, фраков и панталон. Остряки тут же нарекли будущую страну Миклухомакландией, но дальше сборов на первичные телеграммы дело, помнится, не сдвинулось. А теперь поздно. Теперь это не дикари, а самобытные этносы, и потому искать в них прародителей человечества не стоит.

Но вот насчет мытья… Впрочем, частые тропические ливни, наряду с тем, что многие народы занимались ловлею моллюсков в лагунах, не позволяли определиться, сколько же раз следует мыться, исходя из потребностей организма.

С народами крайнего севера и приравненным к таковым дело обстояло сложнее. Охотников пожить в чумах было меньше, а моллюсков в лагунах не водилось вовсе. Нерпы – да, за нерпой охотились.

И потом, что значит – мыть голову (точнее, волосистую часть головы)? Не просто облить ее водой из кружки. Нужно мыло, твёрдое, жидкое или порошкообразное. А это уже химия, индустрия. Пробуют, правда, вместо мыла применять самые невероятные народные средства, от золы ячменя (и почему именно ячменя?) до недельной простокваши, но толку от этого чуть. Даже меньше. А уж воняет-то как!

Мыло! Или шампунь.

Однако попробуйте ежедневно, или хотя бы раз в неделю мыть мылом вашу норковую шубу и шапку – если они, разумеется, у вас есть. Надолго ли хватит шубы? Мыло или шампунь удаляют пыль, пот, кожное сало, продукты жизнедеятельности как макроорганизма, так и его бесчисленных компаньонов. И тем разрушают древний завет. Кожа, настоящая живая кожа сопротивляется, но не всякая устоит против мощного шампуня. Вот и расцветают на раздраженной коже малассезии и прочие микроорганизмы, что проявляется перхотью. А кому нравится изображать из себя снежную тучку? И добро бы снежную, снег тает, а перхоть нет. Приходится обращаться к докторам, я-де всё-всё-всё перепробовала, а она, перхоть, только пушистость набирает.

Всё-всё пробовали, переспрашиваю я. Да. И то, что доктора назначали, и что в интернете прочитала, и народные советы. А ко мне зачем пришли, говорю устало. Ну, может, есть ещё что-нибудь?

Миклухомакландия есть. И то не здесь, а в мечтаниях людей девятнадцатого века. И потому я честно отвечаю, что имеет смысл поменять стиль одежды. Чёрное не носить, коричневое тоже, а что-нибудь светлое в крапинку. Других советов страдающим перхотью у меня нет.

И мы расстаемся взаимно недовольными.

Эх, выделил бы кто грант на крупномасштабные исследования, которые позволят статистически достоверно определить, как влияет мытьё головы на продолжительность жизни, появление перхоти и готовность стойко переносить тяготы и лишения.

Но нет, не выделяют что-то.

Потому вопрос о том, умывался ли человек десять тысяч лет назад, а если умывался, то чем и как часто, остаётся дискуссионным. Отсюда и непонятно, следует ли мыть голову дважды в день, или двух раз в неделю предостаточно.

Да не в перхоти дело, конечно. Дело в культурном давлении. Сегодняшние стандарты поведения предписывают, чтобы человек сегодняшний отличался от человека вчерашнего – и в мыслях, и в лице, и в одежде. Дресс-код, а попросту навязанная хозяином формула поведения (что гораздо шире претензий к собственно одежде), требует, чтобы во вчерашнем не приходили. Чтобы меняли одежду каждодневно – рубахи, брюки, блузки, а уж нижнее белье и носки – непременно. Человек не должен пахнуть человеком. Легкими духами какой-нибудь дорогой фирмы, легким же обезличивающим дезодорантом, даже умеренно ароматизированной жвачкой, но не человеком. Я нисколько об этом не жалею: отвыкнув от человеческого запаха, переносить его сложно. Вспомните свою встречу с бездомным нищим в метро или автобусе. Поскольку же нищие теперь не редкость, летние ароматы обещают быть особенно неповторимыми. Они и зимой-то неповторимы, но летом – особенно.

Но что об этом думают сами бездомные? Согласились бы они ходить в бесплатную баню или бесплатную прачечную, если бы такие вдруг появились в Гвазде? И как регулярно ходить? Вот где он, эксперимент, нужен. Нет, я наслышан о попытках наладить жизнь окружающих, но это все происходит где-то там… далеко… в Швециях. А пахнет дурно здесь. И эти… насекомые. Рискну предположить, что в скором времени эпидемия сыпного тифа станет вполне актуальной. То ж и с чумой: блохи ведь не только на крысах живут, человек для них тоже вполне подходящий хозяин. Но это реплика в сторону царской ложи относится к отсебятине.

Итак, можно предположить, что культурная среда заставляет демонстрировать признаки благополучия: новую одежду. Поскольку же не так много людей пока еще носят костюм или платье единожды, то над ним, платьем, проводят обряды очищения: химчистка, простая стирка, обработка щеткой или пылесосом. Более сообразительные меняют пуговицы, пришивают воланчики, украшают аппликациями, дальше идти по скользкой дорожке боюсь, вдруг воланчики и не пришивают, а мульчируют?

Но посыл ясен: быть вчерашним нехорошо. Сложившаяся культура требует постоянного обновления. Старый автомобиль, пусть вполне исправный, репутации человеку не прибавляет (если это не раритет). Старое платье, вполне опрятное, без пятен и дыр, вызывает жалость. О старом белье и не говорю, а мог бы: сколько мне за тридцать с лишним лет работы дерматологом пришлось наблюдать старое бельё! Станешь тут мизантропом…

Так что богатые одежду покупают, бедные стирают. Богатые делают пластические операции, бедные мажутся кремами института косметического омоложения.

И потому на вопрос, как часто следует менять компьютер меня, закалённого дерматолога, в тупик не поставит. По мере необходимости, отвечаю. Если мне необходимо показать окружающим, что с деньгами у меня полный порядок, я его, компьютер, буду менять ежемесячно. Если то же, но добавить капельку консерватизма и показать, что я не мот – раз в год. Если репутация уже сложилась, а разрушать ее не хочется – раз в два-три года (именно это и советуют многочисленные издания). Ну, а для себя, для внутреннего употребления, без оглядки на возможный визит к врачу с полным разоблачением до белья и ниже?

Тут как не ответишь – всё соврёшь. Поскольку свобода покупки ограничена воображением, временем, и уж затем пространством и средствами. Сказать, что и имеющимся доволен, значит, прослыть ретроградом, того хуже – бедным. Сказать, что нет желания переучиваться на WIN 8? Уверят, что можно сделать так, что с виду будет точно, как «семерка». А если точно, зачем вообще затеваться?

Нет, ты мне по-настоящему новое подай, а не перелицованный мундир лейтенанта Жевакина.

Я бы купил новый компьютер, если бы он поразил меня хотя бы на пять минут. Причём поразил в хорошем смысле, а не тем, что ужасно легок, и потому к столу его нужно привязывать, иначе сдует сквознячком. И тонкость мне ни к чему, где тонко, там и рвется. А вот пулеупорность – да, это вещь в жизни пригодится не раз. Раскрыл ноутбук с хорошим, то есть большим пулеупорным экраном, и отстреливаешься из-за него. Вещь. Может, и есть в каких министерствах, где погорячее.

Для людей обыкновенных хотелось бы иметь в компьютере шестиугольный экран: дополнительные углы в прошлое и будущее. Самобеглую мышь «Дживз», которая, предугадывая мои желания, а часто и исправляя их, резво снуёт по столу, временами подпрыгивает и зависает в воздухе. Клавиатуру с режимом автопечати: ты отошел попить чаю с приятелями, а она продолжает строчить текст со скоростью двести сорок (простая), четыреста восемьдесят («вундер») или семьсот двадцать (модель «экстра») знаков в минуту. Видеоглазок «ПрестижЪ» (с непременным твердым знаком): во время разговора по скайпам всегда выглядишь причесанным, умытым, свежим, загоревшим, стройным, жизнерадостным, одетым с иголочки по последней моде, над правым плечом ¬– ливрейный лакей в белом парике, а дальше фоном идут интерьеры императорского кабинета, что в Александринском дворце. Флэшка, которая по команде «ко мне» прыгает хозяину в руки с расстояния в двадцать пять метров. И так далее.

Хожу по магазинам, спрашиваю.

Пока, отвечают, не завезли.

Но все это не имеет значения: новые компьютеры (яхты, автомобили, шубы, босоножки и носовые платки) покупают не потому, что они поражают воображение необычайными качествами, а потому, что они новые. Как платье короля.

У него, короля, старого платья не хватало, что ли?

Охота на таланты, или Одинокий бамбук посреди пустыни^{401}

Удивительно, но за всё время пребывания в школе, да и институте, я ни разу не столкнулся с вербовщиками. Только читал, что открылась-де в тридевятом царстве школа для особо одаренных математиков, и отбирают в ту школу талантливых ребят со всей страны.

А мы? А к нам почему не едут, не ищут, не зовут? Не закидывают невод, не ставят донку на математический талант? Вдруг и в Гвазде собственных Невтонов есть? Вдруг – это я от скромности думал, сам-то в своей одарённости был вполне уверен. И то: контрольные работы, что обыкновенные, что министерские, решал на «отлично», чего же боле? Я допускал, что придётся подвергнуться каким-нибудь особо изощренным испытаниям, чтобы заслужить место в этой школе, чтобы из двадцати обыкновенных отличников выбрать одного необыкновенного, так я не против, подвергайте! И почему, собственно, математика? Чем плох талант физика, химика, биолога? Наконец, литератора? Изящные искусства врозь и по отдельности?

Но и первый класс закончился, и второй, и пятый, а вербовщики всё не спешили. Я учился в сельской десятилетке. Рамонской средней школе номер два. Кроме неё, в районе была ещё одна десятилетка – та, которая номер один. Плюс Айдаровская восьмилетняя школа. Немало. И с ровесниками со всех школ я встречался, когда реже, когда чаще. Попади кто-нибудь хоть в Звёздный Лицей, хоть в Питомник Оборотней, хоть в ту же физико-математическую школу для одарённых детей, известие разнеслось бы мгновенно – провинция-с!

Не разносилось. Значит, не попадали. Неужели в трех школах год за годом не могли найти сколь-либо способных учеников, достойных большего, нежели то, что предлагал районный отдел народного образования? Почему спят искатели талантов?

Не в том дело, решил позже я. Ну, предположим, выявят таланты, а дальше-то что? Школа-то для гениев одна, и то где-то в Сибири. Наверное, и в Москве пара-троечка есть, но москвичи чужих не любят, известно: Москва бьёт с носка! Строить школу в каждой области? Стены поставить сумеют, а как быть с начинкой? С преподавателями? С учебными программами, учебными пособиями, учебной литературой для талантов? И, опять же, что потом? Закончит талантливый ученик школу, куда его, в Гарвард, что ли? Где столько Гарвардов найти? А для местных вузов продукт местной же школы – в самый раз, на что местным вузам таланты?

Уже в старших классах, участвуя в предметных олимпиадах, где главной наградой было неформальное зачисление в вуз, я гадал: а в чём, собственно, награда? В эти вузы поступают сотнями, и большинство поступивших по знаниям заметно уступали не то, что победителям олимпиад, а и рядовым участникам. Награда-то в чём?

И ещё дальше: а вот проучились тысячи талантов в наших собственных гарвардах, дальше-то им куда? Учтём, что тысячи талантов – это нижняя граница, талантов в четвертьмиллиардном народе всеобщей грамотности может насчитаться и побольше (речь, напомню, идёт о моих ученических годах, а это шестидесятые и семидесятые). Так вот, куда их, эти тысячи, направить? Ну, оборонка, ну, космос, ну, Большой Театр. Так там вакантных мест мало. А в Гвазде этим талантам делать вообще нечего, потому что вакантных мест не мало, а очень мало. Единицы. Не идти ж таланту в сторублёвые инженеры какой-нибудь конторы «Главгипроводокаучук»? Или идти?

И тут до меня, наконец, дошел смысл фразы Маркса, мимо которой я ходил шесть лет, смотрел в упор и – не понимал. Панно с этой надписью украшало главную лестницу мединститута, а собственно надпись гласила, что «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть её сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по её каменистым тропам»

Нет столбовой дороги, потому что так и задумано! Путь к вершинам науки (искусства, литературы, а более всего – к вершинам власти) нарочно исполнен неудобствами, мышеловками и волчьими ямами. Поначалу – плавание. Минные поля, ложные маяки, не отмеченные в лоциях мели и рифы, фальшивые бакены – это только к подножью острова-скалы под именем Наука. Потом восхождение, во время которого можно запросто попасть под камнепад, задохнуться в лавине, замерзнуть. И, наконец, финал. Поднялся? Поднялся. Ну, молодец, получи заслуженное. Где оно? Да вон, повернись и посмотри.

И пулю в затылок. А то и сам застрелится, повесится, выпьет яд. А чаще, не решаясь на самоубийство мгновенное, растягивает его во времени: водка или наркотики, что больше нравится. Годами. А потом все равно в петлю…

И это не заговор против талантов, какое. Если б заговор, то на него можно было бы создать контрзаговор. Проблема невостребованности талантов естественна и вытекает из самой природы общества: они, таланты, во всяком стабильном обществе и должны быть невостребованными и нереализованными, иначе общество перестанет быть стабильным. И потому вся система образования направлена не на выявление таланта, а на его оглушение. Не сеть, не удочка, а динамит – вот орудие искателя таланта. Бить по площадям. Вспомните школьный урок: с точки зрения знайки-отличника время тратится крайне непродуктивно. А с точки зрения общества в целом, общества, представленного районным отделом народного образования – как раз продуктивно. Зачатки грамотности, основы нажимания кнопок. А остальное – для развлечения и воспитания. И чтобы немножко ориентировались в пространстве выживания: название страны, происхождение власти, курс рубля к основным валютам.

Поскольку же талант – стихия, его и выгодно использовать, как стихию. Превратить в механическую энергию. Ветер крутит ветряки, Ниагарский водопад заставляет вращаться турбины, лесные пожары расчищают местность от мусора – пластиковых бутылок, мешков, окурков.

Направляя талант в иерархические турбины (аспирант, кандидат наук, доктор наук, академик), общество получает уже не разрушителя, а охранителя скреп. Вцепившись всеми конечностями в каменистую тропу, выглядывая всякую выемку или камешек, пригодный для продвижения дальше, человек излучает сигналы подчинения, а не творчества. Мне как-то пришлось узнать, какие действия приходится совершать претендентам на избрание в действительные члены Академии Наук СССР. Та же каменистая тропа, которую нужно не просто пройти, а пройти с подобающими ужимками и кланяться, кланяться, кланяться… А где и ползком. Тут-то и ловушка: многие ли способны и кланяться, и ползти одновременно? Кстати, тот человек академический лабиринт проходил трижды, в итоге из него живым не выбрался и шапочкой академической не украсился. Инсульт.

Теоретически творческая, интеллектуальная жизнь общества должна напоминать ветвистое, а то и многоствольное дерево, вроде баньяна. Десятки теорий, сотни гипотез, тысячи интуитивных догадок.

На самом же деле дерево это – пирамидальный тополь. А лучше – бамбук. Нет, я знаю, что бамбук – трава и растет дружно, образуя заросли, но уж больно нравится мне образ: одинокий бамбук посреди пустыни. Это и есть – в идеале – интеллектуальная модель стабильного общества. Копьё в небо.

Все побочные ветви, что в науке, что в искусстве, стараются отсечь, и отсечь поближе к стволу. Пила чаще всего экономическая: лиши ветвь притока жизненных соков, она сама засохнет и упадет (а валежник – ценный возобновляемый источник энергии). Сколько космических проектов существовало в СССР на рубеже пятидесятых-шестидесятых годов? Один за другим отрубили все, лишь верный «Союз» ещё бегает, словно пёс за палкой, на орбиту и обратно. Сколько электронно-вычислительных систем существовало в те же шестидесятые? Открытая архитектура IBM отрубила ветви напрочь (опять же я знаю, что компьютеры – это не только и не сколько ПК, но пренебрегаю оттенками ради контраста). Ах да, есть и Маки… Тридцать лет назад их, IBM и Мак, легко различал всякий, сегодня же это, извините, тандем.

Автомобили, самолеты, кинокартины и эстрадные певцы отличаются преимущественно по названию, и то не всегда. Наиболее наглядный предмет – архитектура. Миллионы схожих коробок по всей планете. Превращение баньяна в бамбук оправдано экономически? А судьи-то кто? Экономика тоже отсекает от себя всякие школы, теории и гипотезы, обретая стройность бамбука, единственно верного учения. А дойдёт до дела, кризиса какого-нибудь, или финансовой катастрофы, то экономическая наука как бы и не причём: учёные-экономисты обыкновенно выступают в роли комментаторов происходящего, а никак не подсудимых. Моя хата с краю (в смысле – на другом краю планеты), а то, что я советовал вам месяц назад переводить доллары в гособлигации, так экономика – наука неточная. Вольно ж вам слушаться!

Талант затратен. Каждый реализованный талант воздействует на общество, заставляя его напрягаться, бороться и преодолевать. Это для общества, возможно, и полезно, но вопрос-то в том, возобновляема ли энергия, идущая на борьбу и преодоление? Вдруг – нет? Вдруг, исчерпав наличные силы, мы уже залезли в кредит из тех, что сегодня предлагают с каждого рекламного забора?

Как пример, посмотрим на талант, создающий маломатериальные ценности: художников, писателей, певцов или артистов. За время творческой карьеры каждый гений заработал по миллиарду. Для овеществления, обналичивания этих миллиардов нужно вырубить столько-то деревьев, выкачать столько-то нефти или газа, поймать столько-то косяков рыбы, сжечь в топках столько-то угля.

Гений материальной сферы, конструктор или химик, ещё более затратен – ему леса, месторождения и рыбные косяки нужны и в процессе реализации таланта, и в процессе вознаграждения за талант. И получается, что каждый реализованный талант, каждый признанный гений – это минус месторождение, лес, биологический вид. Хорошо, если этот миллиард вернётся на вторичный рынок, в производство, а если нет, если деньги уйдут на пропитание голодающей Африки, контакты с внеземными цивилизациями или поиск, развитие и сопровождение новых талантов? Открывается такая воронка, что невольно думаешь: вдруг чёрные дыры вселенной возникают там, где число талантов превысило критический уровень?

Вот потому-то не каждому таланту удаётся расцвести хотя бы наполовину. Инстинктивно ли, продуманно (вот тут можно заняться конспирологией), но таланты ищутся и отбираются, но только не так, как я ждал в школе, а наоборот. Не с целью развития, а ради доведения до уровня плинтуса или около того. В масштабах школы подобное проделывают с умником, в масштабах района со школой, в масштабах планеты – со страной.

Поэтому талантам, если таковые рискнут объявиться, следует быть скромнее. И творить с оглядкою, всё больше в макетах и чертежах, не воплощая звездолёты наяву. И цену за талант не драть, а то хватили – миллиард! Прожиточный минимум, ну, полтора, два, столько планета стерпит. И довольно. Правда, в рыночной экономике подобное развитие сюжета маловероятно. Скорее, охотники за талантами займутся охотой в привычном значении слова. Прицел, выстрел, и освежёванная тушка уже висит на поясе.

О пользе фиктивных кандидатов наук вкупе с докторами^{402}

Иду по дорожке неспешно, старясь не пыхтеть, порой даже удаётся сказать одну-две фразы покороче. Дорожка ведёт к Малому Седлу, что на вершине парка, поднимая за сто метров пути на два, чаще на пять, а порой и на пятнадцать метров, отсюда и моя торжественная поступь. Таких, как я, много, поскольку парк известный, кисловодский, и едут сюда пить нарзан и гулять по дорожкам люди, озабоченные здоровьем. Или просто хотят рассеяться, вот как я.

Идём, рассеиваемся. Не факт, что каждый дойдёт до цели, не каждому и полезно достичь вершины. Терренкур – штука серьёзная, главное — не навредить.

А мимо то обгоняя, то навстречу бегут спортсмены, на форме у которых написано «Россия», «Украина» или просто «Владимир». Неподалеку расположена олимпийская база, вот и тренируются спортсмены в условиях среднегорья. То там, то сям видны группки по три, четыре, восемь человек, которым тренер что-то втолковывает, показывая бумаги с графиками и результатами. Краем глаза слышишь «А вот на Европе…», а повезёт — разберёшь слово «Сочи». Вероятно, далеко не все будут стартовать на Олимпиаде, некоторым, по виду, в юниорах бегать и бегать, но бегут на Малое Седло, и ветром от них – как от самолёта на сверхзвуке.

И обыкновенные, неспортивные обыватели смотрят вслед спортсменам со смесью зависти, восхищения и желания.

Среди нас, бредущих по дорожкам, кого только нет. Наверняка найдутся и люди науки. Кандидаты, доктора, профессоров дюжина или две. Вполне возможно, что и академики есть, но сейчас не принято носить нарочитую шапочку, так что различить академика среди неакадемиков сложно. Ну и что? Скажи вслух, громко: «Глядите, кандидаты наук идут!», многие ль оглянутся? Идут и идут себе, неузнаваемые, никому не интересные, разве что себе и близким родственникам. Никто не смотрит на них с завистью и восхищением. И с докторами та же картина. Люди науки редко становятся объектом поклонения публики. Много ли фан-клубов у российских учёных, много ли преданных поклонников, кочующих параллельно с учёным от симпозиума к симпозиуму? Нет, народ решительно предпочитает учёным спортсменов, и спроси любого, хотел бы он пробегать марафон за мастерское время или же вместо этого иметь диплом кандидата каких-нибудь наук, боюсь, большинство выберет марафон. И не стоит объяснять это незрелостью молодости: с возрастом, пожалуй, цена способности пробежать марафон будет только расти.

Обличать обывателей, ругать их за косность и простоту вряд ли стоит. Выгода здорового тела понятна изначально. Тысячи поколений естественного отбора свидетельствуют в пользу могучих мускулов, здоровых зубов и острых когтей. С научным же складом ума — ума, разгадывающего абстрактные загадки природы вроде вычислений расстояния до ближайшей галактики, ясно не вполне. Как относились к абстрактному теоретику в племенах, населявших планету двадцать тысяч лет назад? Боюсь, как к ботанику в пролетарском районе. Практический ум, способность распознать необходимое и пути наилучшего подхода к нему – это иное, это, скорее, политика, а вот чистая наука, какова привлекательность её носителей? Тут без покровительства просвещённого монарха не обойтись, а до просвещённых монархов неолитическому обществу зреть и зреть.

И лишь в эпоху Возрождения, когда польза от наук становится очевидной, учёный потихоньку набирает социальный вес. Хотя и тогда учёный в зеркале литературных произведений современников — фигура преимущественно юмористическая. Изредка мистическая: не заключи Фауст договор с нечистым, кто б его знал, этого Фауста? Или кто-то помнит вклад в науку рискованного доктора?

Вспомните, как отозвался Сумароков на смерть Ломоносова.

В эру индустриализации учёный на время превращается в героя, но чаще не положительного, а в злого гения: то мертвецов начнёт оживлять, то разводить крыс величиною с волка, а то и сразу примется бороться за трон Властелина Мира, используя в качестве аргумента невидимость, Машину Внушения, полчища железных воинов и прочие плоды своего извращённого ума. В этой ипостаси он и по сей день живёт на экранах кинотеатров: Голливуд, распробовав сюжет однажды, возвращается к нему снова и снова. Отгрызёт нужный кусок, прикопает, чтобы протухло (он, как медведь, любит тухлятинку), и уйдёт лет на пятнадцать. А потом опять воротится. Но фильма серьёзного и новаторского ждать всё тяжелее. Трудно представить, что фильм уровня «Девяти дней одного года» снимут сегодня. Хотя, если помечтать как следует…

Сегодня человек с учёной степенью – явление обыденное. Мелкий и средний чиновник – кандидат, крупный зачастую и доктор наук. Организаторские способности чиновников делают процесс вхождения в науку практически нечувствительным: отдать нужные распоряжения нужным людям и, при необходимости, отслеживать процесс. Люди менее значительные пишут сами – в жизни пригодится. Скопировать, вставить, проверить согласованность стыков. И лишь немногие пишут своё – не обязательно, впрочем, дельное. В итоге на учёного стали смотреть как на чиновника, то есть оценивая его шесток в общественной иерархии. Влияет ли на денежные потоки, а если влияет, то как. МНС в подобных условиях — человек почти обречённый.

И как молодой красивой девушке распознать, фирменный перед ней учёный или самодельный? Со спортсменом всё ясно уже по тому, как он бежит по дорожке. Нет, можно при желании столь же нечувствительно стать и мастером спорта (в шахматах липовые и сплавные турниры давно практикуются, обличаются и опять практикуются), но ни на ринг, ни в турнир с бумажкой идти не стоит. А вот бумажному, или, лучше сказать, «документальному», учёному и кафедрой заведовать можно, и университетом, и даже целым министерством. Если доверят.

Общедоступность образования не в том, что оно бесплатно. Общедоступность образования в том, что сегодня каждый (или почти каждый) способен честно, то есть не нарушая установленных правил, получить университетский диплом. Непременным условием демократической общедоступности образования является снижение планки, и оно, снижение, — не вина, а заслуга учебных заведений, от начальной школы до губернского университета. Поставь планку так, чтобы преодолеть её могли лишь пять процентов абитуриентов, и тут же обвинят в элитарности, отрыве от народа, ущемлении прав. Имеешь право на высшее образование? Ну так и получай, что имеешь. Если бы вдруг решили сделать общедоступным участие в Олимпиаде, то, идя по стопам высшей школы, снизили бы олимпийский норматив. Поднял двадцать пять килограммов или прыгнул на три метра в длину – получи медаль и звание заслуженного мастера спорта. А что медали картонные, это само собою. К счастью, или к несчастью, но в спорте общедоступность покамест трактуют иначе и мастера спорта составляют весьма небольшую часть нашего окружения.

Но суть не в том, что престиж науки упал настолько, что само слово «престиж» кажется неуместным. Суть в том, почему он упал. Если десятки миллионов людей на планете ежегодно получают дипломы о высшем образовании, а многие из них становятся «документальными» учёными, значит, это кому-нибудь да нужно?

Мне кажется, что это нужно всем.

Нам, обывателям: диплом кандидата наук если и не обогащает жизнь сколь-либо заметно, то позволяет хоть в зеркало смотреть без укоризны. И тем, кто реально расширяет базу знаний, в результате чего, к примеру, появляются реальные лекарства. Конечно, такое бывает очень редко, но всё же бывает.

Я не знаю, где находятся истинные люди науки, я даже не готов утверждать, что это люди. Порой мнится, что знания приходят к нам извне – или не приходят вовсе. Направление истории зависит от того, шепнёт Мефистофель Фаусту ту или иную формулу, покажет ли во сне ту или иную таблицу — или же промолчит. Но для них, шепчущих, «документальные» учёные выполняют роль фальш-брони, принимающей на себя удар кумулятивного заряда и сохраняющего целостность брони настоящей. Или ложной цели, что выпускает фронтовой бомбардировщик, отвлекая от себя самонаводящиеся ракеты.

«Бей учёных» сегодня в России уже не прокричат: слишком много ответственных за крики сами внесены в соответствующие документы ВАКа. То ж и в странах Запада.

И потому мы спокойно можем пользоваться плодами науки, не особенно заботясь, где оные произрастают.

Слегка тревожит лишь то, что и домашние хрюшки тоже поглощают продукты безо всякой мысли об их происхождении.

А легче им было бы, если б они это знали?

О технологиях выживания: кто подметает пыльные тропинки далёких планет^{403}

Признаться, поначалу я был ужасно разочарован. Изображения поверхности Луны, изображения поверхности Марса становятся всё детальнее, уже можно различить на их поверхности и следы астронавтов, и аппараты, советские и американские, но при этом – никаких признаков внеземных цивилизаций. И если марсианские надежды пока тлеют, то Луна кажется совершенно безнадёжной. Нет на Луне ни наводнений, ни ураганов: если прошёлся по ней Армстронг тридцать лет назад с лишком, то отпечатки подошв и по сей день целёхоньки. Что с ними, отпечатками, сделается? И триста лет пройдёт, и триста тысяч, а они так и будут оставаться на поверхности, видимые всем и каждому.

Но где же тогда следы пришельцев? Воспитанный на «твёрдой» фантастике (в данном случае я о романе «Под одним Солнцем» Виктора Невинского), я считал да и по сей день считаю, что изучающие Землю инопланетяне непременно должны изучить и Луну. Построить на ней базу, космопорт, склад. И, конечно, оставить следы. Как же без следов?

Положим, землянам удастся вернуться на Луну, и вернуться всерьёз и надолго. Строить обсерватории, другие научные объекты. Или военные. Ох, и натопчут же там! Запачкают Луну, как пить дать, запачкают! А уж когда начнут добывать гелий-три, тогда и вообще живого места на спутнике не останется. Но сейчас-то этого нет. И следов инопланетян тоже нет. Значит ли это, что никаких инопланетян и не было?

Возможны варианты. Например, пришельцы овладели нанотехнологиями не на словах, а на деле. Межпришельческая Космическая Станция, что вращается вокруг Земли, размерами не превосходит горошину, лунная база — величиной с гриб-сыроежку, шляпка которой окрашена в цвет окружающих её равнин или гор. Передвигаются инопланетяне на вездеходе настолько маленьком, что даже и Левша вряд ли подковал бы его.

Другой вариант: они соразмерны с нами, но умело заметают следы, как легендарная Лиса Патрикеевна. Хвостом, не хвостом, это уже детали. Передвигаются не пешком и не на колёсах, а на вертолётах, только винты не воздух месят, а гравитацию. Опять же маскировка, технологии всеволновой невидимости, замкнутые циклы жизнедеятельности… Не только инопланетянам это полезно, но и нам. Пусть скорее объявляются братья по разуму, делятся технологиями.

Третий вариант: инопланетные цивилизации настолько велики, что мы попросту не отдаём себе отчёта, когда смотрим на их следы. Кратеры, к примеру. Впрочем, кратеры оставили даже не цивилизации, а межзвёздные попрыгунчики. Прыг, прыг, с Луны на Меркурий, с Меркурия на Деймос, потом хозяин свистнул, и они ускакали к себе домой, в туманность Андромеды. Реплика в сторону: Великое Кольцо, описанное Иваном Ефремовым, не аналог ли интернета? И не передают ли издалека неподобающую информацию, содержащую элементы, запрещённые нашим законодательством?

Но вернёмся к следам, вернее, к их отсутствию.

Могут ли цивилизации исчезнуть воистину бесследно?

И прежние, и теперешняя цивилизация Земли есть цивилизации материальные. И следы они оставляют преимущественно материальные. Да ещё как оставляют! Взять обыкновенную семью из трёх человек: каждый день мешок мусора, триста шестьдесят пять мешков в год, а в високосный — так триста шестьдесят шесть. Плюс нерегулярный мусор: старый диван, оконные рамы, холодильник, книги, матрас, автомобиль. Частью мусор уходит в переработку, где-то больше, где-то меньше. Во многих местах переработки нет вовсе, никогда и не было. Вываливают за околицу и считают дело сделанным, на радость археологам новых эпох.

Да вот хоть давеча: в санатории садовник разбивал наново клумбу. Вскопал землю, а попадавшиеся при этом камни бросал за ограду санатория, на нейтральную территорию. Почему не бросить? При этом садовник твёрдо уверен, что за год камни приползут назад, и когда будущей весной он вновь займётся клумбой, они, камни, будут здесь все до единого. Двадцать лет так происходит, а дед садовника рассказывал, что и прежде те же камни на той же клумбе жили, со дня основания санатория.

Трудно бороться с материей. Создать предмет — не фокус, особенно чужими руками. Трудно от предмета отделаться. А нужно. Жизненно необходимо. Иначе ведь захлебнёмся. Полагаю, в скором времени страны, потерпевшие военное или мирное поражение, не репарации выплачивать будут, а представлять территорию для свалки. Тем сокрушительнее поражение, тем токсичнее свалка. Если приглядеться, отдельные страны уже того… предоставляют… Поэтому приглядываться не хочется.

Но появляются потихоньку признаки нематериальной культуры. Электронные книги, например. Какая-то вещественная основа пока остаётся, но Всемирная библиотека на сервере весит на много порядков меньше, чем миллионы традиционных частных и общественных библиотек по месту жительства. Конечно, книги — это капля в океане материи, но как знать, до чего доведёт прогресс? Сегодня уповают на 3D принтеры, и особенно на 4D. Но вот придёт следующее поколение, принтеры 5D. Засыпаешь нужное количество тонера, протея-порошка, из которого можно получить любой элемент, хочешь – натрий, хочешь – хлор, а пожелаешь золото с ураном-235, будет и золото, и уран. Из элементов строятся молекулы, из молекул всё остальное: настенные и наручные часы, одежда — от самой верхней до самой нижней, зубочистка, пуговица нужной формы и расцветки, да что угодно! Но главная функция, отличающая принтеры 5D от принтеров 3D, – возможность установки времени существования созданного объекта. По умолчанию оно может составлять и сутки – для носков, и сто лет – для велосипеда (жить-то при таких технологиях захочется долго, особенно с велосипедом). Если нужно, можно и тысячу: памятник, ратуша, тюрьма, водокачка. По истечении заданного срока объект распадается. То ли обратно до протея-порошка, то ли на молекулы гелия, включая гелий-три, то ли принимая обличье окружающей массы: песка, воды, гранита. Или цивилизация Золушки: карета превращается в тыкву, лошади и кучер – в самокормящихся грызунов. Есть возможность и досрочной дезинтеграции: если вместо прежнего Отца Нации вдруг появится новый, то памятники предшественника в ближайшую же ночь ликвидируют без особых хлопот. Постаменты, впрочем, оставят.

Таким образом, общество избавится от множества проблем, прежде всего от проблемы самоотравления продуктами собственной и иностранной промышленности, как лёгкой, так и тяжёлой.

И наши космические аппараты, выполнив свою миссию, распадутся на мельчайшую пыль.

Потому я успокоился: отсутствие следов на пыльных тропинках далёких планет и есть подлинный признак высокоразвитых цивилизаций, как отсутствие известных надписей на стенах есть признак высокой культуры.

Этим, видно, и придётся довольствоваться.

Продажная любовь как способ существования литературы, искусства и профессионального спорта^{404}

Купальщики делятся на два основных вида. Купальщик первого вида входит в воду медленно. Сначала по щиколотку, затем, спустя пару минут – по колено. Постоит, привыкая, пальцем руки попробует воду. Потом всей ладошкой. Зачерпнёт, брызнет на себя раз, другой, пятый и только после этого двинется дальше. Дойдёт вода до пояса – опять остановка, опять ладошкой воду на себя плещет. Спустя десять минут глядишь – он в воде по грудь. И лишь затем пустится вплавь.

А купальщик второго вида в воду бросается с разбега, шумно, оставляя за собой буруны. Секунда, много две – и вот он уже на глубине и плывёт дальше, дальше, дальше… Наиболее отчаянные даже бросаются в реку с крутого берега, не зная, каково дно, очертя голову, на авось. Порой под водой ждут их камни, брёвна, сталь, но смельчаки верят в судьбу. Или просто не задумываются о последствиях.

Amazon.com, похоже, из первых. В Россию идёт не спеша. Как говорят сведущие люди, торговать начнёт электронными текстами. Очень умно: материальные вложения минимальны — ни склады не нужны, ни сторожа, ни грузчики. Народ в России по-прежнему читающий, так почему бы не читать сегодня за деньги то, что вчера читали бесплатно? Мало ли что было вчера, да и было ли…

Знаете ли вы, что такое толстые журналы? О, вы не знаете толстых журналов! Всмотритесь в них, хотя бы в библиотеке. Трудно поверить, что четверть века назад тиражи толстых журналов выражались шестизначными числами. А то и семизначными. И ведь платили полновесным рублём. Ну, почти полновесным. Ладно, не полновесным, но и не сегодняшним. На журналы, во всяком случае, у меня уходило больше денег, нежели на коммунальные платежи. И как-то не стенал, не требовал бесплатной подписки. Даже в голову не приходило требовать. Теперь-то она, бесплатная подписка, есть, журналы доступны вполне легально, только читай, но читают ли сегодня толстые журналы те, кто читал их четверть века назад? Редко. Иных уж нет, те далече, третьи в трудах и хлопотах, четвёртые переключились на сетевые игры, где можно не только присутствовать, но и участвовать (возраст не помеха, напротив!). А новые поколения привычки читать толстые журналы не выработали. Что там читать, если волшебники, частные сыщики и неутомимые красавцы-любовники на страницах толстых журналов столь же редки, сколь и в жизни?

Приходя в бесплатную е-библиотеку, сегодняшний читатель ведёт себя в ней сродни наполеоновскому солдату в Москве восемьсот двенадцатого года. Берёт, сколько может унести, живёт лозунгом «хватай мешки, вокзал отходит». И то верно, как знать, не прикроют ли сетевые общедоступные библиотеки так же, как прикрыли библиотеки традиционные? Как пример библиотека в курортном парке Кисловодска.

Теперь уже бывшая библиотека. Сегодня в ней можно приодеться. А где взять книгу «на почитать?» Весь бульвар обойдёшь — не найдёшь.

Другой вариант: существует опасение, что её, книгу, объявят вредной, а потому доступ к ней, неважно, платный или бесплатный, закроют. Было, проходили.

И потому, попав в заветное местечко, скачивают книги десятками, которые вырастают в сотни и тысячи. Впрок. На будущее. Впечатление, будто читатель собирается жить лет пятьсот. Или тысячу. А поскольку реальная жизнь до обидного коротка, из скачанного прочитывается от силы пять процентов, зачастую и меньше. Но авторы, глядя на число загрузок, прикидывают упущенную выгоду, сокрушаются, ругают и библиотекарей, и читателей. Как не ругать, если продажа текстов есть порой единственный источник дохода и скачанная даром книга представляется вырванным из рук твоего ребёнка бутербродом.

Вот и надеется автор, что Amazon.com поправит дела. С помощью волшебной книги Kindle или иначе, но приучит людей платить за прочитанное. С Amazon.com не забалуешь! Против пиратов одиночка бессилен, но Amazon.com изменит ситуацию. Прочитаешь ровно столько, сколько заплатишь. С другой стороны, заплатишь ровно столько, сколько прочитаешь. Любишь читать – люби и платить! Чего ж непонятного? Деньги пойдут на налоги, оплату сервиса, прибыль бизнесу. И автор свой кусочек пирога тоже получит. Покушает и снова напишет что-нибудь интересное и хорошее. А мы интересное и хорошее любим. И правильно делаем.

Это к врачу, механику или пекарю мы идём, ведомые нуждой: зубы болят, велосипед сломался, есть хочется каждый день, нравится пекарь, нет. Оплачивается необходимость, тут не до любви – хотя отдельные граждане и ждут её, особенно от медиков («ах, они такие бессердечные!» – разве не крик отвергнутого возлюбленного?), но чудаков потихоньку становится меньше. Одни трезвеют, другие вымирают.

Специальную литературу мы читаем из корысти: она, специальная литература, даёт знания, позволяющие идти в ногу с конкурентами, а лучше бы и впереди них.

А вот художественную литературу взрослые люди читают исключительно из любви к оной, зачастую и в ущерб собственному благополучию. Вместо того чтобы поработать сверхурочно, вскопать огород, посадить дерево или вырастить сына, человек с книгой часами лежит на диване, тем самым выключаясь из экономической жизни, способствуя застою и рецессии. Нет уж, время пассивного чтения прошло. Теперь и лёжа на диване, человек будет участником товарно-денежных отношений, потребляя произведённый продукт за деньги и тем стимулируя рынок. Кому нужна книга, которую никто не читает? Это не товар, а так… баловство.

Как следствие товарно-денежных отношений литература порождает не просто любовь, а любовь продажную. В паре «человек и человек» продажная любовь традиционной моралью осуждается. За неё и камнями побивали, и головы рубили, а уж вымазать дёгтем ворота считалось за правило. А в паре «писатель и читатель»? «певец и слушатель»? «футболист и фанат»? Каждый, и Пушкин, и Карузо, и Вася Пупкин, желал и желает, чтобы его любили. То есть читали (слушали, смотрели) его, замечательного и неповторимого, а не кого-то другого. Чем больше любят, тем лучше. Но при этом плата за любовь в виде покупки книги, билета или диска представляется обществу совершенно нормальным явлением, более того — явлением обязательным. За собственно акт написания романа или пения в пустыне никто ведь денег не даст, не накормит и не напоит. Покупая бумажную книгу, и особенно е-текст, платят исключительно за чтение (аванс подразумевает будущий барыш). И потому прочитавший книгу бесплатно в сознании автора предстаёт клиентом борделя, удравшим из заведения, не рассчитавшись.

Порядок нужен, порядок!

Хотя…

Подвох заключается в том, что уже написанных книг хватает с избытком. Если брать сливки литературы, более того, сливки сливок, и то наберётся книг больше, чем в состоянии прочитать человек. На все вкусы. Число опубликованных произведений удваивается каждые n лет. Возможности безбумлита ограничены лишь энтузиазмом населения. Написать сто тысяч слов способны все, было бы упорство. При этом средний уровень (не литературы, а публикаций) может не расти, а снижаться. Издательские расходы на электронную публикацию мизерны, цензуры нет, планки тоже нет — всё, всё пошло в люди. Вряд ли после современного компьютера кто-либо купит старенькую «троечку». В литературе же подобное сплошь и рядом: за томиком Гоголя берут «иронический детектив», в котором детектива на копейку, а иронии на полушку. Если товар удовлетворяет потребностям покупателя, то лучшего и желать нельзя, и потому превращение читателя в покупателя поспособствует как прогрессу литературы, так и преодолению рецессии.

И опять будет весело!

Между знанием и верой^{405}

Крестьянин-середняк начала двадцатого века, пожалуй, знал о своей жизни больше, нежели среднестатистический гражданин начала века двадцать первого. Жил-то, без сомнения, тяжелее, но жизнь контролировал. Ухаживал за скотиной, пахал, боронил, сеял и убирал урожай, поправлял избу и надворные постройки, рубил лес, щепал лучину, морозил тараканов, топил баню, пас гусей, ткал холсты и выпекал хлеб. И всё сам. А если не сам, то жена и дети. Копили копейку, экономя на всём. Сто копеек – рубль. Сто рублей, край семьдесят – лошадь (легенды о трёхрублевых лошадях идут от времён Алексея Михайловича). Товары покупались редко, услуги – ещё реже (крестины, похороны, коня подковать – без этого никак). Изредка городское баловство — керосин, чай и сахар. Ну и подати, как по привычке называли налоги. Куда ж без них. Заплатил – и спи, если осталось где и на чём.

Правила игры менялись редко, новизна встречалась настороженно и приживалась плохо. На слово не верили никому, а ближним – особенно. Хвалили сено в стогу, а начальство в гробу. Над каждым вещевым новшеством часами и днями ломали голову, стараясь уяснить принцип действия, ремонтопригодность, надёжность и, главное, необходимость в хозяйстве. Вертели так и сяк, нюхали, пробовали на зуб и лишь потом расставались с потной копейкой.

Новшества законодательные смотрели на предмет, выйдет ли облегчение мужику, нет, и, узнав наверное, призывали на голову власти Пугача. По счастью, государь не Дума, законы не штамповал. Уже потом, на излёте монархии…

Переменной и неподвластной величиной оставалась погода: то дождичка нет, то дождичка слишком много, и календарь народных примет отражает попытки если не управлять погодой, то погоду предвидеть. Что осталось в нас от тех крестьян? Привычка трепетно вслушиваться в прогноз погоды, и только. Насколько мы способны управлять процессами, в которые вовлечены случайно или не случайно? Умные вещи окружают нас — умный утюг, умный холодильный шкаф, умный телевизор, о компьютере и телефоне и не говорю. Но если в одном месте что-то прибавляется, в данном случае ум, то в другом… Или нет? Во всяком случае, всё больше и больше людей не справляются с ремонтом утюгов, холодильников и соковыжималок. Либо несут в мастерскую, либо выбрасывают, если ремонт дороже новой вещи. Что утюг! Слышал, есть люди, вызывающие электрика для того, чтобы заменить перегоревшую электрическую лампочку! Водопровод, канализация, электричество делают нашу жизнь легче, но берут нас в полон с потрохами. Отключат воду, электричество, газ – что делать? Особенно если живёшь на четырнадцатом этаже? Да хоть и на четвёртом. А у крестьянина либо речка рядом, либо колодец. Хворост в лесу. Бурьян на задах огорода.

То, что мы плохо управляем бытом, — полбеды. Экономическая несамостоятельность намного больнее. Какое дело было мужику (учителю, врачу, офицеру) до цен на нефть в далёких Северо-Американских Соединённых Штатах? Сегодня же мы то и дело справляемся, почём нефть в чужом полушарии, и тоже создаём народный календарь примет: «лопнет бизнес или нет, если красным был рассвет?» «брать кредит не торопись, если доллар лезет ввысь» и тому подобное. Цена этим приметам – ломаный грош, так ведь других-то нет!

Чем притягателен марксизм для обыкновенного человека? Марксизм для обыкновенного человека притягателен тем, что даёт ему компас, разъясняет суть процессов, пусть сам человек в этих процессах и не участвует. Сейчас этот компас осмеян: мол, врёт он всё да и устарел донельзя. Очень может быть. Но, упраздняя марксизм как обязательную дисциплину в средней и высшей школе, что предложили взамен?

Веру. Я не религию сейчас имею в виду, а способ существования, при котором научный подход к проблеме и понимание механизма происходящего являются необязательными, более того — лишними. Никаких программ, никакого «Империализма как высшей стадии капитализма» сегодняшние лидеры не пишут. А если пишут, то не публикуют. Тут, скорее, «куда идём мы с пятачком (русским рублём), большой-большой секрет!»

Сказано, что укрепление рубля благотворно влияет на экономику, – радуйся и благодари. Скажут, что ослабление рубля опять же благотворно влияет на экономику, – тоже радуйся и благодари. Объявят о всемерной поддержке малого бизнеса – ставь свечку, а за здравие ли, за упокой, жизнь покажет.

Твёрдой опоры нет. Верю, что лифт не застрянет на полпути, верю, что водитель не под наркозом (и другие водители в ясном сознании), верю, что здание, где работаю, обеспечено эффективной противопожарной защитой, верю, что самолёт, ревущий за окном, не врежется в мою больницу, верю, что и от самого рёва никакого ощутимого вреда здоровью нет… А что мне, собственно, остаётся? Бояться? Этак вся жизнь в страхе пройдёт. А знать наверное… Из чего готовят колбасу, холодец и чебуреки, порой лучше и не знать.

Механизм замещения знания верой и сложен, и прост. Отсечь обывателя от знаний насильно как-то неловко. А главное, нужды нет. От знаний проще отвлечь, спрятать мегабайт знаний в терабайтах потехи. Да ведь и потеха потехе рознь.

Детство в коротеньких штанишках помнится мне и фильмом «Тайна двух океанов», виденным мною на маленьком экране большого телевизора «КВН». В сегодняшних терминах фильм — этотехнотриллер. Я был потрясён. Вот они какие, наши храбрые подводники! Какая замечательная техника на службе у советского человека! Какие подлые враги нас окружают!

Фильм пятьдесят седьмого года вышел удачным, в своей категории ни вершка не уступает фильмам Голливуда того же времени. То есть это я сейчас могу сравнивать, тогда же просто бредил океанскими глубинами, шпионскими тайнами и паролем «семнадцать».

Потом, уже классе в третьем, прочитал и сам роман Адамова. И долго сравнивал реальность с вымыслом, раз и навсегда выбрав эталоном подводных лодок «Пионер». На днях перечитал (как раз случился семидесятипятилетний юбилея романа, он увидел свет на страницах «Пионерской правды» в тридцать восьмом году) и призадумался.

Ну да, мне сегодняшнему, умудрённому, искушённому, прочитавшему и многое, и многих, огрехи видны без напряжения зрения. Да вот хотя бы описание героев и антигероев: «он представил себе ХХХХХ, его высокую, костистую сутулую фигуру, его длинный голый череп с большими оттопыренными, словно крылья летучей мыши, ушами, его длинные, почти до колен, как у гориллы, руки».

Имя персонажа я забил нарочно, чтобы не подгадить, вдруг кто захочет на досуге прочитать книгу, но ясно, что человек с подобной внешностью не может быть образцом для подражания. Главный предатель носит кличку «Крок» – тоже настораживает. Или такой пассаж: «Вокруг завода, где шло строительство, день и ночь кружили шпионы; два ответственных работника завода, у которых они, очевидно, предполагали добыть на дому материалы о подлодке, были найдены убитыми; шпионов вылавливали, сажали в тюрьму, некоторых за убийство расстреляли. Но число их не уменьшалось, а дерзость, по мере приближения сроков окончания стройки, увеличивалась». Чем-то знакомым веет от старых страниц, не правда ли?

И совсем уже странны в пионерском романе сталинской поры сцены вроде этой: «Знаете, наследственность такая бывает», – с сокрушением в голосе добавил учёный, ласково положив руку на колено своего пациента». И тот же учёный так думает о командире подводной лодки: «Милый Николай Борисович!»

Нравы изменились.

Но зато автор на совесть обосновывал техническую сторону романа, описывая принцип действия термопары, инфракрасных и ультразвуковых датчиков, паровой смазки корпуса подлодки, многого другого. Для третьеклассника — весьма познавательное чтение. В книге были карты с маршрутом подлодки, и я до сих пор могу найти и мыс Горн, и Суэцкий канал, а тогда понял, что, как ни широка родная страна, мир ещё шире.

Сегодняшняя детская литература более налегает на магию. Эльфы, гоблины, феи, орки… Технические отступления – дурной тон. Наиболее известная детская книга начала века – сказание о Гарри Поттере. Ну, и что она даёт в плане практических навыков, знаний? Навести на врага волшебную палочку и сказать «Пентабисмол фуэгро»? И вообще, автор сам-то пробовал летать на метле? Мягко говоря, некомфортно. Пытка. Попробуйте и убедитесь. Верхом на жёрдочке, без седла, долго ли продержитесь?

Считается, что упор в современной литературе делается на психологию, на раскрытие глубинных извивов нежной эльфийской души. Оно и хорошо, психология всегда пригодится, но если рассказать о свойствах алюминия или составе термитов способны многие, то с психологией сложнее. «Я русский (американец, маг, демократ, землянин) и потому лучше всех» – вот порой и вся психология.

Но не буду брюзжать. Никто не вправе ждать, что знания непременно должны подноситься на блюдечке. Активный поиск и выбор знаний – это одновременно активный поиск и выбор людей. Сито. Песок унесёт, золото останется. Кто ты, потребитель контента или право имеешь?

А искать и выбирать сегодня можно практически везде, всегда и всем. Открытий – не перечесть. Выбирать же – статью о современных перспективах генной технологии или материал, озаглавленный «Учёные в шоке: певица родила говорящего щенка», – каждый должен сам. Обязан.

Капитал новорождённого: как им распорядиться с чувством, с толком, с расстановкой^{406}

Если бы я умел рисовать, то изобразил бы рядышком двух лошадок. Первая – молодая, резвая, украшенная парчовой попонкой, яркими атласными лентами, драгоценными каменьями, в общем, лошадка, ведущая роскошную лошадиную жизнь. Вторая, рядом с ней – старая, укатанная крутыми горками кляча, рёбра наружу, тянет воз, груженный булыжником до самого верха, и каждому, глядя на неё, ясно: не сегодня, так завтра поведут родимую на живодёрню. И первая лошадка назидательно говорит второй:

– Хочешь лучше жить – больше работай!

Такая вот картина.

Или анимационный ролик: поле, в отдалении бронированный наблюдательный пункт, из которого в стереотрубу смотрит молодой симпатичный менеджер местности. Менеджер отдаёт команду «огонь», после чего поле несколько минут обстреливается из систем залпового огня, ствольной артиллерии, с неба падают бомбы и ракеты, по полю ползёт облако иприта, не оставляя живого места на земле. Обстрел стихает, иприт рассеивается, менеджер пристально разглядывает результат и вздыхает:

– Странно… Опять средний класс не народился… Огонь! – и всё начинается снова.

Большая часть населения Земли так и живёт, от обстрела до обстрела, – надеждой, что вдруг получится. Именно вдруг, поскольку вразумительной программы развития среднего класса ни у кого нет.

Ждать, когда царь наберёт на службу честных, добрых и умных бояр? И долго ещё ждать?

Или лучше брать пример с олигархов? Во-первых, олигархи – никак не средний класс, олигархи – это список миллиардеров. Во-вторых, а как брать пример? Положим, университетское образование получить можно, но сразу после университета возглавить банк или компанию с миллиардным оборотом даже самый ушлый гваздёвец без роду и племени вряд ли сможет. И в-третьих, биографии только пишутся. Неизвестно ещё, кто раньше напишет – литератор, следователь?

Жить и завидовать? Глупо. Зависть границ не имеет. Завистник, пьющий водку, мучается тем, что не пьёт коньяк. Завистник, пьющий коньяк «три звёздочки», не находит себе места из-за того, что рядом пьют коньяк пятизвёздочный. Обладатель миллиона завидует обладателю полутора миллионов, и так до бесконечности.

Звать Русь к топору – преступно, к тому же топоры давно куются за пределами страны.

Надрываться, выказывая показное или даже истинное трудолюбие в извращённой форме, чтобы к сорока пяти годам свалиться по пути на службу с инфарктом и лежать посреди тротуара, в то время как остальные наёмные служащие будут брезгливо обходить остывающее тело (мол, нам с утра работать, а этот назюзюкался в стельку и счастлив)?

Или в самом деле назюзюкаться? Плюнуть на службу, перебиваться случайными заработками, выхлопотать пенсию, инвалидность, а день начинать с пузырька настойки боярышника, можно даже с двух пузырьков?

Не раз каждому встречалась сентенция о том, что типичному американцу нужен миллион, чтобы с его помощью заработать два, четыре, восемь миллионов. А типичному русскому миллион-де нужен для того, чтобы ничего не делать вовсе. Лежать на печи да есть калачи. А работу пусть работает говорящая щука, золотая рыбка, двое из ларца, волшебное кольцо или, если без магии, менее удачливые соотечественники или гастарбайтеры, нанятые за малую мзду — проценты с того самого миллиона.

Не знаю, насколько подобное верно, но даже если верно, что ж с того? Всё ведь зависит от основополагающего ответа: конечна Вселенная или же бесконечна. Если конечна, если наша система замкнута, более того, если, не замахиваясь на Вселенную, ограничиться планетой Земля, то создание (или самосоздание) новых миллионеров есть пиление сука, на котором сидит человечество. Ведь за новыми миллионами стоит истощение почв, опустошение земных глубин, разогрев планеты и помойки, помойки, помойки… Космическая фантастика, буйным цветом накрывшая Америку в начале прошлого века, проповедовала безграничную экспансию в бесконечной Вселенной, и только. Всё остальное – приключения, бластеры, зелёные человечки – рюшечки. Главная же идея заключалась в том, что нужно делать дело, а там всё само образуется. Кончится нефть – откроем термояд, кончится термояд — придёт черёд чёрной энергии, станет тесно в Европе — заселим Сахару, Антарктиду и Млечный Путь, а там и до Туманности Андромеды рукой подать…

Но если не только Вселенная конечна, но конечны возможности человеческой цивилизации? Межпланетные путешествия возможны, а межзвёздные – нет? Дана солнечная система, и будет с нас. Живите по средствам, а впрочем, как знаете. Есть мешок семенной пшеницы: хотите, сейте, хотите, на мельницу свезите, перемелется – мука будет. Пироги вкусные! То ж и леса: чтобы печку топить, вырубайте подчистую или собирайте валежник. Печки, понятно, теперь другие, как и леса, но принцип ясен.

Человек – существо, нуждающееся в одобрении общества. Высшая форма одобрения есть зависть: если тебе завидуют, значит, ты сумел достигнуть многого и опередить многих. Военные меряются звёздами на погонах, олигархи — гаремами и яхтами, но на универсальную меру, позволяющую сравнить маршальскую звезду и трёхпалубную яхту, претендуют деньги. Однако деньги деньгам рознь. Есть рубли, есть доллары США, есть крюгерранды. Последние мне особенно по душе, но вижу я их лишь на фотографиях. Но кто мешает каждому чеканить свою монету? И определять её обменный курс, как делал это советский государственный банк, раз в месяц выносящий на всеобщее обозрение курс мировых валют без обязательства его исполнения? Доллар в советское время стоил шестьдесят копеек! Поменять копейки на доллар было невозможно, но что с этого, пустое. Отсюда каждый, сообразуясь с навыками рисования, может изобразить оригинальную денежную единицу, к примеру «шиш», и выпускать бюллетени, приравнивая один шиш к десяти долларам или семи евро. Обладая капиталом в миллион шишей, всяк волен чувствовать себя тайным набобом, графом Монте-Кристо в подполье, дожидающимся своего часа. Всё портит неверие владельца: очень трудно представить, что за шишами есть хоть что-нибудь. Нет, если уж выпускать валюту, то она должна быть обеспечена. Чем? Если есть материнский капитал, то есть и капитал новорождённого (кстати, загадочное слово: рождённый заново? то есть был и прежде?), представляющий собой жизнь. Разменные купюры – годы, месяцы, дни и часы. Вот тут торопиться не надо, не стоит менять часы на доллары даже по привлекательному, казалось бы, курсу. А по непривлекательному и подавно. Если в обмен на никчёмное золото предлагаются замечательные зеркальца, бусы и бубенчики, стоит призадуматься, нужны ли бубенчики и бусы в принципе. И если нужны, нельзя ли изготовить их своими руками.

На сколько можно обменять день? На десять долларов? На сто? На целую тысячу? Стареющий олигарх, пожалуй, даст и больше, да только обменные пункты пока несовершенны. Почку пересадить, лёгкое, даже сердце за деньги можно, но вот жизнь в чистом виде, напрямую заполучить пока не выходит. Ну и пусть. Зато каждый может чувствовать себя владельцем собственной жизни и защищать этот капитал всеми способами. Вкладывать его только в солидные предприятия, а несолидные, на грани смысла и за гранью оного, обходить стороной. Читая биографии успешных людей, видишь, что они исключительно умно вкладывали свой первоначальный капитал – жизнь. Спортсмен из деревушки ехал туда, где были тренеры, стадионы, спортивные школы, и из перспективного мальца вырастал в олимпийского чемпиона. Студент покидал стены провинциального или столичного вуза и отправлялся в Марбургский университет, а то и в Кембридж и становился учёным европейской величины. Художник отправлялся в Италию, новатор-изобретатель – в Новый Свет, не давая капиталу протухнуть без употребления. Распознать, на что ты годен и чего, собственно, хочешь, – вот главная задача первых двадцати лет жизни. И эту задачу успешно решают от силы пять процентов стартующих. Остальные порой подчиняются воле родителей, которые хорошо, если преуспели в жизни, чаще же, проиграв сами, пытаются отыграться в детях. Порой уступают пропагандистскому нажиму: в восьмидесятые годы, например, пытались насадить движение выпускников «Всем классом останемся в родном колхозе». Оставались, правда, до призыва в армию, а девчата, будучи поумнее, так и сразу перебирались куда-нибудь в Иваново.

Или же просто плывут по течению, а какое в болоте течение?

Но и после двадцати заняться собственной жизнью не поздно. Для начала ликвидировать разбазаривание капитала. Культивировать здоровый образ жизни. О, здоровый образ жизни! Это новая мировая религия, открытая и для верующих, и для атеистов. Я и сам подумываю, не стать ли для начала вегетарианцем. И на пороге мини-маркета увидел объявление, поразившее меня.

Вот оно.

(продолжение обдумывается)

Машина времени «Суворин и сын», или Найдите десять отличий года нынешнего и года 1913-го^{407}

Нет, сколь ни выворачивайте карманы старых брюк, ни шарьте в ящиках письменного стола, ни листайте «Книгу о вкусной и здоровой пище» (или где вы там храните нажитые непосильным трудом капиталы), а истинное богатство, богатство, полученное по праву рождения, есть годы. И только. Те, которые позади, и те, которые впереди. Ну, с прожитыми годами старайся не старайся, а поделать ничего уже нельзя. Ушли.

А вот оставшиеся желательно потратить с толком. Получить европейскую профессию, ту, с которой возможно без преодоления немыслимых трудностей всех видов и родов устроиться на работу хоть в Лондоне, хоть в Праге, а понравится Бостон, то и в Бостоне тоже, пусть это и не Европа. Сохранить здоровье, бодрость и азарт души. Да мало ли как можно распорядиться жизнью, если не откладывать её на завтра.

Заманчиво удлинить жизнь с помощью микстур, пилюль и притираний, благо нынешние аптечные бутики предлагают сотни и тысячи снадобий для профилактики всех болезней и достижения фармацевтического бессмертия. Браслеты от ожирения, капли против запоя, свечи разума, таблетки памяти и бальзам «неумрин», изгоняющий старость раз и навсегда. Более того, и в аптеку ходить вовсе не обязательно: есть фирмы, доставляющие эти волшебные средства прямо на дом, инвалидам и пенсионерам скидка, девятьсот девяносто девять рублей за пузырёк, акция кончается завтра. А если вдруг нет в доме денег, можно взять кредит под жалкие два процента в день. Что не девяносто пять, а все сто процентов волшебного перечня хорошо если только бесполезны, лучше и не заикаться. Не производители, не распространители, а потребители, те самые инвалиды и пенсионеры, накинутся на радетеля истины: ты докажи, докажи, что «неумрин» не помогает!

И говорено, и писано об этом многажды, но спрос на снадобья остается прежним.

Молодые же продлить день, взбодриться, растянуть активное время суток пытаются и с помощью кофе, чая или сигарет, и принимая запрещённые законом препараты. Что дурно и грешно. Я же нашёл способ простой, незатратный, совершенно законный, более того — укрепляющий эту законность в мировом масштабе.

Суть способа проста: бойкот пиратства во всех его проявлениях. Читаю только те книги, которые оплатил. Или те, которые за давностью лет являются общественным достоянием. Прежде как? Прежде, в несознательные времена, накачаешь десятка три книг разом и читаешь целую неделю. Часто и видишь – пустое, ерунда, но из упрямства, надежды найти таки жемчужное зерно или просто по поговорке «на халяву уксус сладок», но доползаешь до последней страницы и тут же открываешь книгу следующую. И так до восьми часов в день, порой и больше. Но поняв, что нельзя, нехорошо, неприлично, да и незачем обкрадывать писателя, я это дело решительно прекратил. Уже давно.

И сколько же времени освободилось! Нет, я не перестал читать совсем. Конечно же, нет. Стал перечитывать классику – по второму, третьему, пятому разу. Насыщенность текстов у классиков такова, что с каждым разом вступаешь в новую реку. И за час чтения набираешься мыслей на целый день. Или на три. В итоге освободил семь часов ежедневно. Современников тоже читаю — тех, кого публикуют в толстых журналах. А вот покупаю новые книги редко, одну в месяц. И, прежде чем потратиться, прикидываю, есть в пирожке начинка или опять пшик. Сто пятидесятый раз читать о том, какие приключения ожидают моего современника при дворе Иоанна Васильевича, Петра Алексеевича, Александра Николаевича и Иосифа Виссарионовича, не хочется. И так знаю: нашепчет мой современник царю на ушко, что надобно Тимошенко и Ворошилова перевести на дивизию, «ИЛ-2» выпускать в двухместном варианте, наладить массовый выпуск автомата АК-37, а двадцать первого июня нанести упреждающий удар. И всё пойдет, как по писанному.

Что любопытно: все эти попаданцы норовят протащить в прошлое именно научные или технические идеи, от автомата Калашникова до ядерной бомбы. И никто не пытается усилить могущество армии послевоенными уставами. Не верят в силу устава? Ладно, отложим попаданцев до подходящего момента.

Одновременно стал я блюсти законность и в зрелищных формах искусства.

Смотреть экранку «Крепкого орешка – 34» и прочих блокбастеров – ни-ни. А вот довоенного «Дракулу», «Человека-волка» и «Остров мёртвых» – с удовольствием. Конечно, спецэффекты смешны, актерская игра наивна, но в этом-то и прелесть.

Дошёл до того, что даже газеты стал читать старые, дореволюционные, хотя никаких правовых препон к чтению современной прессы нет — наоборот, вон их сколько, и каждая газета в три горла кричит: «Выбери меня, выбери меня!»

А зачем? Я уже привык читать «Новое время» — газету, прославленную Александром Сувориным, человеком воронежского корня. Газета позднее перешла к сыну Михаилу и, уже в Белграде, дотянула до девятьсот тридцатого года, после чего угасла – обычное дело для эмигрантских изданий. Поначалу я думал, с какой из газет дня сегодняшнего её можно сравнить. Потом понял – со всеми разом. И с федеральными каналами телевидения и радио одновременно. Никому «Новое время» не уступит ни вершка.

Передовая интеллигенция конца девятнадцатого и начала двадцатого века относилась к суворинской газете презрительно, точь-в-точь как интеллигенция сегодняшняя — к федеральному телевидению и массовым газетам двадцать первого века. «Чего изволите?» – так обыкновенно передовые люди называли газету. И правильно называли. «Новое время» руководствовалось двумя принципами: не бодаться с властью (а, желательно, идти с ней в ногу) — это первое, и быть интересной массовому читателю – это второе.

И власть, и массовый читатель за сто лет изменились мало. Или вовсе не изменились. По-прежнему власть любит, когда её любят, и не любит, когда её не любят. Массовый читатель тоже доволен, когда его по шёрстке, и терпеть не может, если расчёсывают частым гребнем, выдергивая репейники и колтуны.

Как следствие, читать газету было интересно прежде и любопытно сегодня. Будто садишься в машину времени, мгновение – и ты в прошлом. Но путешествие в прошлое всегда есть путешествие в будущее. Зная день вчерашний, несложно предсказать день завтрашний, если, конечно, не вдаваться в детали. Фантастов часто упрекают, что вот-де не угадали почти ничего, а то, что нагадали, не сбылось. Отчасти это и верно, но дело писателя — не предсказывать конструкцию дирижаблей и велосипедов, а показывать взаимоотношение людей во время велопробегов, межконтинентальных полётов и вторжения марсиан. С этим-то писатели справились.

Справилась ли суворинская газета? Уровень «Нового времени», пожалуй, повыше, чем уровень сегодняшних полутаблоидов. В «Новом времени» публиковался Чехов, критический отдел вёл жёлчный, злобный и умный Буренин, а, к примеру, шахматный – Чигорин, претендент на шахматную корону. То же можно сказать и о других разделах. Хорошая, добротная газета. А новости — что новости…

Вот пример: «В Индии близ Нагпура произошло столкновение поездов. Убито 28 индусов, ранено 16 человек, из них 2 европейца». Найдите отличие от новостей сегодняшних: «По крайней мере 18 человек погибло при крушении поезда в Западной Индии во время сильных муссонных ливней. Пассажирский поезд сошёл с рельсов, когда он примерно в 6:10 по местному времени (1:40 по Гринвичу) пересекал реку близ побережья Конкана в западном штате Махараштра».

Нет, детали разнятся, но суть, суть…

Суть та же.

А реклама!

Леденцы от кашля «Пушкин» – по апломбу и наглости не уступают дню сегодняшнему.

Или предложение надомной работы:

Напомню, что сто рублей в те времена равнялись семидесяти граммам чистого золота. Зарплата интеллигента средней руки, хорошего мастера. Или годовая зарплата чёрной прислуги.

Наконец, вещь настоящая, и тут же «остерегайтесь подделок». Видно, что тогда, что сейчас «Панаксоники» были в ходу.

Но реклама рекламой, а политика политикой. Политические обзоры были и глубоки, и серьёзны, но у читателя возникало стойкое убеждение, будто парламент есть говорильня, не более того, оппозиция слаба и ничтожна, а большевиков и Ленина нет и в помине. Царя же все любят, кроме презренных иноверцев (отнюдь не мусульман), и нет никакого сомнения в том, что Николай Второй успешно доцарствует на славу нам и на страх врагам не только до восемнадцатого года, но и до двадцать четвёртого.

Посмотрим, удастся ли вырваться из наезженной колеи и прожить ещё хотя бы лет двадцать без великих потрясений.

Хотя… Хотя вдруг лет этак через сто именно наши дни будут казаться наиболее насыщенными из всех дней века двадцать первого? Люди летали через океан, отдыхали на пляжах Средиземноморья, ездили на казённую службу в личных автомобилях, а на выходные отправлялись на дачи смотреть в телескоп звёздное небо. Разве этого мало, подумает человек, запираясь в землянке от саблезубых крысюков в надежде пережить ещё одну Ночь.

Высотное строительство как способ предотвращения бунтов и революций^{408}

Есть в русском языке изречения, затёртые до блеска. Употребляемые постоянно, они постоянно же оказываются к месту, не теряя ни актуальности, ни правдивости. «Бывали хуже времена, но не было подлей» – одно из них. Некрасов позаимствовал его у Надежды Хвощинской, позаимствовал и перечеканил, но не удивлюсь, если мысль эта имеет галльский стебель и римский корень. Трудно найти в мировой истории период, когда критический ум не нашел бы в окружающей действительности гору подлости, и какую гору! Для Европы – Монблан, для Африки – Килиманджаро, для Азии – Эверест. Мало-мальски совестливый человек не может не прийти в расстройство от несовпадений декларируемых государственными людьми задач с задачами, решаемыми государственными людьми каждодневно. И от этого несовпадения начинает хандрить. Кажется ему, что живёт он в проклятое время, живёт зря, впустую тратя отпущенные дни. Оно и в самом деле печально: строишь домны, вычисляешь площадь треугольника, учишь детей основам физики с биологией, а рядом творится такое… Такое, что моментально перечёркивает дело всей жизни. Домну останавливают навсегда, детей сажают на иглу те, кто должен от иглы оберегать. Нехорошо как-то.

А когда вдруг узнаёшь, что сановник такой-то за годы службы государю стал миллиардером, то становится тошно. Ведь обещали, клялись, приносили присягу.

Ну, обещали. Ну, клялись. Вольно ж было верить! Самому себе порой обещаешь и торжественно клянёшься после попойки: всё, больше эту водку – никогда! Или, если непьющий, то, сходя с весов, клянёшься не есть сдобы, жирного, солёного, вкусного, обещаешь себе же заняться физкультурой, гулять часа по два перед сном, плюс по часу на рассвете, и обещаешь искренне, от сердца. Но проходят дни, обещания забываются. А килограммы растут.

Ну почему ж это не было подлей? Количество подлости, если под ней понимать несоответствие деклараций и действий, во все века примерно одинаково. Сановники богатеют на фоне стенающего народа? А Сашка Меньшиков разве не разбогател сказочно? Потёмкин? Братья Орловы? И это я называю людей, чей вклад в историю несомненен, людей, которые делами своими послужили к вящей славе России.

А уж всякие надворные советники Земляники… Такое уж у них свойство, у обыкновенных людей: став чиновником, начинают злоупотреблять. Мы, люди необыкновенные, конечно, другие. Мы – ни-ни. Сделай меня царь министром, я бы хлеба у сироты не отнял, вдовицу бы не разорил, брал только там, где и не брать грешно – на военных подрядах да строительстве бесполезных учреждений. Да не ведает обо мне царь.

И насчёт бегства капиталов за границу переживать не стоит. Чужой капитал, что чужая жена: какое нам дело, где, когда и с кем. И потом, что такое капитал сегодня? Фабрики и заводы, земли и руды по-прежнему остаются в стране, а капитал – лишь электронное выражение бумажных денег. От того, что электронное выражение уйдет за рубеж, какой вред?

Опять же не нужно забывать, что в истории нередко случалось, что первейшие российские промышленники тоже при случае норовили отъехать кто в Лондон, кто в Париж. Потомок Демидова, того самого, починившего пистолет Петра Алексеевича Романова и ставшего затем крупнейшим оружейником державы, вдруг приобрёл титул князя Сан-Донато со всеми полагающимися регалиями. И ничего. Никто князюшке дурного слова не сказал (хотя в России титул за Демидовыми признали сорок лет спустя, уже за племянником первого князя).

А скандалы, что скандалы. Принято думать, что где большие деньги, там и скандалы. Ан нет, приглядитесь: особенно злые скандалы там, где деньгами не пахнет, а пахнет подсолнечным маслом и жареной рыбой. На коммунальных кухнях и местах, им подобным. Или понаблюдайте обезьян в природе, в питомнике, в зоопарке: денег ни копейки, а как затеют свару, то будут браниться, пока альфа-самец не пресечёт, а если альфа-самца нет, то и дольше.

Нецелевое расходование денег при строительстве? Будто Суэцкий канал строили честно. А Панама так и вообще стала именем нарицательным. Видно, никак без жульничества не обойтись. И хочется, а – никак. Нужно научиться и в реальных условиях сохранять веселое расположение духа.

Одна из важнейших проблем современного общества есть проблема сосуществования народа и власти в одном пространственно-временном континууме. И обывателю неудобно, и министру. Вот если бы разнести нас во времени, или хотя бы в пространстве, сразу бы полегчало. Конечно, мы и сейчас не часто пересекаемся, но всё же, всё же… И воздухом дышим почти одним, и по улицам передвигаемся порой тем же самым. Кому от этого хорошо? Мне, зависшему в пробке, или сановнику, который мимо пробки едет, и чудится ему холодный взгляд оптического прицела? В итоге и у него, и у меня психика подвергается совершенно зряшным нагрузкам. Ни к чему это.

Не пора ли вернуться к проекту Дворца Советов? С учетом произошедших в стране изменений – нового Дома Правительства?

Не обязательно снова разрушать храм, напротив, Дом Правительства можно построить в отдалении, на пустоши, где-нибудь между Санкт-Петербургом и Москвой. Даже крупнее того, который начали строить в тридцатые годы прошлого века. Сегодня четыреста пятнадцать метров ввысь – не рекорд. А нам желателен рекорд. Власть частенько не поспевает за прогрессом. Александр Освободитель ездил в обыкновенной, а не в бронированной карете, и охрана у него была совершенно несовременной. Франс Иосиф так до последних дней и не пользовался ни электричеством, ни телефоном. Никита Хрущёв не выучился печатать на машинке. Разве хорошо?

И тут я прочитал про китайский Дом Неба. Вот то, что нам нужно! Двести двадцать этажей, четыре с половиной тысячи квартир! Вся элита как раз и поместится. Перефразируя императора Павла, государственной элитой будет считаться тот, кто живет в Доме Правительства и только до поры, покуда его оттуда не попросили. Все ветви власти под одной крышей. Чтобы ни одной минуты зря не тратили на переезды и перелёты. Оно и небезопасно – ездить по дорогам, были прецеденты (вспомним хотя бы Машерова или эрцгерцога Фердинанда). И летать небезопасно, взять хоть претендентов на президентство недавнего времени. А тут всё под рукой. Не дозвонился до генпрокурора – послал вестового, никаких проблем. И продуктивно, и охранять элиту вместе можно куда эффективнее, чем поодиночке. Чего уж скрывать: если первейших лиц государства охраняют отменно, то просто первых уже попроще. А элите второго уровня, тем более третьего и вовсе приходится уповать на случай. К тому же история бунтов показывает, что они, бунты, порой вспыхивали из-за причин мелких, вздорных, и оттого непредсказуемых и непредотвращаемых. Редко ли давали матросикам борщ с душком? А вот четырнадцатого июля девятьсот пятого года на броненосце «Потемкин» люди вдруг не стерпели. Или вспомнить восстание Спартака…

Нет, поскольку бунт всегда возможен, лучше не допускать столкновений с бунтовщиками в принципе. Вокруг Дома Правительства расквартировать верные войска в три кольца. На всякий случай. Поставить первейшую в мире систему ПВО/ПРО. Запретить гражданской авиации полеты в радиусе ста километров. Или ста пятидесяти. Организовать круглосуточное барражирование воздушного пространства боевыми дирижаблями – на случай пролёта диких дронов. Из Дома Правительства без нужды не выходить. Встречи с народом проводить дистанционно. Таким путём удастся если не ликвидировать полностью противоречие между народом и властью, то существенно его ослабить, поскольку сила противоречий падает пропорционально квадрату расстояния между элитой и народом (впрочем, это ещё нужно подтвердить опытным путём).

Конечно, множество вопросов нуждается в детальной проработке. Как, например, быть с челядью? Жить ли и ей в Доме Неба, или построить флигель рядышком? Чем больше челяди, тем выше вероятность появления какого-нибудь Халтурина с динамитом. Нет, брать самых надёжных, проверенных временем. Лучше меньше, да лучше. Вустер, помнится, обходился одним Дживсом, но в России и Дживсов мало, да и Вустеров не в избытке. Но к чему думать о Вустерах? Они и сами о себе позаботятся. А о нас заботится власть. Взять хоть очередную инициативу Министерства Культуры по борьбе с интеллектуальным пиратством. Примут его, и у писателей, композиторов, артистов и режиссеров уровень жизни сразу повысится. А у приноровившихся читать, слушать, смотреть, в общем, пользоваться плодами искусства и культуры даром – понизится. Вряд ли они станут меньше пить, а вот меньше читать – очень может быть.

Правда, на ум почему-то приходит прежняя инициатива, постановление 829, то есть налог на е-носители, долженствующий компенсировать потери от несанкционированного копирования. Ни суммы собранных по этому налогу средств, ни судьба этих средств общественности не известны. Музыканты и режиссеры как-то не радуются, напротив. Но инициатива минкульта позволит существенно урезать сетевые свободы. Заглянуть в каждый компьютер, прокопаться в трафике. Порой даже думаешь, что целью инициативы как раз и является урезание сетевых свобод, а страдания писателей да режиссеров служат лишь поводом. Но если министерству культуры поручат претворять закон в жизнь, и пиратам, и потребителям опасаться нечего. Нет у минкульта рычагов воздействия. Другое дело, если министерство культуры будет работать под одной крышей, рука об руку с полицией, госбезопасностью и прокуратурой. Тогда да, тогда культура достигнет и превзойдет.

Но для этого нужно построить Дом.

Иллюзии как высшие ценности человека прошлого, настоящего и будущего^{409}

За иллюзии человек цепляется порою яростнее, чем за собственную жизнь. Оно и понятно: борьба за жизнь ведётся человеком уставшим, измученным слабостью, болезнями, осознающим, что так ли, иначе, а никуда не денешься. Иллюзии же большей частью есть прерогатива молодости, когда и кровь горяча, и броня крепка, и танки наши быстры. Землю в Гренаде необходимо в кратчайшие сроки (непременно в кратчайшие, это архиважно) отдать крестьянам! Каждой проститутке вручить по швейной машинке, и жизнь тут же станет прекрасной! Стоит взорвать царя, и народ возьмётся за топоры, отчего наступит долгожданное счастье! «Бакшиш» – лучшая команда в мире, лишь всеобщая коррупция не даёт ей пробиться во вторую лигу российского футбола!

И всё с восклицательными знаками. Впрочем, для лозунгов предложения получились слишком длинными, нужно бы короче: «Бакшиш лучше всех», «Даёшь Гренаду!», «Долой царя!» и тому подобное. Чтобы на одном дыхании кричать.

С возрастом, правда, приходят сомнения. Так ли уж необходимо коллективизировать гренадских крестьян, действительно ли счастье неразрывно связано с топором, стоит ли тратиться на швейные машинки, может, пишущие подойдут проституткам лучше?

Признать, что поклонялся не тем богам, что зря проливал кровь, свою и чужую, трудно. А если непрошеная совесть нации вдруг начнет нудить и стыдить, становится совсем худо. Хорошо бы право на иллюзию закрепить законодательно. Чтобы всякий, покусившийся на святое, получил то, что заслуживает: двушечку, пять лет, все десять без права переписки…

Правда, иллюзии противоречивы, и, защищая одни, можно ушибить другие. Тут следует решить, какие из них социально полезные, а какие – вредны. Но можно и не решать, а определять в ходе процесса, поскольку процесс можно предсказать в целом, но невозможно предсказать частности.

Двадцать лет назад обязательным предметом высших учебных заведений был научный атеизм, и мы, будущие доктора, инженеры и агрономы, держали по нему, по атеизму, экзамен перед суровыми, но справедливыми преподавателями. Сегодня в светских вузах преподают или готовятся преподавать теологию, основы православной культуры, и на кафедры идут те же люди, что учили научному атеизму. А что будет ещё через двадцать лет? Ну как вернётся государственный атеизм? Или поднимется из глубин Ктулху? Нет, чеканить законы не стоит. Их лучше делать эластичными, безразмерными. На заводе резиновых изделий. Поскольку определённый разброд реальности присутствует всегда. Одно дело — жить в Махачкале, другое – во Владимире. И время одно, и страна одна, а реальности отличаются существенно.

Да и у своего порога находишь иногда то, о чём и не подозревал прежде.

Например, памятный камень Благовещенского кафедрального собора в Воронеже, мне ходьбы – десять минут неспешно.

Кто, когда, как? Хотелось бы подробностей.

Или это осколок параллельной реальности?

Плохо мы (ладно, я) знаем историю. Знания заменяем верой, но и в вере мы (опять ладно, я) некрепки.

Смутить нас (меня, меня) легко, смутить, сбить с толку, заставить говорить, что белое – это в перспективе красное, а красное – созревшее белое.

Сегодняшняя фантастика во многом и живёт подменою понятий. Вы думаете – валет червей, ан нет, перед вами король пик. Самый ходкий в последние годы сюжет – перемещение в прошлое, оно же попаданство. Простой парень (значительно реже – девушка) нечувствительно оказывается при дворе какого-нибудь владыки. Ивана Грозного, Петра Великого, но чаще перемещается недалеко, в тридцатые годы прошлого века. Быстренько знакомится с Берией, а лучше со Сталиным, и начинает служить обоим не за страх, а за совесть, улучшая и без того отменную реальность. Подсказывает, кто из генералов хорош, кто плох, а кто и вовсе Власов. Рисует, как умеет, схему автомата АК-47 и ядерной бомбы. Рекомендует наилучшую схему расположения войск на июнь сорок первого года. А также высказывается о целесообразности создания журнала фантастики с обязательностью подписки на него для каждого члена ВКП(б), комсомольца и пионера. Ну, и по мелочам: практиковать велопробеги по пересечённой местности, развивать дельтапланеризм и биатлон как военно-прикладные виды спорта, экранизировать Беляева и Жюля Верна, построить, наконец, Дом Советов в столице и общественные туалеты в губернских городах.

При всём разнообразии деталей мысли авторов, в общем, совпадают: сегодня, во втором десятилетии двадцать первого века, Великую Россию не создашь, поезд ушёл. В будущем просматриваются лишь мрак и туман. А вот прежде… при Сталине… при Петре… при Иване Грозном…

И вот что любопытно: попаданцы прежние, девяностых годов, бунтовали и шли наперекор власти, попаданцы же сегодняшние почти сплошь оппортунисты, коллаборационисты и карьеристы. Всего-то десять лет прошло, а как поумнели люди! Или устали. Или инстинкт подсказал, что корка хлеба лучше, чем ничего, а бутерброд лучше корки хлеба. При всём том душа жаждет великого. И в настоящем великого не видит. Быть может, потому, что большое видится на расстоянии. А великое большое – на расстоянии очень большом.

Хотя стоит только посмотреть под ноги, и поймёшь, что лучше бы не смотрел. Одно расстройство и оскорбление чувств.

Есть под Воронежем дачное место, Дубовка. В советские времена – пионерский рай. Лагеря летнего отдыха тянулись на километры, один за другим. Растут в Дубовке не только дубы, но и сосны, и множество других деревьев и кустарников. Воздух лёгкий, прозрачный, бежишь по дорожке – как на крыльях несёт. Но мне там всегда было не по себе. Как на кладбище. На кладбищах я себя чувствую скверно. Не от страха, не от осознания будущего, просто физиология такая. Мороз по коже и зуд в голове. Думаю, ничего сверхъестественного в подобной реакции нет, просто на кладбищах в воздухе присутствуют продукты распада плоти, пусть и в мизерных количествах. А у меня на эти продукты гиперчувствительность, что-то вроде аллергии. У других на пыльцу амброзии, на мёд, на шоколад, а у меня вот на останки.

Студентами мы ездили в Дубровку отдохнуть и развлечься, мяч погонять, на солнце позагорать. Двадцать минут электричкой, а электрички ходили по пяти в час. Проезд стоил копейки, точнее, копеек пятнадцать. А вокзал рядом с институтом. После лекций подхватились да и отправились.

Но было мне в Дубовке неблагостно. Май, светлый лес, чудная солнечная погода, цветы лесные да полевые, а меня знобит, и в голове будто муха летает. Я и перестал в Дубовку ездить.

А спустя много лет узнал, что Дубовка, оказывается, была расстрельным местом. Убивали людей сотнями, тут же прикапывали, а потом опять убивали. И женщин, и детей, но больше всего, конечно, мужчин. Гитлеровские войска до Дубовки не дошли, потому пришлось признать виновными в расстреле органы госбезопасности. Даже не виновными, никто никого не обвинял, не судил. Приняли к сведению – погорячились в тридцатые годы, допустили перегиб.

Этой весною раскопали очередные расстрельные ямы, на двести восемь черепов с характерными повреждениями затылочной кости (трупы-то вперемешку, по черепам только и считать число жертв), а сколько закопано в Дубовке всего, сказать сложно. До сей поры счёт идет на тысячи, а сколько ещё найдут… Ищут не власти, разумеется, ищут подвижники.

Характерна реакция общества, заключающаяся в отсутствии сколько-либо заметной реакции. Пятое место в Евровидении – буря эмоций, возмущение происками мировой закулисы. Актриса решилась на превентивную мастэктомию – другая буря. А тут сотни убитых, и – тишина.

К чему шуметь, нагнетать и очернять? Ведь это может оскорбить чувства верующих в бога Власти. НКВД — инструмент, механизм, исполняющий волю Верховного Существа – и Существа ли? Прикажет Существо сажать краеведов и статистиков – госбезопасность будет сажать краеведов и статистиков. Прикажет Существо сажать липы и клёны – будет сажать липы и клёны.

Я не думаю, что Воронеж – самый кровавый город России. Более того, уверен, что в расстрельном ряду он занимает место неприметное, дюжинное. Просто Дубовка оказалась слишком населённой, потому и нашлись расстрельные ямы. Полагаю, что такие ямы имеются в пригороде всякого губернского города. Астрахань, Белгород, Владимир, Рязань, Тула, Ярославль – без пропусков.

Сплошь.

Посоветовать, что ли, Лаврентию Павловичу крематории строить? Чтобы не смущать ни верующих, ни неверующих будущих времён.

Огюст Бланки, пламенный революционер и отец альтернативной истории^{410}

Говорят, у Михаила Тухачевского во дни антоновского мятежа на столе рабочего кабинета всегда лежала открытой «История Пугачёвского бунта» Александра Сергеевича Пушкина. Шёл ли поезд, стоял ли, а в салон-вагоне молодой полководец, перечитывая в минуты затишья классика, примерял роль Суворова на себя, а роль злокозненных бунтовщиков – на тамбовских мужиков. Следует учесть, что Тухачевский ко времени мятежа был натурой вполне сложившейся и книги читал более для душевного комфорта, нежели для поиска примера, личности, с которой стоило бы делать жизнь.

Другое дело — молодёжь. Не стоит переоценивать влияние, оказываемое литературой на юные неокрепшие души, но не стоит и недооценивать его. Капли камень точит, а уж душу… Только, конечно, капать эти капли должны беспрестанно и в одно и то же место. Если изо дня в день являть зелёной поросли подобранные специалистами примеры служения Отчизне, в форме романов ли, повестей или же высокохудожественных драматических произведений, то на выходе вероятность получить гражданина и патриота будет существенно выше, нежели в случае полного игнорирования преподавания литературы как способа воспитания подрастающего поколения. Тут ещё, безусловно, важно, чтобы литературные примеры не расходились с действительностью, а если и расходились, то не слишком, но это уже вопрос мастерства. Мастер так опишет вымышленный мир, мир, где рабочие отказываются от премии, жёны — от мужей, а лошади — от сена, что мурашки по коже поползут от узнавания: вот она, правда! За неё и кровь пролить не грех! Может, и мне отказаться от зарплаты, сдать мужа в ГПУ, а самой уехать на Новую Землю или Камчатку, добывать столь нужный стране русин? Запишите меня в добровольцы!

Халтурщик же и родной, до травинки знакомый, двор изобразит с виду похоже, тараканов запечных не забудет, и дворник Абдулка есть, и перебои с водой, той, что из крана, а народ всё равно не поверит: паскуда, говорит, и клеветник.

Вот я и думаю, случайно ли наше поколение воспитывали на лишних людях или же специально? Вспоминаю уроки литературы, и что? Онегин – лишний человек, Чацкий – лишний тоже, Печорин лишний, Рудин лишний, Обломов, само собой, опять лишний… Вишнёвый сад лишний до последней вишенки. За кого ни возьмись – нет позитивных примеров. Нет бойцов. Одна рефлексирующая интеллигентщина.

Вот в итоге и вышли из советской школы люди, умеющие кто лучше, кто хуже критиковать окружающую действительность, посмеиваться над властью, порой проявляя недюжинное острословие, но к настоящему делу способные мало. Ни забастовку организовать, ни партию возглавить, не говоря уж о вещах более серьёзных.

Младшие, максимум старшие научные сотрудники навсегда. Участковые врачи навсегда. Учителя народных школ навсегда. Армейские капитаны навсегда. И правда, какой из Обломова или Чацкого партийный вождь, генерал или директор мебельного магазина? Смешно. А ведь все мы — обломовы, чацкие и онегины в одном флаконе, каждый из нас по-своему чацкий. Только без имения, в том-то и зло, в том-то и закавыка. Хочется порой бросить в лицо начальству дерзкое «тошно мне прислуживаться, Амнеподист Иванович, да и на вас смотреть тошно, уеду лучше я на пару лет в Париж», да и баста. Однако ж бодливой корове не до Парижа.

Тот же критикан, ниспровергатель основ, но ниспровержения его дальше слов не идут, по крайней мере на страницах «Отцов и детей». Характер тяжёлый, язык острый, но, быть может, это и потому, что, в отличие от Чацкого, наследует он двадцать две души, а не четыреста или триста. Потому и желчи в нём вдесятеро больше.

Хотя Тургенев даёт нам возможность мечтать, что Базаров – это революционер на каникулах. Отдыхает, поправляет здоровье перед новыми баррикадами. Что прежних баррикад за Базаровым не значится, то ничего, то спишем на конспирацию. Но кто тогда Базаров на идейной шкале? Народоволец? Шампанским не брезгует, и вообще… Вряд ли. Время народовольцев, людей искренних на все двести процентов, ещё не пришло. Коммунист марксистского толка? Тоже не очень похоже, никаких речей о роли пролетариата от него никто не слышит. Околореволюционный фразёр? Тут ближе, поскольку, кроме фраз, ничем иным Базаров не отличается. Хотя… Павлу Петровичу-то на дуэли он ляжку прострелил, а ведь стрелял не целясь. Для пистолетного выстрела – сходились с тридцати шагов – очень недурно. Быть может, готовился в цареубийцы?

Я, помнится, не на шутку интересовался политической палитрой тех времён и пришёл к выводу, возможно, и спорному, о том, что Базаров – бланкист.

И сразу спокойствие снизошло на меня. Вот он, герой моего романа. Даже не Базаров, нет. Сам Огюст Бланки, которому литераторы-фантасты непременно должны поставить памятник. Все мы вышли из Луи Огюста Бланки.

Современники видели в Бланки только и исключительно революционера. Действительно, человек жизнь положил в попытках насильственным путём изменить существующий строй. И существующий строй это чувствовал очень хорошо: из семидесяти пяти лет жизни тридцать семь существующий строй продержал Бланки в тюрьмах. По сравнению с этим годы, проведённые в заточении Эдмондом Дантесом, впоследствии графом Монте-Кристо, кажутся сроком вполне умеренным. Впрочем, тридцать семь лет заточения Бланки складывались из разных сроков, и каждый из них основывался на реальных антиправительственных деяниях. Мятеж, арест, тюрьма, мятеж, арест, тюрьма – вот краткое описание романтической жизни подлинного революционера. К революционерам-теоретикам (с Марксом они были современниками) Бланки испытывал снисходительный до пренебрежения скепсис, считая, что научные теории построения коммунистического общества выдумывают для того, чтобы оправдать собственную пассивность.

В освободительную и всепобеждающую миссию пролетариата не верил совершенно: оставь его, пролетариат, в покое — и никогда ничего дельного в политическом плане трудящаяся масса из себя не исторгнет. Так и будут терпеть, кряхтеть и мечтать о добром правителе, который, наконец, облегчит жизнь бедного люда, а те, кто посмышлёнее, бочком-бочком будут перебираться в хозяева. Потому и вести пропаганду среди населения не считал делом важным: если каждодневная собственная жизнь, проходящая в тяжких трудах и несправедливости, не учит, чему могут научить краснобаи, пусть даже они полны лучшими намерениями? Да и в благородство человечества в целом и пролетариата в частности Бланки тоже не верил. Знал: всегда найдётся человек, который вождя, агитатора, просто своего соседа возьмёт да и предаст, порой из корысти, а часто и безвозмездно, из одно лишь зависти. Ведь предавали! И самого Бланки, и всех остальных революционеров, начиная от древних времён и кончая нашими днями.

Точно так же не верил Бланки в благотворный порыв масс. Что массы? Куда их поведут, туда они и побегут, охотно ли, в силу ли привычки быть ведомыми, но побегут. Толпа — она и есть толпа, а феодализм или буржуазия лишь способствуют укоренению в ней самых низменных чувств. Другое дело — коммунизм: станет коммунизм главенствующей силой, тогда-то и начнется рост сознательности в пролетариате, тогда-то человек и научится видеть дальше собственного носа, действовать ради блага перспективного, а не сиюминутного. Но не прежде того. И потому специально вовлекать широкие массы в революцию и бессмысленно, и вредно. Революцией должны заниматься решительные, энергичные, подготовленные люди, счёт которым идёт не на миллионы, а на тысячи. В лучшие годы сторонниками Огюста Бланки считали себя как раз тысячи людей, но подготовленных и решительных среди них оказалось не так уж и много. Впрочем, Бланки знал, что каждому человеку, даже подлецу, можно найти революционное применение. Решительные люди путём внезапной атаки способны захватить власть, а затем, чтобы эту власть удержать, просто обязаны установить диктатуру революции. С соответствующими диктатуре институтами и инструментами.

Бланки участвовал во множестве мятежей. Писал инструкции к вооружённым восстаниям, указывая диспозицию сил, какие учреждения нужно брать в первую очередь, какими можно пренебречь, как обороняться и как нападать. Это касалось Парижа девятнадцатого века. Пиши он про Москву века двадцать первого, я бы не рискнул об этом даже заикнуться: экстремизм. Да, всякий революционер — Бланки, Ткачёв, Каляев, Свердлов или Ленин – безусловные экстремисты. И положение, когда в городе есть проспект Ленина, улица Каляева и площадь Свердлова и в то же время градоначальники – миллионщики, чем и гордятся, кажется дурным сном. А ну как проснусь?

В лучшие времена ударный отряд боевиков-бланкистов составлял две с половиной тысячи человек. Немало. В ту пору, кстати, Бланки был известен под партийным псевдонимом «Старик». Для получивших образование в двадцать первом веке напомню, что этой же кличкой пользовался Владимир Ульянов, безусловно, не случайно.

Но все вооружённые выступления Бланки оканчивались одинаково. Суд и тюрьма. Побед не было вовсе, как, впрочем, не было их ни у Маркса с Энгельсом, ни у народовольцев, ни у карбонариев.

В одной из тюрем, «Торо», Бланки задумывает и осуществляет давнее желание – пишет космогонический труд «L’Eternite dans les astres» («Вечность в звёздах»), которая и была издана в Париже одна тысяча восемьсот семьдесят второго года. Сенсаций этот труд не произвёл, скорее, прошёл незаметно: не таких трудов ждали от истового революционера.

Однако сейчас, в двадцать первом веке, в нём мы находим идеи воистину актуальные, во всяком случае, актуальные для писателей-фантастов, работающих в жанре альтернативной истории и разрабатывающих жилу параллельных миров.

Поскольку, как считал Бланки, Вселенная бесконечна, а число составных элементов её относительно невелико, это неизбежно приведёт к повторению миров. Каждая планета бесчисленно повторяется в безграничной Вселенной. Отсюда и повторение судеб, как общества в целом, так и человека в частности. Но повторение не абсолютное: «существует и такая земля, где человек следует по пути, которым его двойник на нашей Земле пренебрёг. Его существование раздваивается на двух планетах, затем раздваивается во второй раз, в третий, тысячи раз. Таким образом, у человека есть бесчисленное количество двойников. Тем, чем каждый из нас мог бы быть в этом мире, он станет в каком-либо другом… Так и великие события нашей планеты имеют варианты… Англичане, быть может, множество раз проиграли сражение при Ватерлоо, там, где их противник не сделал ошибки Груши… Каждый человек вечен в каждый отдельный момент своего существования. То, что я сейчас пишу в камере Быка, я писал и буду писать в течение всей вечности, на таком же столе, на каком пишу в настоящую минуту, в такой же одежде, в таких же обстоятельствах».

Как водится, величайшее открытие проглядели. Великое видится на расстоянии. Конечно, космология сегодняшняя склоняется к тому, что Вселенная всё-таки конечна и число комбинаций, в которые способны выстроиться составляющие элементы мира, намного превышает число возможных планет. Но как знать, как знать… Вдруг естественное чувство бесконечности, охватывающее человека при взгляде на звёздное небо, имеет под собой основу и вскоре появится другой великий учёный, который авторитетно скажет: «Нет дна у Вселенной»!

И тогда романы, выходящие сегодня дюжинами, станут подспорьем для путешественников межмирья. А бланкизм из политического учения превратится в учение просто.

Сватовство Пушкина к Наталье Гончаровой кончится ничем, и Александр Сергеевич доживёт до отмены крепостного права. Сватовство же Лермонтова к Вареньке Лопухиной, напротив, увенчается успехом, и Михаил Юрьевич ещё будет браниться с «Отечественными записками» господина Некрасова. Эрцгерцог Франц-Фердинанд откушает несвежей форели и роковой день двадцать восьмого июля четырнадцатого года проведёт между постелью и ватерклозетом, избавив тем мир от войны.

Всё ещё может быть.

Большая статистика: наука, магия, искусство для искусства?^{411}

Долгое время я верил на слово Ильфу и Петрову. Статистика знает всё! Да и как не знать, если тысячи, нет, миллионы людей ежедневно пишут всякие бумажки: доктор отчитывается, сколько больных принял сегодня в поликлинике и на дому, кладовщик – сколько гвоздей и досок отпустил на нужды ремонта школы, кассир – сколько билетов взыскующие зрители купили на премьерный спектакль, гаишник – сколько штрафов оформил за любовь русского человека к быстрой езде (тут Гоголь, пожалуй, неправ: быструю езду любит не только русский, а всякий). Со стульями, правда, неувязка вышла, но с той поры и её, поди, ликвидировали.

Прежде не то. Прежде какая статистика? Прежде всё было просто, по-домашнему. Примерно так:

Отмена патриархально-беспечного крепостного права (действительно, чего считать, если бабы новых народят) и переход на рельсы бездушно-требовательного капитализма заставили таки заняться статистикой самым серьёзным образом.

«В четвёртом заседании я докладывал свою карту, над которой работал две ночи сряду (Б-г помог мне совершить этот труд безо всяких пособий!) и по которой наглядным образом можно было ознакомиться с положением трактирной и кабацкой промышленности в России. Сердце России, Москва, было, comme de raison {разумеется}, покрыто самым густым слоем ярко-красной краски; от этого центра, в виде радиусов, шли другие губернии, постепенно бледнея и бледнея по мере приближения к окраинам. Так что Новая Земля только от острова Колгуева заимствовала слабый бледно-розовый отблеск. В заключение я потребовал, чтобы подобные же карты были изданы и для других стран, так чтобы можно было сразу видеть, где всего удобнее напиться», – это, понятно, уже Салтыков-Щедрин.

А Чехов приобщился к статистике всерьёз, жертвуя не только временем, но и здоровьем. Сначала на Сахалине, а затем и во время всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года. Увы, доверие к сухим числам порой и подводило его: так, Мелихово, на бумаге выглядевшее весьма лакомо, на деле огорчило Антона Павловича. И кто надул! Свой брат, творческий человек (художник Сорохтин) и надул! Вот и верь после этого людям и цифрам. Однако унывал Чехов недолго и, взявшись за дело, превратил поместье если не в вишнёвый сад, то в безубыточное хозяйство наверное.

А потом в страну пришёл социализм. «Социализм – это учёт и контроль», — разъяснил Ленин, и двадцать пятого июня тысяча девятьсот восемнадцатого года Совет Народных комиссаров утвердил «Положение о государственной статистике». Девяносто пять лет назад. Скоро юбилей.

Вот тут статистика и расцвела.

Известно, что прочность цепи определяется прочностью слабейшего звена. А «чудесатость» цепи – «чудесатостью» любого звена. В послереволюционной России слабейших звеньев было во множестве. Малограмотность в сочетании с апломбом – качество, встречающееся среди руководящего состава революционных лет нередко. Любимой присказкой человека во френче была «Я, конечно, академиев не кончал», после чего руководитель начинал воспитывать и поучать тех, кто кончил начальную школу, не говоря уже о гимназии. Носом по столу, слева направо и справа налево. Поскольку и школа, и гимназия ума всё-таки вкладывала, подчинённые дух времени уловили, лишнюю образованность спрятали и стали радовать начальство хорошими показателями, а печалить плохими перестали. Выходило «всё чудесатей и чудесатей». Выполнять планы было мало, их следовало перевыполнять. Но в меру. «Досрочно уберём урожай!» – никакое не ехидство не пахнущего шипром автора (кстати, нарочно искал одноименный одеколон, естественно, фабрики «Новая Заря» – и не нашел!), а реальный лозунг развитого социализма. Если же учесть, что и сев, к примеру, яровых тоже завершали досрочно, то есть прежде рекомендованной агрономами поры, неудивительно, что зерно приходилось покупать за океаном. Квартальные, годовые и пятилетние показатели потрясали воображение. Полки магазинов тоже потрясали, но уже в другую сторону. К несовпаденью стали привыкать. За обувью, одеждой, индийским чаем и круглыми батарейками к приёмнику «ВЭФ» ездить в столицу.

А на досуге, в поездах и электричках, размышляли: а как, собственно, сравнивают современные достижения с тринадцатым годом? В техническом смысле – как? Да и не с тринадцатым, а просто, вообще? Да взять хоть обувь. Одно дело – матерчатые чуни «здравствуй, пенсия», другое – кожаные сапожки югославского производства. У меня две, а то и три пары чуней (впрок взял, вдруг и чуни исчезнут), у соседки – пара сапожек, кто из нас счастливее? Или сравнить кеды и лакированные туфли, детские сандалики и дедушкины валенки: по весу? по размеру? по расцветке?

Наконец, всей электричкой «Тула – Москва» решили: деньгами будут мерить, деньгами, поскольку они, деньги, товар универсальный, максимальной ликвидности и являются эквивалентом стоимости любых других товаров и услуг.

Загвоздка лишь в одном: деньги непостоянны. Возьмем метр: изготовили эталон из латуни в тысяча семьсот девяносто пятом году, четыре года спустя для пущей важности повторили в платине, и с тех пор он каким был, таким и остался (привязка к длине парижского меридиана, оранжевой линии спектра изотопа криптона или скорости света лишь уточняли, но не меняли величину метра). То ж и килограмм. Но деньги… Если бы меры длины и веса уподобились рублю, то метр сегодня был бы короче песчинки, а килограмм легче снежинки. А французский франк просто исчез, стал историческим памятником некогда богатейшей Франции. Потому пускать рубль в статистику – всё равно, что пускать лису в курятник.

Но – пустили.

Если уж в благословенном девятнадцатом веке считали, что в монаршей воле три копейки превратить в пятак (называлось это «порчей монеты»), то в веке двадцать первом опираться на деньги как на нечто незыблемое стало совершенно невозможно. Экономика неуклонно из ведомства знания переползла в ведомство веры. А вслед за экономикой — и статистика.

В плановой экономике с государства спрос особый, по крайней мере в теории. Поскольку частное производство и частная инициатива отсутствуют в принципе, и за круглые батарейки, и за велосипедные камеры, и за географические глобусы отвечает государство. Во главе с. Промахнёшься раз, промахнёшься два, и полстраны в ватниках образца тридцать седьмого года щеголяет. Конечно, ватник – одежда практичная: тёплая, грязи не боится, работать ни лопатой, ни топором не мешает, но перед заграницей неудобно. Плевать на неё, на заграницу, а всё равно неудобно.

Пришлось прибегнуть к обещаниям. Согласно принципам социалистического реализма. Планы по выпуску всяких пустяков, столь милых сердцу обывателя, от туалетной бумаги до личного автомобиля, приподняли над действительностью и устремили в будущее. Там, в будущем, в избытке будет и штанов грубой хлопчатобумажной материи синего цвета, и книг развлекательных жанров, и бритвенных станков класса «Синяя Борода», потерпите пятилетку-другую, всё будет.

Терпели, что ж не потерпеть. Теперь статистика проходит по графе «поэзия». Причём поэзия от жизни весьма далёкая, это вам не куплеты синеблузников. Ведь истинные поэты пишут не для читателя, что читатель. Пишут для себя. Про остров Русский, про Сочи, про Сколково – это я беру только отечественные примеры. Но в народе последнее время интерес к поэзии невысок. Не будоражит поэзия кровь, не зажигает глаза, не собирают поэты залы и стадионы. Несколько чудаков читают друг другу рифмованные или нерифмованные строки, издают за свой счёт альманахи, тем и счастливы. Современники не понимают – потомки оценят. Действительно, хороших стихов сегодня много, хотел было написать «на удивление много», а потом подумал: чему ж удивляться, время сегодня поэтическое, просто лицом к лицу лица не разглядеть.

Но статистика… Её олицетворяют три обезьяны: не вижу, не слышу, не скажу. Казалось бы, современные технологии должны и упростить сбор сведений, и придать сведениям больше достоверности. Но не получается. Много лет автовладельцы нашей области удивляются: в сорокалитровый бак автомобиля запросто вмещается пятьдесят литров бензина (привет Парижской палате мер и весов!), и всё подтверждается электроникой, не подкопаешься. К кому только не обращались по поводу этого феномена, никто разъяснить не может. Просто заранее всем всё простили, пообещав экономическую амнистию. Или фокусы со средней продолжительностью жизни: как за два календарных года она может вырасти на три биологических? Молчит наука. Или повышение зарплат: новый министр здравоохранения твёрдо уверен, что зарплаты у российских врачей преогромные, но просит – на всякий случай – писать в министерство, ежели что не так. То ли статистике министр не доверяет, то ли смутьянов, недовольных правдоискателей выявить хочет. Выявить, а потом того… Под стук вагонных колёс.

Отдельная песня – предсказания и пророчества. Опросы общественного мнения на животрепещущие темы – зачем их проводят, если результаты никакого значения не имеют? Добывать ли никелевую руду посреди воронежских благодатных чернозёмов? Живущие рядом с никелем говорят «нет» (а недвижимость окрест месторождения, всякие дачки и просто дома, дешевеет стремительно), но те, кто либо уже живёт в Лондоне, либо собирается туда со дня на день, говорят «да». Чей голос история услышит? Или определение лучшего мэра страны… Странные дела творятся на нашем корабле, и полагаться на одну лишь большую статистику опрометчиво. Следует заняться статистикой малой: лично, с простым карандашом и школьной тетрадкой, пересчитать спасательные шлюпки, места в них, числа перемножить, сравнить со списочным составом и начать мастерить плот из пластиковых баклажек из-под минералки, кока-колы и пива.

Война районных парикмахеров против Оккама: нескончаемый поединок^{412}

Бритву Оккама у нас любят. Как всё иностранное. А вот бритвы отечественные предпочитают не вспоминать. А ведь было, было! Особенно колоритны районные парикмахерские предвоенных годов. Представьте: вызывают председателя правления колхоза, счетовода и парторга в район, неважно зачем, обсуждать ли итоги пленума или же встречный план по мясозаготовкам. Нужно предстать. Приоденутся, сядут в бричку и по пыльной дороге, или в дождь, или в пургу – едут. Но перед тем, как явиться в райком, непременно заглянут в парикмахерскую: постричься, побриться и освежиться. Окультуриться. Лохматость и небритость райкомом не приветствовались, видел райком в небритости и лохматости неуважение к власти. В парикмахерской сельский актив и постригут, и побреют, и вдоволь набрызгают тройным одеколоном, после чего райком становился не таким уж и страшным.

Тут ещё следует помнить, что с бритвами в Советском Союзе были временные трудности, приходилось пользоваться контрабандным товаром, но, как известно, не всякий контрабандный товар – непременно заграничный. Выручали дореволюционные лезвия, но их требовалось, во-первых, иметь, во-вторых, уметь эксплуатировать, например править, и в-третьих, владеть навыками бескровного (или хотя бы малокровного) бритья. Умелый районный парикмахер был человеком известным, популярным и даже отчасти влиятельным. Обыкновенно в мало-мальски сносном уездном городке парикмахерских было несколько и между ними существовало острое соперничество. Клиентами одних были люди первой уездной категории, других – второй, а третьим доставались остатки.

При всей значимости у себя в деревне, колхозный председатель в районе относился ко второй категории населения, а если жалел чаевые (а он их нередко жалел, зная цену колхозному трудодню) – то и третьей. А третью категорию как бреют в России? Известно как. Из остатков и до крови. И бритвы самые негодные, и мыло хозяйственное, и одеколон разбавленный. И вот, вдохновясь разбавленным одеколоном, районный парикмахер начинал брить прижимистого председателя. Где кустик оставит, где рощицу, а где до кровушки доберётся, вампир. Освежит разбавленным одеколоном, оглядит критически полученный пейзаж, царапнет ещё разок-другой бритвой:

– Следующий.

И вся-то цена шедевру — сорок копеек, с одеколоном пятьдесят две.

В преддверии райкомовской головомойки, однако, чудачества парикмахера представлялись невинною забавой. Более того, казалось, что только так и можно бриться – с островками недельной щетины, соседствующими с островками ваты (там, где порез особенно удался). Сразу видно – не баре. А это в предвоенные годы особенно ценилось.

Да и в послевоенные тоже.

Зачем брить ровно, если допустимо и криво? Зачем чисто, если с огрехами интереснее? А сколько возможностей открывает одеколон, если его использовать творчески!

И после этого – Оккам! Да у нас каждый парикмахер Оккама за пояс заткнёт, особенно парикмахер сельский. Послушайте его в минуты досуга, когда старого секретаря райкома уже нет, а нового ещё нет и народ ходит в парикмахерскую жидко, послушайте – и откроете для себя бездну интересного. Нередко беседа с парикмахером влияла на судьбу, как чтение Голубиной книги. Иногда с последствиями, иногда без. А иногда последствия приходили позднее, от большого сомнения, вложенного разговорчивым парикмахером в умягчённый распаренный ум. И то! Представьте человека, поднаторевшего в истолковании мельчайших шероховатостей на половичке. Там, под половичком, нет, глубже, под досками пола, идёт схватка крыс, которые, конечно, велят себя называть бульдогами, но ни по виду, ни по повадкам разглядеть в них благородных животных нельзя никак. Ну да, мордатостью, массой тела они порой и превосходят бульдогов, но в остальном…

И вот знает человек, чьё крысиное семейство берет верх, чьи отныне в тайге шишки, а в степи руды, и до того ему хочется этим знанием поделиться, что вываливает он это знание на всякую обрабатываемую по долгу службы голову, не ведая, что творит.

А человек, выйдя в облаке одеколона на просторы окружающей действительности, начинает примечать странности там, где прежде видел сплошную ясность. Ну да, через две точки можно провести прямую, и только одну. Зато сколько можно провести кривых! Много ли в природе прямых линий? Горизонт, след метеора (с поправкой на трёхмерность небесного купола), иногда линия терминатора на Луне. Кольца Сатурна, взгляд с ребра. Как-то больше внеземного получается. Зато кривых на нашей планете – сколько угодно. Так почему же мир должен шагать по прямой, когда кривая ближе?

И начинается создание версий. Закваска конспирологической браги. Дело увлекательное, особенно если браться за него с душой. Долой простые, прямолинейные объяснения! Тем более что при ближайшем рассмотрении они и не простые, и не прямолинейные, а главное — не объяснения. В истории страны примеров – тьма. Да и во многих семьях, если покопаться, такое можно отыскать…

Взять хоть историю с сейфом товарища Свердлова. Если пройтись по ней бритвой Оккама, то дело ясное. Как предусмотрительный, многое повидавший в жизни человек, Яков Михайлович знал: фортуна переменчива. Вот и создал личный запасец. Случись что, он поездом ли, пешком или на аэроплане отбудет в Женеву, где сможет жить сам и кормить семью долго и счастливо. Но это скучно, как прямая через две точки. И парикмахеры начинают варить брагу.

Свердлов был человеком кристальной чистоты и брал деньги не себе, а партии. Придётся вдруг опять уходить в подполье — тогда и пригодятся николаевские десяточки, ювелирные изделия с драгоценными камнями, паспорта… А что партия про это ничего не знала и про сейф надолго забыла, так это бывает. Говорят, до сих пор в столице многие здания стоят заминированными. Их тогда, в сорок первом, на случай сдачи Москвы гитлеровцам соответствующим образом подготовили. На страх агрессору. А потом то ли всё было настолько секретно, то ли ответственные люди в войну погибли, но даже в фундаменте знаменитой гостиницы тонну взрывчатки отыскали, и когда – в двадцать первом веке! Это мне районный парикмахер говорил за верное. А тут какой-то центнер золота. Ну, два центнера. В масштабах первых месяцев экспроприации экспроприаторов величина значительная, но вряд ли рекордная. Такова первая версия.

Другая мне ближе: конечно, Свердлов брал золото не для себя: бежать с пудами золота даже и не практично, иное дело — бриллианты. Свердлов брал золото для партии, вернее, для блага партии. Разница есть. Много оказалось в партии людей случайных, людей примазавшихся. Откровенных мерзавцев. Молва даже приписывает Вождю слова о том, что иной мерзавец полезен Революции именно тем, что он мерзавец. Но как избавиться от мерзавца после того, как польза его исчерпается? А вдруг за это время мерзавец войдёт в силу и сам захочет избавиться от кого-нибудь? Ему, мерзавцу, это ведь раз плюнуть – избавиться-то. Навыки есть, моральных препон – никаких. Вот и готовил Яков Михайлович отряд верных, умелых и отчаянных людей, готовых чистить революцию от мерзавцев любого ранга. Для этого и паспорта, для этого и золото. Всякое дело идёт веселее, если нет перебоев в финансировании.

Что важно, люди эти (числом, думаю, не более дюжины, а лучше бы человека три-четыре, иначе вероятность предательства слишком велика) должны были быть подотчётны лично ему, повиноваться лично ему и выполнять приказы, отданные исключительно им. Чтобы в случае чего партия оставалась чистой, а вина на авантюрные действия легла на преданного, но склонного к перегибам Свердлова. Ну, может, и другие планы были у Свердлова, в чужую голову не влезешь, тем более в чужую мёртвую голову. Потому что Яков Михайлович в марте девятнадцатого года внезапно умер. Инфекция тому виной или кто-то создал свой отряд боевых революционных чистильщиков и опередил товарища Свердлова — вопрос среди парикмахеров спорный. Но сам факт, что сейф, набитый сокровищами, отыскался лишь случайно, позволяет, создавая новый учебник истории, использовать и бритву, и ножницы, и одеколон.

А взять пресловутый тридцать седьмой год и другие. Ага, плохой Сталин взял да и решил обезглавить армию, промышленность, науку и животноводство. Из врождённой вздорности характера. Простое объяснение, куда уж проще. Но возьмём бритву обыкновенную, не оккамовскую, побреем историческую бородищу, и что увидим?

Бездну. Ведь, рассуждая хладнокровно, вопрос «почему» остаётся не только не отвеченным, но даже не заданным. Положим, Тухачевского изъяли в целях профилактики, но чем мешал власти Дмитрий Дмитриевич Плетнёв, известный врач-терапевт, до извлечения из реальности возглавлявший НИИ функциональной диагностики и терапии?

Мы частенько в высказываниях власти слышим то, что хотим слышать, что привыкли слышать, и в меру собственного разумения трактуем, что из сказанного есть неприкрытая истина, что гипербола, что метафора. Возьмём хоть слова о перерождении руководящих кадров. Метафора, конечно же, метафора!

Но вдруг перерождение есть неоспоримый факт? Не только нравственное, но и физическое?

Стоит составить задним числом подборку фотографий известных лиц, как тут же призадумаешься, метафора ли. При этом стоит помнить, что фотографируют известных лиц специально допущенные мастера и гроссмейстеры фотографии, что существуют и гримёры, и обработка фотографий и что данные о функциональных показателях здоровья известных лиц составляют казённую тайну. Оно, лицо, в коме лежит, по Чейн-Стоксу дышит, а нам день за днём о работе с документами рассказывают. Ибо знают: так нужно.

Возвращаюсь к тридцатым: вдруг перерождение зашло настолько далеко и настолько широко, что терапевтическими методами поправить положение оказалось просто невозможно? Не действовали ни аспирин, ни неосальварсан, и даже рентгеновское облучение давало лишь кратковременную и нестойкую ремиссию?

В чём конкретно проявлялось перерождение? Тут простор для догадок огромный, а имеющие доступ к архивам института, руководимого профессором Плетнёвым, могут сразу браться за написание сценария сериала. Впрочем, если никто и не напишет (архивы, полагаю, давно подчищены), то представление можно получить, рассматривая известные офорты Франсиско Гойи.

И ведь это только разминка. Вчера я купил дюжину бритв. Но безопасных, безопасных…

Что делать во имя развития литературы в свете существования пиратов, классиков и духа времени^{413}

Предположим – только предположим! – что каждое литературное произведение обладает некой ценностью. Чтобы запутать дело, скажем, что это духовная ценность. Разовьём идею и допустим, что ценность ценности рознь, и потому их, произведения, можно ранжировать. Опять же допустим, что ранжирование произведений для человечества дело посильное. Одно произведение обладает ценностью в единичку, другое на троечку, третьему поставим твердую пятёрку. Оценивает произведение каждое поколение (как коллективное сознательное) по-своему, и оценки поколений предыдущих ни в грош не ставит. Будь сумма балов накопительной, поди, догони Гомера, Шекспира или Фенимора Купера. Нет, весь фокус, что идёт переоценка. Сегодня нам безразлично (или почти безразлично), кто получил Сталинскую премию по литературе за тысяча девятьсот пятьдесят первый год. Для справки только скажу: премии первой степени удостоились Федор Гладков за повесть «Вольница» и Галина Николаева (Волянская) за роман «Жатва». Ну и что? Давно растрачены та премия (почёт, уважение и сто тысяч рублей деньгами), давно рука досужего читателя не касалась страниц книг-лауреатов. Наново, всё оценивать наново! Нет, кое-какой авторитет прежние поколения имеют: Ильфа и Петрова, Дюма или Булгакова читают и по сию пору именно по рекомендации предков, но никакой авторитет, никакие увещевания «почитай, это необходимо для всякого прямоходящего человека» не выручат, если дух книги скис, превратился в уксус, а то и просто высох, один лишь налёт на стенке бутылки остался. А книг таких – высохших – Сахара.

Но с учетом форы во времени, масса книг на твердую пятерку, написанную прежними поколениями писателей, намного перевешивает книги современные, перевешивает явно и наглядно. Без тени сомнения. Нет, и сейчас пишут превосходные книги, даже больше, чем прежде, хотя бы в силу повальной грамотности и наличия свободного от добычи пропитания времени. Сравните год нынешний и год одна тысяча девятьсот тринадцатый, девятьсот двадцать третий, тридцать третий, сорок третий – даже и неловко как-то. Положим, последний мирный год империи, девятьсот тринадцатый, рисуется нынче если не раем, то его преддверием, но это только человеку «из благородных». А мужику, казаку, мастеровому в тринадцатом году было не до писаний беллетристики. Ему и читать-то некогда было, мужику или мастеровому.

А сейчас – есть когда. И читать, и писать. Это опять же по инерции («всё пропало! Рай утерян!») сегодняшнюю деревню рисуют как чистилище, место, где пьют, пьют и ещё раз пьют. Неправда! Не только пьют, но и пишут! По количеству писателей на десятину пашни Россия нынешняя далеко обошла Россию одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Так далеко, что порой не по себе становится. Идёшь ночью по селу, ни гармошки, ни песен, а в каждой избе пишут, пишут, пишут…

А ведь и в самом деле многие пишут, пусть преимущественно в фейсбуках или на форумах. Для беллетристики же стартовые условия тяжёлые. Помимо духовной ценности всякая рукопись хочет иметь денежную стоимость, определяемую во время сделки купли-продажи. Нет сделки, нет и денег, пусть духовность рукописи неоспорима (ну, вообразим, имеем право).

Одно дело – соревноваться на рынке с соседом пространства и времени, другое – с многовековой массой литературы и многовековыми же представлениями о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Чем взять, как обойти толпу лавкрафтов, тургеневых, конан-дойлей и прочих пушкиных с маяковскими? Новациями? Проницательный взгляд видит, что новаций в литературе не то, чтобы мало, а вовсе почти и нет. Материться через строчку? И через слово матерились, а толку-то. Описывать физиологические отправления? И это было давным-давно. Вести повествование от лица кошки, собаки или многоуважаемого шкафа? Было… Начинать с финала, продолжать середкой и завершать вступлением? Было, было, было. Сюжетов литературных, как ни отрицай, наперечёт. Нет, разумеется, всегда есть возможность отличиться: дать герою не перо канцелярское, а пистолет «глок», и не Акакием Акакиевичем назвать, а капитаном Иваном Васильевичем Мертваго. Одна шинель и останется, но она-то, шинель, и есть главное во всяком повествовании: как человек добился её, и почему он с нею расстался…

Но сейчас не об этом. Сейчас о помехах, мешающих литератору двадцать первого века осчастливить читающую публику шедевром. Пираты да, пираты теперь общее место, они крадут кусок хлеба, тем самым просовывая оглобли бедности в колёса вдохновения: как творить, если нужно обеспечивать себя, а то и семью предметами первой (а хорошо бы и второй) необходимости? Но пираты – ничто по сравнению с конкурентами прошлых веков. По сравнению с ними пираты всего лишь шалуны, продукт врожденной живости характера. И только. Ну зачем мне брать у пиратов подозрительную водку (и мутная, и пахнет невесть чем, и этикетка неряшливая, в опечатках), когда мне даром – учтите, даром! и совершенно законно!!! дают выдержанный ром, коньяк, текилу, да хоть и ту же водку кристальной чистоты, и всё чинно, благородно, в хрустальных рюмках, предлагаемых учтивым официантом на серебряном подносе. Если и беру я мутную палёнку, то, пожалуй, опять же по врождённой живости характера, из желания показать писателю фигу. Беру, а буду ли пить, не знаю. Откупорю, понюхаю, и в унитаз – такова судьба значительной части скачанной с полок вольных библиотек современной литпродукции. И потому будь борьба с пиратством затеяна ради блага творческого человека, её можно было бы приветствовать, но не стоило бы рассчитывать, что с ликвидацией всякого рода вольных библиотек народ бросится в книжные лавки и сметет с полок продукцию последних лет. Не бросится. Но мнится мне, что борьбу затеяли ради борьбы, ради того, чтобы неповадно было считать сеть территорией анархии. Не анархия, но монархия, вот идеал, который требуется эпохе! Впрочем, так ли, иначе, а борьба кончится тем, чем кончается обычно: деньги освоят, и потребуют новые, поскольку наводнения, землетрясения, лавины и вспышки на Солнце помешают полному искоренению пиратства. Кто ж будет искоренять причину финансирования, лишать себя работы? Пиратство ничто, борьба – всё.

Нет, если страна всерьёз вознамерилась поддержать литературу и искусство, придать мощный импульс для их развития (по-простому «дать волшебный пендель»), следует ввести протекционистские меры и оградить творческих работников от конкуренции прошлого. Поступить со старой литературой так же, как поступили с экспортом старых автомобилей. Не только не давать скачивать Пушкина и Дюма даром, а, напротив, обложить дополнительной пошлиной, достаточно большой, чтобы отбить охоту ко всяким ныне покойным классикам и просто писателям. Как старый «ситроен» несёт угрозу отечественному автопрому, так и Дюма отбивает хлеб у отечественных приключенцев. Да и чему учит современную молодежь Дюма? Взять хоть «Трех Мушкетёров» – это же ужас. Во-первых, с первых же страниц герои активно сопротивляются гвардейцам кардинала, суть представителям власти при исполнении. И не то, что синяки ставят силовикам-гвардейцам, а протыкают их насквозь. Во-вторых, они все – иностранные агенты, поскольку получили от Бэкингема в подарок отменных лошадей (это как сегодня получить «Бентли»). В-третьих, нарушают указ о запрете дуэлей. И так далее, в общем, каждый сегодня бы получил лет по пятнадцать, а то и двадцать от самого гуманного суда в мире. Или граф Монте-Кристо. Платил ли налоги этот граф? Нет. А еще он нарушал тюремный режим, бежал из мест заключения, проживал по фальшивым документам… Двадцать лет строгого режима.

А Павка Корчагин (продолжаю ябедничать) на первой же странице романа подсыпал махорку в пасхальный кулич. Оскорбление чувства верующих, не меньше.

В общем, чем больше будут взимать налог на чтение старых книг, тем лучше станет всем. Казна получит деньги, молодёжь отвратится от негативных примеров, а современный литератор, избавленный от конкуренции времени, выдаст на-гора шедевры, потребные современному обществу.

Ведь так иногда хочется написать шедевр! Кажется, душу бы чёрту продал за это! И лишь потом приходит понимание: души наши давно проданы. Оптом. И не нами. Потому и слава, и сокровища, дворцы, гаремы и прочие соблазны прошли мимо нас туда, к продавцу наших душ.

Зачем нужна фотокамера: конфликт реальности и магии на мегапиксельном поле боя^{414}

Редкий человек обходится сегодня без фотокамеры.

Обыкновенно первый фотик дарят на день рождения, реже — на свадьбу или новоселье. Порой фотоаппаратом награждают, как наградили Леонида Утёсова за «Весёлых ребят». Если же ни подарков, ни наград не случилось, человек покупает камеру сам, решив вести хронику жизни: фотографировать друзей, девушек, жён, детей, щенков, фиксировать перемещения по планете. Не стоит забывать и разного рода устройства в телефонах, планшетах и прочих умных вещах, позволяющие вести фото- и видеосъёмку. И все зудят: сними, сними что-нибудь!

Лет сто назад всякий гимназист и (тем более) гимназистка заводили дневники, горя желанием описывать события и размышления, преимущественно свои. Страниц пять, а то и десять заполнялись бойко, но потом появлялись лакуны, перерывы становились дольше и дольше, покамест дневник не забрасывался совсем. То ли событий, стоящих описания, не было, то ли, наоборот, их было слишком много: не до письма. А вернее, не было тяги к письму, тяги день за днем перекладывать на бумагу положенную сотню слов, можно две. Исключение составляло меньшинство: Николай Второй, Фёдор Достоевский, Фердинанд Агренович.

То же и с фотографией: пережив неделю или даже месяц бурного увлечения, человек к этому делу остывает. И затем берётся за камеру от случая к случаю — запечатлеть очередной день рождения или Новый год. А то и реже.

В общем, и тут действует теория пяти процентов: пятеро из ста взявшихся за фотоаппарат становятся приличными любителями, пятеро из ста приличных любителей приближаются к границам профессионализма, пятеро из ста приблизившихся границу эту пересекают, пятеро из ста профессионалов становятся профессионалами незаурядными, такими, для которых невозможного мало, которые способны снять шедевр любой камерой, ибо для них не в стёклах дело.

Хотя, разумеется, профессионализм всяк определяет по-своему. Вспоминаю фотографии советских газет шестидесятых–семидесятых годов. Снимали, безусловно, профессионалы, с соответствующей записью в трудовой книжке, но что это были за снимки! Столичные типографии ещё выдавали нечто похожее на изображение, газеты же, выходившие в губерниях, печатали настолько убогие картинки, что разглядеть на них кого-либо было очень сложно (вспомните анекдот «Хрущёв слева»). О материальном оснащении районных газет и говорить не хочется.

Итак, подавляющее большинство из нас, владельцев фотоаппаратов, — дремучие любители. И, будь мы на самом деле людьми разумными, так бы им и обходились полученным однажды в руки фотоаппаратом начального уровня — как обходимся школьной арифметикой, не пытаясь без нужды постигать высшую математику. Но в ближайшем ко мне фотомагазине продается более двух сотен всяческих моделей, и простейшие среди них составляют меньшинство. И те же дремучие любители покупают камеры всё более и более сложные. У меня и самого седьмая камера по счёту, хотя фотограф я как раз дремучий, третьего любительского сорта, наиболее многочисленной группы. Первые шесть камер были плёночными, из них сломалась — одна, «посеяна» в Эрмитаже – одна (присел отдохнуть, снял камеру, положил рядом — и вспомнил о ней лишь в следующем зале). Остальные четыре должны быть где-то дома. Пришлось положить в долгий ящик. Хотя я где-то читал, что «Смена-8» по качеству негатива приблизительно равна е-фотику с восьмимегапиксельной матрицей 1/2,5”, а «Зенит» или «Киев» с приличным объективом — полноразмерной, 24 на 36 матрице на двадцать пять мегапикселей. Насколько это соответствует действительности, не знаю: слишком много параметров задействовано — качество плёнки, качество реактивов, педантичность лаборатории… Но слишком уж дорого сегодня снимать на плёнку. Да и хлопотно. Последние пять лет гуляю с е-аппаратиком, маленьким, но для любителя моего уровня совершенно достаточным.

Зачем гуляю? Да как и все. В ожидании События. Сними я рядовой дом на своей улице наилучшей в мире камерой, с учетом всех требований архитектурных журналов — никто на мою работу и не посмотрит. Эка невидаль! Да хотя бы и Спасскую башню — эффект будет тот же. Но вдруг в момент спуска затвора в башню врежется вертолёт! Да еще с известным пассажиром на борту! Тогда снимок, пусть любительского уровня, войдет в историю. Впрочем, может, и не войдёт: на Красной площади фотографов много — и белковых, и небелковых. Но если тот же вертолёт с тем же пассажиром потерпит катастрофу на пути к никелевому месторождению под Воронежем, шанс, что я стану, путь на одну минуту, единственным доступным лейб-фотографом, возрастёт до небес. Вот тут-то я и получу десять минут славы! Может, и деньгами что перепадёт! Правда, чувствуется в подобном ожидании стервятничество. Тут даже не в пассажире дело, а просто особым спросом пользуется любое несчастье: обрушение дома, пожар, взрыв, цунами, автокатастрофа и тому подобное. А если несчастье случается с известным человеком — актёром, губернатором или футболистом, — первые полосы народной прессы обеспечены.

Нет, подумав, я бы не стал фотографировать горе. А если бы и сфотографировал, то никому бы не показал, разве что для помощи следствию. Так это подумав, то есть — потом. Может быть. А сейчас я стервятник стервятником. Только без добычи.

Но, право, бывают же и счастливые случайности. Сейчас приведу пример. Сейчас. Сейчас… Ага, вот! На полянку в парке отдыха приземлятся на минутку следующие по маршруту Плутон — Меркурий инопланетяне. Выйдут, подарят мне как туземцу сувенир (исполнитель желаний четвёртого уровня), сфотографируются на память и улетят. Или я увижу пасущегося в пойме Битюга доброго мамонта! Другие счастливые случайности как-то на ум не приходят. Не выработалась привычка к счастливым случайностям. Но я буду упражняться.

Однако ведь для фотографии что мамонта, что пришельцев мне за глаза хватит и моей камеры. Тем более что руководство к ней, сто двадцать страниц убористого текста, я прочитал неоднократно, знаю почти наизусть, и с каждым прочтением возможности камеры расширялись всё больше и больше. Но я с интересом читаю советы сведущих людей, форумные мнения, статьи специалистов. И со дня на день собираюсь купить камеру для любителя продвинутого — сложнее, да и тяжелее втрое моей любимицы.

Стоп. Прежде чем тратиться, нужно разобраться, что меня к тому толкает.

Зачем люди занимаются фотосъёмкой? Подозреваю, что фотография в жизни обыкновенного человека заняла то место, какое занимала в дохристианскую пору магия. Помните? Изображали на стенах антилоп, копья, пронзающие добычу, и тем обеспечивали удачную охоту. С помощью магии (и фотографии) человек фиксирует реальность, познает её, моделирует и, в меру сил и умения, преобразует. Семейная хроника — да! Ребёнок, щенок, каникулы в Париже — это всё очень здорово, но, войдя во вкус, человек начинает фотографировать и остальной мир. За пределами непосредственно себя. Окрестности. Людей. И получается как-то не очень. Посмотрите на снимки в сети. Красота! Чудо! Закаты в полнеба, бескрайние океаны, алые паруса, снежные вершины, сияющие города… А на собственных фото — хорошо если площадь Красная видна. А если не видна? Если на фото гигабайт за гигабайтом дороги в ухабах, панельные пятиэтажки, дворы неглиже, сор, грязь, потёки мочи — одним словом, нищета?

Легко сказать «благородная нищета», а вот попробуй показать благородную нищету. Разруху, неуют, злобу, уныние, отчаяние, тупое равнодушие, жалость к себе показать легко, а с благородством — туго. Идти по стопам критического реализма, демонстрировать жизнь во всей её неприглядности? А кому, собственно говоря, демонстрировать? Кому это нужно? За демонстрации нынче не хвалят. И без того всякий видит и валяющихся на асфальте бомжей, то ли пьяных, то ли мёртвых, и сизый от выхлопных газов воздух, и крыс, шмыгающих по двору. Как же так получается: у одних на снимках — кущи небесные и красавцы с красавицами, а у меня, как ни бьюсь, одни трущобы и утомлённые, поношенные лица? Наверное, я плохо фотографирую. Разве можно хорошо фотографировать аппаратом, который презрительно называют «мыльницей»? А вот если я куплю аппарат дорогой, со светлым объективом, с большой матрицей, то качество снимков сразу улучшится. Нет, я не просто куплю, я и учебник прочитаю, и на дистанционные курсы креативных фотографов запишусь.

Ведь и петух из кучи навоза жемчужные зерна достаёт, неужто я глупее петуха? Или мало вокруг навоза? И поэты, большие поэты, прямо признаются, что великие стихи растут из сора и дряни! Если у волшебников есть волшебные палочки, то у фотографа имеются фотокамеры. Палочка палочке рознь — и камера камере тоже. И когда я с помощью хорошей камеры научусь делать красивые фотографии (начав со щеночков и цветочков, но имея целью украшение родной Гвазды в целом), то и реальность подтянется и станет соответствовать. Тем самым я изменю мир. Ведь и писатели, и художники, и изобретатели в душе тоже хотят преображения мира, но роман писать долго, а фотографировать — навёл да кнопку нажал. И в Сеть. Тут же какой-нибудь житель Сиднея или Монако, глядя на мои фотографии, порадуется и за меня, и за всех моих земляков. А вдруг выйдет ещё проще: загляну в видоискатель дорогой камеры — и передо мной во всей материальной красе предстанут Килиманджаро, Монмартр и фьорд Сёгне?

Правда, реальность запросто не сдастся, ведь и сейчас она по мере возможностей портит мои снимки, а возможностей у неё много.

Вот когда новый фотик куплю, ужо тогда поборемся!

Унесённые в океан: судьба летающих людей как опыт естественного и социального отбора^{415}

В школьные дни прочитал я в популярной брошюре, посвященной теории Чарльза Дарвина, о том, что не давало мне покоя долгие годы, да и сейчас не даёт. О мухах.

Во время путешествия на «Бигле» Дарвин заметил, что на маленьких островах мухи не летают. И захотели бы — не могли, потому что крылышки у них крошечные, рудиментарные. Дарвин пришел к выводу, что это следствие естественного отбора. Поначалу островные мухи были схожи с материковыми, по крайней мере в области полёта. Но над островом частенько гулял сильный ветер, и мух, особенно тех, что летали высоко, выдувало в океан, где они и гибли безвозвратно. За ними сгинули и мухи среднего полёта, да и низколетающие тоже терпели урон. Год за годом, буря за бурей, ураган за ураганом — и вот на островах остались только те мухи, которые не летали вовсе. Перешли де-факто (если не де-юре) в разряд ползающих насекомых. Крылышки-рудименты — вроде шпаг у гоголевских чиновников в «Ревизоре». Принадлежность парадной формы, но практического применения не находят.

Меня, конечно, интересовали не мухи в чистом виде. Что мухи? По мне, так пусть и совсем бы их не было (хотя уверен, что специалисты способны сразу перечислить дюжину доводов в пользу мух вообще и ползающих в частности, к тому же природа неантропоцентрична). Я стал думать о людях. С ними-то как обстоит дело в процессе эволюции? Конечно, Россия не крохотный островок, но географические размеры и размеры социальные не обязательно равновелики. На социальной карте Россия долгое время оставалась страной, в которой границы дозволенного определены строго, и границы эти были тесны. Взял влево — вольнодумец, взял вправо — обскурант, поднялся чуть выше предписанного коридора — на булавку и в коробочку, под стекло. Иногда с правом переписки, иногда — без. Нет, вероятно, сажать в тюрьму за опоздание на работу в конкретных исторических условиях было необходимо, действие это исполнено высшим смыслом, сажали для блага будущих поколений… Однако тесно-то как душе.

Недавно перечитывал письма Бестужева-Марлинского к братьям Полевым, и дарвиновская теория вспомнилась опять.

Бестужев-Марлинский — сын Александра Федосеевича Бестужева, верного слуги царя и Отечества и на поле брани, и в мирной жизни. Уйдя после тяжёлого ранения в отставку, Бестужев-отец занялся «Санкт-Петербургским журналом», дотацию на который получал из казны, и, помимо прочего, опубликовал в нём свой «Трактат о воспитании». Сообразно приобретённым убеждениям он и воспитывал своих детей, а их было изрядно: до совершеннолетия дожили три дочери и пятеро сыновей.

Сыновья пошли по военной линии, служили успешно, но в роковой декабрь одна тысяча восемьсот двадцать пятого года четверо из пятерых оказались на стороне заговорщиков. Пятый был слишком молод, ещё учился (разумеется, в военном училище), и явных доказательств причастности его к декабристам следствие не нашло. Хотя искало усердно. Крепость, суд, Сибирь, из которой двоих затем перевели на Кавказ солдатами, а двоих оставили, пусть. Солдатами стали Пётр и Александр, а младшенький, Павел, был переведен на Кавказ из училища юнкером — на всякий случай. Жизнь была — как в «Трех мушкетерах», даже интереснее. Для читателя. Судьба то сводила братьев, то разводила их. Все трое проявили себя отменно: Пётр дослужился до унтер-офицера, Павел — до поручика, Александр же стал милостью государя прапорщиком (до декабря двадцать пятого года он был штабс-капитаном лейб-гвардейского драгунского полка).

Все Бестужевы были людьми незаурядными. Павел усовершенствовал пушечный прицел, Михаил изобрел бестужевскую двуколку и стенную азбуку (для перестукивания в тюрьмах), Николай – бестужевскую печь. Все братья брались за перо, писали очерки, рассказы, повести, романы. На литературном поприще самым талантливым среди них оказался Александр.

Он успел зарекомендовать себя до рокового декабря, публиковался в журналах, вместе с Рылеевым издавал альманах «Полярная Звезда». Но истинная слава, слава лучшего прозаического пера России, пришла к нему на Кавказе. А он её если и заметил, то плодов вкусить не успел. Да и возможности не имел — вкушать.

Нередко приходится слышать о трудностях творческой работы. Одно мешает, другое отвлекает, третье давит, четвёртое сбивает. Квартирный вопрос, отсутствие денег, шум за стеной, комары и мухи… Всех помех и не перечесть. Я и сам не прочь пожаловаться куда-нибудь, но не верю в действенность подобных жалоб. Главная помеха — отсутствие творческой энергии, а её, энергию, в аптеке не купишь. Хотя некоторые и пытаются. Но вот появляется Александр Бестужев. Солдат, и солдатчина для него не синекура. Никаких поблажек. Служит всерьез. А солдатская служба — дело трудное. Придирки начальников и командиров, не только из врожденной зловредности последних, но и чтобы наверху знали: потачки государственным преступникам здесь нет. И не будет. Брат Пётр от такого отношения сходит с ума.

А брат Александр пишет. На Кавказе написаны и «Страшное гадание», и «Аммалат-Бек», и «Фрегат “Надежда”». Публиковаться под собственной фамилией нельзя, приходится брать литературный псевдоним «Марлинский», который навечно стал частью фамилии.

Рукописи рвут из рук, за публикации платят недурно, но нужно помогать братьям. Писать приходится буквально на коленке, в перерыве между походами. И какими походами!

Из письма от 12 марта 1835 года:

Чем не спецназ?

А в столицах Марлинский считается романтиком. Писателем, оторванным от жизни, выдумщиком, сочинителем бурных страстей и роковых возвышенных героев. Правда, в тридцатые годы девятнадцатого века подобные определения не ставили на писателе крест, скорее наоборот: люди стремились к высокому и романтическому, к туману и запахам тайги. Во все времена стремятся, в иные явно, а в другие тайно: бывают времена, когда романтиком слыть нехорошо, романтизм-де для наивных подростков и тех, кто остаётся таковым до старости. Но в первой половине девятнадцатого века романтических чувств не стыдятся, и Марлинский у читателей и у книгопродавцев пребывал в фаворе. Его читали, ему подражали. Влияние Марлинского можно заметить в текстах Пушкина, Лермонтова, Гончарова, даже Льва Толстого. Последний был скорее анти-Марлинским, но для отталкивания от чьих-то идей нужно, чтобы эти идеи были — и составляли прочную массу.

Конечно, писать Марлинскому было сложно. Вот что сообщает он Ксенофонту Полевому 12 мая 1837 года: «Не знаю ничего гибельнее для занятий умственных, как военная служба: она не только отнимает настоящее время, но истребляет всякую привычку к занятиям в будущем, и лень, эта дочь пословицы: «от дела не бегай, а дела не делай», задушает даже мысль в голове. И такую-то жизнь осужден я вести в течение 20 лет. Чувствую, что я бы мог быть хорошим генералом при обыкновенном течении дел моих; но к чему служит моя опытность и храбрость теперь? К тому, чтобы ходить в стрелковой цепи наравне с прапорщиком только что из корпуса и быть подстреленным в какой нибудь дрянной перестрелке, в забытом углу леса… Лестная перспектива».

Бурные страсти? Роковые предчувствия? Но в жизни есть место и тому и другому. Менее чем через месяц, седьмого июня, Александра Бестужева убьют в стычке с горцами на мысе Адлер. В лесистом месте, как и виделось. Брат Пётр, лишившись рассудка, умрёт в «Больнице всех скорбящих» тремя годами позднее. Николай скончается в Сибири. Михаил до шестидесяти двух лет будет жить в ссылке, но умрёт в Петербурге – от холеры.

Вольный брат Павел, выйдя в отставку, дожил до тридцати восьми лет.

А сестры, Елена и близнецы Мария и Ольга? Они отправились в Сибирь, к братьям, где и жили, ограниченные в правах, подобно жёнам государственных преступников.

Летающие были люди.

А мы — только во сне. Да и то в детстве.

Отдаление Луны: как нам организовать конвейер открытий^{416}

Как свершаются эпохальные открытия, меняющие жизнь и человека, и человечества? Естественный ли это процесс, обусловленный неуклонно-поступательным движением цивилизации, или каждый прорыв есть непредсказуемое чудо?

В середине прошлого века не было сомнений в первом. В том, что наступает прогресс македонской фалангой, широко и уверенно: радио, рентген, пенициллин, лазер, генетика, кибернетика, космонавтика, и нет преград пытливому уму. Марс, противораковые таблетки и машина времени будут нашими если не завтра, то послезавтра непременно. Сейчас же мнится иное: пустил из хрустального далёка Иван-Царевич стрелу в наше болото, пустил другую, опустошил колчан, с него и довольно. Выполнил завет. Какая лягушка поймает, та и царевна. А зазевалась, промешкала, или ветром в чужую сторону снесло дар царевича — квакать тебе весь отпущенный век, кулёма.

В старых журналах попалась мне история: в 1965 году пединститут города Сухуми получил на баланс из Министерства судостроительной промышленности СССР электронно-вычислительную машину «Урал-1». Для учебных целей. По ряду причин (отсутствие специалистов, помещения и финансирования) машина так и не заработала, а сгнила потихоньку в сарае. История обыкновенная, сегодня подобных тоже хватает. Но в старый журнал заглянул я всё-таки не зря: узнал цену. «Урал-1» стоила 111 728 рублей 89 копеек. По тем временам – зарплата начинающего врача за сто лет, две дюжины автомобилей «Москвич» (помните Шефа из «Бриллиантовой руки»?) или несколько приличных кооперативных квартир. Дорогая штука. А фельетонист шутил, что, мол, и ему бы «Урал-1» пригодился, поставил бы в квартире, считал бы на ЭВМ домашний бюджет. Любопытства ради я посмотрел характеристики этой ЭВМ в Википедии и засомневался: как её поставишь? И большая, и греется сильно, десять киловатт мощности. Тысяча ламп, тут уж не до шуток. А сегодня — запросто. Сегодня компьютер, превосходящий производительностью «Урал-1» на много порядков, доступен каждому: было бы желание.

И место для него найти легко. Да хоть в карман положить. Наглядность прогресса очевидна. Но… Но тут как раз упал «Протон». Ну да, он не является точной копией «Протонов» шестьдесят пятого года, однако эксплуатационные различия невелики: грузоподъемность увеличена на пять процентов, и только. Пять процентов за пятьдесят лет — не маловато ли? Да и цена… При всей специфичности ценообразования, в шестидесятые годы страна могла позволить себе лунную программу. Если до пилотируемых полётов черёд не дошёл, то беспилотники летали к Луне частенько. Сегодня же… То есть деньги, если выделят, освоятся подчистую, в этом-то сомнений нет, но высадиться на Луну в ближайшие двадцать лет не получится. Луна от нас сегодня много дальше, чем полвека назад. Такая астрономия. Ну, объявят выговоры из-за падения «Протона», кого-то даже уволят, а толку-то? Положим, станки новые можно купить и за границей, но где взять нового рабочего, нового инженера? Наш город причастен к производству космических двигателей, а поскольку в России всё секрет и ничего не тайна, положение известно всем: в девяностые инженеров и рабочих с предприятия увольняли стройными рядами. Десятилетие спустя стали звать обратно, но одних уж нет, другие далече, третьи устроились на новом месте, и устроились хорошо… Для возникновения же новых специалистов нужны дети, ясли, детские сады с хорошими воспитателями, школы с хорошими учителями, которых заманят деньгами (чем же ещё?), училища с хорошими мастерами и передовой техникой, университеты с профессорами мирового класса. И всё — не сегодняшнее, не вчерашнее даже, а завтрашнее. С учётом этого двадцать лет — срок чудесный. Такая арифметика.

Если бы машина времени была-таки изобретена, можно было бы наладить обмен. Туда, в шестидесятые годы — компьютеры (самые простенькие, из залежавшихся), оттуда — «Протоны». И всем хорошо. А вдруг — изобрели? Вдруг нам, сюда, компьютеры доставляют именно на машине времени? Ну да, детали производят где-то там, за границей, но не является ли граница географическая одновременно границей временной? Одни компьютеры делают, другие — памятники Сталину: у нас в области на днях в очередной раз увековечили Иосифа Виссарионовича в чугуне. Задумаешься поневоле.

Но не повредит ли, не переменит ли историю появление современных (пусть и слабеньких) компьютеров в шестьдесят пятом году? Думаю, не переменит. Понять и воспроизвести технологию не удастся. Честно говоря, я не уверен, что сегодня удалось бы наладить выпуск той самой ЭВМ «Урал-1». Всё-таки тысяча ламп — это много. Там, поди, ещё и паять нужно, и вообще… Где взять рабочих, где взять инженеров?

Могу представить, что компьютеры, оказавшиеся в прошлом, привлекут внимание спецслужб империалистических государств. И они не пожалеют усилий, чтобы заполучить один–другой. И, получив, начнут исследовать, тратя миллиарды и миллиарды, так что лунную программу придётся свернуть, не дойдя до запланированного финала. Со временем, расковыряв нетбук за двести долларов, начнут выпускать процессоры: в 1978 году — 8086, в 1982-м -18086 и так далее.

Отсюда и пошли они, общедоступные компьютеры. А вы как думали, откуда всё взялось? Теперь бы определиться с машиной времени, отыскать её, и туда, в шестьдесят первый, а уж двадцатого века, девятнадцатого — как получится. А откуда машина времени взялась? Может, из двадцать второго века прислали, в обмен на те же «Протоны». Или наряду с проектами по атомной бомбе и по космосу был и третий — вернее, первый, возглавляемый Гейгером, который вовсе не умер в сорок пятом, а был вывезен в СССР. И Ландау в злосчастной катастрофе не пострадал, то был другой, загримированный под него человек. Гейгер и Ландау работали в… Нет, не скажу, не время. Да и закон о государственной тайне не позволяет, поди потом доказывай, что фантазировал.

Если же серьёзно, то вдруг и есть смысл поискать стрелы в недалёком прошлом, попытаться развить теории, до которых тогда за обилием проектов руки не дошли. Глядишь, и найдётся жемчужное зернышко, и не одно. Но для этого опять же нужны специалисты уровня Капицы и Ландау. Необходимы дети, школы… и т. д., и т. п. Вот где замкнутый круг, а вовсе не в парадоксах машины времени. Хочется, чтобы они, специалисты, возникли от постановления, выговора, приказа, в самом крайнем случае — от денег (не всем, не всем, а только состоявшимся, нобелевским лауреатам). Хочется, но не получается. Не едут отчего-то нобелевские лауреаты к нам. Футболисты едут, биатлонные тренеры едут, а нобелевские лауреаты — никак.

Значит, так: в сорок пятый год, срочно. Греттрупа, Цузе, фон Брауна, фон Арденне и многих других — в мешок и сюда, к нам. В секретный институт, который для непосвящённых будет поместьем олигарха. Пусть вместе с Ландау и Капицей трудятся на благо России.

Тогда-то и появится машина времени — или хотя бы ракеты, выводящие на геоцентрическую орбиту тонн пятьсот. Или тысячу. Машину времени мы забросим в шестьдесят первый год, чтобы в две тысячи тринадцатом было на чём ехать в сорок пятый за учёными. И будем ждать развития событий.

А хорошие школы и передовые университеты — это ненаучная фантастика. Забудем.

Каково это — использовать «Урал-1» вместо пишущей машинки?

Кардинальная реформа образования: с чего начать и где поставить точку^{417}

В одной сетевой статье прочитал: в Детройте лишь семь процентов школьников умеют бегло читать. Ну, семь так семь. Близко к пяти. Правда, ссылки на солидный источник не было, как не было и подробностей. А подробности важны: школьники-выпускники — одно, первоклашки — другое. Хотя, помнится, к концу первого класса мы читали весьма бойко. Все, кроме двух человек (а в классе нас было тридцать два). То есть если верить на слово, советская сельская школа шестидесятых годов прошлого века давала больше знаний, чем детройтская городская второго десятилетия века нынешнего.

Почему бы, собственно говоря, и не поверить? Не даёт знаний, потому что они, знания, жителям Детройта ни к чему. Смотреть телевизор, получать всякие пособия, подметать улицы, развозить пиццу или даже стать лидером фракции в парламенте возможно и без знаний географии, химии или алгебры с тригонометрией. Тому мы тьму примеров слышим по обе стороны Атлантики. Тут не абстрактные знания важны, а практические навыки. Правда, Детройт до ручки дошёл, но, может, так и было задумано?

Иными словами, следует определиться: является ли сегодня всеобщая образованность граждан необходимым фактором благополучного существования государства? Или от неё, от образованности, одни неприятности, да и казне убытки? Быть может, стоит пересмотреть сами принципы казённого обучения? Укрепить основы, затянуть гайки и минимизировать расходы, памятуя, что во многом знании многие печали?

Да, прогресс. Движение вперед. Новый смартфон имеет экран на четверть дюйма больше, нежели предыдущая модель (или меньше, как уж решат маркетологи), и миллионы потребителей выстраиваются в очередь, чтобы не прослыть отсталыми или бедными. А то — холодильник с вмонтированным в дверцу телевизором, тоже хорошо. Но эти и прочие необходимые вещи изобретают не миллиарды, не миллионы даже, а тысячи человек. С наладчиками, испытателями, инженерами второго эшелона — сотни тысяч, пусть даже семь миллионов, десятая доля процента населения планеты. Конечно, вокруг них — а чаще над ними — располагаются менеджеры всех сортов и видов, прочий управленческий люд, но управленцам всякую физику и кибернетику знать не обязательно, даже вредно. Им нужны знания человека: где следует надавить, где — погладить, кому дать билет на бейсбол, а кому — и волчий билет, кого обмануть сегодня, а кто потерпит и до завтра. Но эти знания в школах не преподают. Жаль. За них, не задумываясь, отдам и таблицу Менделеева, и бином Ньютона.

Собственно учёных, изобретателей и просто хороших инженеров, повторю, нужно мало — иначе не обращались бы с ними так, как обращались на седьмой части суши. Помните:

Эту песню «Ивасей» распевали младшие и старшие научные сотрудники, возглавляемые доцентами и кандидатами по дороге на колхозные поля, где их ждали картофель, капуста, веточный корм и прочие приоритетные для страны объекты. А зимой — в овощехранилища.

А смысл? А смысл тратить казённые деньги на подобную науку? Учить в начальной школе, в школе средней, университете, аспирантуре, чтобы делать работу, которую сделает любая неграмотная баба пятнадцатого века? Поди, баба и лучше сделает, особенно если будет знать: не выполнит урок по заготовке веточного корма — выпорют.

Нет, образование, в принципе, нужно. И здесь, и за границей. Но должно ли образование быть всеобщим и коробчатым — или селективным и пирамидальным? Сегодня, при отсутствии форс-мажорных обстоятельств, из тысячи поступивших в первый класс тысяча же поступит и в пятый: это есть коробчатое образование. А при пирамидальном из тысячи во второй класс перейдет человек девятьсот, в третий — восемьсот, в четвертый — семьсот, а в десятый — хорошо, если сто. Ладно, ладно, пусть пять классов учатся все: государство осилит такую трату. Осилит и большее — сегодня. Можно продолжительность обучения вывести из ай-кью. Ай-кью семьдесят — учиться тебе семь лет. Ай-кью девятносто — девять лет. Сто тридцать — тринадцать. Можно. Но нужно ли? И детишек мучить, и взрослых? Какая в том необходимость — сегодня?

Наше время — время политкорректности. Провозгласили либерте, эгалите, фратерните, и сыграть задний ход на словах теперь трудно. На деле же его, задний ход, играть и не нужно, поскольку вперёд мы не особенно и продвинулись. Нечего отыгрывать. Насколько хорошо знают иностранные языки ученики уездных и волостных школ? Да и с русским… Порой читаешь, что в школах теперь не учат, а натаскивают на сдачу ЕГЭ. Но знакомые учителя возражают по существу: а как же не натаскивать? Если не натаскивать, не подсказывать, не пользоваться бумажными и электронными шпаргалками, то число двоечников составит двадцать процентов от числа выпускников. Или пятьдесят. Или, если взять критерии гимназии тысяча девятьсот тринадцатого года, все восемьдесят пять. Эй, правительство, ты готово платить учителям зарплату за восемьдесят пять процентов двоечников на выходе? Готово — или будешь топать ногами и брызгать слюной, требуя повысить, усилить, превозмочь?

Ответ очевиден. Политкорректность проклятая. Желаем, чтобы наша губерния была не хуже других.

А другие точно та кже оглядываются на нас — детройты, бирмингемы, марсели…

Всеобщее образование — фикция. И всегда было фикцией. Только прежде это была фикция полезная, а сегодня полезность ставится под сомнение.

К тому же прогресс здорово облегчает жизнь для малограмотных, была бы смекалка в объёме детского сада и практические навыки, которых за партой не получишь. Пятьдесят лет назад для работы с ЭВМ на уровне пользователя требовались специальные знания. Двадцать лет назад — умение читать и писать. Десять лет назад — читать. А сегодня достаточно пальчиком коснуться картинки с патефоном — и будет тебе музыка, картинки с кинотеатром — и будет тебе кино, картинки с бананом — и будет тебе банан. То же и на панелях управления холодильника, микроволновки и т. д. Никаких особых знаний для того, чтобы разогреть купленные в супермаркете продукты, организовать стол и запечатлеть за ним милую сердцу компанию новейшим фотоаппаратом, не требуется: нужно лишь нажимать на нужные картинки. Обещают передать компьютеру управление автомобилем, тогда совсем здорово станет.

Постоянно вспыхивают скандалы: у такого-то докторский диплом поддельный, у сякого-то — настоящий, но работа — чистый плагиат, ни одного своего слова. Третий и вовсе «проффесор». Но скандалы эти (за отсутствием реакции их и скандалами-то назвать трудно) развития не имеют. И возникают они исключительно из повышенной любознательности охотников за «проффесорами», а не из-за очевидной некомпетентности обладателя докторского диплома. Какая компетентность, что вы? Никто не ждёт профессиональных знаний ни от министра, ни от директора. Начальник должен быть преданным патрону — раз, подбирать подчиненных по признакам личной преданности — два. Тогда за начальника можно не беспокоиться, пусть падают ракеты, тонут подлодки и распродаются по дешёвке полигоны. Можно быть министром атомной промышленности и не знать место урана в таблице Менделеева. Министр сельского хозяйства порой в живую не видел свиней, а о министре обороны и вспоминать не хочется — комедия абсурда со счастливым концом: «Всем спасибо, все свободны, в наградном отделе распишитесь за ордена».

И ведь никаких волнений: и армия ходит по струнке, и врачи что-то лечат, и в каждой семье по телевизору и смартфону. Вот со свиньями — да, со свиньями у нас в губернии плохо. Африканская чума. Но министра она не коснётся. Вряд ли.

Полагаю, что для поддержания функционирования цивилизации двадцать первого века достаточно пяти процентов высокообразованных людей, а для остальных девяноста пяти довольно будет и четырёх классов начальной школы. Но хороших классов, честных, чтобы если отличник — так отличник, а двоечник — так двоечник. Без обмана.

Значит, всё? Значит, пришло время объявить всеобщее образование устаревшим пережитком и заблуждением наряду с коротковолновыми приемниками, нормативами застройки улиц и обобществлением кур? Да. Пришло. Какая экономия на учителях, на школах, на вузах! А за деньги, коммерческой тропой к диплому, — хоть век учи таблицу умножения.

Представим: сбылось, пятьдесят лет селективно-пирамидальной системы образования позади. Что вокруг?

Тут два сценария — тучный и тощий. Если возобладает тучный, то есть цены на сырьё останутся высокими, особых отличий от дня нынешнего мы не увидим. Дети по-прежнему будут ходить в школу, где основными предметами станут любовь к власти и почитание начальников, а уж через литературу это будет подаваться, через Закон Божий или с помощью лепки и рисования — не важно. Обучение может занимать и три года, и все десять — зависит от бюджета. Выпускники будут сдавать экзамены по любви к власти и почитанию начальников, а всякие формулы, логарифмы и даты революций и народных восстаний отметут за ненадобностью. Ту же литературу будут преподавать на слух: голографический артист с выражением прочитает избранные отрывки «Войны и мира» Толстого или что-нибудь из Симонова, Роулинг и Джамбула. Ну а потом, после третьего класса или после десятого, — долгожданное распределение. Кто лучше любит власть, того поближе к корыту, кто похуже — не обессудь. С наукой же будет полный порядок. Каждый первый мелкий начальник будет кандидатом наук, каждый первый средний — доктором, а крупный — разумеется, академиком. Шкала научных степеней останется суверенной, рейтинг университетов — тоже.

При «тощем» же варианте учить будут дома. Чему сумеют. Кого хворостиной, кого ремнём, в зависимости от национальных традиций. И — на землю. Пахать, сеять, полоть, отгонять ворон. С утра до ночи, чтобы не хватало времени на всякие глупости. Тяжёлая работа есть отличная прививка от вольнодумства. Чтобы пришёл в землянку, похлебал варево — и в глухой сон до рассвета.

А в результате…

Читать (а чаще слушать) будут только высокопатриотические произведения, одобренные государственным педагогическим уложением. Чтобы после прочтения поэмы сердце наполнялось любовью к Отечеству и ненавистью к противникам Нашего Пути. И никакого свободомыслия. Как этого добиться? Автор должен замечательно владеть пером? Хорошо, но не то. Издатель должен провести щедрую рекламную кампанию? Ещё лучше, но опять не то. Не буду мучить, отвечу сразу: других, непатриотичных авторов не должно быть в природе! Отобрать двадцать лучших, и каждый пусть пишет или наговаривает по книге в год. И довольно. Остальных же писателей в общину, к земле поближе.

И так со всеми. Инженерами, композиторами, архитекторами. Оставить вернейших. Ради укрепления. От образованности одна смута. Нет, образованность — тяжкое бремя, посильное лишь элите, а мы и так проживём очень даже неплохо.

Оглянитесь: много ли сегодняшней работы требует знания таблицы Менделеева и бинома Ньютона? То-то же. Впустую, значит, время тратили. Нужно жить проще, опираясь на повседневную практику.

Врачи будут назначать таблетки от головы, от живота и от зубной боли. Вместе с постельным режимом и куриным бульоном процент выздоровления, к примеру, при гриппе будет близок к сегодняшнему. Компьютерные ремонтники посоветуют не морочить голову ни себе, ни им, а купить новый планшет. Компьютеризированные самолёты будут летать, теплоходы — плавать, поезда — отправляться и прибывать по расписанию лучше, чем сегодня. Обязанностью машиниста, лётчика или капитана дальнего плавания станет наблюдение за лампочками. Один работник — три лампочки. Зелёная горит — всё хорошо. Жёлтая — придётся вызвать ремонтника (хотя вызов, конечно, будет продублирован автоматикой). Ремонтник придёт, посмотрит внимательно и на ходу заменит неисправный блок исправным (все блоки дублированы). Главное — ничего не перепутать. Но перепутать сложно: блоки будут делиться на кубические и цилиндрические.

А перепутает — тогда загорится красная лампочка, включится скрытая, недоступная в полевых условиях резервная линия. Автомобиль съедет на обочину, теплоход пойдёт в ближайший порт, а самолет приземлится на нарочно для того созданный аэродром и застынет в ожидании квалифицированного ремонтника. И никаких трагедий. Трагедии идут от полузнайства, а если знайства вообще никакого, откуда же им взяться?

Хрущёв и Гамлет: опыт жизни в условиях укрепления вертикали власти^{418}

Каждый артист мечтает сыграть Гамлета. Так пишут во всякого рода театральных романах, повестях и рассказах. Ну, каждый — не каждый, а в любительских драмкружках и народных театрах — точно. Сегодня о народных театрах более известно по кинокомедии «Берегись автомобиля», но комедия та писалась с натуры: действительно, многие в свободное от работы время (а его, времени, было достаточно) играли в любительских спектаклях, а отдельные аматёры угоняли автомобили. Народные театры финансировались пусть скромно, но регулярно. Школы, вузы тоже не чурались драматического искусства. Всего «Гамлета» школьный драмкружок, пожалуй, не вытянет, но пару сцен — запросто. Особенно если драмкружок ведёт (на общественных началах, разумеется) профессиональный артист-энтузиаст, в душе Станиславский и Немирович-Данченко одновременно. Отчего ж не сыграть. Ах, Гамлет! Душка! Во-первых, шпага на боку, во-вторых, принц, в-третьих — весь в чёрном. Ну и «Быть или не быть?» чего-нибудь да стоит. Внимание девушек всей школы обеспечено.

Я, правда, в драмкружках не состоял и не участвовал. Не имел лицедейской жилки. А Гамлет у меня вызывал смешанные чувства. Шпага шпагой, да уж больно легко он жертвует людьми. Как пешками. Полония заколол. Гильденстерна с Розенкранцем на смерть отправил. Офелию довёл до самоубийства. С Лаэртом вот тоже история приключилась… Месть за отца? А при чём тогда Офелия и остальные? Лес рубят — щепки летят? Но эта формула не нравится мне даже в применении к лесу. К людям — тем более.

С другой стороны, его идея прикинуться сумасшедшим интересна. Он как разведчик среди врагов. В советской приключенческой литературе вражеские шпионы — фашисты, белогвардейцы, кулаки, разорённые помещики и капиталисты — часто прикидывались сумасшедшими. Но средневековая Дания никак не Советский Союз, и Гамлет — не противник самому справедливому в истории цивилизации государству. А ведь принц ходит по лезвию. Реальный претендент на престол, самим своим существованием он ежеминутная угроза правящему королю. В любой момент поднесут Гамлету чашу с полонием… простите, Полония он заколол… поднесут чашу с каким-нибудь ядом подешевле, и прости-прощай, датский престол. Ведь, осуществись месть Гамлета, убей он короля — кому быть в Дании Отцом Нации и Гарантом Всего? Уж если это видно Лаэрту, то нам, проницательным читателям…

Обыкновенно в русской истории Гамлета сравнивают с императором Павлом. Оба принцы, у обоих убили отцов (в случае Гамлета поверим призраку. Хотя — почему? В самом способе убийства, помещении в ухо яда, кроется подсказка: яд в ухе есть метафора лжи, обмана, клеветы, то есть призрак говорит заведомую неправду, да только Гамлет слышит то, что хочет слышать), оба имели репутацию душевно неординарных натур, оба кончили скверно, хотя Павел успел и на троне посидеть, и цацками Мальтийского ордена побаловаться. Но по мне, так русским Гамлетом был и остаётся Никита Сергеевич Хрущёв. Роднит их необходимость выживания в непосредственной близости от трона. Находиться рядом с вершинами власти сложно. С одной стороны, и самому достаётся отблеск власти, а во мраке и отблеск — почти реальность. Он, отблеск, как ни удивительно, может быть вкусным и сочным. С другой — а ну как впадёшь в немилость? Ведь не просто должности лишат, не в Берёзово сошлют, как Алексашку Меньшикова, а сразу в «могилёвскую губернию».

Предварительно всласть помучив, попытав. Получается шашлык над жерлом вулкана: огонь бесплатный, но опасный. Приходилось прикидываться если не круглым дурачком, то человеком, стоящим ниже вождя ступеней на пять — на шесть. Простаком. Танцевать гопак, пить до дна и даже глубже, когда велят — прыгать, когда велят — лаять. Это, разумеется, не гарантировало выживания. Но обратное — выказывание ума, проявление чести и совести — гарантировало падение в геенну. Вулканы этого не любят — ум, честь и совесть. Поэтому плясали все (и «танцуют все» из «Ивана Васильевича» растёт оттуда же, из родной российской почвы).

«Булганин когда-то танцевал, видимо, в молодости, — свидетельствует Никита Сергеевич. — Он русское что-то вытаптывал в такт. Сталин тоже танцевал. Он что-то такое ногами передвигал, и руки расставлял…» Хрущёвские «Воспоминания» пронизаны его особым юмором; жаль, что редакторы, переводя рассказы на бумагу, «облагораживали» речь, с водою выплескивая целые детские дома. Не удержусь, приведу ещё пример юмора Хрущёва, пусть вроде бы и не к месту: «Когда я возглавлял правительство, молодой пианист, который получил премию на конкурсе имени Чайковского, был женат. Не был, а он и сейчас женат. Англичанка, значит. И у них ребёнок был. После окончания, после конкурса они выехали в Англию. Там родители этой англичанки, англичане живут. Мне говорили, что она родом или, значит, родилась в Исландии. Но вот, всё-таки она англичанка. Английская подданная. Паспорт у нее английский».

Нет, к месту. «Простонародный» юмор, маска шута горохового — хороший способ показать власти не только собственную безвредность, но и своеобразную ценность, с которой запросто расставаться жалко. Хочется ведь порой посмеяться от души, незатейливо, просто. Как над человеком, в лицо которому угодил торт. Но торт жалко, торт денег стоит. Хороший шут — большая экономия. И люди это понимали, этим пользовались, вспомним хоть Максима Петровича, дядюшку Фамусова. Юмор с претензией на интеллектуальность, напротив, подозрителен, и от него лучше бы избавиться. Радека остроумие не только не спасло, а, пожалуй, продвинуло в очереди на казнь. Нужно знать, как шутить. Или чувствовать.

И Хрущёв не только уцелел. В отличие от Гамлета, он занял-таки трон. А в отличие от Павла, трон не стал причиной его гибели. Трагедия не случилась.

Но, не будучи, за редким исключением, ни принцами, ни видными государственными работниками, мы порой сталкиваемся с гамлетовскими проблемами. Ведь не только король или император укрепляет вертикаль собственной власти. Любой князь, потомственный дворянин, дворянин непотомственный и даже вовсе не дворянин делает то же самое, вспомним хотя бы Кущёвку. Как поступить, если ваш феодал (не важно, в частной лавочке вы служите или в казённой) опасается подкопа и норовит всякого, в ком видит угрозу если не собственной жизни, то собственному авторитету, унасекомить. А таких феодалов много: у одного сомнительное происхождение, у другого ещё и сомнительная репутация, третий вдобавок ни бельмеса не знает — как не опасаться подвоха? Вот и истребляет умников — кого за дело, а кого и профилактически. Что делать? «Смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивление?» Сопротивляться, конечно, достойнее, но если силы неравны изначально и до конца? И ставки больно уж разные: победит Кущёвка — и семью вместе с хозяином вырежут, предварительно поизгалявшись вдоволь. А придёт вдруг возмездие Кущёвке — Кущёвка отделается штрафом в размере квартальной премии, и только. Бежать, пользуясь тем, что Юрьев день у нас пока круглый год? Дело. Только вот куда бежать какому-нибудь сельскому учителю, да ещё обременённому семьей? Вернее, на что? Ни крова ему ждать не приходится, ни стола, всех скопленных богатств хватит хорошо, если на месяц–другой вольной жизни. И все-таки бежать нужно, иначе из вассала превратят в совершенного раба. Бежать, надеясь найти феодала умного, если не доброго. «Тварь злая нам милее твари злейшей».

И при нём, при новом феодале, вести себя, взяв за образец — за недосягаемый образец! — Никиту Сергеевича Хрущёва. Стальную волю и недюжинный ум не скопируешь, но можно выучить гопак.

Или русское что-то вытаптывать в такт.

Мыслеобмен и охота к перемене мест^{419}

Железнодорожное сообщение между Санкт-Петербургом и Москвой намеревались установить и раньше, но эксперты в области внутренних дел настойчиво отговаривали государя. Мол, люди станут без особой нужды ездить туда, ездить сюда, отчего наступит брожение умов и ослабление устоев.

И действительно: одно дело — обмениваться мнениями путем взаимной переписки, другое — с глазу на глаз. В дожелезнодорожную эру письмо между столицами шло 3–4 дня зимой и 5–6 — летом; следовательно, обмен репликами — минимум неделя. При этом все помнили как о черных кабинетах, так и об инициативном почтмейстере Шпекине — и писали более о том, что Иван Кириллович очень потолстел и всё играет на скрыпке. А при личной встрече можно договориться до самых интересных уголков нашей необъятной родины — Нерчинска, к примеру. Или Туруханского края. Или крепости Грозной. Но дилижансом из Петербурга в Москву ехать и долго, и дорого — пять дней и девяносто пять рублей. Железная дорога впятеро сокращала и время в пути, и расходы — и это первым классом. Третьим же, классом разночинцев, удавалось добраться ещё дешевле, за семь рублей. Как тут не поехать?

И ездили. Уже в первый год трафик между столицами шёл на сотни тысяч, затем — на миллионы, а к революции перевалило за десять миллионов в год. И график роста перевозки людей напоминает очертаниями график забастовок в империи. Не один в один, но сходство несомненно.

Получается, правы были сановники, советовавшие годить с прогрессом и всеми силами бороться за оседлый образ жизни.

Вернёмся в девятнадцатый век. Пушкин из Петербурга отправился в Кишинёв, из Кишинёва — в Одессу, затем — в Михайловское, опять в Петербург… Душа его желала простора: он просил дозволения уехать в Европу, а нет — так хоть в Китай, но единственный раз пересек границу империи вместе с армией, путешествуя в Арзрум, за что и получил выговор от государя. Гоголь ездил дольше и дальше: Германия, Италия, Святая земля. У Гончарова кругосветное путешествие сорвалось, но всё-таки он побывал у берегов Японии. Однако это — люди особенные. Склонные к перемене мест. А безымянный крепостной мужик сидел в деревне Троекурово, редко-редко выбираясь на уездную ярмарку. То ж и вольный мещанин: куда ему ехать, зачем? Да и на какие деньги?

Но вот железная дорога добралась и до глубинки — и наше благонравие стало постепенно сдуваться. В Воронеже, невиданное дело, рабочие начали бастовать! И не только в Воронеже. Но самодержавие всё строило и строило железные дороги, эти артерии революции, благодаря которым агитаторы проникали в самую гущу бедноты. Это вам не хождение в народ на своих двоих. Приехал, поговорил с нужными людьми, замутил чистый питательный бульон патриархальной жизни, а завтра он за сотни вёрст, поди сыщи его.

Профессор Попов изобрел радио, а технический прогресс — общедоступные газеты, но это — полупроводники идеи, потому что мнение идёт преимущественно в одну сторону, от антенны к голове, а назад, от головы обывателя к антенне — в гомеопатической дозе.

После окончания гражданской войны обмен идеями достиг новых вершин: страна бурлила, перемещение людей из глубинки в столицы (да что в столицы, в Кремль!) приняло невиданный ранее размах. Коминтерн предоставил возможность личного обмена идеями в мировом масштабе. Возникли массы крестьянских и пролетарских писателей, ученых, артистов, музыкантов, полководцев. О политиках и говорить нечего: фельдшер становится наркомом машиностроения, и в результате темпы промышленного роста ошеломляют сторонних наблюдателей. То же и в других наркоматах.

Политически неблагонадежные слои населения вывозят в места, от железнодорожной сети далекие: на Колыму, в Магадан и им подобные. Чтобы не распространяли то, что распространять не требуется. В приговоре «десять лет без права переписки» важен не столько срок, сколько — «без переписки». Информационный карантин.

С другой стороны, международный фестиваль молодежи и студентов, всенародные стройки — БАМ, Братская ГЭС, целина, Олимпиада-80 — стимулируют мыслеобмен опять-таки в колоссальных объёмах. Железную дорогу дополняют и расширяют «Аэрофлот» и автомобильные трассы. Тысячи горожан еженедельно устремляются в деревни, северяне летят на юг, южане — в Москву и прочие города России. Ширится и телефонная сеть, но сокровенного ей не доверяют, о чём свидетельствует устойчивое выражение «не телефонный разговор». К тому же автоматическая междугородная связь ненадёжна и дорога (в семидесятые и восьмидесятые связь между Воронежем и Москвой осуществлялась с десятого, двадцатого или тридцатого набора номера (с учётом особенностей дискового номеронабирателя это было не просто), порой и вовсе не осуществлялась.

Но был поезд, двадцати рублей хватало на поездку в оба конца плюс городской транспорт. Съездить к друзьям, знакомым, просто в редакцию не составляло труда. Поездки не фиксировались, билеты на поезд продавались без удостоверения личности. Что, конечно, тоже способствовало мыслеобмену. Литература, искусство и наука достигли апогея, порой и буквально: на околоземной орбите встретились советские и американские космонавты. Но внизу, на поверхности планеты, встречаться с американцами, французами и прочими шведами становилось всё труднее. Коминтерн то ли ушёл в глубокое подполье, то ли просто был похоронен, а съездить куда-нибудь в Париж или Вену было сложно: визовые ограничения и отсутствие валюты мешали мыслеобмену. Люди делились на выездных, невыездных и не пробовавших выезжать, а потому не знающих, кто они. Стремление к мыслеобмену давило на государство постоянно, требуя на поддержание железного занавеса далеко не лишние силы и ресурсы, год от года больше и больше. И государство дало слабину: все свободны, всем спасибо.

Теперь всяк волен сесть на поезд, поехать автобусом или полететь самолетом настолько далеко, насколько позволяют глобус и собственные финансы. Есть, разумеется, мобильник, есть «Скайп», но, говоря по мобильнику, следует помнить, что это речь для прокурора. Или внесудебной тройки. Итог мыслеобмена пока неясен, то ли в результате мизерности, то ли, наоборот, громадности. Хотя… Хотя то, что до этой минуты (что будет через час, не знаю) не возбраняются поездки ни в одну страну планеты, свидетельствует: личностный мыслеобмен не фикция, а реальность этого мира.

Как идут дела у братьев в параллельных вселенных, посмотрим. Съездить, что ли, в Санкт-Петербург?

Триста рублей, которые могли изменить мир^{420}

В тысяча восемьсот девяностом году Циолковский обращается в Императорское русское техническое общество с просьбой о денежном вспомоществовании в размере трёхсот рублей. Именно в такую сумму он оценивает материалы, необходимые для построения модели цельнометаллического управляемого аэростата, по современной терминологии — дирижабля. Будучи учителем, причём не гимназии, а народной школы, жалование он получает небольшое, к тому же должен хоть впроголодь, да кормить семью (вспомним несчастного Медведенко из чеховской «Чайки»). Поэтому собственных средств для создания прототипа металлического дирижабля у него не имеется и не предвидится. А время идёт.

Императорское русское техническое общество рассмотрело прошение провинциального изобретателя и постановило следующее.

1. Весьма вероятно, что аэростаты будут и металлические.

2. Циолковский может со временем оказать значительные услуги воздухоплаванию.

3. Всё-таки пока металлические аэростаты устраивать очень трудно. Аэростат — игрушка ветра, а металлический материал бесполезен и неприменим…

Г-ну Циолковскому оказать нравственную поддержку, сообщив ему мнение Отдела о его проекте. Просьбу же о пособии на проведение опытов отклонить.

Лишенный финансовой помощи, Циолковский всё-таки строит модели, но модели маленькие, неубедительные, неполноценные. С помощью друзей ему удаётся опубликовать двухтомный (скорее двухброшюрный) труд «Аэростат металлический управляемый» — и всё. Время от времени он возвращается к своему проекту — вернее, не возвращается, а оглядывается, не имея возможности воплотить замысел в металле.

Сегодня некоторые специалисты считают Циолковского скорее изобретателем, нежели серьёзным учёным, и скорее фантазёром, нежели реальным изобретателем. И высшей математикой не владел в профессорском объёме, и на Луне побывал только на бумаге, и вообще…

Не будучи ни учёным, ни изобретателем, судить не берусь. Но фантазёром Константин Эдуардович был отменным, уж поверьте. А что ему оставалось — на медные-то деньги? Только фантазировать, ставить мысленные эксперименты, моделируя в собственном черепе и звёзды, и планеты, и электромагнитных существ, которые незримо присутствую среди нас, порой проникая в мозг и контролируя человеческий разум. При близком знакомстве видишь сходство между идеями Циолковского и Лавкрафта, Только у Лавкрафта древние космические существа вызывают ужас, а Циолковский, напротив, полон оптимизма. Но сегодня — не о литературе.

Конечно, даже я, далекий от аэронавтики человек, вполне уверен, что трёхсот рублей Циолковскому не хватило бы. Даже трех тысяч не хватило бы. Базовый капитал акционерного общества графа Цеппелина составлял восемьсот тысяч марок золотом, и то было маловато. Да, теории, изложенные в трудах Циолковского, вероятно, полны неточностей и явных ошибок. Однако, будь в его распоряжении требуемые средства для постройки полноценных моделей, разве эти модели не повлияли бы на теорию? Возможно, в итоге получился бы дирижабль, отличный от первоначального замысла. Но — получился бы. При условии что Циолковский сумел бы привлечь к работе инженеров, конструкторов, теплотехников, то есть поставить процесс создания дирижабля на промышленную основу. Как это сделал впоследствии Фердинанд фон Цеппелин. Получи Циолковский потребные средства, и тогда, в тридцатые, а то и в двадцатые годы прошлого века, над Нью-Йорком летал бы не «Гинденбург» со свастикой, а серпастый и молоткастый «Владимир Ленин» или «Иосиф Сталин», а там и Первый воздушный флот, и Второй, и Третий. Ведь до гибели «Гинденбурга» дирижабли на равных конкурировали с аэропланами, и, будь «Гинденбург» наполнен, как и планировалось, гелием, а не водородом, неизвестно, как бы оно повернулось дальше.

Но не нашлось у Российской Империи трёхсот рублей для Циолковского, и развитие пошло по тому пути, по которому пошло. Потом уже, сорок лет спустя, Умберто Нобиле приехал в Советский Союз, но — не вытанцовывалось у нас с дирижаблями. То ли денег по-прежнему не хватало, то ли Боденского озера, а возможно, и аэропланы выросли из детских штанишек и стали демонстрировать преимущество если не в мирном секторе, то в военном. И самые квалифицированные кадры, и материальные средства бросили на аэропланы, а дирижаблям — по остаточному принципу.

Но проблема не в одних дирижаблях. Хотелось бы знать, сколько открытий и изобретений остаются нереализованными из-за того, что в кассе нет трёхсот рублей. Если не знать, то хотя бы вчерне прикинуть. Ну да, зачастую изобретения — очевидная ерунда, но ведь в случае с Циолковским специалисты признали: «в этом что-то есть». Я не говорю о восьмистах тысячах золотых марок, это сумма значительная (по нынешним временам — сотни миллионов рублей), но первоначальный взнос, на построение модели, — где добыть его сегодня?

Просить у Академии наук? Даже не смешно. Взять ссуду под четыре процента в день? Изобретатели, конечно, зачастую люди не от мира сего, но не настолько же. Пойти на поклон к частному капиталу? Мол, так и так, я хочу и могу осуществить вековую мечту человечества и создать Машину Времени, и для изготовления модели мне нужно четверть миллиона рублей (сегодняшний эквивалент трехсот рублей 1890 года)…

Девять олигархов, пожалуй, и слушать не станут, а десятый — вдруг да и выслушает. Выслушает и спросит, какая от Машины Времени будет польза частному капиталу. Большая, отвечу я. А конкретно? А конкретно можно открыть портал в голодные годы, их в истории страны немало. Открыть и набирать из прошлого цайтарбайтеров, которые за еду будут счастливы работать дворниками, строителями, учителями, да кем угодно. Ленинградских интеллигентов девятнадцатого года, к примеру. Или сорок второго.

Тут олигарх оживится. Действительно, выгодно. Ежедневно каждому буханку самого простого хлеба, луковицу, двадцать граммов сала, а по воскресеньям — два куриных яйца: они, поди, счастливы будут.

А можно и наоборот, продолжу я. В девятнадцатом веке ревизская душа стоила пятьсот рублей. На наши деньги — полмиллиона или около того. Набрать тысячу человек на сельхозработы в экологически чистых районах, пообещать бесплатный проезд, питание, проживание и переместить их в Херсонскую губернию тысяча восемьсот тридцать шестого года. Документы на продажу тысячи душ выправить с помощью сегодняшней аппаратуры не составит никакого труда. И — полмиллиарда в кармане. А если переместить больше? Причем врачей, учителей, инженеров можно продавать поштучно за гораздо большую сумму. В стране ежегодно пропадают без вести тысяч сорок. Пропадёт сорок одна тысяча, даже сорок пять — какая разница? Никто не спохватится, никто и искать не станет. А хоть и станут — толку то? Нет тела — нет и дела.

Тут олигарх позовёт юриста, юрист составит договор, по которому все права на Машину Времени — авторские, имущественные и прочие — будут принадлежать олигарху. Зато я получу четверть миллиона с обязательством представить к первому января две тысячи четырнадцатого года действующую модель Машины Времени. Под залог квартиры.

Подписывать? Не подписывать?

Стабилизация лавины законодательным путём: прогнозы и размышления^{421}

Трам, драм, бух — и на тарелку упало… нет, вот так: упали каловые массы. Ведущий и гости студии внимательно осмотрели продукт и пришли к выводу: мягкое, но оформленное… нет, мягкие и оформленные массы. Пейте йогурт марки «Икс»!

Десять часов утра, федеральный канал, и я завтракаю у телевизора. Пусть оно… Нет, пусть они, каловые массы то есть, сделаны из пластилина, но до чего похоже сделаны!

Мдя… Нет, я человек привычный, в принципе, одобряю и санпросветработу, и молочнокислые продукты, но вот так, утром, за завтраком, без предупреждения…

И, пусть с запозданием, телевизор выключаю.

Август я провожу в деревне. Среди полей, лесов и заброшенных садов. Есть и река. Птицы, рыбы, лесное и полевое зверьё. Немало пресмыкающихся: ящерицы, ужи, в этом году необычайно много гадюк. Звёздное небо при полном отсутствии уличных фонарей. Грозы с молниями в полнеба. Да много чего интересного летом в деревне. Сельскому жителю эти красоты привычны, сельский житель работает на земле, сельский житель устаёт, но я-то — дачник.

Правда, приходится мириться и с неудобствами, но в малых дозах неудобства даже полезны. К примеру, в сеть захожу с USB-модема. Порой скорость приема и пинг терпимы, удаётся даже в шахматы на сервере поиграть, но чаще попадаешь в мир девяностых, мир диалапа и 14.400 чего-то-там в секунду. Помня советы «Компьютерры», я отключил в браузере всё, что возможно, ограничиваясь текстом. А текста мне хватает на полчаса. Три раза по десять минут. Пустые прения мне неинтересны. Остальное время — моё. Вот я, соскучившись по изображению, и включил телевизор. Каналов здесь два — «Первый» и «Россия-1». Вступив на одном из них в неаппетитные массы, через день я повторил попытку уже с другим. Как назло, при включении я увидел обсуждение проблемы, передаётся ли гонорея при совместном пользовании унитазом. Ещё раз мдя. В книгу подобное и не вставишь: неправдоподобно, гротеск, поклёп на телевидение. А в жизни бывает.

Я и выдернул вилку из розетки.

Без телевизора и с диетическим интернетом мне не оставалось ничего иного, как думать, думать и думать. О курганах: неподалёку есть один. О невидимых существах, населяющих нашу планету (пишу повесть о Циолковском, фантастическую). И — немножко — об «антипиратском» законе, вернее, о введении на территории России интернет-блокады. Правильный закон. Хороший закон. Давно назревший закон. Но почему только фильмы? А писатели что, не люди? Или живописцы? Вообще весь творческий трудовой народ, что кормится читателем, слушателем, зрителем? С другой стороны, давно известно: если в одном месте что-нибудь убудет, в другом тут же что-нибудь прибудет. Если у кинофильмов убудет зрителей, то у писателей тут же прибавится читателей, что ценно само по себе. Что убудет зрителей, я нисколько не сомневаюсь, при условии что «антипиратский» закон реально поможет защитить интересы правообладателей (во всяком случае то, что они понимают под своими интересами сегодня).

Ну, вдруг? Почему бы и не защитить? Уже появились сообщения о первых успешных шагах: в досудебном порядке закрыт доступ к такому-то числу сайтов. Язык выдаёт: успехом называют именно блокаду сайтов, а не увеличение доходов правообладателей. И в самом деле, интересно, насколько они увеличились? На три процента, на тридцать три — или же речь идет о баснословных миллиардах, тех миллиардах, которые правообладатели теряли из-за флибустьерской деятельности несознательных элементов? Насколько возросла прибыль кинотеатров по сравнению с августом прошлого года? Продаваемость лицензионных блюреев и дивиди-дисков? Господа актёры, сценаристы, гримёры, костюмеры и декораторы, а ваши доходы (без уточнения сумм, разумеется) возросли резко? Или как? В общем, посмотреть на кривую уплаты налогов: пошла ли она вверх или следует прежним курсом? Многовато вопросительных знаков, но тут без них не обойтись.

Впрочем, я уже получил ожидаемое: буквально вчера подписал договор на переиздание прежних вещей. Получил и предложение написать что-нибудь новенькое. А у меня уже и есть! Деревня — она способствует романам. Если на земле не работать. Одно лишь тревожит: не перегнут ли с законом, не появится ли головокружение от успехов?

Знаю людей, которые даром, «на халяву», смотрят по пять–шесть фильмов в день. Частью и не смотрят, а надкусывают: десять, пятнадцать минут, не понравилось — переходят к следующему. Устают к полуночи донельзя. Если же за фильмы придется платить, то зарплата провинциального бюджетника вряд ли выдержит более двух–трех в неделю. А то и меньше.

А многодетные, безработные, выплачивающие алименты или кредиты… Им и вовсе не до платного кино станет. И они, подобно мне, тоже начнут думать. Вместо того чтобы смотреть сорок серий «Менталиста», будут размышлять о собственной судьбе. И о судьбе детей. Возникнут экономические требования, за ними — политические. Тут ещё какой-нибудь кризис случится, война или падение цен на нефть. За августом тринадцатого наступит август четырнадцатого, февраль семнадцатого, генеральский мятеж, расстрел в Екатеринбурге — иными словами, очередное разрушение «до основания». Тут и писателям придётся туго: в революцию не до книг, разве что «буржуйку» растопить или «козью ножку» крутить, заправляя её кто с пайком — махоркой, кто ненужный элемент — опилками, пропитанными никотином, если удастся разжиться.

Меня подобный сценарий не устраивает. Я за медленную, осторожную эволюцию системы. Сегодня чуть-чуть, завтра чуть-чуть, а послезавтра и отдохнуть, прерваться не грех. Погулять, попить чайку, поиграть в шахматы. Беда в том, что лавина к чужим (а хоть даже и к моим) пожеланиям равнодушна. Не влияют на нее пожелания. Только действия. Какой-нибудь пустяк, громкий возглас или выстрел в Сараеве, и массы стронулись, поползли, превращая потенциальную энергию в кинетическую. И горе тому, кто окажется на пути — писатель ты, землепашец, кондуктор трамвая, — одно.

Нет уж. Массы нужно держать в стабильности. В покое. Укрепляя покой всеми доступными методами, от аминазина до ядерно-магнитного вмешательства в высшую нервную деятельность. Религия, опиум или кинопродукция. Ну, опиум ладно, оставим его наркоконтролю, а что делать с важнейшим из искусств в области управления массами?

А ничего не делать. И закон не отменять. Раз уж приняли, то приняли. Просто исполнять этот закон нужно так же, как исполняются остальные законы.

Помните первый указ первого президента России?

Обустройство России номер два дробь одиннадцать^{422}

Лестно жить в столице! Отблеск божественного огня нет-нет да и падёт на скромную фигуру маленького человечка, и тому сразу станет теплее. Да и в бюрократическом смысле удобно: нужно жалобу или прошение подать министру, о визе в Лондон похлопотать или справку в бассейн получить — вот и министерство, вот и посольство, вот и справки в переходе продают. Куда провинции! Наконец, и эстетическое чувство среди дворцов и филармоний расцветает нечувствительно: иной и в театре-то никогда не был, но одним взглядом способен срезать уездного Станиславского. Мол, что вы в своей Гвазде понимаете…

Да и перед знакомыми можно иной раз козырнуть: иду-де я по Невскому, а навстречу великий князь Константин Константинович. Я шляпу приподнял, наше вам здрасьте, а он тоже вежливо так осведомляется: чего новенького написали, Василий Павлович?

Благодать!

О влиянии местоположения столицы на характер государства рассуждать можно долго. Вот была у нас столица морская — и флот строился активно: одних линкоров сколько успели до революции семнадцатого произвести. Стала столица сухопутной — и танки стали печь как пирожки, а о линкорах подзабыли, и сколько ещё мучиться «Викрамадитье» — неведомо.

Вот люди от всей души и предлагают: а давайте из Москвы перенесем столицу опять в Санкт-Петербург! Нет, лучше на Волгу, главную артерию страны! Нет, на Урал, хребет государства! Новосибирск — центр России! Недавно и Владивосток отметился: раз Лондон и Вашингтон располагаются на востоке своих стран, отчего бы и нам не последовать примеру атлантидов?

Воронежу в стороне тоже не след оставаться. Наше дело предложить, а если не согласятся — пусть на себя пеняют. В конце концов, Воронеж был столицей ЦЧО (по Платонову — «Че-Че-О»), а ЦЧО побольше иного государства. И по сей день с высоких трибун провозглашают, что мы не просто так, мы — столица Черноземья, на что соседи из Липецка, Курска, Белгорода, Орла или Тамбова только улыбаются. Кто жалеючи, а кто и с насмешкой. И пальцем у виска крутят. От зависти это они, от зависти.

Но опыт-то есть, с этим никакой Тамбов не поспорит. В генах воронежцев прочно сидит этакое столичное мироощущение, этакий потенциал, и не по-хозяйски будет дать ему пропасть зря. Москва переполнена, Москва стоит в пробках, неужели трудно поделиться? Дайте нам министерство–другое из тех, что не жалко. Здравоохранение, образование. Опять же насчет кораблей мы не прочь, ещё со времен Петра Великого охочи до флотостроения, вот и сейчас построили линкор «Гото Предестинация».

Про сельское хозяйство умолчу: «ходить бывает склизко по камешкам иным».

Но не дают нам министерств. С точки зрения москвича, оно и правильно: сегодня одно кресло отдашь, завтра — другое, послезавтра — третье, а там процесс станет неуправляемым. Судьбу Крыма припомним, Одессы… Нет, отдавать нельзя. Даже Воронежу.

Но делать что-то необходимо. Хочется обустроить то, что, возможно, не подлежит обустройству в принципе. А как?

Творчески развить решения премьер-президента, вот как. Решение о создании электронного правительства. Оно как бы и выполняется, что-то такое там делается, средства осваиваются. Но электронное правительство немыслимо без электронной столицы, вот в чём соль! Мы можем вспоминать и Конрада Цузе с его идеей компьютерного социализма, и Владимира Ленина с его идеей электрифицированного социализма, но обходить и дальше вопрос о создании электронной столицы означает строить дом с крыши, позабыв про фундамент. Заявления «Екатеринбург — электронная столица Урала» или «Воронеж — электронная столица Черноземья» в корне неверны. Электронная столица делокализована по определению. Привязывать электронную столицу к конкретному географическому пункту — значит, совершенно не понимать цели создания электронного правительства. Е-столица самодостаточна, она в принципе не может соотноситься ни с Екатеринбургом, ни с Воронежем, ни с Москвой. Она — всюду и нигде. Живи человек на острове Врангеля или в станице Кущёвская, везде он может считать себя столичным жителем, зная, что вся королевская конница и вся королевская рать встанут на защиту его жизни, чести и достоинства по одному лишь велению долга.

Где Министерство здравоохранения? В сети. А Министерство обороны? Опять в сети. А Министерство культуры? И это в сети. Даже централизованные серверы необязательны: в идеале каждый компьютер гражданина станет кирпичиком электронной столицы. Но я хочу попасть на прием лично! Зачем? Включи «аську», включи «Скайп» и выкладывай всё, что на душе наболело, свои просьбы и требования. Решение в виде нужной бумаги — вернее, файла — получишь в установленный законом срок.

Разумеется, сеть будет суверенная, а не какой-нибудь интернет. И в сеть можно будет войти только по паспорту или иному документу, удостоверяющему гражданство России. Таким образом будут исключены анонимные поклёпы и DDoS-атаки; впрочем, техническую сторону дела пусть проработают специалисты соответствующего профиля.

Наконец, о самом главном. Следует не только делокализовать столицу. Нужно и деперсонифицировать правительство. В нем, в правительстве, нет никакого Иванова, Петрова или Сидорова. А есть президент (можно даже с маленькой буквы), есть премьер, есть первый вице-премьер, второй вице-премьер и так далее. Министр здравоохранения. Первый заместитель министра здравоохранения по хозяйственной части. Второй заместитель министра здравоохранения по экономической части. Третий заместитель министра здравоохранения по лечебной части — в общем, идея ясна. Гражданину совершенно не важно, мужчина правитель или женщина, глубокий старик или розовощекий юноша. Главное — результат. По результатам и судим.

Оцениваем деятельность президента ли, премьера или восьмого помощника третьего заместителя министра обыкновенными лайками или дислайками — естественно, с учтённых адресов. Если число дислайков становится критичным, правительство принимает надлежащие меры.

А выборы? А как же всеобщие прямые выборы?

Кто нам мешает? Хотите выборы — будут выборы. По партийным деперсонифицированным спискам. Голосуем за программы, корректируем по делам. И да, немаловажно: всякий гражданин вправе на своем компьютере присвоить тому или иному электронному чиновнику аватар по вкусу. Хочешь — и президент будет Лениным. Подчеркиваю: не Ленин президентом, а президент Лениным. Или Хрущёвым. Или Александром Третьим, Иваном Грозным, Симеоном Бекбулатовичем. Не личина ведь важна, а результат.

А что — результат? Чего ждать-то?

Во-первых, резко возрастет безопасность страны. Захотят тёмные силы разбомбить столицу массированным ядерным ударом, а столицы-то и нет! Во-вторых, станет ясно, едут ли люди в Москву потому, что Москва — это столица, или потому, что Москва — это Москва. В-третьих, выборы из нездорового действа превратятся в урок политнауки: будем изучать программы партий, разбирать аргументы, проверять формулы, а не слушать потоки лжей и клевет. В-четвёртых, поумерят пыл народовольцы, эсеры и прочие Азефы, Принципы и Освальды: как стрелять в того, кого как бы и нет? В то же время невидимые, но от того не менее грозные силы правопорядка найдут способ укоротить подстрекателей и саботажников, тех, кто режет кабели связи и распространяет компьютерные вирусы. В-пятых…

Я бы мог дойти и до тридцать седьмого пункта, но это было бы нехорошо. Читатель уже понял идею. И, надеюсь, поддержал.

Подписываюсь просто: писатель.

КЖИ — Коротко Живущий Интеллигент^{423}

Ладно, вымерли динозавры, пусть вымерли. Не очень-то и жалко. Я ни с одним динозавром знаком не был, ни одного с рук не кормил, со щенков не растил — так с чего мне печалиться? Да ещё, говорят, были они свирепы и необучаемы, одна только доминанта и присутствовала – съесть. Зачем мне тонны хладнокровного (или всё же теплокровного) зла? Правда, травоядные динозавры в хозяйстве, может, и пригодились бы. В качестве тягловой силы, например. Или, допустим, мясное динозавроводство. С молочным-то не получится, вряд ли. Но и то — запретит ведь главный санитар нашей страны чужеземную диплодочину и бронтозаврину, а собственная, поскольку климат суров, а чиновники ненасытны, будет обходиться дороже говядины, и потому опять же вряд ли.

Нет, не жаль мне динозавров. А вот другого немножечко жаль. Вымершую на моих глазах технику. Модемы на 14.400 б и 56 К. Работоспособные, они были миллионами списаны с корабля прогресса. Тож и плёночные фотоаппараты. Не знаю, может, наилучшими моделями профессионалы пользуются и доныне, но «Смены», «Зоркие» и «ФЭДы» валяются где-нибудь в ящичках и сундучках-мавзолеях без надежды на воскресение. Ну не поднимается рука выкинуть работоспособную вещь на помойку. Большой объектив, кожаный футляр, да ещё увеличитель, ванночки, пинцеты, воронки, колбы… Фотоаппарат — вещь очень личная. Тут и себя, молодого, помнишь, и зарплаты, ушедшей на покупку «Зенита», жаль, и часов, проведённых в тёмной комнате с красным фонарем (вышло двусмысленно, но позор тому, кто подумает дурно). Виниловые пластинки, магнитофон катушечный, магнитофон кассетный, видак… Да много революций пришлось на последние тридцать лет.

Но совсем грустно, когда думаешь о тех, кто эти вещи конструировал, изготавливал, обслуживал. И не только эти, конечно. В Воронеже было много заводов, от авиационного до экскаваторного. Одни ещё сохраняют оболочку, другие рассыпались в прах, а люди, люди, что с ними стало, вот вопрос. И, если думать дальше, что будет с людьми нынешнего дня? Успеют ли умереть в счастливом сознании собственной необходимости — или сметут их, как опавшие листья, и вывезут куда-то за город, где и бросят догнивать в какой-нибудь овраг?

И в самом деле: жил себе какой-нибудь молодой старлей-артиллерист, ждал капитанские погоны, а ему — иди на все четыре стороны, страна разоружается, не до тебя. И куда ему идти? Где на гражданке он применит свои знания и опыт? Переучиваться? Тут и возраст, и семья, и отсутствие средств, и боязнь: а не повторится то же самое и с новой профессией? Завербоваться в Африку? И семья не пускает, и с языками у нынешних лейтенантов традиционно плохо, да и вообще, маловата Африка для такого количества безработных лейтенантов.

Помнится, в девяностые годы писали о курсах ведения бизнеса для ликвидируемого офицерского корпуса. Тоже дело, конечно. Можно и оперному пению обучать, и с тем же эффектом. Ну, почти тем же. В бизнесе закрепились, подозреваю, процентов пять лейтенантов и капитанов, ну шесть, и то на вторых-третьих ролях. А остальные — кто как. Признаться, о лейтенантах подумал из-за пятничного пациента. Жалуется на сыпь на лице, шелушение кожи. Появляются симптомы только после бутылки водки. Я-то по наивности (или ехидству) и ляпни, что более легкого случая и представить трудно: не пейте столько, вот и всё. А он в ответ: не пить — значит, не жить. Был офицером, умеренным во всём, потом попробовал себя в бизнесе, а теперь только водка и держит его по эту сторону границы (имея в виду бытие).

Я понимаю, что таких офицеров меньшинство, те же пять процентов, на глазок, а остальные более-менее приспособились. Но хотелось бы заранее знать, что и как, чтобы приспосабливаться более, а не менее. Когда кончается эра мезозоя или индустриального общества, что следует предпринять ради продолжения вида. Отрастить молочные железы или, наоборот, восстановить жабры.

Допустим в качестве основы следующее: для того чтобы стать неплохим — только неплохим! — специалистом, нужно десять лет. Пять — института и пять — хорошей практики. Потом десять лет, будучи неплохим специалистом, вкушать плоды трудов своих. Но вдруг инженер или агроном становятся профессиями, постиндустриальным обществом маловостребованными. В сорок лет начинать заново затратно, прежде всего по годам. Положим, имеющийся опыт позволит сократить срок созревания вдвое, но и сорок пять — годы ещё те. Кстати, по утверждению знатоков, врачи России живут на пятнадцать лет меньше, чем окружающее население, и если средняя продолжительность жизни российского мужчины вообще равна шестидесяти годам, то мужчины-врача — сорока пяти. Чего уж тут начинать…

Но вдруг так и нужно? Вдруг российский врач (и не только врач, но и офицер, и инженер, и прочая интеллигенция) — идеальный образец, пример для окружающих. КЖИ, Краткоживущий из мира будущего Ефремова — будущего, ставшего настоящим? Доработал при семидесятичасовой рабочей неделе до сорока пяти — и геть с планеты! Ни тебе пенсионных трат, да и здравоохранение можно держать в рамках трёх процентов от ВВП. И если специалист государству не нужен раньше, не в сорок пять, а в тридцать, то не переучивать его, а тоже — геть!

И очень может быть. Собственно говоря, о благополучии граждан государство заботится столь же эффективно, сколь и божок, вырезанный из полена. Только божку зачастую достаточно раз в неделю помазать губы салом, а государство требует человеческих жертв непременно.

Лишь уяснив роль государства в судьбе личности (а именно: государству на личность наплевать), можно грамотно планировать собственную жизнь. Простое заключение, банальное, а сколько людей дойдут до него тогда, когда планировать-то уже и нечего! Но всё же, всё же… Что делать? Иметь под рукой две, три, четыре специальности, и желательно из тех, которым обучиться можно достаточно быстро. И к которым есть духовная и телесная склонность. И половина из которых относятся к вечно востребованным. Высшей школе пора подумать о формировании образовательных пакетов. Сантехник, повар, журналист. Экономист, садовод, массажист. Юрист, охранник, танцор. Врач, литератор, почтальон.

Рассмотрим хотя бы один пакет в реалиях «Часа Быка».

Начну с любезной мне медицины. Министр Скворцова недавно заявила: численность врачей в системе российского здравоохранения ежегодно сокращается на десять (!) процентов. Легко прикинуть, сколько потребуется времени, чтобы врачи больниц для бедных стали столь же редкими, как динозавры, и в каком году увидеть их можно будет разве в кино. С другой стороны, конкурс в медицинские вузы в этом году побил все рекорды. Парадокс? Но дело в том, что многие сегодняшние студенты и не собираются идти ни в поликлиники, ни в стационары, а учатся про запас, на чёрный день, в пакет. Вдруг и пригодится. Долго учиться? А на то и молодость. Студенческие годы — это будущая специальность во-вторых, даже в-третьих, а во-первых это образ жизни, круг общения, способ времяпрепровождения.

Литератор — специальность номер два. Не обязательно попасть в Чеховы или Конан-Дойли, хотя метить нужно обязательно. На крайний случай сгодится и рекламные комменты писать на форумах, хвалить товар заказчика и ругать товар конкурента. Товара сегодня много: автомобили, политики, яблоки. В Москве, говорят, по восемьдесят рублей за коммент платят, в Питере — десятку, а в Гвазде и рублик деньги.

И, наконец, почтальоны. Сейчас эта профессия медленно агонизирует. Как-то не так давно увидел в ящике квиток: нужно было получить заказную бандероль, авторские экземпляры журнала с повестью. Прежде-то бандерольку приносил почтальон, стучался в дверь и выдавал под расписку, а теперь приходится идти на почту. Там народу много, а в окошечке одна личность на всё про всё. Говорит, мол, не идут люди на почту работать. После выплаты прежнему начальнику почты выходного пособия денег почтальонам не осталось. И стоял я часа три, то есть не стоял, а, заняв очередь, гулял по окрестностям. Получил…

Но если платят мало, а вакансий много — это всё же шанс. В критической ситуации Марина Цветаева просила место судомойки в столовой. И у кого просила — у своих же собратьев-писателей и просила. Потому и случилось то, что случилось. А попроси она в Елабуге место почтальона взамен призванного на фронт мужчины — как знать, может быть, российская словесность пошла бы совсем по другому пути.

Пираты аптечных прилавков и сертификаты читателя: что делать и с чего начать^{424}

Читать определённые книги и журналы в семидесятые годы прошлого века было делом непростым, предосудительным. Но читали, втайне упиваясь собственной смелостью. А некоторые даже размножали тексты Солженицына, Максимова, Оруэлла или иных общественно-вредных писателей. То есть и не писателей вовсе, а наймитов ЦРУ и недобитой белогвардейщины. Размножали и не ведали того, что занимаются не только антисоветской агитацией и пропагандой, но и банальным книжным пиратством. А если бы ведали? Прекратили бы они баловаться с пишмашинками и светокопировальными аппаратами — или же продолжали бы подрывать и разлагать социалистический строй путём распространения клеветнических измышлений?

Не знаю.

Некоторые понятия поменялись кардинально. Коммунизм из хорошего стал вдруг плохим, капитализм, напротив, из ужасного — хорошим, а несанкционированное копирование художественных произведений сегодня столь же презираемо, как прежде низкопоклонство перед Западом. Вслух презирают, а тайком низкопоклоняются. Что позволяет думать, будто те законы общества, которые можно запросто менять, есть законы не объективные, а субъективные. Вроде зимнего времени. Один человек захотел и ввёл, другой захотел и отменил, третий захотел и опять ввёл. Всё зависит от того, чья хотелка сильнее в конкретный исторический момент. Народу же остаётся кряхтеть и подстраивать собственные часы к часам государственным, подстраивать и кряхтеть. Такова его доля.

Что государство отстаивает собственные интересы — дело, в общем-то, понятное. Непонятно становится в процессе смены интересов на противоположные. Вот соблюдение международных законов — хорошо это, плохо? Откуда посмотреть.

Отойду в сторонку. Фармацевтическая отрасль подобна алхимии. Только ещё чудеснее. Из невесть какой дряни делают такие субстанции — куда золоту!

Последнее время отовсюду слышны призывы: мол, помогите, люди добрые, требуется лечение, а лекарства дорогие. Посмотришь на ценники — и в самом деле дорогие. В год уходит миллиона на три, на четыре — в рублях. Что золото…

Есть, конечно, медикаменты и подешевле, но всё равно для пенсионеров, бюджетников и прочего люда порой недоступные. Что так? Фирмы-первооткрыватели стремятся и возместить затраты на разработку, и получить прибыль, и заложить фундамент для новых разработок — отсюда и цена. Пройдёт время, лет десять или двадцать, и препарат этот разрешают законным путём производить другим фирмам и фирмочкам. Формула препарата та же, но это уже не оригинальное лекарство, а копия. На языке фармацевтов — дженерик. Ценой порой вдвое, порой вдесятеро дешевле оригинала. Иногда ещё дешевле. И пенсионеры, бюджетники и прочие малосостоятельные граждане получают, наконец, возможность лечить свои недуги. То есть те, кто дожил до дженериков. Состояние аптечного рынка отражает уровень доступности современных лекарственных препаратов в конкретной стране.

Попадались такие данные: в США до восьмидесяти — восьмидесяти пяти процентов рынка приходится на оригинальные препараты, в странах Европы — около половины, а в России доля оригинальных препаратов — пять процентов. Девяносто же пять — дженерики, препараты хорошие, но немножечко старые. Иной раз это не беда: аспирин — он и в двадцать первом веке аспирин, но порой старые препараты бессильны, а новые, оригинальные, неукупны. Что делать? Ну да, собирать средства на лечение по фейсбукам и прочим общедоступным местам. Но не факт, что соберёшь: народ то ли чёрствый, то ли небогатый, то ли опасается мошенников, которых развелось ещё больше, чем больных. Опять же отдельный больной — это частный случай, а если эпидемия?

У Джека Лондона есть серия рассказов о Смоке Белью, рекомендую. Романтика, острый сюжет, детективная интрига, и всё коротко, без многостраничных описаний природы. Нет, описания природы присутствуют, но они коротки и метки, как карандашная графика.

В одном из рассказов герой набредает на поселение, страдающее от цинги. Болеют все, кроме одного антиобщественного элемента: тот запасся картошкой, а картошка (по Джеку Лондону) обладает мощнейшим противоцинготным действием. Желающим антиобщественный элемент продает по чуть-чуть, установив заоблачную цену. И тогда Смок с помощью уловки отбирает у владельца всю картошку, поправ тем самым священное право собственности. Зато поселение спасено.

История повторилась в наши дни — не с поселением, а с целой страной. Повторилась не один в один, но по сути.

Страна эта — Бразилия, население которой в девяностые годы в значительной (по эпидемиологическим критериям) части было поражено ВИЧ-инфекцией. Лекарства, сдерживающие эту инфекцию, есть, но они дорогие. Закупить их на всех нуждающихся государство не могло. А хотело: в Бразилии (как, впрочем, и в России) людей лечат за счёт казны. Что делать? Положение спасли дженерики. Бразильские власти на государственных фабриках начали производить дженерики без патента. То есть, по терминологии сегодняшнего дня, вступили на скользкую дорожку производства контрафактной продукции. Иными словами, стали пиратами. Не то чтобы Бразилия совсем отказалась от диалога с фармацевтическими кампаниями. Напротив: она вела и ведёт активные переговоры с заинтересованными сторонами. Вирус иммунодефицита человека меняется, потому возникает нужда в новых, более эффективных средствах. Бразильские власти требуют скидок, и скидок существенных. А то берут и вводят принудительное лицензирование — тоже весьма эффективная мера. Мол, «в интересах общества необходимо…»; бразильское законодательство это допускает. Компании, владеющие соответствующими правами, конечно, негодуют: нарушение прав интеллектуальной собственности — это раз, подобные действия отваживают инвесторов от Бразилии — это два, и вообще… нехорошо. Ведь это снижает мотивацию для проведения новых разработок. Вирус опять изменится, а достойное лекарство не выпустят — что тогда?

Выпустят, не выпустят — то будет когда-то. Потом. А больные есть сегодня. Действия властей позволили стабилизировать ситуацию, Бразилия сейчас — пример того, как с помощью дженериков страна может победить эпидемию СПИДа. Так по крайней мере они, бразильские врачи, говорят сами о себе.

Положим, выиграть битву — не значит выиграть всю войну, и чем в перспективе обернётся джеклондоновская манера ведения дел, пока не ясно. Однако модель поведения государства по защите населения есть, модель работает, работает эффективно, что позволяет если не применять, то помечтать о её применении в борьбе с другими эпидемиями.

Ведь эпидемия малограмотности и эпидемия ВИЧ-инфекции содружественны. Где мало читают, там и чаще болеют. И правительству неплохо бы обеспечить всеобщий и бесплатный доступ к литературе, дабы у населения сохранилась привычка к чтению. Как это сделать? Выдавать ли востребованным авторам гонорары за счёт государства и им же, государством, определяемые? С отсрочкой выплаты на двадцать лет? Или же превратить писательство в род бюджетной службы, поставив литераторов в один ряд с врачами и учителями?

Я наскоро сочинил прожект на трёх листочках. Целиком приводить его не буду, а вкратце суть такова: национализировать сами-знаете-какую пиратскую библиотеку, записывать в неё всех желающих и, одновременно, ввести годовые сертификаты читателя. За счёт казны. По типу родовых сертификатов. На какую-нибудь небольшую сумму — рублей, скажем, на сто. Скачав из библиотеки и прочитав те или иные произведения, читатель получает возможность поощрить авторов. Может одному отдать всю сотню. Или одарить рублём сто человек. Если читателей в библиотеке будет десять миллионов, суммарная выплата достигнет миллиарда. Разделить на пару тысяч активных писателей — получится по полмиллиона на брата. А если на десять тысяч — выйдет по сто тысяч. Роскошествовать не станешь, но жить и творить можно. Разумеется, никакой уравниловки. Кто-то получит больше, кто-то — меньше, а кто-то и вовсе ничего не получит, но тут уж ничего не поделаешь, вдругорядь старайся. Можно ограничить писательский максимум. Скажем, десятью миллионами. А можно и не ограничивать. На усмотрение народа. Через год сертификат обновить, ещё и ещё. А там войдёт в привычку, и сертификат читатели будут приобретать сами. Кто на ту же сотню, а кто и на большую сумму.

Я сознаю, что прожект мой наивен, слаб, а главное, не подкреплён финансово. Ну да, миллиард рублей — нагрузка на бюджет, но по сравнению с Олимпиадой, мундиалем или падающим «Протоном» деньги, в общем-то, небольшие. Если государству нужны читающие и пишущие люди, миллиард найдётся. А если не нужны, то что ж…

Тогда ничего. Тогда всё ясно.

Не так страшен чёрт, как борьба с ним^{425}

На днях я прочитал книгу Andrew Lane о юных годах Шерлока Холмса. Называется «Fire Storm». Начал, чтобы разобраться, как там у них пишут для подростков сегодня, и потихоньку втянулся. Автор пытается создать непротиворечивую историю Шерлока Холмса до его встречи с доктором Ватсоном, рассказать, как и почему тот вдруг стал частным сыщиком, отталкиваясь от подлинных произведений Артура Конан-Дойля. Как подчёркивается, пишет Лейн о молодом Шерлоке с разрешения наследников — привет законности в литературе! Было интересно, как автор справляется с задачей.

Справляется просто: оказывается, свои таланты Шерлок обрёл благодаря американскому детективу, другу и соратнику самого Пинкертона. Не будь наставника-американца, ничего бы толкового из Шерлока (да и из Майкрофта тоже) не вышло. Вряд ли. Учитывая, что роман, вернее, сериал («Fire Storm» — четвертый в стройном ряду) рассчитан в первую очередь на американского тинейджера, подобный шаг вполне оправдан с точки зрения коммерции. С точки же зрения истины и красоты… Я понял в очередной раз: истина и красота в коммерческом произведении штуки необязательные.

Помимо прочих интересных эпизодов (романы написаны больше в духе доктора Фу Маньчу, нежели истинного Конан-Дойля), стоит остановиться на отношении главного героя, а скорее автора, к морфию. Отношение отрицательное, как и полагается в правильной книге для подростков. Пристрастие к морфию — пагубная и постыдная привычка, недопустимая для джентльмена. Сразу на ум приходит и рассказ Конан-Дойля «Человек с рассечённой губой», где Шерлок ведёт дело в опиумных курильнях среди злодеев-китайцев. Как врач я знаю, что отношение к морфию в девятнадцатом веке было иным, нежели сегодня. Доктора прописывали морфий в той или иной форме достаточно широко: при бессоннице, при неврозах, при хронических болях неизвестной и (особенно) известной природы. Главное было облегчить страдания сейчас, немедленно, а что больной пристрастится к морфию, на то врачи девятнадцатого века внимания не обращали: может, ещё и обойдётся. Белые люди — это ж не китайцы какие-нибудь. Китайцы — другое дело, от китайцев всё зло: открывают подпольные курильни и травят опиумом добропорядочных лондонцев. И только бесстрашные детективы встают на пути иноземного порока.

Воспитанный на подобных романах, я в детстве и опиумные войны представлял как военные операции против китайских наркоторговцев — и здорово удивился, узнав подробности. Оказывается (новость, конечно, не для читателя, а для меня шестиклассника), в девятнадцатом веке у Великобритании был отрицательный торговый баланс в отношениях с Китаем. Великобритания покупала в Китае чай, шёлк, фарфор, всякие безделушки, а предложить нужный китайцам товар в обмен не могла как из-за закрытости страны, так и за отсутствием массового спроса на продукцию мастерской западного мира. Приходилось расплачиваться золотом и серебром. Тогда, чтобы поправить дела, английские контрабандисты стали ввозить в Китай опиум. Большими тоннами. И быстро посадили китайцев если не на иглу, то на трубку: опиум преимущественно курили. Производили его в Индии, где мак растет бурно и позволяет снимать по нескольку урожаев в год.

Китайские власти как могли противились ввозу опиума, потому Великобритания и объявила Китаю войну. Дабы неповадно было вставать на пути законных желаний и прав человека. Для одних это право обогащаться, для других — курить опиум где угодно и когда угодно.

Китай потерпел сокрушительное поражение, и опиум надолго стал символом Китая. Символом, привезенным кораблями британского флота.

Такая вот история.

Теперь-то всё по-другому. Теперь Великобритания с наркотиками борется. И не только Великобритания. На борьбу с наркотиками многие страны тратят многие миллиарды. Сотрудники под прикрытием и без него отслеживают перемещение тонн героина, кокаина и маковой соломки. В аптеке двадцать первого века запросто не купишь тех препаратов, которыми лечились наши дедушки и бабушки. В школах проверяют на наличие метаболитов наркотиков в моче, пока в рамках эксперимента, а далее — как знать. У границ государств, подозреваемых в симпатиях к производителям наркотиков, тучи ходят хмуро. Но мнится мне, что всё кончится тем, чем кончается всякая борьба в последнее время — с генетикой, с кибернетикой, с космополитизмом, с гомосексуализмом, с обсценной лексикой, с глобальным потеплением и прочая, и прочая, и прочая.

Подумают, ещё раз подумают — и решат вернуть зимнее время. Признают, что изгнание из аптек лекарств от головной боли — это перегиб. И вообще, не так страшен чёрт, как борьба с ним. Зачем казне терять деньги на алкалоидах, когда на алкалоидах казна может зарабатывать, и много? Начнётся признание новых реалий, очень может быть, опять с той же Великобритании. Признанием прав гражданских меньшинств, в данном случае наркопотребителей, жить так, как им хочется. А борцов с наркопотреблением станут обзывать фашистами и обвинять в отсутствии толерантности. Страны, не успевшие подстроить шаг под права наркопотребителей, рискуют оказаться в изгоях: и спортсмены к ним на чемпионаты не поедут, и звезды шоу-бизнеса занесут их в чёрный список, да мало ли способов сказать презрительное «фи».

Были же прецеденты. Вспомнить хоть сухой закон: как ввели, так и вывели.

А как же с вредом от употребления наркотиков?

На то есть учёные. Они докажут, что не всякое употребление вредно, а только чрезмерное. Не всяких наркотиков, а только самопальных, без сертификата качества. В конце концов, те же учёные доказывали, что зимнее время полезно, что зимнее время вредно, что зимнее время опять полезно… Почему бы не повторить это и с наркотиками? Для начала — с лёгкими, типа марихуаны, а там посмотрим. Дабы понизить употребление наркотиков, на упаковке будут писать страшные лозунги, как на сигаретах. Писать — и продавать. Год от года повышая цену: и казне прибыток, и общественности сигнал — мол, не спит власть, всё видит, борется с не совсем полезной привычкой, но борется, не нарушая прав человека.

И поставки наркотиков из-за границы тоже будут контролироваться. Чуть что не так — и с опиумом или гашишем случится то же, что и с «боржоми». Нет уж, хотите торговать — уважайте желание покупателей.

Не берусь предсказать, когда это случится в мировом масштабе. Где-то процесс уже пошёл, где-то по-прежнему наркоторговцам нетолерантно рубят головы, чья идеология сегодня ближе России, не ясно. Но тенденции таковы, что можно с уверенностью предположить: нынешнее поколение ещё увидит небо в алмазах, изумрудах, сапфирах и прочих драгоценностях изменённого сознания. На законных основаниях.

Что меня, конечно, печалит.

Волк и Чёрная Шапочка: нужно ли спасать Науку, и если нужно, то как?^{426}

Найдя на дне реки Москвы глиняный кувшин, запечатанный таинственной печатью, пионер Костыльков размечтался. Вот сдаст он сегодня этот кувшин Куда Надо, а уже завтра в газетах появится заметка: «Пионер помог Науке».

Но любопытство одолело, захотелось посмотреть самому, что там внутри. Сломал он печать, расковырял пробку — и узнал, что внутри глиняного сосуда томился могущественный джинн Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, после внезапного освобождения от руки пионера принявший более привычное для московского уха имя Хоттабыч. Тут всё и началось. Увы, на следующий день в газетах ничего про пионера, внёсшего вклад в Науку, не написали.

Иногда я думаю, что было бы, придерживайся Волька Костыльков первоначального плана. То есть отнеси он кувшин Куда Надо, сдай под расписку, тогда оказался бы джинн в руках… Кто там в тридцать восьмом был главным в органах? Летом у власти ещё оставался Ежов Николай Иванович, хотя проницательные люди задним числом и замечали признаки скорого падения. Так это задним числом, а попади кувшин с джинном к «зоркоглазому и умному наркому»… О, тут роман на двадцать листов, с продолжением, продолжением продолжения и продолжением продолжения продолжения.

Но я сейчас не о наркоме в специфических рукавицах, а о науке.

С детства ощущаю к науке уважение. Она, наука, для меня была персонифицирована в соседе, жившем в следующем по улице доме, через невысокий заборчик-штакетник. По сельским меркам – ближе близкого. Он, академик ВАСХНИЛ, лауреат Сталинских и Ленинской премий, Герой Труда, и прочая, и прочая, выходил иногда на крыльцо или гулял по садику. На голове носил он чёрную шапочку, но не конфедератку, а ермолку, чем поражал сельских пацанов наповал. И звали его не так, как обычных соседей. Звали его Аведикт Лукьянович: для средней полосы России имя звучное, но непривычное. Говорил я с ним всего раз или два, если за разговор считать «Иди, мальчик, не мешай». Но всё-таки общение. Как водится в детстве, я был почти уверен, что тоже буду носить чёрную шапочку.

Почти — потому что мечтал и об оранжевом космонавтском шлеме с гордыми буквами «СССР», и о серой генеральской папахе. Или о чёрной, адмиральской. На дворе — середина шестидесятых; когда и мечтать, если не тогда? в космосе мы первые, осваиваем Арктику с Антарктикой, флот науки бороздит Мировой океан, а на дне морей океанологи обживают подводные дома. И ведь всё — благодаря Науке. Как бы и мне её, Науку, чем-нибудь обогатить? Решить, что ли, теорему Ферма? Или открыть способ ликвидации кариесных полостей путем особой диеты? Может быть, сгодятся и неопровержимые доказательства посещения Земли могущественными пришельцами с далёкой Бетельгейзе — теми, что вошли в русскую мифологию Змеями Горынычами, спящими на каменных тронах где-то в море-окияне: о двенадцати хоботах и с крылышками?

Увы, с годами энтузиазм мой поугас. Это бывает. Антон Павлович Чехов вон тоже в молодости горел желанием послужить науке, диссертацию написать. И тему выбрал весьма любопытную: «История полового авторитета». Но затем отвлёкся, и потому медицина потеряла, а литература обрела. Может, и к лучшему: мало ли в медицине магистров с докторами, всех всё равно не перелечишь. А литература, что литература? Известно что.

Ладно. Во всё ещё молодые, но уже студенческих годы прочитал я статью о том, как становятся академиками. Опубликована она была то ли в «Литературке», то ли в другом издании с налётом либерализма, потому картина в статье раскрывалась неожиданная: на пути к Чёрной Шапочке стоит волк-повытчик из тех, с кем довелось встретиться ещё Павлуше Чичикову. Стоит и не пускает. Процедура превращения учёного-исследователя в академики в статье выглядела до того унизительной, что, право, не вызывала иных эмоций, кроме отвращения. Возможно, статью писал человек, которому отказывали в Чёрной Шапочке многажды, возможно, статья была необъективной, но своё дело она сделала: по крайней мере одним соискателем на высокое звание стало меньше. Нет, я и потом был не прочь чем-нибудь одарить науку, но хотел уже сделать это нечувствительно, без упорного ползания по каменистым склонам. Не знает столбовой дороги, как же! Некоторые даже не сами идут по этой дороге, а их несут в паланкинах, по пути развлекая песнями и танцами. Но пусть их, некоторых, мы пойдём другим путём: найдем глиняный сосуд или увидим во сне подводные палаты Змея Горыныча о двенадцати хоботах. И тут же поделимся открытием.

Но глиняные сосуды не попадались, сны оставались туманными и неопределёнными, а кремнёвый наконечник времён палеолита как нашёлся, так и потерялся.

Бывает.

Но нет-нет а и щемит ретивое, когда слышишь о копипастных докторах всяческих наук, о походе корчевателей на российские, румынские и прочие журналы, а тут ещё, как алмазный венец, — реформа РАН.

Корчеватели, то есть наукообразные статьи, написанные трикстерами, а то и программами-диссертантами, попадаются то в одном, то в другом вроде бы солидном журнале. Надо же, удивляются потом, явную чушь — а опубликовали. Куда рецензенты смотрят?

А туда и смотрят. Проделайте эксперимент: возьмите научные журналы по тому разделу науки, в котором вы если не кандидат, то специалист, но журналы полувековой давности. Увидите много интересного. Особенно в медицине, но и в других науках тоже. В частности, увидите то, что ряд статей — заведомая бессмыслица, ритуальное письменное действо, не несущее в себе ни крупицы новых знаний. И старых тоже. Тут, конечно, важно и определение термина «наука». Помните, как у Станислава Лема?

Пишут статьи, вскрывают, разоблачают крамолы, а потом вдруг выясняется, что кибернетика вовсе не лженаука, генетика — не поганая выдумка оголтелых мракобесов, а научный коммунизм из единственно верного учения вдруг становится не пойми чем. И что? Лишили докторов и профессоров научного коммунизма, политэкономии социализма и мичуринской агробиологии степеней и званий? Назвали сумму нанесённого ущерба? Сорвали чёрну шапку с буйных, но недостойных голов?

Ну, реформа Академии, что ж с того? В провинции отношение к ней такое же, как к перемене обивки на креслах в Госдуме. Нам бы ваши заботы. И говорят это не обыватели в очередях за загранпаспортом, а доценты с кандидатами и даже доктора с профессорами. Медицинских и сельскохозяйственных академиков уравняют шапочками с академиками общероссийского масштаба — разве плохо? Медицина и сельское хозяйство — да на них мир стоит. А кто будет Главным Управдомом Академии — да какое до этого дело науке? Лишь бы в батареях было тепло, в розетках — электричество, а в кранах — вода. Вот так, примитивно донельзя, судит провинциальный люд о реформе РАН. Неправильно судит, не понимает глубины задачи, близкой, да и далёкой перспективы? А РАН много ли тревожится о судьбах Черноземья? Может, ночами не спит, а днями митингует за или против разработки никелевого месторождения посреди знаменитых чернозёмов?

Нет уж. И местнические споры, и споры хозяйственных субъектов, и даже передел собственности к той науке, которая видится в прекрасном далёко, отношение имеют самое косвенное.

И стал я потихоньку науку деперсонифицировать. Отделять институт поиска, выработки и систематизации знаний от зданий, учреждений, организаций. И даже от людей в шапочках и без них. То есть не то чтобы отделять начисто, совсем. Скорее не отождествлять. Люди приходят и уходят, организации переименовываются, а Земля продолжает притягивать яблоки.

И никуда яблокам не деться.

Новая ниша рекламы: спешите делать добро!^{427}

Странный сон я увидел на днях. То есть сам сон вполне рядовой, про трудовые будни российского врача, но каждые десять минут он перебивался рекламой. А реклама ничего себе так. Помню, мыло рекламировали для шпионов: мол, тот, кто регулярно моет руки этим мылом, никогда не оставляет отпечатков пальцев, а потому может работать без перчаток. Практично, удобно — и микробов тоже убивает.

Другой бы смолчал: сами знаете, как относятся к тем, кому в голову транслируют видения инопланетяне, госбезопасность, вредные соседи или вот рекламные агентства. А я делюсь, уповая на то, что писательский сон не обязательно включать в историю болезни. Писатели — они такие… со странностями, но практически безвредные. Особенно фантасты. Однако проснулся, подумал и понял: какие перспективы открываются, какие рынки! Включать рекламу в сновидения граждан — это посильнее «Девушки и Смерти» товарища Горького! Думается мне, данная идея воплотится в данную же реальность прежде, чем в данной реальности человек высадится на Марс. Потому что выгода от рекламы в сновидениях колоссальна, а на что способна человеческая мысль ради трехсот процентов прибыли, известно давно. Это от Марса выгода неочевидна, а от рекламы добра — в смысле материальной выгоды — завались! Вёдрами собирать можно, мешками!

Хотя, конечно, не всё следует измерять коммерческой прибылью. В палате мер и весов есть и другие эталоны. Государства ведь можно и так делить — на государства коммерции и государства власти. В чистом виде ни те ни другие, вероятно, не существуют, но в коммерческом государстве во власть идут ради того, чтобы набить мошну (правящему классу, инициативной группе, наконец, а правильнее — сначала себе любимому), а в государстве власти деньги третьестепенны, главное — возможность принимать и отменять законы, казнить и миловать, объявлять или прекращать войны, как получится. Обладая подобной властью, на костюмы, парфюмы и даже женщин внимание человек из громовержцев-олимпийцев обращает незначительное. Чуть-чуть. На ходу перекусил — и довольно. Побежал дальше вершить судьбы леса и щепок. А деньги… что деньги? Деньгами власть не заменишь. Десять лет без права переписки не хочешь? Значит, через не хочу получишь. С конфискацией, само собой. И где твои двадцать два заграничных костюма и сто двенадцать пар шёлковых носков, гражданин Ягода? Что носки, девятнадцать револьверов зря пропали…

Символом несокрушимости, главного стержня, духовной скрепы Советского Союза я выбрал бы не танк, не межконтинентальную ракету, даже не ватную телогрейку. На почётное место я бы поставил репродуктор проводного радио. Можно из девяностых годов, в виде расписной доски, а лучше бы простенький, из тридцатых: чёрная тарелка, и ничего лишнего.

Один народ, одно радио, одна идея. И радио, стоящее в центре, — хребет. Та самая скрепа, которой сегодня отчаянно не хватает.

Ну да, газеты. Пресса как главный проводник политики партии. Не чтение от скуки. Но у газет был недостаток: их было много. Я выписываю «Гудок», сосед справа — «Известия», сосед слева — «Пионерскую правду». Тулово, ясно, у газет одно, но головы разные, что допускает разномыслие в принципе. Пусть не политическое, а только вкусовое: кому нравятся огурцы («Сельская жизнь»), а кому — игра в лапту («Советский спорт»). Нехорошо. Причина газетной разноголосицы — приверженность традиции. Привыкли с буржуазных времён к тому, что газет должно быть несколько. Помните, как писал о газетах Чапек?

«Читатель любит свою газету. Это видно хотя бы по тому, что у нас газеты по большей части называют уменьшительными названиями; и недаром же говорят “моя газета”. Не говорят ведь “Я покупаю свои слойки” или “свои шнурки для ботинок” — но каждый покупает «свою газету», и это свидетельствует о личных и тесных связях. Есть люди, которые не верят даже прогнозам погоды государственного метеорологического института, если не прочтут их в своей газете». Было, было…

К тому же немало людей власти и сами не прочь были иметь «свою» газету (не в буржуазно-читательском смысле), и детей хотели пристроить по линии властителей дум, вот и получилась с виду мощнейшая машина агитпропа, а посмотришь в волшебные очки — гидра гидрой! А гидры, известно, рано или поздно да отплатят за тепло и ласку.

Главная ошибка советской власти, на мой взгляд, и состояла в том, что требовали политического единства, но допускали разномыслия в пустяках — в покрое одежды, в цвете губной помады, в высоте каблука. Недооценили коммерческого потенциала разновкусья. Для единства народа разнообразие в моделях обуви столь же опасно, сколь и разнообразие политических течений. Даже ещё опасней: политикой занимается куда меньше людей, нежели хождением по улицам в обутом виде, особенно при недоступности личных автомобилей. Нужно было держать линию: газета — только «Правда», колбаса — только «Чайная», пиво — только «Жигулевское», одеколон — только «Тройной», одежда — только форменная… и так далее. А сырокопчёная колбаса, коньяк «Арарат» и кальсоны шелковые, заграничные, сорок три единицы, — исключительно дома, при зашторенных окнах, по особому списку для особо ценных людей, живущих в особых поселениях. Каждые три года список пересматривать. Кого нужно — вносить, кого нужно — выносить. С конфискацией, разумеется.

С радио — иное. Радио пошло в массы аккурат при советской власти. И поначалу дело делалось замечательное. Радио требованию единомыслия соответствовало полностью. Одно на всех, оно приводило народ к единому знаменателю. Или числителю. С утра до полуночи бормотало оно в коммунальном жилищном пространстве, и слушай его, не слушай — одно. Уж если капля и камень точит, то каково мозгам? Богатый — плохо, вещизм — опасная болезнь, Запад — расположение разлагающегося Ада, интеллигенция — прослойка, пролетарий — гегемон.

Рекламы практически не было, была антиреклама, призывающая не покупать на деньги, а, напротив, деньги хоронить (при выпадении стыдливой гласной — хранить) в сберегательных кассах. Сколько их там полегло, безвестных тысяч? А каждая тысяча — год самоограничения во всём.

Ах да, ещё был удивительный призыв летать самолетами «Аэрофлота», но это, я полагаю, для иностранцев: чтобы не думали, что у нас по старинке на мётлах левитируют.

Когда все на одной волне, жизнь если не приятна, то понятна. Что дорогого стоит.

Недаром те немногочисленные эфирные радиоприёмники, что появились у населения к концу тридцатых годов, с началом войны велено было сдать Куда Следует. Поняли: разноголосица вредна и опасна. Только проводное радио сплачивает население в нацию.

Появление трёхпрограммного вещания ознаменовало начало конца. Не хватило политической воли запретить и эфирные приёмники. Понадеялись на глушилки, на то, что ночью, когда утверждённые диапазоны 31, 41 и 49 метров обеспечивают наиболее качественный приём, люди спят. Да при чём здесь «Голос Америки» и прочие бибиси, когда любая передача на непонятном языке, передача, в которой звучит танго или рок-н-ролл либо комментатор частит сквозь рёв торсиды, включает в мозгах такую картинку, какую и тысяча дипломированных пропагандистов не заглушит.

Да и какие дипломы у пропагандистов, что они видели, что читали, что могли противопоставить Лолите Торрес или Робертино Лоретти? «Блокнот агитатора»? Уже смешно…

Горный камнепад тем и характерен, что в движении ширится, набирает массу. Перестройка подтачивала советскую власть не публикациями Солженицына, отнюдь. Публикациями Солженицына она власть скорее укрепляла: сидите смирно, а то и вас туда, в ГУЛАГ… А вот реклама — реклама била нерасчётливо, по площадям, но именно такая стрельба и поразила советское сознание. Начали вроде бы с пустяка — вместо обычных часов на экране появились часы с надписью «Оливетти», потом рекламировали удобрения, а там и понеслось со склонов: прокладки, тампоны, сникерсы, водка, водка, водка…

И рухнула дамба, не нашлось мальчика, заткнувшего собой протечку.

Так что сны мои — это всего лишь следующий этап раскрепощения сознания. Отпусти мне природа лет хотя бы тридцать, а лучше пятьдесят, не бессильной старости, а бодрости, ясности ума и твёрдости духа — глядишь, и я бы — благодаря рекламе во сне — стал вполне коммерческим человеком.

Многофункциональный исполнитель желаний экономкласса в силикетовом сейфе или халате^{428}

Когда первые цветные копиры и принтеры только появились на территории нашей необъятной Родины, первой реакцией имевших к ним доступ обыкновенно была распечатка денежной купюры. И даже если копиры и принтеры были черно-белыми — тоже. Большей частью делалось это в шутку: и уровень коммерческого мышления был далёк от сегодняшнего, да и качество печати тоже. Сейчас иное, сейчас вон банкоматы отказываются принимать пятитысячные купюры: говорят, мол, сплошная подделка. Вслед за банкоматами стали открещиваться от денег и некоторые воронежские магазины: хозяева не велят. Может, перестраховка; пройдёт неделя-другая, и всё утрясется.

Но почему-то вспоминается гражданин Павлов Валентин Сергеевич, бывший когда-то премьер-министром СССР. Он как-то взял да все пятидесятирублёвые и сотенные бумажки отменил. В январе девяносто первого. Сказал, что много фальшивых денег стало у населения. Дал три дня на обмен через сберкассу, а потом кто не успел, тот опоздал. По мнению современников — чисто вредное волшебство. Моряки, полярники, геологи, отпускники, космонавты на орбите и прочие вполне порядочные люди, волею случая или командировочного распоряжения оказавшиеся вдалеке от заначек, в три дня и обеднели. Помогло это советской власти, нет — вопрос спорный, а только с тех пор доверия к бумажкам мало. И вот опять… Эх, не хотелось бы, честно говоря, снова-здорово пережить и гиперинфляцию, и штурм Белого дома, и расстрел Гения Карпат с супругой где-то под Тырговиште.

Однако я опять о другом. Принтер и копир были лакмусовой волшебной палочкой. Показали действительную, а не парадную суть простого человека. Провели анализ и установили: не стихов Бродского простому человеку не хватает в первую очередь, не обличительной прозы Солженицына, а денег. Хотя и стихи, и проза имели место быть.

Та же история и с 3D-принтером. Среди первейших сообщений о возможностях нового аппарата наипервейшими стали новости об изготовлении пистолета. Теперь, значит, оружие есть главная неудовлетворённая потребность населения. Увы, пока технология страдает: и материалы не те, и проблема боеприпаса не решена, и вообще… Новый сезон сериала «Элементарно» показал, насколько ненадёжно оружие, вылепленное на 3D-принтере. Не исключаю, что преувеличили недостатки — из воспитательных соображений, но всё-таки, всё-таки. И почему это сто лет назад любой обыватель России, да хоть и писатель, мог пойти в оружейную лавку, на базар или прямо к мастеру и купить короткоствол сообразно вкусу, потребностям и кошельку.

От трех–пяти рублей за изделие тульского мастера-надомника (описано у Глеба Успенского в «Нравах Растеряевой улицы») до ста пятидесяти рублей в фирменном магазине за немецкий «Маузер», который иногда позиционировали как портативный карабин. Ах, «Маузер, Маузер, майн либер Маузер!» Никакой тебе мороки с дорогим 3D-принтером, не нужно искать боеприпасы. Все просто, надёжно, удобно: пошёл в магазин и купил. С гарантией. Сейчас подобное и представить трудно. Перестреляете же вы друг друга, говорит Власть. Говорит — и запрещает. Почему же прежде, сто лет назад не стреляли? Изменился человек, здорово изменился. Не без участия той же Власти, между прочим. А Революция? Что Революция? Революция делалась отнюдь не домашними (или персональными) браунингами, маузерами или велодогами. Революцию творили идеи.

В общем, 3D-принтер пока не оправдывает ожиданий. Не то, о чем мечтали полвека назад. Помните: «Хрустя каблуками по битому стеклу (шаркающей кавалерийской походкой. — В. Щ.), Румата пробрался в дальний угол и включил электрический фонарик. Там под грудой хлама стоял в прочном силикетовом сейфе малогабаритный полевой синтезатор «Мидас». Румата разбросал хлам, набрал на диске комбинацию цифр и поднял крышку сейфа. Даже в белом электрическом свете синтезатор выглядел странно среди развороченного мусора. Румата бросил в приемную воронку несколько лопат опилок, и синтезатор тихонько запел, автоматически включив индикаторную панель. Румата носком ботфорта придвинул к выходному желобу ржавое ведро. И сейчас же — дзинь, дзинь, дзинь! — посыпались на мятое жестяное дно золотые кружочки с аристократическим профилем Пица Шестого, короля Арканарского».

Вот 3D-принтер, который мне нужен. Подумать только — золото из опилок! А то ведь знаю я: на одних картриджах разоришься. И раз уж он может превращать опилки в золото, то в порох превратит запросто. Револьвер с золотыми пулями — и стильно, и убойно: золото потяжелее свинца будет.

И стал я представлять последовательность действий, окажись руматовский принтер у меня и только у меня. Последнее не менее важно, чем первое: будь компьютер с программами только у меня одного, я б давно чемпионом мира по шахматам был, пусть и по переписке, а так — серединка на половинку, один из толпы.

Итак, золотых бы начеканил, пусть не с Пицем Шестым, а с Николаем Вторым. Возникшее желание поместить на монету собственный профиль отметём как неорганизованное. Потом пистолет, это обязательно, с карманами, набитыми золотом, без пистолета нельзя. Что-нибудь компактное, не стесняющее движений. И корочку депутата, генерала-силовика и человека в законе одновременно, чтобы при случае показать, что право имею. Хотя корочку добыть можно и без принтера, если есть золото и оружие. Потом… Потом самое интересное: таблетки от рака, Альцгеймера, кариеса, только, в отличие от субстрата из картофельной шелухи, настоящие, работающие. Собственно говоря, чтобы запустить дело, мне золотые, пистолет и корочки «депутата в законе» и нужны.

И уже с этими-то таблетками я к человечеству и выйду. «В очередь, сукины дети, в очередь!» — а то ведь затопчут вместе с таблетками. Исцелять буду не даром: каждый должен принести ведро опилок, павших листьев, строительного и бытового мусора да всякой дряни. Заправка принтеру. И с обязательным условием: каждый исцеляется на месте. А то ведь начнут перепродавать таблетки, и, что хуже, таблетки поддельные, из той же картофельной шелухи, лишая людей шансов к исцелению настоящему, в смысле — волшебному. Пришёл (принесли), выпил таблетку, вышел в любом случае сам. Тридцать секунд на процедуру. В час — сто человек (с учётом заминок). Работаем в три смены, круглосуточно, без перерывов и выходных. Нет, можно было бы и в сто потоков принимать, устроить конвейер исцеления, но не превратится ли тогда человечество в один из видов домашних животных? Нужно и самим думать, а волшебство — на то оно и волшебство, его дело будить мечту и звать в науку. А что там у таблеток внутри? А нельзя ли и самим эти таблетки сделать? Попробуем так, попробуем этак — и получаем аспирин, сульфазин или фтивазид. Нужно дальше двигаться.

И начнут тогда развивать науки (пора бы уж!), а вслед за ним — и искусства, поэты вновь станут выступать перед публикой, а зодчие — возводить библиотечные дворцы невиданной красы.

Но гнилое нутро рефлектирующего интеллигента и тут ноет противно: ничего путного не выйдет, не в 3D-принтере дело, пусть самом продвинутом, а в мировоззрении, воле, способности подчинять людей и посылать их хоть на льдины, хоть в паровозные топки ради их же собственного блага. Ну, не собственного, так следующего поколения. Светлого завтра.

Да и не один я слышу это нытьё, не один я в сомнениях. Золотая рыбка Пушкина — кому она принесла счастье? Шагреневая кожа от Бальзака? Джинн из медного кувшина Энсти? Недаром бюджетный вариант, глиняный кувшин (глина ведь много дешевле меди?), из которого появился Хоттабыч, принёс Вольке тоже хлопоты, но хлопоты домашнего масштаба, и пионеру удалось превратить джинна в обыкновенного, пусть и с причудами, советского пенсионера. Ну, а щука, Аладдин и Конёк-Горбунок, по сути, были только устроители свадеб, самоходные печки, они больше для шику.

Вывод, в сущности, прост: и принтеры обыкновенные, и принтеры 3D, и компьютеры, и множество других предметов, окружающих нас или готовящихся взять в окружение, вещи вполне волшебные. Но волшебство требует двух сомножителей. Первый — волшебная вещь. Вторая — качество желания. И если с первым из сомножителей, как выясняется, всё в порядке, то вот второй — загадка. Пока не попробуешь — не узнаешь. Единица, двойка, быть может, даже десятка? Или число, стремящееся к нулю. «Желаю триста тридцать рублей!» Или величина желания выражена числом немаленьким, но с отрицательным знаком, превращающим дар Мидаса в антимидас: дотронешься до золота, до нефти, до чернозёма, леса, рыбных угодий, лугов, города, всей страны и даже планеты — а в результате… оно. Ну, понятно, какой именно продукт жизнедеятельности я имею в виду.

А как всё-таки хочется, и чтобы таблетки против Альцгеймера, и чтобы мусору поменьше!

Пойти, посмотреть среди хлама в сарае, что ли. Вдруг и найдётся этот… ах, да, силикетовый сейф.

Аналоговые и цифровые технологии, времена и судьбы^{429}

Есть на шахматном сервере «PlayChess» полянка, где между собой играют программы. Круглосуточно, день за днём. Попасть на полянку, Engine room, не трудно, стоит лишь купить рублей за двести или триста локализованную шахматную программу от ChessBase — если живешь в России. А если в Германии, то не локализованную, уже за евро. С программой можно не просто попасть на полянку, а выставить на бой гладиатора. Пусть защитит честь страны, города, завода или лично собственника программы. Выставить на бой и посмотреть, что получится. Или лечь спать, а посмотреть поутру. Проснуться, открыть базу данных и убедиться, что свежекупленная программа, по меткому выражению одного африканского вождя, «отгребла люлей по полной».

Причин тут несколько: свежекупленная программа, вполне вероятно, окажется программой второго эшелона. Прошли времена, когда «Шредеры» и «Фрицы» были вне конкуренции. Ситуация изменилась: сегодняшний победитель последнего, две тысячи тринадцатого года чемпионата шахматных программ, коммерческая Deep Junior Yokohama, непринужденно проиграет бесплатной Stockfish, и проиграет разгромно. Да и кто участвует в нынешних в чемпионатах? Очевидные лидеры чемпионат проигнорировали: орлы мух не клюют. Причина тому и скандал с лишением «Рыбки» титулов и званий, который авторитета этим чемпионатам (World Computer Chess Championship, WCCC) не добавил, наоборот. Вот и получается нечто вроде соревнования ветеранов и пенсионеров. А вот прежде… на первом чемпионате, в Стокгольме… советская «Каисса»… вздыхают памятливые любители шахмат.

Да и десктоп, вполне пригодный для всяких стрелялок-бродилок, не может на равных тягаться с шестнадцатиядерными (а в threads’ах — тридцатидвух-) умело разогнанными экзомозгами заядлых кибергладиаторов. Девятьсот девяносто девять человек из тысячи плюнут и продолжат играть собственным умом — хорошо ли, плохо, но всегда интересно хотя бы себе самому. А один из тысячи начнет священную войну. Будет разгоняться, добавляться, разбираться в лучших шахматных программах, а самый догадливый станет экспериментировать с настройками программы и дебютными книгами. Последнее наиболее перспективно при недостатке средств на многопроцессорный кластер: дебют во многом определяет судьбу шахматной партии (и далеко не только шахматной), и хороший дебют стоит Hyper-Threading (то есть «гиперпоточности»). Тем более что многие эксперты считают Hyper-Threading скорее злом, чем добром, — только для шахматных программ, разумеется.

Для общественной жизни этот тысячный — сплошной убыток, потерянный материал. Не станет кибершахматист на собрания ходить, на митинги всякие, даже пьянки-гулянки ему не милы. К чему тратить деньги на пиво, когда нужно купить SSD-диск для шестифигурных баз Налимова, а это больше терабайта. Семифигурные — все пятьсот терабайт. Какое уж тут пиво…

В чём прелесть затеи, ради чего ведется шахматные киберпоединки, постороннему и не понять. Бегство в иную реальность, желание представить себя могучим и непобедимым, просто тихое помешательство? И перед кем похвастаешь, что вот давеча мой парень, Гудини-Про, сыграл вничью с целым кластером? На всю страну ценителей программных ристалищ если сотня наберётся, уже много.

Ступенью выше (а масштабом — так и целым небоскрёбом) — сообщества футбольных болельщиков. Не на сотни идёт счёт, а на сотни тысяч — не диванных, а реальных, с дубинками и коктейлями Молотова. Давным-давно, когда футболисты числились рабочими на заводах или служащими в армии, милиции или ещё где-нибудь, тот же машинист, милиционер или военнослужащий как-то мог отождествить себя с игроком «Локомотива», «Динамо» или ЦСКА. Я знал заядлого болельщика московского «Торпедо», который в оправдание своей страсти говорил, что ему двадцать лет служит верой и правдой автомобиль «Москвич». Тоже довод, хотя в мало-мальски приличном судебном разбирательстве Перри Мейсон или какой-нибудь другой адвокат разобьет этот довод на мелкие кусочки, каждый кусочек разотрёт в порошок, а каждую крупицу порошка завернет в особливую бумажку и выставит на продажу учебных пособий: мол, вот вам «ненадёжные аргументы». Но то прежде, сегодня же фанату не нужно и таких аргументов.

Ему нужно фанатеть. Жить особой жизнью. Ездить по городам страны, шуметь, бросаться огненными шарами, крушить электрички, бить фанатов иных команд, желательно ногами. Зачем? Разное говорят. Из специфической формы любви к футболу — или всё же из желания шуметь, крушить и бить? Или всё же главное — ощутить себя частицей чего-то большего, нежели просто маленький человечек, песчинка среди пустыни? Если уж песчинка, то летящая в песчаной буре. Главное — находиться плечом к плечу со своими, понятными и близкими, за которых и кровь пролить не страшно, а уж громить электричку, возводить баррикады или штурмовать Бастилию — это как вожак скажет. Футбол — только разрешённый повод.

Кроме футбольных фанатов, есть и другие сообщества: люди, изучающие основы кройки и шитья (очень полезный кружок для фрондирующих личностей, от плясуний до олигархов), любители кошек-сфинксов, филателисты… Всех перечислять — многотомный труд получится. Назову лишь «Союз за освобождение рабочего класса» и «Общество вольных каменщиков». Тяга к единству, пусть даже к эрзац-единству, заложена в каждом или почти каждом человеке. Сила взаимного притяжения существует, на этой силе и сыграли умные люди, создав всякие фейсбуки, вконтакты и одноклассников с мирврачами. Замечательное изобретение. Вот где они, подлинные духовные скрепы. Без фейсбуков (я не о конкретной сети, а о явлении), боюсь, жизнь в стране была бы много тревожнее.

Если сравнить процесс телефонизации СССР и процесс интернетизации РФ, разница просто бьёт в глаза. В очереди на телефон в городе Воронеже можно было стоять и десять лет, и двадцать. Факт. Стандартный ответ — нет мощностей. Почему нет, не объясняли. Мне же всегда казалось, да кажется и сейчас, что ограничение накладывала система прослушивания. Ну, не было в госбезопасности безразмерных штатов. Полагалось столько-то слухачей на столько-то телефонных абонентов, из этого и исходили. Расширят штаты слухачей — расширят и АТС, и многолетний очередник получал наконец телефонную розетку. Но не наоборот. Интернет, цифровые технологии вообще резко повышают возможности контроля над бесконтактным общением. Более того, контроль над бесконтактным общением выходит надёжнее, выгоднее и удобнее контроля над общением контактным. Скажем, собираются филателисты, кошатники или ценители творчества Пикассо воочию, где-нибудь в скверике или заводском клубе. Обычное дело. Необходим информатор, без него — никак. Положим, информатора найти не сложно, уязвимых людей много, но ведь отчёты информатора-общественника (в смысле — работающего безденежно) должен читать уже профессионал на жаловании, а докладные записки профессионала — анализировать специалист, каковых всегда не хватает. В итоге и средства казённые расходуются не поймёшь на что, и эффективность трат сомнительна, и всегда есть опасение, что информатор не соответствует возложенной на него почётной обязанности искать и активно выявлять крамолу. Пишет, что обсуждали качество кошачьих кормов в Великобритании, а на деле клеветали на советскую действительность: речь, напомню, о временах аналоговых.

С цифрой иное. С цифрой за тысячей участников антиникелевого или прособачьего движения может эффективно наблюдать один человек. Даже не «или», а «и». И за одним движением, и за другим. Было бы подходящее программное обеспечение, выявляющее подозрительные слова и словосочетания. А человеку остаётся работа творческая: определять, какие именно слова и словосочетания на сегодня являются наиболее подозрительными. И потому очереди на мобильный телефон или кабельный интернет нет никакой: госбезопасности устраивать подобные препятствия столь же глупо, сколько пауку не пускать мух в свою паутину. Напротив, чем больше людей участвуют в сетевом общении, тем больше это общение становится управляемым. Хорошая пастушеская собака легко направляет тысячную отару на сочные пастбища. Кто управляет массами, тот и решает, куда пойдут люди: шуметь на стадион, возводить баррикады или штурмовать Бастилию. Потому строят как раз стадионы, деньги выделяют щедрой рукой на олимпиады и мундиали, а вот посидеть над шахматной доской лицом к лицу всё труднее и труднее. И в этом смысле PlayChess есть инструмент укрепления государства, а Engine room — идеал этого укреплённого государства.

Ядовитые плоды райского сада: несанкционированное чтение как причина неконтролируемого мышления^{430}

Человек обыкновенный с деньгами расстаётся неохотно. Крайне. То ли натура такая у него от рождения, то ли воспитание, а может, слишком тяжело ему эти деньги достаются… Судить не берусь. А только вижу: когда возникает возможность где-то обойтись без денег, человек старается так и поступить. Дышать, например, норовит даром. Рыбу ловить в реке, грибы собирать в лесу, на звёзды бесплатно смотреть по ночам считает своим естественным правом. Если бы с небес падала бесплатная манна, он и манну ту, подозреваю, ел бы, не печалясь о тяжкой судьбе отечественного предпринимателя. Да что манна… Любой продавец гипермаркета ли, лотка ли на рынке расскажет об инстинктах обывателя много интересного, только спроси.

Лет двадцать — двадцать пять назад слушали мы о протестантской этике и необыкновенных добродетелях жителей Западной Европы. Слушали и вздыхали: неужели и вправду так живут? Вот бы и нам!

Теперь-то мы учёны. Повидали эти европы и поглядели на добродетельных протестантов, католиков и просто атеистов. Держи ухо востро, сумку — на замке, а кошелёк — и вообще за пазухой, иначе мигом разочаруешься в идеалах – вот как я в сумрачном граде Осло (поначалу, часа три, я его так и называл — Ослоград, но потом смягчился, поскольку отходчив). Исполнение заповеди «не укради» держится не столько на врождённых качествах, сколько на трезвом расчёте. Риски кражи для многих категорий граждан являются неприемлемыми: угроза утраты репутации, а то и свободы есть мощный сдерживающий фактор, и обчистить заезжего русского туриста или газетный киоск для многих есть неоправданная глупость. Ну и воспитание тоже не последний фактор.

Если оно, воспитание, у человека имеется. То есть господин в хорошем костюме, идущий к своему «Мерседесу», сухарик у старушки, скорее всего, из рук не вырвет — во всяком случае не вырвет явным путём. А вот насчёт уклонения от налогов — тут за него поручиться трудно. Очень может быть, что и уклоняется. А ведь налог — это и есть старушкин сухарик. Но опять же тот, кто поумнее, стремится уклониться так, чтобы закон не придрался: лазейки всякие ищет, схемы придумывает. Однако и на умного человека довольно простоты, и потому новости вроде «Такая-то знаменитость осуждена за неуплату налогов» регулярно появляются в прессе. А сколько незнаменитостей крадут у старушек корочки хлеба?

Это я к чему? Это я к тому, что природную нашу склонность при удобном случае пользоваться висящими на ветке плодами, пусть даже это плоды чужого труда, одними нравоучениями ограничить трудно. Желательно содействие Закона. Того, что с Большой Буквы. А если Закон занят чем-то другим — к примеру, первоочередными задачами такой-то власти, — тогда что ж… Тогда будем уповать на нравоучительные проповеди, гневные отповеди и личную отходчивость.

И это была только присказка. Сказ всё о том же, о пиратских библиотеках. Грабили нас грамотеи-десятники, теперь грабят просто грамотеи. Куда писателю податься? Некуда.

Потому садятся в кружок и чихвостят флибустьеров, каперов и тех, кто подрывает корни дуба. Доколе терпеть? И что делать?

Нет, я не стану утверждать наверное, что книжные пираты — наймиты госдепа, мировой закулисы или цивилизации Железной Звезды (хотя последнее вполне вероятно). Тут всё сложнее и проще одновременно.

Бороться с воробьями, нахально и безнаказанно клюющими крохи интеллектуальной собственности, одним лишь словом хлопотно и малоэффективно. Воробьи вообще малоуязвимы в силу неприметности, ничтожной рыночной ценности и повсеместного распространения. Хотя — если вспомнить китайский опыт… Но в Китае людей подняло на бой государство. Как бы и у нас заполучить государство на свою сторону?

Вспомнилось вдруг мне, как в студенческие годы при написании академической истории болезни я настойчиво расспрашивал больного, какова причина его инвалидности. Инвалидность у меня по общему заболеванию, отвечал больной, а я всё допытывался, по какому именно. Допытывался, пока меня не осадил преподаватель. У больного рак, сказал он мне наедине, но больной об этом не знает. А ты своими вопросами способен поколебать спасительное неведение.

Да, в советское время врачу запрещалось сообщать больному о смертельном диагнозе. Категорически. И пользовались эвфемизмами типа «общее заболевание», под которыми зачастую проходили и заболевания банальные, для больного привычные: ревматизм там или эмфизема лёгких. Больной раком думал, что у него боли от гастрита, и потому соблюдал диету, а не тосковал в безнадёжности.

Как только я слышу о «социальном государстве», сразу и вспоминаю «общее заболевание». Зачем людям мучиться? Пусть соблюдают диету в уверенности, что врачи (или власть) обо всем позаботятся сами. Ну а по симптомам, выявленным при осмотре, пальпации, перкуссии, аускультации… По симптомам складывается впечатление, что государство есть инструмент, действующий в интересах правящих слоев общества. То есть в интересах самого себя. Власть волшебным образом превращает причастных к ней людей в мультимиллиардеров или миллиардеров простых.

Поскольку среди российских писателей мультимиллиардеров до обидного мало, да и простые миллиардеры стадами не ходят, надеяться, что государство вдруг озаботиться насущными литераторскими проблемами, было бы опрометчиво. Иное дело, если представить ситуацию с пиратскими библиотеками, как угрожающую самому существованию власти. Ведь что есть пиратские библиотеки, как не оазисы контрафактного, несанкционированного чтения? Вынесем экономическую составляющую подобного чтения за скобки: не люди не платят потому, что существуют пиратские библиотеки, а пиратские библиотеки существуют потому, что люди не хотят платить. Такова уж общечеловеческая натура. Убрав составляющую экономическую, рассмотрим составляющую политическую. Несанкционированное чтение есть потенциальная причина неконтролируемого мышления, что для государства много опаснее, чем недополучение налогов с книжных продаж. Налоги, как и бюджет, можно реструктурировать: ввести новые пошлины, поднять легкособираемые налоги, снизить расходы на здравоохранение, образование, коммунальные службы и т. п.

Неконтролируемое же мышление грозит… Впрочем, спросите об этом Александра Второго, Николая Второго или Николае Чаушеску. Чтобы в зародыше пресечь неконтролируемое мышление, следует ликвидировать несанкционированное чтение. По крайней мере ликвидировать его как явление массовое. Как это сделать? Просто. Принять программу «Десять ударов по чтению» и неуклонно проводить её в жизнь.

Начать с лицензирования писательской деятельности. Задать верхнюю планку — сто писателей на страну (число обсуждаемо) — и давать билетик Настоящего Писателя новому инженеру человеческих душ лишь после того, как умрёт старый. Остальные же могут писать тоже, но представлять написанное лишь в особые комиссии — для постановки на очередь в писатели.

Затем лицензировать и интернет-пространство. Запад пусть живёт как хочет, а у нас должен быть суверенный интернет. Благо есть позитивные примеры. Без соответствующей лицензии никто не вправе размещать в сети ни буковки, ни байтика. Хочешь активно присутствовать в сети — получи лицензию. Нарушил правила — лицензии лишился. Исправился — вновь получи лицензию, но уже дороже.

Третий удар — организация конторы по контролю оборота носителей информации. От магнитофонных лент до флешек. Компьютеры продавать, как огнестрельное оружие. Флешки – как патроны. Со справками, именными разрешениями и т. п. Если сим-карты продают по паспорту, то почему не флешки?

Далее — внести изменения в школьное образование. Учить навыкам долгочтения: чтобы страничку текста читали не менее получаса. Для ознакомления с указами и постановлениями власти этого достаточно. За превышение скорости чтения поначалу штрафовать, а затем и карать. Открыть курсы ликвидации грамотности для уже умеющих читать. Как конкретно будут отучать от навыков быстрого чтения, пока не знаю. Размагничивание коры головного мозга? Принудительное введение специальных препаратов? Или просто бить по голове почаще? Учёные найдут способ.

Четвёртый удар — представить чтение в глазах населения вредной и пагубной привычкой, пришедшей в страну с гнилого Запада, коварного Востока и кровожадного Юга. Истинно нордический человек на чтение не отвлекается: парни живут с девушками, девушки — с парнями. И достаточно. Книгочеев обязываем нашивать на одежду специальный знак желтого цвета (впрочем, цвет обсуждаем). Идём дальше: сокращаем выпуск бумаги. Леса нужно беречь, иначе из-за чтения наступит всеобщее потепление — и все мы сваримся в кипящем океане.

В планах есть и другие удары, оглашать которые пока преждевременно. Намекну только: слепые с экрана не читают, глухие — не слышат. А пользующимся системой Брайля пальчики можно и обработать. Специальные тисочки найти в запасниках.

Памятники: искусство, монументальная пропаганда — или же история болезни?^{431}

Когда я стану — с подачи инопланетян — Старостой Земного Шара, в список первоочередных задач непременно включу «Закон о вечности памятников», по которому единожды установленный монумент должен будет стоять до тех пор, пока не рассыплется в прах естественным путем. А то привыкли: белые придут — одни памятники валят, красные придут — другие памятники валят, а потомки восстанавливают, восстанавливают… Казне убыток, нечистым на руку людям прибыль, а населению сумбур вместо монументального искусства. Нет! Довольно! Вечность, конечно, это для красоты слога, но бронзовые или чугунные монументы пройдут через века и эпохи, в том сомнения нет. Да и гранитные, и мраморные тоже. Гипсовым, правда, не повезёт, и долго будет ржаветь арматура под голубым небом розовой страны. Ну, думайте, властители: может, лучше меньше, да лучше? Вместо сотни гипсовых изваяний поставить парочку бронзовых? Как решите, так и будет. Тут я вам не судья.

Поводов, по которым я предался беспочвенным измышлениям подобного рода, ровно два. Первый — общероссийского масштаба, это решение о реставрации памятника Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Второй – масштабапровинциального, а провинция, как известно, глядит на столицы и подражает. Правда, порой вместо драмы получается фарс, но это частный случай всеобщего измельчания. Итак, в Воронеже «комиссия по культурному и историческому наследию при городской администрации» (кажется, не напутал) решила установить памятную доску Александру Шелепину. Кто такой Александр Шелепин, многие, поди, и не знают, а ведь во времена оны его не зря прозвали Железным Шуриком, поскольку в своей долгой и плодотворной жизни Шелепину довелось побывать и председателем комитета государственной безопасности. Личность он, бесспорно, интересная, биография — как захватывающий роман, смущает лишь совпадение: в Москве Дзержинский, в Воронеже Шелепин.

Вообще же советская культура и советское искусство любили и любят госбезопасность искренне и нежно. Маяковский, не задумываясь, предлагал делать жизнь с товарища Дзержинского (сразу хочется спросить: «А если подумать?», но некого теперь спрашивать). О батыре Ежове слагали песни, рифмы «Берия — доверие — пионерия» слетали с перьев, как электроны с катода. И кто упрекнёт? Человек искусства хрупок, раним и зависим, вот и задабривает всех божеств, из которых божество грознейшее — в первую очередь. Со временем практика показала: хвалить божество конкретно — штука затратная. Его, божество, сбросят в Днепр или в Стикс — и пропал труд. Еще и автора заодно туда же… в Стикс.

Пример — ради осторожности — приведу из другого ведомства. Известная песня двадцатых годов «Чёрная армия, белый барон» пелась с припевом

Подкачали флотские: восставший Кронштадт подпортил репутацию революционных матросов. А потом и Вождь Красной армии Лев Давидович Троцкий превратился в невесть что. Как вспомнишь, так вздрогнешь, говорили в творческой среде. Потому славить умные люди решили не личность, а органы в целом. Красную армию. Или Чрезвычайную комиссию, сокращенно — ЧК. (Недавно встретил гражданина, искренне полагавшего, что чекист – это человек, выдергивающий чеку гранаты. В этом что-то есть — с точки зрения поэта.) Ну а если нужна личность, то пусть будет собирательная. И получилось! Сначала Александр Белов, он же Иоганн Вайс, потряс души современников, ну а Штирлиц довершил работу, возведя образ на высоту недосягаемую. Вот уж памятник так памятник!

Да и с практической точки зрения памятники полезны безусловно. Как врач осматривает пациента? Глядит и видит: ага, эти розовые узелки — угри, понятно. Пятнышки цвета кофе с молоком — отрубевидный лишай. Вот те сгруппированные поверхностные рубчики — следы перенесённого опоясывающего лишая, протекавшего прежестоко. А это у нас что? Ну-ка, ну-ка! То появляются, то пропадают? И давно? Вот вам направление на анализ. Больной ушёл, но врач уверен и без анализа: сифилис, вторичный рецидивный сифилис.

То ж и с памятниками. Скажи, кому в твоём городе ставят памятники, и я скажу, в какое время ты живёшь. Есть памятники-симптомы, выявляющие состояние государства не хуже сложных и дорогостоящих анализов. Та же Чумная Колонна в Вене сразу говорит понимающему: неуютно было в Вене семнадцатого века. Опасно. Но Чумную Колонну я видел уже в зрелом возрасте. Другой образ преследует меня с детства: сверкающая фигура, обвешанная тросами, нехотя покидает пьедестал. Демонтаж памятника Сталину. Проходил он на площади Победы города Кишинёва не ночью, как в иных местах, а ясным солнечным днем. Может, начали ночью, да не успели. Отношение в Кишинёве ко времени иное, нежели в Вене.

Потом старшие ребята во дворе тихо, с оглядкой рассказывали, что в школе сняли портреты Сталина и из коридора, и из актового зала, и из классов, и из кабинета директора. И мы ходили смотреть, заглядывать в школьные окна. Сам я по малолетству о Сталине знал мало, почти ничего, поскольку родился спустя два года после смерти вождя и застал скорее разоблачительную фазу, нежели фазу величальную. Но опутанную тросами фигуру запомнил и позднее, читая про Гулливера, связанного лилипутами, вспоминал именно её.

Со временем это вылилось в неприятие разрушения памятников вообще, какими бы они, памятники, ни были.

У здания воронежского мединститута в годы моей учёбы стояли два постамента. Один с Лениным, другой пустой. И эта пустота говорила о времени больше, нежели Солженицын, Шаламов, Гроссман и Рыбаков вместе взятые. Или же это приглашение — встать на постамент? А что, хороший бизнес может получиться: в специально отведенных местах возводить постаменты и сдавать в аренду на часы, дни, месяцы. Хочешь — заказывай скульптуру хоть Стеньки Разина, хоть Веры Холодной и устанавливай на срок, указанный в договоре согласно оплаченному времени. А есть желание — залезай сам, кепку в левую руку, правую же призывно вперёд. Даже курсы «мастерства живого монумента» не возбраняется открыть. Подобное предприятие, или негоция, никак не будет не соответствующей гражданским постановлениям и дальнейшим видам России; казна обретёт даже выгоду, ибо получит законные пошлины.

Но памятники постоянные… Семь, семижды семь раз подумайте, прежде чем ставить памятник, но уж если поставили — стоп, руки прочь. Заповедно. Иначе только хуже будет.

Убирать, рушить памятники — как выдирать листы из истории болезни. Не хочет некий гражданин или гражданка, чтобы окружающие знали, что тот сифилитик, потому ничтоже сумняшеся выдирает страницы. Выдирает и думает, что дело решено. Ан нет. Страницы вырваны, пропущены через бумагорезку, сожжены, пепел растёрт и спущен в канализацию, а стигмы остаются. Глаза видят, а всем глаз не выколоть. И у детей гражданина ли, гражданки, то зубы Гетчинсона, то саблевидные голени, то кисетный рот, то жоповидная голова (в медицине изящнее: «ягодицеообразный череп»).

Переписывается не история, да это и невозможно. Переписывается история болезни. И тут нерушимые памятники помогут как врачу, так и простому гражданину. Ага, было время, когда ставили памятники царям, понятно. Понятно и не стыдно. Чего же стыдиться, если время такое. Ставили памятники поэтам, композиторам, учёным (последним — до непонятного мало). А вот эпоха, когда памятники ставили начальникам тайной полиции. Бенкендорфу, например, памятников не ставили, есть лишь портрет в Военной галерее Зимнего дворца — ведь Александр Христофорович прошёл славный боевой путь. А памятников Дзержинскому — несчётно. Следовательно, время Дзержинского много прогрессивнее времени Бенкендорфа.

Эту прогрессивную тенденцию возрождают и сегодня, устанавливая мемориальную доску на здании школы, где некогда учился Шелепин (сейчас это гарнизонная поликлиника, где трудится мой коллега). Воронежцам от этого мероприятия память и намёк: мол, каждый, даже если рождён в провинции, способен взлететь высоко, было бы упорство, цель и партийная солидарность. Москве — напоминание, что мы тут, на местах, готовы всегда услуги оказывать такие… у меня слёзы на глазах. Потомкам же предстоит ставить диагноз, и, как обычно это бывает, задним числом, без возможности что-либо исправить.

Мигранты времени: как это делается^{432}

Я знаю человека, променявшего наше время на двадцатый век — точнее, на тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Впрочем, слово «знаю» уместно не вполне. Правильнее будет — знаком. Не то чтобы шапочно, но и не сказать, чтобы пуд соли съели.

Познакомились мы на почте: я рассчитывался за электричество, а он получал корреспонденцию. Мы и прежде изредка виделись, но, не будучи представлены друг другу, шли каждый своей дорогой. Случай на почте всё изменил. Иван забрал прессу и теперь стоял рядом с окошком, листая журнал. А я спросил у почтмейстерши, нет ли на моё имя каких-либо новых квитанций. Конечно, назвался: живя в деревне месяц-другой в году, трудно рассчитывать, что тебя запомнят накрепко. Хотя деревенские много памятливее городских. Потом, уже на крыльце, Иван остановил меня: не тот ли я Щепетнёв, что печатался здесь прежде — и показал мне свеженький уральский журнал. Да, тот, не стал отпираться я. А я Иван, представился Иван. Так и познакомились.

Жил Иван в совсем уже крохотной деревеньке, в двух километрах от моей. Ни почты, ни магазина в той деревеньке нет, и походы сюда составляют и моцион, и развлечение, и пользу. Тем более что почтальонов в сельской местности практически извели, и корреспонденцию каждый получает лично. Пришёл и забрал, всего-то. Полчаса ходьбы, может, чуть больше, поскольку нужно подниматься в гору. Зато назад идти легче, особенно с грузом. У Ивана есть машина, без машины жить на селе нельзя, но он не хочет упускать ни одной возможности проветриться на солнышке. Иначе моль заест, да и подгнить недолго.

Раза три я встречал Ивана то на улице, то в магазине, а потом, гуляя мимо крохотной деревеньки (речка протекает буквально рядом с огородами), был зван в гости. Запросто — посидеть в тени дерева, попить чаю. Ну и поговорить о том о сём: без этого в деревне редко обходится.

Иван сказал, что он — военный пенсионер. Переселился в деревню несколько лет назад, почувствовав, что город утомляет. Купил вот домик и не тужит. Военная пенсия позволяет жить безбедно, а по деревенским меркам даже роскошно: не возиться на огороде, не держать скотину и время от времени покупать в магазине настоящую водку. Кстати, не хочу ли я?

Я отговорился жарой (в тени было плюс тридцать), и мы продолжили чаепитие. Без сахара, но с мёдом, который ели вприкуску. Мёд оказался вкусным: некогда деревенька славилась пасеками, да и сейчас, стоит отойти на километр, увидишь ульи с настоящими живыми пчёлами. Прежде кругом были сады; остались они и сейчас, но без ухода одичали. Впрочем, на вкусе мёда это не сказывается.

Жили в деревеньке преимущественно дачники, то есть летом. На зиму же она засыпала, дым шёл из пяти труб — буквально, он считал. Деревня умирала, но умирала с достоинством, как старое дерево на опушке леса. В заброшенных домах (а таких немало) окон не выбивали и стены доступными народу словами не расписывали.

Не скучно ли зимой, поинтересовался я. Совсем не скучно, ответил Иван. Ну да, конечно, предположил я, интернет, социальные сети, «Скайп»…

Нет, перебил меня Иван. Интернетом он не пользуется. Даже не потому, что кабель до деревеньки не дотянули, а воздушная связь чахлая. Просто ни к чему ему ни ньюсгруппы, ни чаты, у него и компьютера-то никакого нет.

Как нет, удивился я, отметив про себя «ньюсгруппы». А так, нет — и всё. Зачем ему компьютер? Чтобы ощущать пульс жизни, предположил я. Если ему захочется вдруг пульсов жизни, он вернётся в Москву, никаких препятствий к тому не имеется. А сюда он не за пульсами жизни приехал, а за самой жизнью, поняв, что никакого «завтра» нет, а есть вечное «сегодня», и потому жить нужно так, как хочется, — если, конечно, выпадает такая возможность. А выпадает она куда чаще, чем считают, просто не каждый решается жить по-своему, а не как все.

Ну, если хочется жить в тишине, тогда что ж, тогда ладно, примирительно сказал я. Мне и самому здесь нравится, иначе что бы я тут делал. Но обстоятельства таковы, что мой максимум — месяц, много — два.

Действительно, рассуждал я по пути домой, пульсы жизни, они кому как. Ведь пульс в переводе на русский язык — это удар. Иной столько пульсов получил — живого места не осталось. Но как далеко можно зайти, уклоняясь от пульса жизни?

Иван обустроил быт по выкройкам семидесятых годов. Так и говорил мне: мол, хочу чувствовать себя в семьдесят девятом году. И поступал соответственно. У него не только компьютера не было, но и вообще предметов из двадцать первого века я не замечал. То есть обувь, одежда, носки всякие, лампочки сделаны были сегодня, но джинсы, они и есть джинсы, технология проверена временем. А вот телевизор был старый, ламповый, черно-белый, «Рекорд В-312», принимавший пару федеральных каналов. Видеомагнитофон «ВМ-12» с дюжиной кассет — «Цирк», «Чапаев», «Карнавальная ночь». Радиола «Ригонда» и много-много виниловых пластинок: «Самоцветы», «Ариэль», «Песняры» и «Звезды зарубежной эстрады». Кассетный магнитофон «Воронеж». Опасная бритва с длинным названием на лезвии. Электрочайник опять же старый, советский. Газовая плита (газ баллонный). Холодильник «ЗИЛ». И машина была оттуда, из советских времён, «ВАЗ 2121», хотя по виду — как новенькая.

Впрочем, может, так оно и было. Читал Иван традиционные бумажные книги, выписывал полдюжины журналов и три газеты: «Труд», «Советский спорт» и районную «Звезду». Иногда он сидел на крыльце и слушал магнитофон — «Битлз» или «Весёлых ребят», совсем как сельские пареньки в семьдесят девятом году. Порой я заходил к нему, и мы пили чай, пиво (только бутылочное «Жигулёвское») или — изредка — «Столичную» под килечку. Единственной уступкой веку был мобильный телефон — «на всякий пожарный», как объяснил Иван. За всё время, проведённое за чаем, разговорами или за шахматной доской, он не звонил ни разу. Мне он номера, кстати, не сообщил (да я и не спрашивал), потому и не уверен, что телефон был настоящим.

Нельзя сказать, что жизнь Ивана диктовалась отсутствием средств. Средства у Ивана были: не моргнув глазом, он при мне выложил тридцать тысяч за ящик коньяка, привезённого из уездного города молчаливым армянином. Тридцать тысяч за спиртное по деревенским меркам — безумство и мотовство. Коньяк оказался на уровне лучших советских стандартов, а пили мы его из пузатеньких гэдээровских бокалов. И книги Иван покупал хорошие, за большие тысячи. Редко, но покупал. И ещё он читал фантастику. Всякую — классическую и современную, утверждая, будто во все времена её писали одинаково плохо, зато интересно. А исключения (тут он, глядя мне в глаза, неопределённо улыбался) лишь подтверждают правило.

Я порой представлял Ивана то разведчиком на покое, то спецназовцем. Побуждало к этому и то, что он просил не фотографировать ни его самого, ни дом, в котором он живёт. Нет, он ни от кого не прячется, да прятаться в деревне и глупо, прятаться куда надёжнее в Москве. Просто ему не хочется оставлять следы на цифровых устройствах. Вот на плёночный фотоаппарат — со всей душой.

Признаюсь, аргумент показался мне надуманным, но я не настаивал. Не хочет так не хочет. Тем более что дом неподалёку схож. Так жили когда-то.

Наверное, не думали, что деревня опустеет до гулкости и вечерами из чёрных окон будут выглядывать вурдалаки. Иногда мечтал, что вот собрать бы в деревне сто или двести прекраснодушных семей да организовать Утопию на разумных началах, но реалистическая закваска побеждала. Не выйдет ничего. Вряд ли. Разве что кнутом. Но кнута и без того в истории России предостаточно, а толку-то…

Завидовал я Ивану? Если и завидовал, то не образу жизни, а уверенности, что он вправе жить как хочет. Уверенность дорогого стоит. Когда постоянно сомневаешься в каждом шаге, сомневаешься в праве на принятие решения, боишься последствий, а потому замираешь перед настоящим, словно лягушка перед ужом, уверенный человек не может не казаться образцом для подражания. Но ведь жить в деревне — его выбор, а не мой. А в чём — мой? В мечтах мне бы хотелось и одного, и другого, и третьего, и ещё компота, и потому часть жизни я и провожу в мечтах и фантазиях, сделав их профессией. Тоже неплохо.

С Иваном же случилось странное: в августе он вдруг сел в «Ниву» и уехал, ни с кем не попрощавшись. Ставни, однако, закрыл, на дверь повесил замок, а на почте мне сказали, что на второе полугодие подписки на газеты и журналы он не оформлял.

Возможно, он и в самом деле разведчик, и теперь на задании где-нибудь в Южной Америке. Или просто переехал в тысяча девятьсот семьдесят девятый год окончательно.

Великое Кодирование и Калейдоскоп: обоснование необходимости создания Е-личности^{433}

В программной книге братьев Стругацких «Полдень, XXII век» есть глава «Свечи перед пультом». В ней рассказывается о создании кибернетической копии человека, конкретнее — великого учёного. Информация мозга копируется в специальное хранилище: двадцать зданий, уходящих в землю на шесть этажей. Операция под названием «Великое кодирование» завершается успешно, хотя конечный результат остаётся за горизонтом. Но «<человек совсем скоро станет вечным. Не человечество, а человек, каждый отдельный человек, каждая личность. Ну, положим, сначала это будут лучшие…» Последнее предложение разворачивает картину светлого будущего на сто восемьдесят градусов, но сейчас о другом: создание кибернетической копии человека представлялось делом далёкого будущего - во-первых и весьма трудоёмкой задачей - во-вторых. В повести Александра Шарова «После перезаписи», изданной в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, копирование личности — штука быстрая и относительно доступная. Копируют, разумеется, опять же не всех, но круг претендентов, достойных увековечивания, весьма широк. И личность уже не занимает двадцать зданий, а вмещается в ящичек, который можно вмонтировать в подвижного робота. Правда, случаются и казусы: копируешь, копируешь рекомендованную личность, а на выходе — ноль. Личность отсутствует, есть лишь фантом, недотыкомка, тень. Ну, Шаров — писатель особенный, он многое видел… Наступил двадцать первый век, кибернетические устройства давно характеризуются гигагерцами и терабайтами, а искусственной личности - оригинальной ли, скопированной - всё нет. А нужда в ней с каждым днём всё больше. Пройти тест Тьюринга важно не только в академическом плане. Нет ничего практичнее компьютера, который можно выдать за человека. Вопрос — какого человека? Я не думаю, что сложно воспроизвести диалог между фанатом ЦСКА и, к примеру, фанатом «Анжи». Попросить любого литератора создать тезаурус для каждого из них, но не на уровне слова, а на уровне фразы. Люди ведь говорят фразами, даже если те состоят из совсем коротеньких слов («— Э! — воскликнул дон Мануэль по-португальски»). Десять, двадцать, много пятьдесят фраз для каждой стороны — и никто не отличит, где человек - вернее, фанат, а где искусственный интеллект. Причём и фразы, и их чередование можно выбирать методом калейдоскопа: любой хаос, отражённый многократно, приобретает вид сложной упорядоченной структуры. И потому диалог фанатов можно растянуть и на страницу, и на роман. Именно так порой и бывает: откроешь книгу, а там два фаната, более ничего. Впрочем, бывает и три. Соответствующий фразовый тезаурус можно создать и для плотника, и для академика, пусть не в тридцать фраз, а в триста или даже в три тысячи. Или, напротив, десять предложений, а более ни к чему. Глуповский градоначальник обходился двумя - «Разорю!» и «Не потерплю!» - но это сатира. Более жизненна Эллочка Щукина, которая есть пример личности, созданной по экономно-калейдоскопическому принципу. «Хо-хо, парниша» и «Не учите меня жить» пригодятся в любом диалоге, хоть с водопроводчиком, хоть с министром. Полыхаев из «Золотого телёнка» — та же Эллочка, но на высокой должности. С Эллочками это случается сплошь и рядом, порой слишком рядом. Система из дюжины каучуковых факсимиле способна руководить учреждением, даже министерством не хуже, нежели белковый управленец; главное — запечатлеть нужные фразы: «Не возражаю. Полыхаев» или «Цена вопроса — три евролимона. Полыхаев». Что особенно важно, в случае непредвиденных обстоятельств к ответу привлекут именно каучуковые штемпели, что и прогрессивно, и гуманно. Наконец, те же Ильф и Петров показали, как получить искусственного советского писателя — «Торжественный комплект», изготовленный Остапом за три часа в купе специального поезда. А если бы Остапу Ибрагимовичу дать НИИ или хотя бы лабораторию с младшими научными сотрудниками - годика на два или десять, тогда бы… ужо… Но оставлю писателей: книг написано на много жизней вперёд, читать — не перечитать. Есть профессии иные, повседневные - профессии, где искусственный интеллект нужен как раз сегодня, сию же минуту. Недавно смотрел детектив, где жертва характеризуется как «человек, занятый сидячей низкооплачиваемой работой». Детектив был американский, и речь шла о приёмщике заказов на пиццу, но в России под это определение подпадают и врач, и учитель, и ещё множество бюджетников. Работа может быть стоячей — хирурга, ходячей — участкового врача, но низкооплачиваемая она всегда. Высшие должностные лица говорят если не о больших, то о вполне приемлемых для страны второго-третьего эшелона зарплатах, и говорят правду, но это — о зарплатах средних. Поясню на примере: возьмём лечебное учреждение, где восемьдесят работников получают суммарную месячную оплату миллион рублей, двадцать управленцев — ещё два миллиона рублей. В сумме на сто человек выходит три миллиона, что и даёт заявленные тридцать тысяч на нос. Пресловутые семьсот евро на прокорм. А что не поровну, так уравниловка вредна. Но как всё же жалко миллиона, потраченного на этих работников! Просто из кармана вынули! А в году этих миллионов двенадцать, по числу месяцев. Как бы их тоже положить в нужный карман? Для этого необходимо работников того… подсократить. И сокращают. Самой расхожей фразой управленцев, фразой номер один тезауруса руководителя бюджетной организации от Владивостока до Калининграда сегодня является «Не нравится — уходите». Услышав это, одни тут же уходят. Другие смиряются и работают за прежнюю (или даже урезанную) зарплату за себя и за ушедшего парня. Работают, пока их не вынесут ногами вперёд. Несмотря на оптимизацию здравоохранения и образования (читай: закрытие или сокращение больниц и школ), число вакансий растёт год от года. Такой вот парадокс. Знакомая жалуется: ребёнку год, а педиатр на участке уже третий. Один ушёл - участок навесили на второго, второй ушёл - навесили на третьего. Врач на три участка — это круто во всех смыслах. Пустуют кабинеты, и подспудно зреет недовольство как населения, так и высшего начальства. Население - ладно, население в массе своей смирное, так в подспудье и останется, но вдруг Зевс-громовержец нахмурится и бросит молнию для острастки? Вот тут-то и нужен киберврач (киберучитель, прочая бюджетная кибермелочь). Чтобы обслуживал население двадцать четыре часа в сутки по цене потребляемого электричества. И многое, многое для этого делается: стандартизация, алгоритмизация, унификация каждого врачебного действия, от мытья рук до выписки рецептов. То ж и в учительском ремесле: ЕГЭ создан не столько для учащихся, сколько для киберучителей. Дело за малым: создать врачебный или учительский тезаурус для каждой из специальностей, написать программу, лечебный или учебный бот, и тогда можно праздновать окончательное решение вопроса, расставшись с белковыми низкооплачиваемыми нытиками. Пусть землю роют, тару по кустам собирают, на бирже играют, а лучше бы — пропасть всем без вести, да и точка. Если удвоить сегодняшние темпы пропадания без вести, то за десять лет бюджет избавится от большинства врачей для бедных и учителей для бедных. Известно ведь: чем ближе к натуре, тем лучше для экономики. А хорошо бы ещё и кибербольных создать вместе с кибершкольниками. Тогда и уборщиц не нужно, и санитарок, и медсестёр. Киберутку в киберпространстве кибербольному подаст киберобраз. При этом кибербольные будут в правительство писать о медучреждениях исключительно позитивные отзывы, а киберученицы, уютно устроившись на руках кибервождя (того, что размещается в двадцати подземных дворцах), станут в стихах благодарить родное государство за счастливое детство. Напряжённость разрядится сама собою, это положительно скажется и на бюджете, и на создании привлекательного образа страны с целью заманивания зарубежных инвесторов. Если вдруг кому-то нужен специалист по диалогам «врач - больной» - что ж, я готов. Могу также создавать шаблоны благодарственных писем, слагать стихи к юбилеям, расставлять запятые, читать лекции о вреде табака и обеспечивать присутствие продвигаемых медикаментов на прилавках аптек.

Глубина резкости и эффект боке: изменение взгляда на проблему во времени и пространстве^{434}

Всякий раз, бывая в Санкт-Петербурге, стараюсь заглянуть в Русский музей, а в Русском музее — посидеть минут десять–пятнадцать перед картиной Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года». Завораживающее зрелище. И очень поучительное для литератора. Шестьдесят человек размещены так, что нет ни суеты, ни тесноты, ни хаоса. Напротив, простора и для мысли, и для дела, и для фантазии на полотне изрядно. «Учиться, учиться и учиться», — бормочу я, подмечая ту или иную деталь, прежде ускользавшую от взора. Какая резкость! Телевидение высокой чёткости в действии. И лишь один обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев — не в фокусе. Смазан.

Понимай как знаешь. Может, он в движении. Уходит, откатывается в прошлое. Или же вообще принадлежит какому-то потустороннему миру. Не исключаю, что он просто не нравился Репину. Поле для догадок широко, поскольку Константин Петрович — натура сложная, сродни Достоевскому (кстати, они были приятелями). Бердяев считал, что Победоносцев и Ленин — два сапога пара, один правый, другой левый, оба не питают иллюзий насчёт природы человека. Флоровский прямо писал: «Есть что-то призрачное и загадочное во всём духовном образе Победоносцева». В общем, фигура уровня кардинала Ришелье, а то и покрупнее. И Репин сумел выделить Победоносцева именно тем, что сделал его облик размытым. Гений…

Но всё-таки в двадцатом веке предпочитали чёткость. И художники, и писатели, и фотографы. Особенно те, кто был поближе ко Двору. Так сказать, официальные. С членским билетом в кармане. Или с двумя, партийным и творческого союза. Ценились ясность и прозрачность. Самоучители того времени внушали: нерезкий снимок испорчен безнадёжно. Оптимально для съёмки, художественной ли, документальной — выставлять диафрагму 5,6 или 8. С выдержкой не длиннее одной сотой секунды для объективов с фокусным расстоянием в сто миллиметров. На объективах же отображалась красная точка: используя её, можно было добиться максимальной глубины резкости, в сегодняшней терминологии — ГРИП.

Действительно, смотришь на фотографии эпохи построения социализма и видишь многое. В деталях. Стоит лишь приглядеться.

И при решении той или иной проблемы тоже старались её, проблему, представить максимально отчётливо. На всю глубину. Нужно создавать авиацию? Значит, следует построить школы, университеты, технические училища, заводы, общежития. Для строительства нужна дешёвая рабсила; её даст деревня. Чтобы рабсила трудилась максимально продуктивно, нужны поликлиники, стационары, санатории, ясли, детские сады, продлёнка в школе. Клуб построить, дом культуры, театр, оперу, филармонию: чтобы культурно работать, нужно культурно отдыхать. Рабочие столовые с доступными ценами. И так далее — проекты занимали немало шкафов.

Гладко бывает только в проектах. Действительность вносила поправки, порой существенные, и с открытием детских садиков и домов культуры частенько опаздывали по сравнению с расчётной датой. Но по крайней мере никто не сомневался в их необходимости, и не сколько из-за абстрактного человеколюбия, сколько из трезвого расчёта: обученный работник пусть стоит у станка, а не умирает от туберкулёза или тетёшкается с младенцем. Выгоднее недельку–другую полечить, чем заново обучать.

Но сегодня начинающий фотограф прежде всего интересуется, как получить эффект «боке». Попросту — размытость. Чтобы на снимке был резким только один предмет, а остальное — затуманено. Это сегодня модно. Ну, модно и модно. Иногда интересно получается, иногда — не очень. Но желание побороть глубину резкости и подпустить тумана из области фотоискусства распространяется на все остальные области. Ясно и чётко ставится лишь одна задача, остальное обволакивается туманом. Порой естественным, чаще же искусственным. Во всех областях деятельности.

Взять, к примеру, здравоохранение. Если глубина резкости значительна, то пейзаж печален. Учат студентов плохо, поликлиники держатся на пенсионерах, молодёжь предпочитает частный сектор или вовсе немедицинское поприще, оборудование используется неэффективно, больные недовольны, врачи недовольны ещё больше, между врачом и главным врачом пропасть шире, нежели между лейтенантом и генерал-лейтенантом, учреждения закрываются, чтобы получить больничный, человеку с гриппом или вывихом стопы нужно ехать за пятьдесят километров по бездорожью, да и на чём ехать-то? В общем, проблемы. Применили боке, и определилась плоскость «О» — оборудование. На оборудование и направили все усилия. Купили томографы и прочую аппаратуру, а счастья нет.

Надо бы учить людей работать с новинками техники, но ведь выучишь, а он возьмёт и уйдёт на платные услуги. Вместе с томографом, купленным на бюджетные деньги. Как это получается, непонятно, но получается сплошь и рядом. Да и пункт «П»: пациент тоже не рад. Положим, узнал он с помощью новейшей техники, что болен, а лечить болезнь умеют далеко. В Израиле. Или в Германии. Но денег нет. Какой форум ни открой, в какую газету ни загляни (да что в газету — в собственный почтовый ящик), отовсюду призывы о помощи: «Срочно нужны деньги для лечения в Германии» — и указаны адреса, куда эти деньги переводить. Положим, часть призывов — обман, но есть ведь и настоящие больные. Что делать?

При наличии врождённой сострадательности посылают по мере сил, но на пятой или десятой просьбе силы обыкновенно истощаются, и человек остаётся с бедой, своей и чужой, один на один. Ну да, есть повод сказать в очередной раз, что народ, не кормящий своих врачей, кормит чужих, что покуда здравоохранение накрепко застряло в пункте «Ж», мало проку вкладываться в пункты «О» или «П». Но кому от таких высказываний легче?

Или другой пример, тоже из повседневной жизни. Узнаём вдруг, что чиновник такой-то совершил неправомерные действия, в результате чего нанёс казне ущерб на десять миллиардов то ли рублей, то ли евро. Видим лицо чиновника. Остальное в тумане. Боке. Начальники всегда ни при чём: они не казнокрады, они доверчивы. А потом и главный виновник торжества тает в тумане. Да и убыток оказывается не убытком, а так… ошибкой расчёта.

Отсутствие глубины мышления ведёт к решениям простым, одноходовым. На уровне четвёртого шахматного разряда. Против неискушённых новичков работает. Но если игрок по ту сторону доски достиг уровня первого разряда, шансов на ничью нет. О победе и не помышляй.

Однако любителей боке по ту сторону доски ничуть не меньше, чем по эту. Равновесие сохраняется. Что даёт и отсрочку, и надежды, и время на возвращение глубины резкости.

Слепые пятна на картах уездного масштаба^{435}

В школьные годы прочитал я в какой-то книжке интересную историю: шла война, и немецкая бомба угодила в фотоархив секретной службы Его Величества. Угодила и уничтожила плоды долголетней кропотливой работы. Но британцы не растерялись и кинули по Би-би-си клич: дорогие соотечественники, присылайте свои фотографии всяких мест: пристаней, мостов, вокзалов, телеграфов и банков, — в общем, чем богаты, то и присылайте. С описанием.

И в самое непродолжительное время удалось не только восстановить фотоархив разведки, но и превзойти его по всем параметрам.

Не знаю, насколько история правдива, не проверял. Да и как проверить: секретные службы ведь просто могли пустить слух о потере архива. С целью поднятия морального духа соотечественников, подарив и пионерам, и пенсионерам чувство сопричастности к великой битве между Добром и Злом. Но с тех пор стараюсь плоды фотоувлечений налево и направо не разбрасывать, а хранить в надёжном месте. Вдруг и у нас случится незадача с архивами, тут-то я своим и помогу. Вот вам, товарищи, Босфор, вот Дарданеллы, а вот — станция Графская Воронежской губернии. И скажет мне командир в пыльном шлеме, что Дарданеллы и Босфор я могу до поры отложить в дальнюю папку, а за станцию Графская большое мне партизанское спасибо.

И пойдут бойцы в атаку, а я останусь в госпитальной палатке долечивать прежних раненых и ждать новых.

Так это будет, не так — а только я задумываюсь, не купить ли мне фотопринтер и не воплотить ли фотографию уездного вокзала в бумаге: в случае вышеописанного сценария и электроника, и электричество отойдут в область легенд и преданий.

А пока буду ценить удобства современных технологий. Сегодняшний фотоаппарат услужливо запоминает и время, и место съёмки, не говоря уже о выдержке, диафрагме и фазе Луны. У многих есть если не отдельное фотографическое устройство, то многофункциональный телефон. А ещё ведь и спутники парят где-то в небесах, на геостационарной орбите, на других, поближе к почве. Видят всё и всех. В деталях. Если не цвет радужки определяют, то цвет косынки или бейсболки наверное. Каждый банк, каждую плотину, каждый колодец разведали до брёвнышка, и случись конфликт, беспилотники бесшумно устремятся к цели: в банки — с фальшивыми авизо, в колодцы — со склянками ядовитой слюны продажных борзописцев. Мнится, что нет места на планете, которое бы не было сфотографировано, пронумеровано и помещено в быстродоступный — для тех, кому положено, — архив.

А кому не положено, ходит наугад, смотрит по сторонам и ничегошеньки не понимает.

Вот этот холмик — что это? Курган над могилой скифского вождя? Или под ним сотня–другая породистых коров, приехавших к нам из Соединённых Штатов Америки? Или вовсе капище Шаб-Ниггурата? На карте не обозначено.

Ладно. Место это глухое, ни разу не стратегическое. Но ведь даже Красная площадь в белых пятнах. Установили на ней сундук, а кто, почему, за какие деньги — никто не признаётся. Мне идея сундука даже нравится: если все площади страны заставить сундуками, балаганами, лабиринтами и прочими занимательными строениями, бунтовщики и смутьяны загрустят и сгинут, подобно онкилонам, в безбрежной северной стороне.

Всё ли мы знаем о том, что рядом? Не раз и не два возвращаюсь мыслями к складам химического оружия, которого перед Второй мировой войной было наготовлено неизвестно сколько, но, думаю, немало. Только спросить не у кого.

Был бы я царём…

Вызвал бы министра обороны и спросил:

— Послушай, любезный! сколько у нас складов химического оружия осталось со времён Советского Союза?

— Да как сколько? Много, — сказал бы министр, при этом икнув, заслоняя рот слегка рукою наподобие щитка.

— Да, признаюсь, я сам так думал, — подхватил бы премьер-министр. — Именно очень много осталось!

— А как, например, числом? — спросил бы я.

— Да, сколько числом? — подхватил бы премьер.

— Да как сказать числом? Ведь неизвестно, сколько их было. Их никто не считал.

— Да, именно, — сказал бы премьер, — я тоже предполагал, много; совсем неизвестно, сколько было.

— Ты, пожалуйста, их перечти, — сказал бы я, — и сделай подробный реестрик всех складов поимённо.

— Да, всех поимённо, — сказал бы премьер.

Министр обороны сказал бы: «Слушаюсь!» — и ушёл.

Но поскольку я не царь, остаётся только гадать. Смотреть по сторонам. И запросто на землю не садиться, а только постелив специальную подстилку, не пропускающую иприт, зарин, зоман и альфа-лучи. И грибов где попало не собирать, а только на проверенных делянках. А то, бывало, набредёшь на место — и белые, и подосиновики, и рыжики тож, но тихо вокруг. Ни птиц, ни зверушек, даже муравьёв нет. Плюнешь, повернёшь назад, не срезав ни грибочка, и идёшь, стараясь дышать через рукав рубахи.

Но бывает и печальнее. Более того — страшнее. Упал, к примеру, аэроплан или вертолёт. Ищут день, ищут неделю, порой и полгода ищут. Потом случайно находят: шли ребята по грибы, и вдруг увидели обгоревший остов воздушного транспортного средства. В пяти вёрстах от аэродрома.

И начинаешь понимать, что не всё так просто, что немало мест на картах и планах находится в зоне слепого пятна. На днях в нашей губернии слепое пятно поглотило ребёнка. Буквально. Шёл первоклашка домой, шёл, да не дошёл. Пропал по дороге. Долго искали, всякое думали, а нашли в битумной яме искусственного происхождения, что располагалась буквально в трёх метрах от тротуара, по которому и передвигался первоклассник. Яма, можно сказать, известная, несколько раз в неё уже падали люди, но им удавалось выбраться. Первоклашка выбраться не смог. И теперь вяло выясняют, чья именно это яма. Как у Маяковского: «Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма». Поставят кому-нибудь на вид. Или даже объявят выговор, не столь и важно. Важно другое: следует хорошо знать окрестности своего дома, двора, деревни, знать до мелочей. Что едят крысы в подвале нашего дома, почему их шёрстка лоснится в свете полной луны?

Сколько человек пропадает в стране, не скажет, пожалуй, никто. Можно оперировать данными МВД, но МВД считает по заявлениям. Однако сам исчезнувший заявление куда нужно не понесёт. Нести заявление должен родственник, желательно настырный, которого запросто не отфутболишь. А если такового не сыщется, то статистика не будет испорчена нагнетателями и паникёрами.

И потому возвращаюсь к старому предложению: повесить на шею неснимаемый маячок-глонасс. Ударопрочный, водонепроницаемый. Для почина — только несовершеннолетним. С целью обеспечения безопасности подрастающего поколения. Задача вполне решается и с позиций технологии, и с позиций бюджета. Но пока предложение не прошло, обращаюсь ко всем: остерегайтесь выходить из дома в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно. Да и днём гуляйте с осторожностью.

Настольные игры как источник знаний^{436}

Развлекая — поучай, советовали просветители всех времён и народов. Люди искусства следовали этим советам, и получалось, в общем-то, неплохо. Вспомним хоть Жюля Верна, хоть Даниэля Дефо. Каждый, кто прочитал упомянутых авторов, знает: очнувшись на необитаемом острове, следует оглядеть окрестности в поисках сундуков с различными припасами, книгами, одеждой и орудиями труда. Не забывать и о бочонках с порохом и ромом. А потом устраиваться на месте всерьёз и надолго: ставить частоколы, возводить блокгаузы, рыть подземные ходы, заниматься земледелием и скотоводством — а главное, бдить! Кругом враги! Не пираты, так людоеды, не людоеды, так пираты! Потому стоит порох держать сухим и по возможности организовать его производства из присутствующего на островах сырья, важнейшим из которого является гуано.

«Граф Монте-Кристо» учит ценить инсайдерскую информацию, «Золотой ключик» пропагандирует позитивное мышление, а «Капитанская дочка» говорит о пользе благотворительности.

Если роман или опера получились вдруг скучными, можно оправдаться полезностью: в романе-де идёт речь о преимуществе белорусского метода эксплуатации подвижного состава юго-восточной железной дороги над методами консервативными, сохранившимися едва ли не с царских времён. А в опере поётся и пляшется о безусловной выгоде распахивания целинных земель и даётся отпор феодальным представлениям о скотоводстве как высшей форме деятельности тамошнего населения.

Потому простим автору остекленелость персонажей и белые нитки, коими сшит сюжет: главное, что произведение учит разумному, доброму, вечному.

Тож и игры. Есть игры полезные, познавательные, развивающие, а есть — вредные, главная цель которых унизить и (или) обобрать соперника. В крайнем случае — убить время (что в принципе много опаснее восполнимых денежных потерь).

Во что играл самодержец Николай Второй? В домино. Играл много, с удовольствием, но что толку в домино? Домино развивает мышление узкое и прямолинейное. Ставь нужную косточку, а повезёт — дуплись. К шахматам же Николай был равнодушен.

В Александровском дворце нашёл я набор фигур, которыми Николай Второй баловался в детстве, но доски, на которой фигуры следует расставлять, не увидел. Может, Николай так играл… будто в солдатики. Были у императора шахматы работы Фаберже, но их он, кажется, подарил генералу Куропаткину. Что ж, Куропаткин — человек умный и дальновидный. После революции он, будучи отрешён от генеральства ташкентским Советом солдатских и рабочих депутатов, уехал в деревню, где преподавал в основанной им сельской школе и работал в сельской же библиотеке, упокоясь в ладу с миром и совестью в тысяча девятьсот двадцать пятом году семидесяти шести лет от роду. Достойная биография.

А Николай до самой кончины продолжал играть в домино. Печально. И потому к играм сегодняшним стоит присмотреться внимательнее. Будет ли с них толк, какие навыки, интеллектуальные или телесные, они развивают?

Помню, как гонял на компьютере Doom и «Цивилизацию». Процессор 386, скромная видеокарточка на полмегабайта, четыре мегабайта ОЗУ. Приходилось колдовать с менеджерами памяти (преимущественно с QEMM), чтобы высвободить десяток-другой килобайт ради требовательного Doom’а. Потом надоело. Глупо, подобно крысе, бегать по лабиринту и стрелять во всё, что движется. Глупо и бесполезно: нет у меня в реальности ни обрезов, ни пулемётов. К тому же монструозий закон убивать не позволяет: «превышение пределов необходимой самообороны». В случае же, если жизнь, достоинство и здоровье подверглись опасности вплоть до лишения оных, следует писать бумагу куда нужно и надеяться, что она не попадёт в руки оборотней, как случается порой в наших кущёвках.

Среди многообразия компьютерных игр немало стратегий, и тут есть возможность поэкспериментировать, прикинуть в первом приближении, каким путём пошла бы история, ударь милитаристская Япония в спину России весной сорок второго года, или как повернулся бы руль истории, выбери Советского Союз мягкий вариант коллективизации сельского хозяйства. Сегодняшние вычислительные мощности, доступные гражданину, многое насчитать могут, были бы формулы. А вот с формулами-то загвоздка. Математизация социальных наук если и происходит, то маленькими шажками. Тут не то что i7 не требуется — хватит и простенького калькулятора. А в итоге — «либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет». Если и существуют верные формулы обществоведения (по Азимову — психоистории), то страшно далеки они от народа. Засекречены. Во избежание ненужной активности ненужного населения.

А ведь как бы хотелось с детства выработать верные шаблоны: что делать в случае революции, повышения цен на всё, узурпации власти преступной кликой? Нет ведь шаблонов, кроме скупки спичек и соли. У нас и само-то понятие «узурпация власти» вводит в ступор в силу здорового трепета перед властью, гнездящегося в глубинной природе верноподданных натур. Не-не-не! Моя хата с краю!

В общем, толковой игры в революцию я не нашёл. Гражданскую войну отыскал, пусть и от импортного производителя, а вот с революцией не получилось. Возможно, просто плохо искал. А как бы заманчиво было прокачать варианты: Николай заключает осенью шестнадцатого сепаратный мир с Германией и Австро-Венгрией, что тогда? (Моя версия: Ленина со товарищи доставляют в Петроград в запломбированной каюте крейсера Антанты.) Другой вариант: финны сдают Ленина агентам Временного правительства — как шотландцы сдали Карла Первого. Третий: поход Корнилова оканчивается захватом Петрограда. Четвёртый: Троцкий не перебегает к большевикам, а ведёт свою игру. Пятый: Временное правительство разрешает повсеместную продажу спирта «Ройял» и водки «Распутин» по общедоступным ценам. И так далее, и тому подобное. Во время игры участник знакомится с тактикой и стратегией революционной борьбы, получает навыки, пусть чисто игровые, распропагандирования воинских частей и распространения революционных газет в условиях полицейских гонений — всего не перечислить. Но то ли спроса на подобные игры нет, то ли инстинкт не велит копать в том направлении — не знаю.

Зато буйным цветом распустился жанр, по недоразумению названный жанром альтернативной истории. По недоразумению — оттого что истории в сотнях романов мало, альтернативы же ещё меньше. Всюду домино: Россия непременно должна всех победить и стать величайшим государством, раскинув крылья мира от мыса Дежнёва до мыса Горн. Освобождённое население цветами встречает бравых солдат, меняет религию на правильную и процветает.

Самое унылое то, что девять попаданцев из десяти только и стремятся поскорее предложить своё тело и свои знания товарищу Сталину (реже Петру Первому или Ивану Четвёртому). Будто сегодня нет достойного властителя. Нехорошо.

А что бы и тут поиграть, посмотреть, как сложится, если попаданец проникнет в сознание не кого-нибудь, а целого маршала. И осуществит заговор одного-единственного маршала. Условно — Будённого. Умнейший ведь был человек — Семён Будённый. Соберёт маршал верных, испытанных по Первой конной соратников, числом поменьше, ценою подороже, и в феврале тридцать восьмого года совершит переворот а ля «апоплексический удар Павла Первого». Потом, конечно, торжественно объявят, что любимого вождя убили вредители-чекисты, и всю чекистскую верхушку, да и серёдку, казнят (собственно говоря, их ведь и без всяких переворотов казнили).

Будённый тут же издаст закон, по которому каждый проработавший пять лет в колхозе имеет право вернуться в единоличное состояние с условием: увольняются не более десяти процентов от списочного состава за год, преимущество получают передовики и ударники. Тем самым укрепит крестьянство и повысит производительность сельского труда. Комсоставу армии создаст приличные условия труда и отдыха (сегодня мало кто знает, но даже командиры полка зачастую жили в коммуналках). Приказом установит норму: всякий пехотинец должен произвести не менее ста выстрелов в месяц, а лётчик — провести за тот же месяц воздухе не менее двадцати пяти часов (знатоки пусть поправят). Разрешит малый и средний бизнес в пищевой и лёгкой промышленности. Для реформ — коммунистических реформ! — простор изрядный.

Любопытно посмотреть, так ли уж обречена на гибель Россия без Сталина. Очень может случиться, что и выживет.

Бритва для левой щеки: Приобретённые Потребности и как их угадать в существующей реальности^{437}

Если бы человечество ограничивалось врождёнными потребностями, то, пожалуй, мы бы до сих пор жили в пещерах, питались корнями лопухов, в удачные дни — мамонтятиной, а завершали жизненный путь в желудках волков или соплеменников, кому как повезёт.

Но человеческая натура характерна возобладанием приобретённых потребностей над врождёнными. (Нет, лучше напишем Приобретённых Потребностей — для наглядности их значения.) Тем и отличается от звериной. Кто-то придумал процесс бритья, другой изобрёл саму бритву, третий — бритву безопасную, и пошло-поехало: станки с двумя лезвиями, с тремя, с пятью… Ножницы для стрижки волос, ножницы для стрижки ногтей, ножницы для нарезания бумажных звёздочек. Пришлось и бумагу придумывать — почтовую, обёрточную, папиросную, копировальную, туалетную… Покажи тому пещерному человеку почтовую бумагу, он, поди, и не поймёт её предназначения.

Что пещерный человек, возьмём человека тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, живущего не где-нибудь в таёжном тупике, а прямо в столице нашей Родины. Люди летают в космос, посылают аппараты к Луне, Венере и Марсу, в Антарктиде работают круглогодичные научные станции, на дно Марианской впадины спускается глубоководный аппарат, Азимов, Кларк и братья Стругацкие пишут всемирно известные романы, но никому и в голову не приходит идея мобильного телефона с двумя камерами, двумя экранами и двумя сим-картами! То, что для пустякового видеоразговора между обыкновеннейшими жителями Москвы и Сиднея о новой ли причёске, о рюшечках на платье или вовсе ни о чём будут задействованы вычислительные мощности, превосходящие все существующее к тысяча девятьсот шестьдесят третьем в Союзе Советских Социалистических Республик и Соединённых Штатах Америки вместе взятые, казалось немыслимым. И потому вовсе не казалось.

Казалось другое: в двадцать первом веке будут общедоступные, может быть, даже бесплатные домовые кухни (с подъёмником в квартиру), таблетки против рака, автоматические таксомоторы со временем ожидания не более получаса, для личного потребления — велосипеды с моторчиком. И в горячке трудно было вообразить новости, подобные нынешним: «В окрестностях села Манино Калачеевского района столкнулись легковые автомобили “Мицубиси Лансер” и “Черри Амулет”. В результате аварии четыре человека от полученных травм скончались на месте происшествия. Ещё одного пострадавшего медики доставили в больницу» (взято с субботней ленты новостей). Если бы случайный визионер прозрел подобное, его бы, пожалуй, тут же определили в психиатрическую лечебницу по месту жительства: для Москвы — Канатчикова дача, для Кишинёва — Костюжены, для Тулы — Петелино, а для Воронежа, конечно же, милая сердцу Орловка.

Но то было давно. Сегодня психиатрические больницы никого не пугают. Сегодня это просто больницы с обыкновенными больничными функциями: лечить, когда лечится. И потому совсем не страшно знать, какие потребности приобретут люди в ближайшие годы. Во-первых, из любопытства. Никто не знает, а я знаю — приятное чувство. Во-вторых, можно картины будущего вставить в повесть или роман — и тем предстать перед потомками провидцем, человеком с пишущей машиной времени. Наконец, в-третьих, можно и самому поучаствовать во внедрении новых потребностей, особенно если есть тяга к бизнесу. А нет тяги — так приобрести её и на практике решить извечный вопрос «Что делать?».

Дело делать, вот что. И, как советовал Николай Иванович Бухарин, обогащаться. Становиться богаче. И умными мыслями, и правильными поступками, и, чего уж скрывать, денежными знаками. Без них, без денежных знаков, мир с определённого времени кажется неполным.

Стоит учесть, что стартовый капитал у меня в голове. Иными словами — нет ничего. Потому диковинные проекты вроде индивидуальных тоннелей «Москва — Лондон — Нью-Йорк» или создание водочных заводов на спутнике Юпитера Европе («Вода из глубочайшего источника Вселенной!») придётся отложить до лучших времён, которые, несомненно, скоро настанут. С кроссовками на антигравитационных подошвах тоже следует повременить. Нет, в ход нужно пустить нечто простое, доступное уже вчера и вдобавок дешёвое. Только посмотреть на это простое свежим взглядом. Ресурсы далеко не исчерпаны, да вот взять хотя бы те же бритвенные станки.

Отчего бы не пойти дальше и не продавать бритвы для левой половины лица отдельно, для правой — отдельно. Мол, «силуэт новых лезвий, особенности подвески и форма ручки позволяют увеличить комфортность бритья на сорок девять с половиной процентов по сравнению с недифференцированными станками». Плюс продавать бритвы для брюнетов, бритвы для блондинов, для рыжих и для седых («Особая структура седого волоса требует специальной обработки бреющих поверхностей бозонами Хиггса», etc.), бритвы для гуманитариев, для техников, для офицеров и для коммерсантов.

Отложу лезвия, поскольку ясно — море безбрежное.

Другая идея рвётся наружу. Веками медицина базировалась на понятии «врачебная тайна». Вплоть до восьмидесятых годов прошлого века тайна эта вносила свою долю как в общественную мораль, так и в благосостояние врачебного сословия. Теперь иное. Время толерантности, политкорректности и социальных преференций требует принять концепцию Открытой Истории Болезни. Никаких тайн, никаких постыдных секретов… Напротив. Сегодня человек вправе ногой открывать двери во врачебные кабинеты: «Я гомосексуалист, наркоман, тьфу, наркопотребитель, ни разу не платил налогов, но страдаю сифилисом, СПИДом, чесоткой и туберкулёзом одновременно, потому подавайте мне наилучшее лечение, пенсию, шприцы и презервативы немедленно!»

И подают — по мере возможности. Но на всех бюджета не хватает. Более того, порой с обыкновенным гастритом человек, всю жизнь отдавший любимому кирпичному заводу, не может получить толковую консультацию: в своём районе больницу закрыли, до соседнего ехать тяжело, а приедешь — нет гастроэнтеролога, а есть бабушка — божий одуванчик, одна на сто человек приёма. Может, и знающая бабушка, да только куда ей с сотней-то справиться.

И начинается лечение по совету друзей, знакомых и телевизионных докторов. Проблема в том, что ни друзья, ни знакомые, ни тем более телевизионные доктора не знают деталей болезни. Амбулаторные и стационарные истории болезни теряются либо заполняются абы как, неразборчивым почерком, и вообще — всё не так.

Как «так» — я знаю. Нужно не только создать электронную историю болезни, нужно, чтобы больной имел возможность выложить её в социальную сеть, цель которой — обеспечить наблюдение как за здоровьем больного, так и за действием врача. Назвать её можно «Больные против врачей-вредителей», сокращённо — БПВВ. И никто из больных не уйдёт обиженным: каждую жалобу обсудят, каждый анализ истолкуют, каждое врачебное назначение проверят по энциклопедиям, протоколам и стандартам.

Почему не назначили бесплатно анализы на то-то и то-то? Почему не провели лечение тем-то и тем-то? Отчего это доктор выписал лекарство Икс, которое, во-первых, при этой болезни не показано, во-вторых, лекарством не является, а в-третьих, существует дженерик по цене втрое дешевле? Не иначе, щучий сын, процент от аптеки имеет!

Разумеется, в сообществе БПВВ нужно будет ввести табель о рангах: больной, опытный больной, больной-ординатор, больной-ассистент, больной-доцент, больной-профессор, заслуженный больной РФ — в общем, есть место для прогресса. И тогда, посещая врача, можно будет поинтересоваться: почему вы, доктор, прописали мне при простуде гомеопатическое средство за восемь тысяч рублей, хотя следовало посоветовать липовый чай и растирание домашней водкой? А при расставании этак небрежно вручить доктору повестку в суд, поскольку социальная сеть БПВВ будет тесно сотрудничать и с адвокатами, и с антикоррупционными структурами, и все мы дружно, при полной поддержке населения начнём наконец беспощадную народную войну за белизну врачебного халата.

Поскольку же рано или поздно болеют все, а многие и не по одному разу, социальная сеть БПВВ быстро станет лидером и принесёт отцам-основателям известность, уважение и определённое количество денежных знаков. Хотя откуда вдруг последние возьмутся — не представляю. Один умный человек сказал: «Если бы у писателей была хоть крупица умения торговать, все они уже давно бросили бы писать и ринулись в торговлю».

Старые игрушки на новую ёлку^{438}

Ёлку наряжают по-всякому. Одни — весело, бодро, другие — со вздохами. Повесят игрушку, вздохнут. Гирляндами обовьют — ещё раз вздохнут. Блёстками усыплют — третий раз вздохнут.

Чему печалятся? Результатам года?

Печалит не сам результат, печалит несоответствие результата ожиданиям, отвечает внутренний голос. Новый год, ёлка, под ёлкой мешок из малинового плюша, а что в том мешке? Подарки? А какие?

Вот, к примеру, тройка по литературе. Вполне себе приемлемая оценка. Могло быть хуже: ведь поставила её, тройку, та самая Мариванна, которая месяц назад в дневнике написала: «Щитает себя самым умным и думает на перимене». Но всё-таки не двойку вывела за полугодие. А тройка… что тройка. Для банкира, министра, президента самое то. Да и потом — от Мариванны не уйдёшь. В соседнюю школу? Так она в соседнем районе, сорок девять километров по карте. И в ней, в соседней, есть Марьпетровна, тоже не сахар.

Или надеешься на повышение, а получаешь увольнение в связи с оптимизацией отрасли. Свобода, возможность пересмотреть жизненную стратегию, найти дело по душе, а радости порой никакой. Не выработали привычки радоваться увольнениям, иначе — свободе. Если бы знали заранее, то успели бы, глядишь, и соломки подстелить, и за пять минут до приказа гордо подать «По собственному желанию покидаю вас навсегда».

Потом, когда эффект нежданности угаснет, а философская составляющая разума, напротив, возгорится, увольнение (от слова «воля»!) будет восприниматься как перст небес. Но то потом.

Или некоторые романтики предпенсионного, а то и пенсионного возраста до сих пор тоскуют о межпланетных путешествиях. При этом сами даже и не думали осваивать Луну или Марс, с них (нас) было бы достаточно и коротеньких заметок в газетах: «В интересах освоения космоса вчера с лунного космодрома имени Ленина произведён запуск космического корабля в направлении звезды Альфа Центавра, расчётное время полёта двести восемьдесят лет» — или чего-то вроде этого. Впрочем, кто мешает выпускать альтернативную газету — «Известия СССР», «Подлинную Пионерскую Правду?» С новостями из правильной реальности?

Медициной по-прежнему многие недовольны. Не самой медициной как таковой, а опять же несоответствием собственных представлений и реальностью. Ведь другой медицины никто на себе, как правило, и не пробовал. А нынешняя, что не говори, по сравнению с тысяча девятьсот тринадцатым годом много лучше. И даже по сравнению с тысяча девятьсот шестьдесят третьим. Но нет, всё не так: и врачи чёрствые, и медсёстры равнодушные, а уж санитарки — те вообще служанки Глааки. И откуда эти представления берутся? То клятву Гиппократа вспомнят, которую больные не читали и которая врачам — как клятва Чхаугнара Фаугна. То команду доктора Хауса в пример поставят: вон сколько с каждым больным занимаются, не то что эти (далее непечатно).

Признаться, я долго крепился — и посмотрел сериал о знаменитом докторе только на днях. Шести серий хватило. Очень любопытно, но ведь это, во-первых, вымысел, во-вторых, вымысел не о нас. Нет точек соприкосновения. Однако ж великая сила искусства творит чудеса, и каждому кажется, что именно так лечить его, больного, и обязаны: вчетвером, сутками напролёт обсуждая диагноз и, чуть что, назначая самые разнообразные обследования, от МРТ до катетеризации сердца. А когда выясняется, что МРТ не показана, а если и показана, то в порядке очереди, тут-то и пишутся гневные письма банкирам, министрам и президентам. Что посоветовать? Меньше смотреть телевизор? Или, напротив, туда, в телевизор, и переселиться со всеми болезнями? Но только после того, как подпишете информированное добровольное согласие с учётом того, что есть вероятность оказаться совсем в другом сериале — «Менталисте» или вовсе «Ходячих мертвецах». Подписываете, нет?

Отсутствие искусственного интеллекта огорчает. Мы ждём, ждём, а он не торопится. Конечно, тест Тьюринга обойти легко: посылай вопрошающего непечатно — и сойдёшь за типичного представителя определённой группы населения. Но хочется чего-нибудь поизящнее. С упором не на «искусственный», а на «интеллект». Чтобы Пушкина цитировал, Тургенева, шутил ко времени, ко времени печалился… И если даже он перехватит управление на МКС и выведет станцию на геостационарную орбиту, чтобы постоянно смотреть на любимую Килиманджаро, что ж, посмотрим и мы на священную гору, почему нет? Вдруг что-то и поймём. Не всё же Ктулху да Ктулху. Но покамест одни разочарования, хотя, думаю, нужно радоваться. Если ещё и интеллект станет искусственным, человеку останется только научиться лазать по деревьям. А хвоста-то и нет.

Легко разочароваться в Сикстинской Мадонне. Подошёл, посмотрел — и разочаровался. Неизвестно, правда, чего ждал — то ли мгновенного и полного просветления, то ли просто удара током, — но, не ощутив ни того ни другого, недолго и приуныть.

Не раз огорчался, беря в руки книгу. Отзывы сулили встречу с чем-то необыкновенным, уровня «Мёртвых душ» или «Гарри Поттера», а чувствуешь запах старой заплесневелой бумаги, хотя читалка вполне современная, пластмассовая. А сколько раз выходил после сеанса кино, недоумённо смотря по сторонам: один ли я обманулся? И успокаивался, видя, что не проняло — большинство. Конечно, большинство часто ошибается, в искусстве — особенно часто, но в таком виде искусства, как кино, инстинкту масс следует доверять. Хотя бы и потому, что ту же историю, пусть в черно-белом варианте и без звуковой дорожки, смотрели наши прабабушки и прадедушки. «Анта… Одэли… Ута…» — вовсе не таинственные сигналы с Марса, а реклама автомобильных шин. Рекламировать автомобильные шины в Советском Союзе одна тысяча двадцать четвёртого года (год выхода на экран «Аэлиты» Протазанова) — решение смелое и новаторское, но рекламировать их сегодня, девяносто лет спустя, нужно как-то иначе. Продакт-плейсмент хочется смотреть даром. Хотя я не уверен, существовали ли на самом деле шины Анта, Одэли и Ута, не надул ли зрителей Протазанов. А хоть и надул: много ли автомобилей было в частном владении нэпманов того далёкого года? Десять? Сто? Тысяча? Сейчас-то счёт на миллионы — и это только по Москве. А с учётом провинции… На одних шинах можно поднять отечественный кинематограф выше Александрийского столпа. Но кино — иллюзия. Игра светотени. Зато сдувшаяся комета — разочарование на всю жизнь. И ведь не в первый раз обещают шикарное зрелище: яркость больше, чем от полной Луны, хвост в полнеба, а на деле если и увидишь огрызочек, то разве в телескоп. Не обещали бы, что ли — комет в полнеба, коммунизма каждому гражданину, бесплатной квартиры каждой семье, семидесятитысячной зарплаты каждому поликлиническому врачу. Глядишь, и приучились бы жить сегодня. А то всё завтра и завтра…