Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008

Перемаркировка^{484}

Недавно в местных новостях появилось сообщение: в доме жителя Воронежской области полиция обнаружила склад поддельного алкоголя, причем подделывали не абы что, а элитные сорта коньяка, виски, водки. Десять тысяч бутылок! Ясно, что не для личного потребления это богатство, а для продажи в магазинах нашей области.

Что примечательно, ни имени предприимчивого воронежца, ни наименования поддельной продукции, ни названия магазинов, продукцию продающих, указано не было.

Заинтересовавшись, я посмотрел схожие новости по нашей губернии. Как под копирку, варьировались только объемы – пять тонн алкоголя, десять, сорок… Сомневающиеся могут поискать сами, задав в поисковике «Воронеж», «область», «поддельный алкоголь». Впрочем, вместо Воронежа можно поставить любой город России.

Как правило, дальнейшее развитие проследить не удаётся, до репортажа из зала суда дело не доходит. И правильно. Всегда лучше досудебное соглашение. Примирение сторон, и никому в тюрьму идти не нужно.

Но, заходя в соответствующие отделы супермаркетов (а хоть и винные бутики), испытываешь невольное сомнение: не плоды ли досудебных решений украшают полки? Не назвав марку поддельного коньяка, заставляют подозревать все. Не назвав магазин – опять заставляют подозревать все. И потому идея с личным самогонным аппаратом имеет право на существование: не токмо корысти ради, а в интересах истины. Честный самогон пусть и будет честным самогоном. Прикидываться элитным коньяком, виски и водкой есть диверсия. Думаешь, это водка из спирта альфа, и позволяешь себе дозу «в пропорцию». А в итоге…

Не подумайте только, что я одной водкой и живу. Напротив, последние годы всё чаще приходится поднимать бокалы с томатным соком или с минеральной водой. Но прочитаешь на упаковке сока «ароматизатор, аналогичный натуральному» и «краситель, аналогичный натуральному» – и как-то начинаешь сомневаться. Да и с водой… Ещё в советское время специалисты били тревогу по поводу истощения традиционных источников «Ессентуки», «Нарзана» и прочих, сегодня же впечатление, что к водам пришло второе, третье и четвертое дыхание разом. Частная инициатива, понятно, способна творить чудеса, но чудо чуду рознь.

Значит, так: хочешь пить натуральный алкоголь – приобретай качественный аппарат. Нарзан пей в нарзанной галерее, оно и приятнее, и веселее: кисловодский парк сам по себе есть чудо России. Любишь натуральное молоко, сметану, масло и кефир – купи корову. Вегетарианцам – лопаты в руки и на огород. Сластёны пусть заводят пасеки. Все это хоть и хлопотно, но ничего невозможного для здорового человека в полном расцвете лет не представляет.

Иное с промышленностью. Поддельные «командирские» часы я как-то показывал. Аккумуляторы тоже печалят: одни позволяют фотоаппарату сделать полтысячи снимков, другие требуют отпуска после полусотни. А по внешнему виду и не отличишь. Тот же производитель, те же краски. И цена.

Или компьютеры. Двадцать лет назад, когда они, компьютеры, собирались зачастую в подвальных магазинчиках из комплектующих самых разных, вероятность приобрести «не то» была весьма значительна. Процессоры перемаркировывались, и «Pentium 133» с высокой долей вероятности мог оказаться разогнанной младшей моделью. Были постоянные проблемы с видеокартами, ОЗУ, да со всем. Если у кого-то сохранились старые номера «Компьютерры», почитайте. Не для того, чтобы ознакомиться с прошлым. Для подготовки к будущему. Praemonitus praemunitus.

Помидоры-то я выращивать умею, даже и удовольствие получаю: вот ничего не было, а вот помидорные грядки. Выйду на окончательную пенсию, уеду в деревню и займусь огородом, если, конечно, останусь к тому времени трудоспособным: медицина есть марафон длинной в жизнь и усилий требует марафонских же. Как в легенде: добежал и скончался. Хорошо ещё, если добежал.

Но никогда, ни при каких условиях я не смогу сделать «командирские» часы, не говоря уже о современных компьютерах. Не знаю, в каком состоянии сегодня бывшие советские часовые заводы, смогут ли они вернуться к «командирским» и прочим часам. Не исключаю, что станем жить по заводскому гудку, а то и просто по солнцу. Но современные компьютеры… или хотя бы десктопы на Intel Core 2 Quad Q9400, (и пусть вместо «Intel» будет стоять гордое «ФЭД») – всё-таки сомневаюсь. Во что-то вроде 486-33 поверю скорее, но стоить будет дорого.

Ничего, Китай нам поможет, говорят фантасты-оптимисты.

Но тут-то ерунда и пойдёт.

Меня всегда удивляют конкурсы на закупку оборудования для больниц – кто дешевле продаст томограф ли, сто тысяч шприцев или миллион перчаток, у того и покупать нужно. С чего бы это? Во время инъекции самые дешёвые шприцы половину лекарств пускают на воздух (а стоимость ампулы лекарства порой дороже тысячи шприцев), самые дешёвые перчатки рвутся ещё в процессе натягивания на руку, самые дешёвые таблетки в лучшем случае не вредят, и только.

Не удивлюсь, что половина катастроф авиации и космонавтики (и не только в России) происходят потому, что кто-то использует перемаркированные и разогнанные комплектующие. Другая половина – когда вместо комплектующих ставят макет, изготовленный в ближайшей мастерской. Или проволочку прикрутят: сгодится и проволочка.

Перемаркировка профтехучилищ в колледжи, а институтов в академии тоже даёт свою долю в катастрофах: по диплому человек инженер, а ковырни поглубже – таблицы умножения не знает, синус и косинус для него в лучшем случае клавиши на калькуляторе.

О министрах и выше умолчу. Во избежание.

Возвращаясь к нашим баранам: чем сложнее система, тем выше вероятность встретить в ней поддельную, бракованную или вовсе негодную деталь. Это касается как техники, так и общества. И в том и в другом случае если вовремя не заменить деталь, в результате видим катастрофу – падение ракеты или государства.

Быть может именно поэтому и распадаются империи, не прилетают инопланетяне. Сделать орбитальный корабль по современным технологиям сложно, лунный – очень сложно, марсианский – на грани возможности, а межзвездный – невозможно в принципе.

В нём процент поддельных комплектующих будет всегда выше критического. Оттого и не прилетают к нам звездолеты-диски из туманности Андромеды. Сломались на половине пути.

Выход есть: менять технологию. Если ламповые ЭВМ, насчитывающие тысячи комплектующих, не сколько работали, сколько настраивались, то современные нетбуки, где комплектующих раз – и обчёлся, ломаются преимущественно вследствие хрупкости (уронишь, сядешь, зальёшь самогоном), которая, как мне кажется, тоже не баг, а фича.

Так что будь я царём, то, помимо переселения диванных философов в деревню на разведение помидоров, я бы не заводы покупал у супостатов, и уж тем более не боевые галеры.

Я бы послал в лучшие университеты планеты сто тысяч школьников – пусть учатся за казённый счёт. Не разом, а тысяч по десяти в год. Скептики возразят: напрасные траты, умные не вернутся, а дураки нам не нужны.

Но если здесь их будет ждать интересная работа – создание межзвездных флотилий, сверхсветовой системы связи, Машины Времени, искусственного писателя уровня Стивена Кинга, или хотя бы массовое производство семейных ковров-самолетов (малый антигравитационный флот незаменим в условиях перегруженности городов), то умные-то как раз и вернутся.

Дело за работой.

Или выберем помидоры? Тоже неплохо.

Расселение^{485}

Предположим (опять только предположим), что главным открытием двадцать первого века окажется разгадка влияния гравитации на жизнь человека. На земле наш век семьдесят лет, в благоприятных случаях – восемьдесят. А вот если создать соответствующие условия на Луне, где сила притяжения вшестеро меньше, то человек проживет лет пятьсот, из них четыреста девяносто – в здравом уме, трезвой памяти и физически вполне адекватный окружающим условиям.

И даже если человека в шестьдесят пять лет переселить на Луну – лет двести он будет жить бодро и весело.

Заманчиво, что ни скажи. Ненаучная гипотеза? Стоит принять соответствующее решение, и она станет научной, уж поверьте человеку, изучавшему научный атеизм и материалы сессии ВАСХНИЛ одна тысяча девятьсот сорок восьмого года.

С Марсом поменьше – лет триста активного долголетия для новорожденных. Малые планеты вроде Цереры или Юноны тоже годятся, хотя такого комфорта, как Марс или Луна, представить не могут. А планетоиды пояса Койпера или спокойные спутники крупных планет (Ио и ей подобные, понятно, отпадают) лучше оставить про запас.

Узнав об этом открытии, трижды проверив, нет ли какого подвоха, элита правящих классов ведущих держав решила оставить Землю и переселиться на Луну. Не за свой счёт, понятно, а за государственный, поскольку основная функция государства и есть удовлетворение нужд и чаяний активной верхушки правящего класса, в случае золотого миллиарда – как раз миллиардеров. Пятьсот или хотя бы триста лет полноценной жизни – штука стоящая, а комфорт будет такой, какой закажем.

Сразу выяснилось, что миллиарда Луна не вместит, да и не нужно это. Миллионов пять-шесть, и довольно. Разумеется, налогоплательщикам об этом говорить не стали, напротив, наобещали восемь бочек счастья: хосписы для престарелых, голубые города (в смысле песни Петрова на слова Кушнера), освоение целины, Комсомольск-на-Каллисто и тому подобное. Подняли налоги, снизили расходы на оборонные, социальные и прочие нужды – во имя светлого будущего. Выплаты пособий безработным, ситуационным или принципиальным, прекратили. Хочешь есть – иди в работный дом (ферму, шахту). Вернули в УК и каторгу, и гильотину, и Остров Проклятых – чего не сделаешь ради освоения Космоса. Без специального разрешения нельзя было поменять ни места жительства, ни места работы (подчеркиваю – речь идёт о странах золотого миллиарда). Ввели космические займы: прожиточный минимум трудящийся получал деньгами, а что сверх того – Космическими Бонами ООН. Конструкторов, изобретателей и прочий полезный люд перевели на интенсивный (чтобы не сказать казарменный) режим. Быстро появились и новые двигатели, с которыми масса выводимого на геостационарную орбиту космического корабля стала составлять девяносто процентов от стартового веса, и новые материалы. Лунные поселения быстро достигли суммарного миллиона.

Разумеется, в строители поселений отбирали лучших из лучших. Умных (IQ не менее 120), здоровых, с повышенной уживчивостью, без судимостей, без наследственных болезней — включая проверку и родственников в разумных пределах.

И потихоньку, сегодня одни, завтра другие, люди элиты начали перебираться на Луну.

Лунное гражданство давало многое – помимо упомянутого долголетия, это и передовая медицина, и образование, и работа на острие науки и техники. Получить гражданство было непросто: во-первых, его дали луностоителям, не запятнавшим себя чем-нибудь недостойным. Во-вторых, политической элите высокоразвитых стран (сенатору США гражданство полагалось, а вот Лидеру Малахобарийской Революции – только чин лунного смотрителя с проживанием на Земле). Миллиардерам и мультимиллионерам, сколотившим состояния в высокотехнологических отраслях промышленности, информатики и тому подобного. Героиновым и нефтяным баронам хода не было (хотя некоторые, кто посмышлёнее, умудрялись купить завод по производству чего-нибудь важного и полезного, и тем получали желанное гражданство). И, наконец, любой житель Земли, добившийся успеха в науках и имеющий IQ от 140 и выше, проверенный тремя независимыми группами экспертов (естественно, за счет претендента) мог получить заветную Лунную Карту.

Многие, не сумевшие преодолеть Лунный Барьер, тем не менее, работали на Луну – подыскивали те самые таланты с IQ от 140 и выше, проводили некоторые торговые операции, приглядывали за земными правительствами (пряник был тот же – билет на Луну). В отличие от Хайнлайна Луна ничего не давала Земле. Луна только брала, точнее, покупала – хотя, если честно, в размерах минимальных. После провозглашения независимости Луны земные космические верфи были ликвидированы, как выполнившие своё предназначение. Земле рекомендовали хранить первозданную естественность: гнушаться генно-модифицированными животными и растениями, побольше заниматься науками гуманитарными, и поменьше – техническими. Не тратиться на космос, а бюджет направить на укрепление границ от нищих и злобных ворогов и т.п.

Впрочем, были и исключения: наиболее талантливые ученики еще со школы готовились по программе «премьер», многие становились профессорами, даже академиками, а лучших из лучших – около пяти тысяч в год – забирали в Космос. Осваивать теперь уже Марс – разумеется, в интересах Земли. Для получения заветного билета хватало уже

IQ выше ста тридцати. И таких было немного.

В общем, по отношению к Земле предпринималась политика обеднения урана. Для подавления конкурирующей фирмы, страны или же целой планеты совсем не обязательно физическое уничтожение большей части населения. Достаточно переманить интеллектуальную элиту и повторять то же регулярно. И – всё. Фирма, страна или планета обречены на застой. Non progredi est regredi. Потихоньку вернётся императорская власть в её римском варианте (читайте «De vita Caesarum», покуда можно), со временем легендой станут не только межзвёздные перелёты, но и лунные экспедиции и даже межконтинентальные авиапутешествия, Америка закроется вместе с Австралией и Антарктидой, а мир станет плоским. И только беспокойные души будут замечать блуждающие огоньки в небе и рассказывать о диковинных полупрозрачных самодвижущихся куклах, которых им довелось встречать под утро на улицах города. Над ними будут потешаться, в лучшем случае называть фантазёрами, в худшем – побивать камнями, и тогда из чувства самосохранения возродятся герметические науки – о Великих Древних, переселившихся на Небо и о пути обретения утраченного знания.

Обман и повседневность^{486}

Легко и приятно обманывать врагов во время войны. Холодной ли, горячей – не столь и важно.

Берешь юного мушкетёра или гусара, вручаешь пакет о семи сургучных печатях и посылаешь в штаб соседней армии: аллюр три креста, доставить ценой жизни, в случае опасности попадания в плен – отстреливаться до последнего патрона, после чего подорвать себя вместе с конвертом прилагаемой гранатой Ф-1.

Мушкетёр, козырнув, влетает на коня и скачет в означенный штаб, не ведая, что в трех лье поджидает его засада. Что ж, не успев расстрелять и первой обоймы, он падает, сраженный вражеской пулей, и последним осмысленным движением пытается выдернуть чеку гранаты, но что-то больно крепко та сидит в корпусе запала – или это последние силы покинули умирающего?

Враги, обыскав мушкетёра, находят конверт, несут оный уже в свой штаб, где, вскрыв со всеми предосторожностями (красная лампа, аргоновая атмосфера), узнают, что наступление на Бастилию планируется начать сразу после выстрела с немагнитной шхуны «Заря», стоящей на Сене, из медной пушки медным же ядром.

Враг отводит войска на укрепление Бастилии и поиски шхуны, которая на самом деле находится в Бискайском заливе, а мы тем временем победоносно входим в провинцию Гренада, крестьяне которой давно и единодушно возжелали свободы, равенства, братства, а особенно земли католических монастырей.

Стоила ли войсковая операция жизни юного мушкетёра или гусара? Безусловно. Юных мушкетёров много, и подобную операцию раз за разом повторяли на фронтах всех времён и народов. Не всегда, правда, срабатывало. Люди потихоньку разучились верить написанному, даже если написанное обильно полито кровью. Но всё же – отчего бы не повторить, расходы минимальны. А если лошадей жалко, можно послать курьера и пешком.

Это обман генералитета. А рядовых и обманывают рядово. Прелестные письма подбрасывают, сначала вручную, потом с аэропланов. Мол, эта листовка есть ваш пропуск в лучшую жизнь: убивайте своих командиров да идите к нам, здесь вы будете иметь щи с говядиной и кашу с маслом, а по выходным – баню и цветную кинокомедию с участием лучших мировых артистов. Некоторые цветной кинокомедией соблазнялись. Для неграмотных или боязливых (брать листовку в руки уже считалось предательством) вели пропаганду по громкоговорителям: «Дорогие друзья! Вы узнаете меня? Я ваш друг Ганс из третьего взвода! Правда, узнать вам меня теперь трудно: я растолстел, ведь я каждый день ем свинину и пью русский очищенный шнапс. Его много, мне одному не выпить, потому жду вас в русском плену, где мы вместе переждём проклятую войну, а потом вернёмся домой живыми и невредимыми».

А вот обманывать собственных подданных – тяжелая, неприятная обязанность государя. Но куда ж без обмана? Ведь и великий поэт в момент гениального озарения писал «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». Следовательно, если обман возвышающий, он не только простителен. Он обязателен к исполнению.

После взятия не Бастилии, а Зимнего Дворца человек с ружьем совсем потерял чувство меры. Грабежи приняли размах невиданный. Особенно грабежи винных складов. И вот умные люди выпускают приказ о том, что с завтрашнего дня все солдаты и матросы, находящиеся в расположении своих частей и экипажей, будут получать винное довольствие: две бутылки вина в день на человека. Счастливые воины революции разошлись: сегодня он уже пьян, а с завтрашнего дня его будет обеспечивать начальство. Чего ж ещё желать?

На следующий день ждали, ждали, потом самые нетерпеливые пошли разбираться: где наше вино?

Грамотные есть, спрашивает начальство. Есть, отвечает бойкий матрос. Ну, читай приказ вслух и громко.

Матрос и читает: «С завтрашнего дня…»

Стоп, говорят ему. А сегодня у нас что? Матрос чешет голову: сегодня у нас сегодня. А про сегодня в приказе ничего не написано. Сказано, завтра, значит, завтра.

Назавтра сцена повторилась. Поняли солдаты и матросы, что не видать им двух бутылок вина в день, вскинулись, побежали – а поздно. Одни винные склады разбиты, у других – пулеметные гнёзда. Финита.

Обманывать подданных – это не ишака купить. Обманывать подданных нужно качественно – так, во всяком случае, считали поначалу. Приглашали мастеров культуры. Подойдут к мастеру и спросят: ты с кем? С нами или с контрой? Кто с нами, получи талон на питание, а кто с контрой – вон у той стенки встань.

Долго не раздумывали.

Хотя порой, особенно поначалу, пообманывав народ согласно прейскуранту, некоторые стрелялись, вешались, топились или просто спивались. Остались люди практичные, которые либо не стеснялись обмана, либо писали про леса и зверюшек, их населяющих. Тоже выход.

Как только не обманывали, что только не обещали! И всё возвышеннее и возвышеннее! Начав с двух бутылок вина, перешли к полной отмене налогов (не фактической отмене, а обещанию отмены), бесплатному транспорту, бесплатному общественному питанию, бесплатным лекарствам, бесплатным отдельным квартирам каждой семье, смертельным номерам на рельсах в случае снижения жизненного уровня – и так далее, и тому подобное.

Правда, искусство обмана утратило первозданную живость. Обманывают нехотя, сквозь зубы, мол, вам и этого довольно. Нехотя пробормочут, что доллар уже к весне, максимум, к лету подешевеет вчетверо против рубля, что жить станет лучше и веселее, и вообще… Давеча видел рекламу вклада «Обогатительный» (или с похожим названием): предлагают положить деньги (желательно миллион, но можно и пятьдесят тысяч) под большой процент сроком на одну тысячу сто одиннадцать дней. А когда спящий проснётся, не будет ни банка того, ни тех рублей. А появятся, к примеру, евразийские боны с обязательством обменять их на золото по курсу один бон – один грамм. Но через тридцать лет.

Снижение качества вранья можно объяснить обеднением урана. А можно и по-другому: качество решили побить количеством. Это прежде человек, перед тем как стать платным агитатором, должен был окончить курсы и пройти аттестацию. Сегодня агитатором и пропагандистом может стать каждый: включил компьютер, зашел на фейсбук и давай, пиши. Крупный агитатор пишет крупные тексты, мелкий – комментарии. Легенды о большой мзде, которую получает комментатор, легенды и есть. То есть в смете комментарий оценивается во вполне сносную сумму, но ведь есть подрядчики, субподрядчики, да мало ли промежуточных звеньев… Но и исполнитель не дурак: станет он за копейки клавиатуру изнашивать. Нет, скопировать, вставить, пять секунд, а рубль наш. За день можно рублей двести настрелять, а придет сноровка – все триста. Хорошо бы и больше, что нынче двести рублей, и даже триста – невелика сумма, но мешает конкуренция со стороны полезных идиотов, которые делают то же самое, но бесплатно.

А вдруг они не такие уж и идиоты?

О регулировании темпов развития науки^{487}

А теперь представим себе, что российские учёные взяли, да и создали, наконец, препарат, достоверно предотвращающий злокачественные новообразования. И назвали его… назвали его просто: Данаросс, сокращенно от «Дар Науки России». И патриотично, и для жителей всего мира на слух привычно.

Принимающие данаросс ежедневно с раннего детского возраста – сначала в каплях, потом в сладких драже, а затем и в безвкусных таблетках, снижают риск возникновения онкологического заболевания в сто раз. Никаких противопоказаний, никаких мало-мальски заметных побочных действий. Что важно – синтез препарата не дороже синтеза ацетилсалициловой кислоты, то есть таблетка может стоить копейки даже при нынешнем курсе рубля, и всё равно приносить прибыль. С учетом тотального приёма – большую прибыль. Пусть только пятачок в день, семь миллиардов пятачков, согласитесь, сумма. Да и рубль при таких обстоятельствах, глядишь, окрепнет.

Однако, есть проблема (как же без неё): если две таблетки данаросса истолочь, добавить щепотку питьевой соды, крупинку поваренной соли, две – сахара, три капли средства для мытья посуды, полстакана водопроводной воды, получившуюся смесь прокипятить и упарить до объёма пять миллилитров, получится наркотик «марсопьявка», посильнее героина (сразу предупреждаю, что и данаросс выдуман, и процедура создания «марсопьявки» не настоящая, так что никаких обвинений в пропаганде производства наркотиков быть не должно).

Что прикажете делать?

Отпускать данаросс исключительно по рецепту специально подготовленного врача? На красном бланке с голографической меткой, тремя печатями и цифровой подписью поликлиники? Но, повторю, лекарство хотят пить все жители раз, и ежедневно – два. Что ж, теперь им из поликлиник не вылезать (рецепты подобного рода даются на десять таблеток или около того)? А жителям села, которым до ближайшей поликлиники ехать сто километров? При сегодняшних ценах на бензин? А при завтрашних? И потом, где гарантия, что полученное по выстраданному в очереди (а очередь будет огромная, всё население страны поставят в очередь) рецепту средство пойдет по назначению, что человек не махнёт рукой на будущее, которое то ли наступит, то ли нет, и не приготовит «марсопьявку», чтобы на шесть часов погрузиться в мир невероятных приключений, мир, изобилующий и подвигами, и победами, и наслаждениями? Или не перепродаст таблетки жаждущим? Или не отберёт таблетки у старушки, выходящей из аптеки? Или не сделает налёт на эту самую аптеку?

Но присматривающие за оборотом наркотиков могут настоять: да, только по особым рецептам, и никак иначе. Разве это дело, чтобы потенциальный наркотик можно было дёшево купить в аптеке? Нет, его нужно дорого купить у наркодилера, иначе будет нехорошо. Тем более, что знатоки говорят, будто нет в России города или крупного села, где наркодилер не находился бы в шаговой доступности. Да что крупного, мелкого тож. Героин по доходности может превосходить нефть. Если не для страны в целом, то для некоторых её представителей.

Предположим, примут закон, по которому данаросс придётся покупать так же, как и морфин, промедол и прочие наркотические препараты. Почему не предположить, зная, что депутатам и членам их семей данаросс принесут в кабинет в потребном количестве курьеры из особых поликлиник, существование которых не выпячивается, но и не скрывается?

Станем ли мы ходить в очередь, чтобы записаться на прием к врачу, а потом проводить перед дверью кабинета долгие часы? Или ну его, авось, пронесёт?

Другая проблема данаросса с наркотиками не связана. А связана с тем, что человек вместо того, чтобы умереть от рака легкого в шестьдесят лет или раньше, умереть и тем самым избавить Пенсионный Фонд от бремени выплат пенсии, возьмёт, да и доживет до девяноста лет. А на что он жить-то будет?

Поднять пенсионный возраст? Но не до девяноста же лет. Уже и сегодня шестидесятилетнему найти работу непросто. Даже тридцатилетнему непросто. И двадцатилетнему. Если поставить человека перед выбором: умереть ли ему от голода сейчас, или умереть от рака потом (а, может, и не от рака), интересно, что он выберет?

Тут экономисты и предложат прогрессивную шкалу цены данаросса. Вроде акциза на водку, только лучше. Детям за упаковку на десять дней плата символическая – 1 у. е. (то есть доллар). Взрослому до тридцати лет тоже невелика, десять у. е. От тридцати одного до сорока – двадцать у. е. От сорока одного до пятидесяти – сорок у. е. И далее удваивая цену за каждое десятилетие возраста. Вырученные деньги как раз в пенсионный фонд и направят. Для выплаты пенсий тем самым пенсионерам. Ну, или вдруг захочется мост построить от Москвы до Антарктиды, то в Пенсионном Фонде можно занять. На сам мост сумм не хватит, но на проектные работы, разведку пути, представительские расходы…

Как другие страны поступят с данароссом, не могу и представить. Собственно, меня это не касается. Впрочем, думаю, что при всех внешних отличиях – где-то правит королева, где-то чёрный полковник, а где-то вообще бушует парламентская вольница, – суть одна: политику диктуют интересы правящего класса. Если нужно, экономисты докажут: ребята, чем каждодневно принимать данаросс, томиться в очередях, тратиться, и очень может быть, зря (вы умрёте другой смертью, скажем, вам отрежут голову), лучше разрабатывать эффективные способы лечения рака. Заболел – и платишь по факту лечения. Не заболел – не платишь. Справедливо? Справедливо.

Но мало ли как воспримет население подобные предложения, особенно если это не население, а граждане.

Поэтому разработки данаросса и вообще всяких вакцин и лекарств следует проводить осторожно, без ненужной спешки. Семь раз отмерь, один отрежь, говорили встарь, и не зря говорили. Улучшать жизнь нужно, но постепенно. Сначала одним, а там посмотрим.

Как нам укрепить рубль^{488}

Как человек, кормящийся от трудов своих, я хочу, чтобы рубль российский стал мечом разящим и щитом непробиваемым, а не монеткой, которую поднять с земли брезгует даже ароматный бродяга, собирающий дань перед ближайшим гастрономом.

Но как это сделать? Как совершить чудесное превращение Золушки в Принцессу, а тыквы в карету?

Об этом всерьез не думаю. Понимаю, что если взяться за непосильное заведомо, недолго и повредиться в уме. Видел. Одни полагают, что для всеобщего блага следует носить шапочки из фольги, другие предпочитают удалиться в пещеры, третьи настаивают на возвращении крепостного права, четвёртым подавай Босфор и Дарданеллы, пятые напрямую контактируют с Галактическим Разумом и тем счастливы, шестые…

А не всёрьез думаю. То есть мечтаю. Как Манилов. В послеобеденной дрёме, лёжа на диване и укрывшись пледом. Из года в год. Результаты только отрицательные. Какие уж есть.

Может, золотой рубль спасет державу? Золота в стране, правда, не так и много, но если представить, что…

Если представить, что в одной из губерний России (нарочно не пишу какой, чтобы ненароком не разгласить государственную тайну и не стать изменником) вдруг открылось Месторождение Золота. Заглавные буквы намекают на объём запасов. Они недостаточны, чтобы обрушить мировой рынок, но их довольно, чтобы после деноминации сто к одному воплотить советскую мечту: один рубль равен одному грамму золота. Это было написано в школьном учебнике обществоведения для десятого класса. Или в каком-то ещё. Помню, как я спрашивал учительницу, как же так, один грамм чистого золота стоит рубль, а трехграммовое колечко получистого золота стоит сто рублей. Учительница велела не умничать, и добавила, что в Америке негров линчуют, а у нас бесплатная медицина. Озадаченный, я замолчал. Связь между линчеванием негров и бесплатной медициной я ищу до сих пор, зато загадку о рубле и золоте понял в тот же день: это вроде социалистического реализма в литературе. Приподнятость над действительностью и устремление в будущее. Как макета дома колхозника, что стоял в краеведческом музее – пять комнат, раздельный санузел, терраса. То, что будет к концу пятилетки. Или века. Или когда-нибудь.

Если с золотом не задалось тогда, то я готов помочь сегодня. Мечтами.

Итак, мы имеем месторождение золота. Очень богатое. Прямо хоть открытым способом добывай. Что делать? Создать госкорпорацию, или отписать месторождение хорошим людям (имена которых у всех на слуху, и потому упоминать их я не стану)?

Думаю, и первое, и второе. Не одновременно, но последовательно. Сначала за казённый счёт проводится геологоразведка, строятся необходимые коммуникации, заводы и т.п. (опять, памятуя о гостайне, не уточняю деталей), а потом всё это приватизируют хорошие люди. В кредит. С рассрочкой платежа на столько-то лет.

Но так ли, иначе, а мечта сбывается. В деноминированном рубле ровно грамм чистого золота. Ну и что с того, что зарплата в рублях уменьшилась в сто раз, и вместо семи тысяч трехсот нынешних куцых рублей врачебная ставка снизилась до семидесяти трех золотых рублей. В звонкой монете, в десятирублёвиках, это выйдет свыше двух унций золота. Пересчитайте по сегодняшнему курсу и радуйтесь. Ну, а руководители министерств и госкомпаний за авансом и зарплатой будут приезжать на трехосных грузовиках. Пусть Европа завидует!

Но дальше, дальше-то что? Способно ли золото улучшить образование, здравоохранение, авиацию и космонавтику? Или, отягощённые златом, мы будем посылать детей в частные школы Западной Европы, а кто захочет, то и в Иран или Пакистан? А в наши поликлиники и больницы пригласим чешских, польских и даже индийских врачей: две унции золота – немало, а на полторы ставки и вовсе сто граммов в месяц. По сегодняшнему курсу около четырех тысяч долларов. Американскому доктору маловато, а поляки приедут.

Опять же автомобили, телевизоры, самолёты и поезда – все это можно будет легко и непринуждённо купить за золотые рубли. То же и с мясом, макаронами и рыбой.

В итоге я вижу, что мы вернёмся в две тысячи тринадцатый год (чувствую, что с этим годом мы будем сравнивать уровень жизни долго, как в прошлом веке сравнивали с тысяча девятьсот тринадцатым годом).

А если вернёмся, то стоит ли огород городить, вернее, золото выкапывать? Через какое-то время мировая цена на золото упадёт втрое, со всеми проистекающими от этого падения явлениями.

Говорят, что где-то у Адама Смита написано, «как государство богатеет, и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет».

Может, дело в простом продукте? Собственно, термин «простой продукт» ввёл именно Пушкин, а не Адам Смит, ввёл, а точного определения не дал. Полагаю, тут мудрить не требуется: продукт, он и есть продукт. Плоды нехитрого труда. То есть следует работать, пахать, ковать и вышивать, вот что главное по Пушкину.

Но во время Пушкина Китай был страной, знаменитой преимущественно чаем. А головоломки, нефритовые безделушки, вазы эпохи Минь и прочая экзотика в торговом обороте занимали места ничтожные. Хомуты, самовары, панталоны, фраки и жилеты из Китая не возили, шили здесь («портной был сам из Петербурга и на вывеске выставил: Иностранец из Лондона и Парижа»). Сегодня же трудись, не трудись, а превзойти Китай в простом продукте не получится. Вряд ли. Превзойти в продукте сложном?

И я мечтаю: копаю картошку на огороде, и вдруг лопата задевает корпус космического корабля Великих Древних. А в космическом корабле – машина по производству Сложного Продукта, 4-D принтер. Четверка здесь означает возможность воспроизводить предметы из прошлого и будущего. Те же процессоры образца две тысячи восьмидесятого года, в тысячу раз превосходящие по производительности лучшие суперкомпьютеры, материнские платы к ним, ОЗУ планками по сто терабайт и прочая, и прочая. Сначала себя обеспечим, а потом что попроще будем миру продавать. За рубли. И уж тогда рубль станет валютой номер один, и американцы на старость будут откладывать бумажки с двуглавым орлом.

И так замечтаешься, что начинаешь верить: лежит у меня где-то пуд червонцев, а компьютер анализирует дебют со скоростью триллион позиций в секунду, и штаны пошиты не в Китае, а здесь, на местной фабрике «Работница».

Прямо хоть с дивана не вставай. Потому что и с простым продуктом не вытанцовывается, а источников сложного продукта, кроме упомянутого космического корабля я, как не стараюсь, вымечтать не могу.

Разве что Сколково, наконец, явит миру нечто необыкновенное. Но нет… это слишком смело… и тоже может относиться к государственной тайне.

Спасаем классиков: мой вклад в Год Литературы^{489}

Вот он и наступил, долгожданный Год Литературы. Сколько надежд возлагалось на него писателями и читателями! Двигались мы, как сбитый Мересьев по Чёрному лесу: только бы дожить, доползти, дотерпеть, ужо тогда…

Тогда читатели начнут много и со вкусом читать, а писатели – много и со вкусом писать.

Но начался год обескураживающе. Когда грохочут пушки, муз мобилизуют в бордель, а книги идут либо на обогрев, либо на покурить, либо уж на подтирку – если есть, что есть.

То там, то сям слышны придушенные вопли: закрыли библиотеку, велели писателям очистить писательское помещение, перестали спонсировать журнал, и прочая, и прочая, и прочая. Наиболее яркое событие – пожар в библиотеке ИНИОН РАН, но успокаиваться рано, год ведь только начался. То ли еще будет.

И на первый, и на второй взгляд поводы для грусти есть. Тиражи художественной литературы, в советское время шестизначные, сегодня обыкновенно равны двум или трем тысячам даже для писателей известных и рекламой не обиженных. И причина тут не сколько рукотворный кризис, при котором статьи на литературу вычеркиваются из всех бюджетов в числе первых, сколько вообще в состоянии общества. Есть теория, будто насущную потребность в чтении испытывает лишь пять процентов населения, потребность в новейших книгах – пять процентов от прежних пяти процентов, средствами для покупки этих книг располагают пять процентов от пяти процентов прежних пяти процентов, и, наконец, действительно тратят деньги на книгу пять процентов от тех пяти процентов, которые имеют средства, которые, в свою очередь составляют пять процентов от желающих читать новые книги, которые составляют пять процентов от книгочеев вообще, которых в любом грамотном обществе не более пяти процентов. Книга, которую читает Джек.

И потому тираж в две тысячи экземпляров не есть происки злобных издателей, а адекватное отражение потребности общества в чтении.

Такое уж общество. Мы по инерции, или из национальной гордости великороссов считаем российскую литературу первейшей в мире, равно как и российских читателей – самыми читающими на планете. И никакие данные статистики не переубедят истинного патриота. Тем более – жалкие потуги оппонента. Не стоит перечислять всяких флоберов с прустами – эти имена ему ничего не говорят. «Муму» Пушкина – это гениально, а всё, что написано к западу от Смоленска в лучшем случае – тупая развлекаловка или полная чушь.

А я и не собираюсь никого убеждать. Напротив, вместо того, чтобы заламывать собственные руки, предаваясь унынию и скорби, я предлагаю сыграть на опережение и сегодня, в Год Литературы, провести комплексное мероприятие по укреплению основ, фундамента.

Проблема российской литературы в том, что она, российская литература, может умереть, толком не сформировавшись. Собственно, до девятнадцатого века её, как явления, и не было. Писатели были, но кого, кроме дедушки Крылова и Фонвизина, можно рекомендовать к чтению условному школьнику в условной школе (учитывая, что читателями становятся преимущественно в возрасте от семи до пятнадцати лет)? Иное дело век девятнадцатый! Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Гоголь – и всё написано прямо-таки о сегодняшнем дне. И о завтрашнем. Исторические рюшечки – прием, призванный обезопасить автора от обвинения в подрыве существующего строя, разжигания классовой вражды и тому подобного.

Всем хороши наши классики девятнадцатого века, за исключением одного: маловато пожили и, как следствие, немного и написали. Гоголь не дописал «Мертвых душ», Чехов – романа, о котором сообщал корреспондентам, что вот-вот, ждите, почти готово. У Пушкина тоже громадьё планов осталось нереализованным.

Тут-то я и приду на помощь. Нет, я не собираюсь дописывать «Мертвые души», это уже сделано и без меня.

Я поступлю иначе. Лягу на диван, укроюсь пледом и…

Операция первая: десант в Тегеран.

Двадцать девятого января тысяча восемьсот двадцать девятого года охрана российского посольства в Тегеране была усилена подразделением вежливых людей в пятнистой форме: двадцать автоматчиков, два станковых пулемёта с расчетами и два снайпера с прикрытием из тех же автоматчиков. Патронов и гранат вволю.

Тридцатого января во время штурма российского посольства толпами озлобленных фанатиков новоявленное подразделение разогнало нападавших шквальным и беспощадным огнём. Штурмовики бежали, оставив на прилегающих к посольству участков до двух тысячи человек убитыми. С российской стороны пострадавших нет. К вечеру Фетх Али-шах, потрясенный и напуганный случившимся, с превеликими извинениями прислал внука и караван с дарами, дабы загладить случившееся. Лично Грибоедов получил алмаз «Шах».

По возвращении в Россию Александр Сергеевич написал роман «Запад есть Запад, Восток есть Восток», который, помимо России, выдержал множество изданий в Великобритании, Франции, Германии, Италии, Испании и других странах. Черчилль в мемуарах писал, что в юношестве книга Грибоедова была для него настольной.

Операция вторая: на «Дункане» вокруг света.

В мае того же одна тысяча восемьсот двадцать девятого года в Санкт-Петербург пожаловал лорд Гленарван, эксцентричный изобретатель-миллионер из Лондона. Он прибыл в нашу столицу на яхте «Дункан» собственной конструкции и, сделав положенные визиты, посетил и Пушкина, которому передал письмо сэра Вальтера Скотта, в котором последний чрезвычайно лестно отзывался о творчестве Александра Сергеевича.

У Гленарвана к Пушкину было деловое предложение: Пушкин передавал Гленарвану исключительные права на публикацию всего, написанного им за всё время творчества, сроком на пятьдесят лет, взамен чего Гленарван уплачивал автору сто пятьдесят тысяч рублей ассигнациями сразу по подписании договора и по пятидесяти тысяч в год на протяжении всего срока договора. Хорошо подумав, Пушкин согласился, и договор был подписан.

Лорд Гленарван за короткое время сдружился с Пушкиным настолько, что предложил тому осуществить кругосветное путешествие на яхте. Пушкин подал прошение на отпуск, подкреплённое свидетельством трех виднейших докторов Санкт-Петербурга о необходимости морского путешествия для поправки здоровья. Нехотя Николай Павлович отпуск предоставил, да и как не предоставишь, когда Гленарван являлся одним из представителей прорусской партии в британском парламенте.

Двадцать второго июня двадцать девятого года «Дункан» покинул российскую столицу. Путешествие длилось пять лет: путешественники подолгу останавливались в самых разнообразных местах: охотились на львов в африканских саваннах, подплывали к ледовым берегам таинственного Южного Континента, искали древние храмы в дебрях Амазонии, поймали чудовищного ящера на одном из островов Индийского архипелага, долгое время жили в Риме, посетили Иерусалим и так далее и тому подобное (три романа по шестнадцати листов в каждом). Тем временем Наталия Гончарова вышла замуж за генерала Ланского, и позднее, встречаясь со своим бывшим женихом, тихо вздыхала, глядя на молоденьких див, окружавших завидного жениха.

О своем путешествии Пушкин написал знаменитую поэму «Новая Одиссея» и серию повестей «Необыкновенные путешествия», пользовавшихся успехом у читателей как Старого, так и Нового света.

Вернувшись на службу, Пушкин стал дипломатом, дослужился до чина действительного статского советника и умер в окружении семьи в одна тысяча восемьсот семьдесят восьмом году вследствие тяжелых травм, полученных при падении с лошади во время охоты.

Действуя схожим образом, я спас Лермонтова, устроив дело так, что его просьба об отставке была удовлетворена по настоянию императрицы Александры Федоровны, что обошлось в сущие пустяки – косметический набор и журнал парижских мод за будущий год. В отставке Михаил Юрьевич стал издавать литературный журнал с военно патриотическим уклоном «Герои нашего времени». Чехова я убедил принять участие в испытании противотуберкулезного препарата, благодаря чему он дожил до революции и скончался от голода в Петрограде девятнадцатого года. Исцелил и Гоголя (не скажу как), и некоторых писателей второго разряда – уцелев, они выросли в писателей перворазрядных. Алексея Пешкова я в девятилетнем возрасте поместил в привилегированный лицей за счет неизвестного благодетеля, дав достаточное содержание и распустив слух, что Алексей — внебрачный сын одного из Великих Князей. Из лицея которого он вышел чиновником одиннадцатого, кажется, класса. Класс неважен, важно то, что кроме адресов начальству Алексей Пешков ничего более не писал.

Благодаря этому русская литература девятнадцатого века стала иной. Мало? Может быть. Кто способен на большее, пусть превзойдёт мои результаты. Прошу.

Неподвижная мишень: почему человечество обязано обживать Космос^{490}

Космические аппараты исследуют Марс, подбираются к Церере, приближаются к Плутону. Сегодня патриотично считать, что это пустяки – так, с жиру пиндосы бесятся, напившись чужой нефти пополам с кровью. Времена, когда и Советский Союз посылал к планетам аппараты, предложено забыть, у нас теперь другие приоритеты.

Да и успехи прошлого принято объяснять исключительно политическим соперничеством двух стран – СССР и США. Пускали пыль в глаза, а в деревенских больницах зачастую отсутствовали водопровод, канализация и прочие удобства.

Сегодня Россия вроде бы тоже пытается соревноваться с Америкой, только не в космосе. Правда, с канализацией деревенских больниц дело решается трудно, чаще всего путём закрытия этих самых больниц.

Но кажется мне, что побудительные мотивы исследования космоса иные. Не соперничество мировых держав и даже не любопытство учёных. Причина следующая: оставаясь на Земле, человечество обречено на поражение. Оно – как неподвижная мишень, в которую рано или поздно попадет – нет, не астероид, не комета. Попадет внеземной разум.

Если читать работы Циолковского, отбросив прежде привитый образ основоположника космонавтики, то становится ясно: Константин Эдуардович не только и не сколько предшественник Вернера фон Брауна и Королёва. Скорее, он опередил Лавкрафта и Колина, автора малооцененной в России книги «Паразиты сознания» (читателю более известен его «Мир Пауков).

Выписывать цитаты из трудов великого мыслителя не хочется. Цитаты, они и есть цитаты, с их помощью можно доказать, «что люди ходят на руках и люди ходят на боках». Что, собственно, сейчас и происходит.

Нет, я решил представить себе разговор между Циолковским и сотрудником ЧК, имевшим место на Лубянке. То есть разговоры, точнее, допросы, были наверное. Но протоколы недоступны, увы. Потому их содержание я реконструировал, вложив в уста Циолковскому мысли, разбросанные по разным его работам. Главный фантастический допуск – умный следователь.

Итак, я начинаю:

Циолковский отличался от рядового заключенного не только возрастом – он был совершенным стариком, – сколько тем, что состояние своё считал временным. Разберётся следователь, прикажет начальник, или, наконец, кончится дурной сон, и он проснётся дома, в собственной спальне, где в окно светит месяц, а за печкой стрекочет сверчок. И на Арехина смотрит, как на вероятный фактор пробуждения.

– Константин Эдуардович Циолковский?

– Говорите громче, я очень плохо слышу.

Арехин повторил, отчетливо выговаривая слова, но ни на йоту не повысив голос.

– Да, да, это я. Я Циолковский – он сказал это так, как, верно, сказал бы Павел Первый.

– Вы против Советской Власти?

– Помилуйте, с чего бы это. Нет, я не против Советской Власти.

– Быть может, вам больше нравится власть царская?

– У нас обоюдное равнодушие. Царской власти не было дела до моих открытий, ну, а мне нет дела до её судьбы. Прошло её время.

– Прошло?

– Конечно. Равнодушие к новому, неприятие нового, авторитет чина и титула, а не ума – всё это губит государство. И не мне об этом государстве жалеть.

– Так почему же вы здесь, на Лубянке?

– Вы меня спрашиваете?

– Вас, верно, обманули? Вы доверились не тем людям?

– Насколько могу судить, никто меня не обманывал, и никому я не доверял ничего, о чём можно было бы сожалеть или стыдиться. Подумав, я решил, что меня сюда поставили.

– Подставили?

– Поставили. Как ставят шашку на доске, «в сортир», знаете. Потому что я догадываюсь о том, о чём догадываться мне нельзя.

– А именно? Или это секрет?

– Это секрет, который желательно сделать общедоступным. По крайней мере, для верховной власти.

– Я не верховная власть, но, может быть, поделитесь?

– Э… – откашлялся старик, прочищая горло.

– Выпейте чаю, – предложил Арехин, пододвигая кружку с блюдцем.

– Благодарствую, – Циолковский сунул за щеку сколок сахара, сделал пару глотков чая. – Давненько не пил я настоящего чая, да ещё с сахаром. Но вам это неинтересно. Позвольте приступить. Вселенная, звёзды вокруг нас существуют невообразимо долго. Миллиарды, сотни миллиардов лет, кто знает. Для человека, живущего шестьдесят, семьдесят, много восемьдесят лет это за пределами понимания. Взять крохотную, микроскопическую часть жизни вселенной, пятьсот лет. Открыта Америка, Австралия с Океанией, Антарктида, покорены полюса, в небе летают дирижабли и аэропланы, по морю ходят огромные, как города, корабли, появились дредноуты с чудовищными пушками, фотография, синема, беспроволочный телеграф. А за миллиарды лет? Возникновение существ, стоящих по отношении к нам настолько выше, насколько мы выше планктона, представляется неоспоримым. Где они, эти существа? Да где угодно. Совсем ведь необязательно, чтобы они находились на том же уровне состояния материи, что и мы. Я предполагаю, что они пребывают в виде лучистой энергии, но способны при необходимости принимать и другое обличье. И в своём лучистом состоянии они без труда проникают в наше сознание. Вам это кажется фантазией, быть может, даже бредом, но я на собственном опыте убедился в способности лучистых существ читать мысли.

– То есть вы состоите в мысленной связи с лучистыми существами?

– Нет. То есть надеюсь, что нет. Связь с ними исключительно опасна: рано или поздно они овладеют вашим разумом, и вы станете жалкой марионеткой.

– Но зачем сверхсуществам мы?

– Как знать. Зачем китам планктон? Быть может, они питаются нашей лучистой, сиречь мысленной энергией. Её у нас мало, капли, зато нас много. Или они просто развлекаются от скуки. Нет, этого я не знаю. Я другое знаю: многое, что происходит вокруг, происходит потому, что так пожелали лучистые существа. И людям просто необходимо учиться защищаться, учиться закрывать своё сознание.

– Э… Молитвы, медитации?

– В молитвах я не силён. Я предлагаю инженерное решение. Сфера вокруг головы.

– Наподобие рыцарского шлема?

– Или устройство, подобное ему. Корона, скипетр, держава – вы полагаете, эти атрибуты случайны? Случайно императоры и короли носили на голове корону – или для того, чтобы избавиться от губительных подсказок непрошенных суфлёров? Но это догадки. Мне нужны практические эксперименты. Вероятно, вполне достаточно сделать у шляп, кепок, капоров и прочих головных уборов подкладку в виде мелкоячеистой металлической сети. Материал нужно подобрать опытным путем. Золото, серебро, медь. Даже железо, но оно ржавеет. Зато недорого, в глаза не бросается. Фольга? Не знаю. Нужны опыты. И срочные опыты. Эти существа… Возможно, они подтолкнули народы к войне. А теперь желают погубить революцию руками революции же. Внушая вождям мысли, толкающие на междоусобицы, дрязги… Не знаю, я с вождями не знаком. Но прежде всего необходимо оградить их, вождей. И охране раздать каски, богатырки с медной сетчатой изнанкой, или что-нибудь в этом же роде. Повторяю, нужны опыты. Сколько открытий остаются бумажными прожектами, потому что не хватает ничтожнейших сумм на опыты. Я цельнометаллический дирижабль изобрел. Представил чертежи – неполные, конечно, суть в названии: цельнометаллический – Циолковский произнес слово по слогам. – Умные люди смотрели, Жуковский одобрил. На модель просил я четыреста рублей. Четыреста! Купчишка средней руки в ресторане больше за вечер оставляет! А мне отказали. И вы спрашиваете, люблю ли я царскую власть? Терпеть не могу!

– А советская?

– А советской я сам помочь хочу. Знаю, нет у неё лишней копейки, война, разруха, но главный враг гнездится в головах. Вчера тут, – он постучал согнутым пальцем по собственному лбу, – завтра в иной голове, послезавтра в третьей. Опыты нужны, опыты. Земля – это вроде курятника для межзвёздных хищников. Прилетели, поселились. То одну курочку прихватят, то другую, а иногда, то ли от солнечной активности, или от активности центра галактики, не знаю, аппетит их просыпается – или они сами просыпаются – и начинают пожирать нас миллионами. Потому будущее человека в космосе. Если мы рассеемся в пространстве, да ещё сами обретём лучистую форму, тогда человечество будет спасено. Но это дело будущего, сегодня же мне и нужно-то немного, пуда три-четыре тонкой проволоки и возможность ставить эксперименты, – говорил Циолковский не всегда гладко, но речь его захватывала. – Вот и всё, – он отставил пустую кружку, накрыл его пустым блюдцем.

– Я доложу о ваших предположениях властям, – сказал Арехин.

– Большего я от вас и не жду, – встал со стула Циолковский.

Оставлю на время героев в лубянской камере. Вернусь к тому, с чего начал: продвижение в Космос, осознанное или инстинктивное, необходимо для выживания, в противном случае мы превратимся в стадо овец или сообщество кур, которое некие существа будут использовать для своих нужд.

Или уже используют.

За спиной шахматного автомата^{491}

Одно из полузабытых чудес восемнадцатого века, шахматный автомат Кемпелена, до сих пор остается если и разгаданным, то умозрительно. А по мне – так неразгаданным по сути, при всём уважении к Жаку Франсуа Муре, Роберту Виллису, профессору Иоганну Лоренцу Бэкману, барону фон Ракницу и, особенно, Эдгару Аллану По. Все они считали, что автомат есть хитроумная мистификация, не более того. Где-то внутри спрятан человек, который и ведёт игру посредством сложных механических устройств.

Приводились многочисленные схемы, изображающие автомат в различных ракурсах и разрезах, с указанием мест, где, действительно, при известной ловкости можно было поместить человека. Автомат состоял из двух частей – шахматного стола или, как его ещё называли, комода – довольно массивного, на поверхности которого и располагалась шахматная доска, а внутри – шестерёнки, рычаги и пружины, которые демонстрировал любопытствующей публике изобретатель, открывая панели и поднося к деталям свечу (в восемнадцатом веке с освещением в помещениях, особенно вечерами, было не очень хорошо). Вторая часть – собственно механический игрок, одетый так, как одевались турки того времени. И опять изобретатель приподнимал одежду, и всякий участник игры или зритель могли убедиться, что под ней находится кукла, состоящая из тех же рычагов, пружинок и шестерён.

Была, правда, и третья часть, которую Кемпелен считал важнейшей: небольшая шкатулка, обычно запертая, но во время игры изобретатель её открывал, смотрел внутрь, совершал какие-то манипуляции, но что было внутри – сказать никто не мог: шкатулку, в отличие от стола и турка, осматривать не полагалось.

После смерти Кемпелена автомат перешел во владение Иоганна Непомука Мельцеля, придворного механика Австрийского двора. Автомат показал шахматному миру ряд блестящих партий – и при Мельцеле появились шахматисты, утверждавшие, что именно они и играли внутри механической диковинны.

Впрочем, так ли было, нет – достоверных свидетельств не найдено. Не исключено, что шахматисты просто хвастались: автомат играл на высоком уровне, а отдельные проигрыши можно объяснить тактикой продвижения, ради привлечения публики. Мол, у каждого есть шанс.

Затем появились клоны автомата Кемпелена, но все они либо горели в пожарах, либо исчезали, либо оказывались простыми куклами, не способными к игре. И потому не исключено, что ни одна из разгадок «тайны шахматного автомата» не является верной.

Но меня не смущает «как», меня смущает «зачем». Зачем Кемпелену заниматься шахматным автоматом, а гипотетическому шахматисту сидеть внутри комода?

Ради денег?

Но Вольфганг фон Кемпелен, барон де Пазманд, был видным чиновником времён Марии Терезии. Помимо прочего состоял управляющим соляными шахтами империи, возглавлял многочисленные постройки: военные укрепления, суконные фабрики, мосты, университеты и тому подобное. Был председателем Венгерско-Трансильванской придворной канцелярии и прочая, и прочая, и прочая.

В Стране Духовных Скреп при таких возможностях он непременно стал бы мультимиллионером, если не миллиардером. В Австрии тех времен, полагаю, чиновники подобного калибра тоже не бедствовали. Зачем же фон Кемпелену разъезжать по столицам и провинциям с автоматом, предлагая желающим сыграть партию на ставку в двадцать пять крейцеров, сантимов или пфеннигов?

Да и шахматисту… Играть, скрючившись в три погибели внутри комода ради скромной доли скромного гонорара – зачем? Куда веселее сидеть летом на открытой веранде кафе, а зимой – в тёплом зале, да играть на ту же ставку с простаками и амбициозными любителями, а в перерывах пить кофе, пиво, а то и сливовицу? И делиться ни с кем не нужно, и никакого риска разоблачения, и никаких неудобств. Напротив, кругом удобства, что для игры немаловажно. Захотел – сходил в нужник, захотел – прочихался на здоровье, захотел – закурил трубочку или сигару. Разве сравнить с тесным ящиком, где кашлянуть – и то нельзя?

Второе предположение: Кемпелен хотел удивить и потешить императрицу, и тем укрепить собственное положение при дворе. Вполне вероятно, ибо Государь (или Государыня) есть средоточие власти, а, следовательно, и благ, которые власть дарует приближённым, будь то титул, внеочередной чин, концессия, или безвозвратный заём из фонда будущих поколений, или как там он назывался в Австрии восемнадцатого века. В пользу этого предположения говорит то, что вскоре после демонстрации автомат пополнил коллекцию редкостей и десять лет стоял застывшим экспонатом. Когда на престоле Марию Терезию сменил император Иосиф Второй, Кемпелену поручили вывести автомат в свет. Механический Турок гастролировал по Европе – Франция, Великобритания, германские королевства, по одной из версий он посетил Россию, где играл со светлейшим князем Потёмкиным и даже с императрицей и наследником.

И тут встает вопрос: не был ли шахматный автомат отвлекающим маневром? Кемпелен, человек незаурядного ума, знавший семь языков, не ради шахматных заработков посещал важных, а порой и коронованных особ. Вдруг он был разведчиком, выбравшим себе прикрытие настолько необычное, что никому и в голову не приходило, что этот фокусник-изобретатель есть фигура посильнее Джеймса Бонда? Тайная полиция не дремала тогда, не дремлет она и сегодня: попробуй, закажи фотоаппарат в виде зажигалки, и тут же Недрёманное Око заведет дело хорошо, если ответчик отделается пятидесятитысячным штрафом. И это при том, что и видеокамеры, и звукозаписывающие устройства сегодня есть принадлежность большинства мобильных телефонов, среди которых встречаются и весьма миниатюрные модели.

Но когда в городе расклеены афиши о гастролях шахматного автомата, а проницательные люди соревнуются в способах разгадки трюка, тайная полиция может и пройти мимо заезжего шарлатана. А что шарлатан встречается с различной, порой высокопоставленной публикой – так это рядовое дело, эта публика на развлечения падка. На виду всего мира Кемпелен занимался тайной дипломатией (возможно, подготавливая коалицию против Наполеона).

Остаётся вопрос, как же играл автомат. И пусть остаётся. Вундеркинд а ля Самуэль Решевский? Компьютер, переданный из будущего и помещённый в загадочную шкатулку Кемпелена? Гомункулус, выращенный в тёмных лабораториях инквизиции? Есть предположение, есть, но его я оставлю до более подходящих времён. А то ненароком поделишься догадкой – и раскроешь государственную тайну из тех, прикосновение к которым убивает.

Военно-патриотическая литература как политический барометр второго класса точности^{492}

Признаться, литературу довоенную я читаю с большим пониманием, чем современную. Что современная? «Темна вода во облацех», и только. Колебаться вместе с генеральной линией партии дано не каждому: поди, пойми, где проходит эта линия. Прежде берёшь «Правду», а для расширения базы ещё «Известия» с «Трудом», читаешь передовицы и уясняешь, что можно, что нужно, о чём следует молчать, а о чем забыть навсегда. Или до следующей передовицы. Всё понятно.

Сегодня иное. Сегодня из федеральных каналов телевидения и прочих суррогатов «Правды» идёт поток невнятной разноголосицы, порожденной не сколько вольномыслием, какое уж тут вольномыслие, сколько слабой работой фельдфебелей от агитпропа. То ли кадры не те сегодня, то ли побочные занятия мешают, а, скорее всего, обеднение урана сказывается и на творчески-послушной группе людей (пальцы не поднимаются назвать их интеллигенцией, настолько затасканы и люди, и термины).

Из непроверенных источников (попросту, по мнению знакомых учителей) тридцать лет назад три четверти восьмиклассников могли написать несколько предложений из простых слов без грамматических ошибок вовсе. Пятнадцать лет назад таких оставалась половина. Пять лет назад – четверть. Сегодня же не более десяти процентов.

То же – о сложении в уме двух двузначных чисел на время (десять секунд). Но это же поколение смело завоёвывает овраги агитпропа. Результат вполне ожидаемый. Люди точно знают, откуда дует ветер. Но слабо представляют, куда он дует, где причалит кораблик, подгоняемый этим ветром. Подобное состояние отражается и на литературе. Потому-то читаешь и думаешь, что вдруг завтра ветер переменится, и все высокопатриотические романы, эпопеи и сериалы разом окажутся на свалке изящной словесности. Тогда, получается, только время зря жжёшь.

Иное дело – прошлое. Роза ветров нам известна, судьба произведений определилась, и местоположение нашей баржи тоже известно, хоть секстантом определяй, хоть по счислению. Модный ныне GPS я бы, правда, применять поостерёгся: кто знает, какие закладки сделали проклятые атлантиды, вдруг они подобны топору, подложенному под компас пятнадцатилетнему Дику Сэнду мерзавцем Негоро. В общем, туман заблуждений если не развеялся полностью, то стал редким до степени, при которой трезвый человек может с высокой степенью вероятности определить, где незабудка, а где испражнения динозавров, птиц и непарнокопытных.

Давеча я прочитал рассказ Томана «Мимикрин доктора Ильичёва». Типичный пример предвоенной литературы: злобные германские фашисты готовятся коварно напасть на Советский Союз, но храбрые разведчики, используя краску-невидимку, проникают в штаб врага и выведывают все его отвратительные секреты (как-то: атомные пушки, прививки нерассуждения, глушители радиоволн), после чего исход войны становится предрешённым. Впрочем, предрешённым он был и ранее, но с краской-невидимкой получилось интереснее. Особенно удался автору образ Аргуса, подопытной собаки, на которой и испытывают краску-невидимку профессора Ильичёва (фамилия, понятно, говорящая).

Опубликован рассказ в январском и февральском номерах журнала «Вокруг света» за тысяча девятьсот тридцать девятый год, и вот сейчас, из двадцать первого века, ясно видно, что рассказ этот подобен стрелке барометра, указывающей на «Великий Дождь» а то и «Бурю» то есть на «Войну локальную» и «Войну мировую». А я таких рассказов, повестей и романов прочитал немало. Следует делать поправку на то, что я интересуюсь преимущественно фантастикой, жанром, в котором подсознательное «я» автора проявляется с наименьшими потерями. Второе – что любой текст, в котором грядущая война изображалась иначе, ну вот хотя бы как у Симонова в «Живых и мёртвых», в предвоенные годы не только не был бы издан, а, пожалуй, и послужил причиной гибели автора – за измену Родине в виде неверия в её вооруженные силы и гениальность вождя. Нет, вот так: Вождя.

Что ж, имеем то, что имеем. Пусть публикуются произведения, одобренные или даже подсказанные властью, это ещё лучше для прогноза погоды ли, войны или великого перелома.

И, проводя пальцем по корешкам томиков, копаясь в стопках журналов и листая подшивки газет тех времён, непредвзятый человек понимает: и знали, и готовились. Не думаю, что Томан всерьёз верил в краску-невидимку или в атомные снаряды, которые, зарывшись в землю, ползут по территории противника, вздымая валы опрокинутой породы и разрушая на своём пути детские сады, больницы, школы и электростанции. Томан был инженером-практиком, в войну служил в саперных, а затем в инженерных войсках, и материальную сторону войны мог и предвидеть, и описать отлично. Фантастика ему была нужна именно для создания роялей в кустах, в современных терминах – читерского мода «Цивилизации». Куда как славно за четыре тысячи лет до нашей эры заиметь пару танков и бомбардировщик. Тогда сомнения в превосходстве наших отметаются легко и естественно (насколько может быть естественным появление танков в древнем мире или краски-невидимки в одна тысяча тридцать девятом году).

Другое дело – реальность, но за реальность, осознанную преждевременно, раньше соответствующей передовицы «Правды», можно было и сесть без права переписки. Потому многие писатели-реалисты тоже писали фантастику о счастливой доле колхозника тридцать первого года, о песнях во время уборки чая, табака или подсолнечника, о художественной самодеятельности после ударного трудового дня и тому подобное. Но, будучи всё-таки реалистами, от фантастики они отмахивались, как медведь от пчёл, а трудовые песни и пляски зачастую выходили вымученно, картонно. С фантастом подобное не случается, фантасту за выдумку краснеть не приходится, разве лишь от гордости, вот, мол, никто не смог, а я насочинял. Есть у него краска-невидимка, а всё остальное вытекает из этой краски: и немецкие дураки-генералы, и европейские трудящиеся, которые работают во имя скорейшего прихода Красной Армии, и пограничный пёс Аргус, отдающий жизнь во имя будущих побед.

Что, нет такой краски? Во-первых, я и говорю – фантастика, а во-вторых, многое вы знаете, господа критики, что делают в секретных лабораториях и на подземных заводах. Краска-невидимка – это прикрытие для куда более значимых тайн. Тех тайн, прикосновение к которым убивает.

(продолжение обдумывается)

Военно-патриотическая литература: в погоне за белой вороной ^{493}

Поиск объекта ненависти для литератора советского времени был прост: открой газету, да выбирай. Тут тебе и капитализм в целом, и его наймиты в лице итальянского, германского, японского фашизма, милитаризма и просто негодяйства.

Но требовалось блюсти классовый подход: всякие графы, бароны, крупная и средняя буржуазия, духовенство, генералитет вкупе со старшим офицерством – враги безусловные. Негры, малайцы и прочие угнетённые нации, неквалифицированный рабочий класс, а пуще безработные – те целиком за нас. И, ради интриги, допускались колебания среди мелких буржуа, младшего офицерства и рядового состава вражеских армий, квалифицированных рабочих-мастеров, а также научной и творческой интеллигенции.

Какой-нибудь добрый, но политически неграмотный профессор работал над вечной лампочкой, способной освещать лачуги трудового народа за счет всемирного тяготения. Милитаристы же захотели приспособить эту лампочку для своих подлых нужд, закачивая в колбу газ капитализма, дающий в сочетании с изобретением профессора свет, возбуждающий у трудящихся самые низменные инстинкты. Послушание, чтобы не бастовали. Ксенофобию, чтобы стравливать между собой рабочих из разных штатов или земель. Тягу к спиртному, чтобы взамен качественных, нужных и полезных товаров сбывать трудящимся яблочный портвейн, шнапс, граппу и прочую алкогольную продукцию подлейшего сорта. Но по весьма дорогой цене. И, наконец, слепую любовь к президенту, фюреру или просто Отцу Нации, сопряженную с готовностью отдать за него и собственную жизнь, и жизнь своих детей.

Профессору открывает глаза сознательный пролетарий, бывший токарь, а ныне пожизненный безработный (потому как занесённый в черный список) Ганс Браун. Потрясенный учёный встаёт перед выбором: завершить свою работу, отдать лампочку в руки правительства, и остаток жизни провести в роскошной вилле на берегу тёплого моря или даже океана, или же вступить в борьбу с безжалостной машиной капитала. Он, понятно, выбирает второе, и с помощью Ганса Брауна и его друзей делает усовершенствование, дающее газу капитала совершенно обратный эффект: рабочие поголовно становятся трезвенниками, затевают всеобщую забастовку и вышвыривают милитаристское правительство на заполярные территории (или в заполярные территории, как правильнее) рубить среди вечной мерзлоты уголь и тем греться и кормиться (справедливое рабочее правительство покупает уголь по справедливой же фиксированной цене).

Напрасно искать этот роман на полках книгохранилищ, его я придумал прямо сейчас, буквально за пять минут, а впрочем… впрочем, возможно я и читал его в детстве, а сейчас выдаю за свой, будучи искренне уверен в авторстве. Шутки памяти, понимаешь…

Одно лишь препятствие стояло на пути писателя романов подобного вида: длительность процесса. Сам-то роман можно навалять быстро, буквально за три-четыре недели, но рассмотрение, если повезет – утверждение, и, если уж совсем повезет, издание занимало порой годы. А за годы политика менялась, и гитлеровская, к примеру, Германия из очага коричневой чумы становилась союзником в борьбе против атлантического капитализма. Срочно писались романы соответствующего толка, а прежние, где гитлеровцы были плохишами, изымались из библиотек и пускались под нож. Но тут опять поворот винта, и авторы, не успевшие отослать романы о том, как под совместными атаками советско-германских войск пали Лондон и Нью-Йорк, радовались и топили печку рукописями, которые очень даже горят, а торопыгам оставалось надеяться, что в редакциях, их не успели прочесть. А ведь интересно было бы сегодня почитать повесть о том, как Ворошилов с Кейтелем планируют штурм Лондона!

Хотя такого романа, очень может быть, и не создали, разве в набросках только. Писатель к тому времени стал пуганый и битый, порой буквально. Знал, что фантазию держать нужно на коротком поводке, в наморднике и строгом ошейнике. И потому без приказа, желательно письменного, сочинять несуществующее не спешил. Судьбу Льва Овалова, отца майора Пронина, повторять никому не хотелось.

Но если враг внешний то и дело менялся, враг внутренний оставался неколебим. Главная его черта, неприятие государства в целом и его вождей в частности, присутствовала и в одна тысяча двадцатом году, и в две тысячи пятнадцатом. Нет, и тут были вариации: сначала это были враги классовые, с капиталистическими, а то и феодальными корнями, помещики, заводчики, белогвардейцы. Потом – фашистские пособники. Потом уже – либералы, поклонники кока-колы и рок-н-ролла, готовые за брюки-дудочки продать первый секрет родного завода пивобезалкогольных напитков, за сингл Пресли – второй секрет того же завода, и так далее. Но они одинаково не любили наш народ, через уродливое увеличительное стекло выискивая отдельные недостатки, а не найдя их, просто сочиняли. Прозрачных червячков, плавающих в собственных глазах, они принимали за подлинных жителей страны.

И прежестоко ошибались.

Отпор им давали, дают и будут давать патриоты. На всех фронтах. В том числе и на литературных. Сегодня не важно, капиталист ты, чиновник, или люмпен, сегодня важно свой ты, или чужой. И если в реальной действительности государства Европы и Северной Америки пока кое в чем превосходят нашу страну, то это не отметает факта, что они обречены. Нужно лишь нейтрализовать внутреннего врага, извести всех белых ворон, и уже потом ударить со всей мощью единства по врагам внешним. Рыхлым, бессильным, погрязшим в извращениях не нашей демократии.

Вот только как его распознать, внутреннего врага? По национальности? Не всегда срабатывает. По делам? Да какие у этих хомячков дела, валяются на диване, исходя ядовитой слюной, на большее ни ума, ни сил у них нет.

Что делать, если белые вороны либо вымерли, либо улетели туда, куда запросто не дотянешься? Не запросто, с применением разного рода спецсредств, от ледоруба до полония, дотянешься, но это прерогатива особого ведомства, а что делать патриоту народному, из простых?

Можно исправить историю – нырнуть в прошлое и указать товарищу Сталину на будущих предателей в лице Хрущёва, Горбачёва и примкнувшего к ним Яковлева (тут главное не спутать перестройщика с авиаконструктором). Можно нырнуть ещё глубже, к Ивану Васильевичу, и путем субповерхностного гипноза внушить государю, что опричнину разгонять не только не след, а, напротив, нужно укрепить её, поставив во главу себя, любимого, а уж я не выдам – придумаю и фузейную тачанку, и автомат Калашникова (тут опять главное не спутать с ненавистным купцом). Можно отправиться в Древний Египет и утопить младенца Моисея прямо в камышах, не вынимая из корзины. Пресечь, так сказать, в зародыше.

Ну, а сейчас, что делать сейчас? Фер-то ке?

Если белые вороны никак не попадаются на глаза, можно взять ворону серую и обсыпать её мелом. А можно и на мел не тратиться, а просто объявить: так, мол, и так, эта ворона на самом деле белая, а то, что выглядит серой, то это она маскируется, тем самым усугубляя свою бесспорную вину.

Ведь главное – не извести конкретную ворону. Главное – создать атмосферу единства. А ничто не укрепляет единство так, как поиск и примерное наказание врага.

Нечеловеческий фактор^{494}

Обыкновенно при крушении автомобиля, поезда, теплохода или самолёта через какое-то время вину возлагают на человеческий фактор. Или, чего уж там, просто на человека. Один пьяным сел за руль, другой открутил проволоку, фиксирующую стрелку железнодорожного пути для временного обмана автоматики, третий отвлекся на чай (или не на чай) во время сопровождения полёта авиалайнера, четвёртый не вовремя выкатил снегоуборщик на взлетную полосу, пятый тоже сделал что-то не по инструкции… И потому всякий механизм, будь то принтер, бульдозер или авиалайнер, доверять человеку следует только в самом крайнем случае.

Закон завхоза: «если бы люди не включали механизмы, они бы и не ломались».

А если и ломались, то опять же из-за человека: конструктора, программиста, рабочего или продавца. Уронил продавец ноутбук, пока нёс из подсобки, вот вам и причина глюков и сбоев.

Ладно ноутбук, на него гарантия есть. А как быть с общественными институтами? Несли, уронили, подняли, счистили кое-как грязь, и – нате, пользуйтесь. А они, общественные институты, глючат и сбоят всерьёз, регулярно выдавая то синий, то чёрный экран с непонятными кракозябрами то ли приказов, то ли оправданий. И чем дольше длится процесс, тем чаще и чаще происходят отказы. Прямо и не знаешь, что делать. Со своим компьютером-то проще: скачал обновления, поменял батарейку CMOS, не помогло – несёшь в сервисный центр или – однова живём! – покупаешь новый, более производительный системник.

С общественными институтами иначе. Как с компьютером казённым. Никто не позволит простому пользователю что-то самочинно устанавливать или менять, на то поставлен системный администратор. И что делать, если администратор уйдёт в декрет, или просто слабо разбирается в компьютерах: «Это что такое? Это как вы поломали? Нет, тут нужно из сервисного центра звать, а у нас денег нет. Через год, может быть», говорит дама позднетолстовского возраста. Или, чтобы не обвинили в гендерных придирках, джентльмен.

Не бывает? В казённых учреждениях семейного типа порой и не такое бывает, вспомнить хотя бы недавнюю историю министерства обороны. Там, конечно, дамы помоложе, но тоже военных академий не кончали.

Случается, и специалист замечательный, а всё равно – деньги кончились. Они, может, до конца и не кончились, деньги-то, но ведь нужно власть показать. Помимо царей, вождей и президентов (этим вроде по статусу положено), в России власть показывают все, кто имеет хоть крупицу оной. В девятнадцатом веке примером служил железнодорожный кондуктор, в двадцатом – администратор столичной или губернской гостиницы (в уездах как-то попроще было), а в двадцать первом, бывает, и сисадмины на казённо-семейных предприятиях. Казённо-семейное предприятие – это не обязательно министерство. Помню, как главный пожарный одного района Тульской области рассказывал, что есть у него четыре вакансии, на три из которых он берёт племянников, а на четвёртую – по справедливости. Племянников-то трое всего. Вакансии были такого рода, что на пожар выезжать и вообще геройствовать было не обязательно, а хорошая по тем временам зарплата привлекали многих. Плюс стаж. Вреда от этого, однако, не было никакого: положена должность по штатному расписанию, и всё. А что в реальности делать на этой должности практически нечего, так у нас таких должностей и было, и есть, и будет изрядно.

Если прибегнуть к робинзонаде, любимому приёму полемики конца девятнадцатого – начала двадцатого века (им даже Ленин не брезговал) и поместить такого железнодорожного кондуктора или сисадмина казённого предприятия на необитаемый остров, то получим следующее: у первого нет железной дороги, у второго – компьютерной сети, а, следовательно, у обоих ни капли власти над глупым пингвином. В подобных условиях они могут оказаться вполне обыкновенными людьми, с присущими людям слабостями и порывами, от шкурных до героических.

То есть человеческий фактор проявляется лишь вне пирамиды власти. Стоит индивидууму в пирамиду вписаться, как главенствующим становится фактор нечеловеческий. Нет, если условия позволяют, охулки на руку никто не положит, и гарем заведут, и сделают много из того, что простому смертному даже помыслить – преступление. Но если власть потребует, и деньги отдадут в казну до копеечки, и гарем распустят, и даже совершат самокастрацию: история знает немало примеров, когда государственные дела решали евнухи и (реже) банкроты.

Власть, быть может, вовсе никого и не разлагает. Дело в ином: власть наделяет человека нечеловеческими признаками, такова её природа. И железнодорожный кондуктор, и портье советской гостиницы, и сисадмин, и президент – это не люди, это функции. А корить (или же, напротив, хвалить) функцию – дело малополезное. Разве что вы желаете привлечь к себе внимание пирамид. Тех, что олицетворяют власть. В Гизе слегка завуалировано, а в доколумбовой Америке – явно. Власть людьми питается. Иногда в переносном смысле, но чаще (с учётом тысячелетий истории) – в прямом.

Причем превращение властью человека в нечеловека проследить нетрудно, напротив. Десятилетиями этот путь был перед глазами поколений советских людей. В любой библиотеке, в открытом доступе, на самом видном месте. Я имею в виду собрание сочинений Владимира Ильича Ульянова-Ленина. В первых томах автор – компетентный литератор с задатками учёного, и хорошего учёного. В последних томах… Нет, откройте сами и прочитайте. Оно того стоит.

Или возьмем цепочку Дзержинский – Менжинский – Ягода – Ежов – Берия – Абакумов. Не зная жизнеописаний действующих лиц, можно подумать, что на должность главных охранителей государства ставили кровожадных чудовищ, маньяков высшей пробы. Ан нет. Тот же злодей Ежов, по воспоминаниям современников, пока занимался сельским хозяйством в должности заместителя наркома земледелия СССР, был вежливым, предупредительным человеком, любителем и ценителем театрального искусства. Но власть пересадила его в другой кабинет – и в историю он вошёл тем, кем вошёл. Был ли Ежов злодеем от рождения, или его таковым создала Пирамида Власти?

За окном ночь, на болотах безраздельно царствуют силы зла, потому откупорю бутылочку шампанского, открою томик Бомарше и предамся иллюзиям и мечтам. Самое время.

Мангусты доктора Чехова^{495}

Мало кто помнит, что Сахалин был лишь промежуточным пунктом маршрута Чехова. Антон Павлович планирован кругосветное путешествие: после Сахалина через Японию в Сан-Франциско, в Северо-Американские Соединенные Штаты, пересечь которые намеревался по железной дороге. Ну, а затем из Нью-Йорка на роскошном лайнере в Лондон. Прокатиться по Европе и вернуться домой – чем не вояж?

Чехов всегда любил путешествовать, но мешали обстоятельства. Ответственность перед семьёй, которая с гимназических лет тогда ещё Антоши привыкла смотреть на сына и брата, как на главного, а то и единственного кормильца. Необходимость постоянного труда, как врачебного, так и литературного. Потихоньку, а то и прыжками ухудшающееся здоровье. Плюс отсутствие средств для такого предприятия. Пожалуй, последнее – главнейшее, как в истории с Наполеоном и комендантом крепости.

Ходившие среди публики слухи о богатстве Чехова, о том, что он на свой счёт строит школы, санатории, оплачивает лечение больных туберкулёзом – это уже в крымский период жизни Чехова – были досужей выдумкой и доставляли писателю немало неприятных минут. Нет, школы для крестьянских детей он строил, но был преимущественно организатором, а уж о санаториях… Представьте: после дурно проведённой ночи сидит Чехов в саду, измученный кашлем и поносом (Чехов о подобных вещах знакомым писал свободно, не стесняясь), работает над вторым актом «Вишнёвого сада», и тут к нему заявляется чахоточный муж учительницы костромского уезда с баулом или чемоданом, ставит баул на землю и спрашивает, какую комнату ему предоставят, когда начнут лечение, подают ли к обеду водку, или обходятся одним лишь вином. Водки он бы выпил прямо сейчас, с дороги. Чехов посылал нежданного гостя к практикующим врачам, и обиженный, разочарованный и обозлённый больной уходил, кляня очерствевшего и зазнавшегося писателя-толстосума, напрочь забывшего о клятве Гиппократа. Больной уходил, а осадок оставался. И так постоянно.

Но это будет потом. А в тысяча восемьсот девяностом году Чехову тридцать лет, и он на Сахалине, изумлённый и напуганный. Пугают его не сами каторжники, хотя овечек среди них нет, на Сахалин попадали отъявленные злодеи, часто и душегубы. Страшит его само существование российского отделения Ада. Зачем? С какой целью? В исправление каторжников не верится совершенно, напротив, на каторге есть все условия для перехода из негодяя в злодеи, а из злодея в душегубы. Наказывать мучениями за совершенные преступления? Так на то есть ад или небытие, и не милосерднее ли будет отправить убийцу детей прямиком туда, минуя Сахалин? И, наконец, за что же острову такая судьба – стать Адом? Вот рядышком на Хоккайдо живут люди без ежедневных мук, и ничего, не жалуются. А южнее и вообще сакура цветёт, Фудзи-яма белеет, а император слушает живых соловьёв.

И такая напала на Чехова тоска, что он решил вернуться. Америку хорошо смотреть на свежую и бодрую голову, но какая может быть свежесть и бодрость после знакомства с десятью тысячами каторжан?

Армия Тьмы прошла перед Чеховым, но частица её навсегда осталась с ним.

Он купил билет на пароход Доброфлота «Петербург». Путь неблизкий, но с остановками. На Цейлоне, помимо прочего, он обзавёлся мангустом, а потом и другим, для пары. Третьего приобрел мичман Глинка, из-за чего случилась путаница: в ранних письмах Чехов пишет о троих мангустах, в позднейших о паре, а после и вовсе об одном: второй оказался пальмовой кошкой, существом диким и неприветливым. Обманул торговец Чехова. Впрочем, загадка третьего мангуста решена не вполне. Возможно, мичман подарил мангуста Чехову, а Чехов подарил его кому-то другому.

Судьба обошлась с пальмовой кошкой неласково: её забил насмерть полотёр, наводивший уют в доме Чехова. Сказал, что она начала первой. Может быть.

А мангуст то громил посуду, то убегал в лес, то кусал матушку Чехова, Евгению Яковлевну, то выдергивал растения из горшков. Как мангуста назовёте, так он и будет себя вести. А звали его в чеховском семействе просто: Сволочь. Кличка родилась ещё на пароходе «Петербург».

Дело кончилось тем, что Чехов отдал зверька в московский зоосад.

Жаль. Если бы у Чехова была настоящая пара мангустов, если бы они стали размножаться, то вдруг бы и прижились в России? Пусть не слоны, слонам в России неуютно, особенно зимой, но и мангусты – совсем не плохо. Ловили бы мышей, крыс, кобр. Кобр, конечно, тоже пришлось бы привезти, размножить и приучить к климату Москвы и Подмосковья. Полагаю, кобры бы справились. Почти уверен.

По возвращении Чехов начал писать книгу о Сахалине. Прежде писал он быстро, рассказ за пару часов. Над «Островом Сахалин» он работал без малого пять лет. Политики в своём творчестве он старался не касаться, тогда это дозволялось (позднее, вплоть до сегодняшнего дня, от писателя в России ждут публичной присяги на верность правительству вообще и правителю в частности. Сгодится и патриотический роман). Но книга всё равно вышла мрачной, и прочитавший её, пожалуй, утвердится во мнении, что каторга, как её ни называй, была, есть и будет неизбежным атрибутом России, что явилась она не на ровном месте, что корни её уходят глубоко под землю, и что новые побеги уже пробились навстречу новому солнцу. Одно слово — скрепа

По счастью, книгу эту читают редко, и читают преимущественно те, кто для Родины с большой буквы потерян или почти потерян. Хотя есть и исключения. Всё-таки рекомендовать «Остров Сахалин» ко всеобщему прочтению воздержусь. И без того депрессии в обществе изрядно. А если плеснуть «Сахалина»…

Говорят «написать, значит забыть». Но Сахалин не оставлял Чехова. Из писателя весёлого он стал писателем грустным.

«В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли», говорил доктор Астров в тысяча восемьсот девяносто шестом году, но куда деть десять тысяч сахалинцев? Одеждой, положим, помогут филантропы, а что делать с лицами? А мысли и душу отдадим на переделку – кому?

По бесплатному билету, полученному за мангуста, он послал в зоосад сестру. Мангуст стащил у неё гребешок.

Если простой зверек неисправим, чего ждать от человека?

Закат Европы, год тысяча четыреста семьдесят третий^{496}

Начало года никакими предзнаменованиями не отличилось, если не считать виденного пастухом Дунканом двуглавого орла, парящего над озером Лох-Несс. На вопрос, как же Дункан разглядел сию удивительную птицу в облачную ночь, пастух ответил, что орёл светился кровавым светом, чем напугал его несказанно.

Пастуха немного побили, чтобы не молол ерунды: и без того об округе идёт дурная слава. Этим всё и кончилось. Во всяком случае, поначалу. Вспомнили о знамении лишь летом, когда прошёл слух, будто на западном побережье с огромных кораблей высадились неисчислимые полчища кровожадных краснокожих захватчиков, которые не были похожи ни на один народ, известный шотландцам. Шли захватчики по нагорью быстрым шагом, захватывая селения, вырезали всех до единого, и спустя какой-то месяц Шотландия как населённая страна, перестала существовать. Тех, кто надеялся укрыться в лесах, поразила неведомая болезнь, от которой люди начинали плакать кровью и умирали в тот же день.

Впрочем, Англию, Уэльс и прочие места постигла та же участь.

На континенте сопротивлялись. Против армий ставили армии. Испанцы, французы, итальянцы бились храбро, буквально до последнего человека. Но краснокожие захватчики сражались преимущественно издалека: лучники осыпали пехоту и всадников тучами стрел, а даже мельчайшая царапина, нанесенная стрелой, вела к немедленной смерти и человека, и коня. Стрел же у краснокожих имелось во множестве, и они не гнушались использовать их многажды, даже не очистив от крови.

Да и в ближнем бою, если таковой случался, скорость движения краснокожих была такова, что они, превращаясь во время боя в расплывчатое пятно, как неподвижных, легко поражали и троих, и пятерых соперников в считанные мгновения.

Прятаться за высокими стенами, в надежде отсидеться, тоже не получалось: мор превращал крепости в кровавые узилища, и единственное, на что оставалось уповать, так это на скоротечность страданий.

Попытки сдаться на милость победителей пресекались решительно: с переговорщиков заживо снимали кожу, затем смазывали какой-то мазью, дающей время несчастному вернуться и сообщить, что единственно, в чём заинтересованы краснокожие, так это в полном истреблении бледнолицых, а ни злата, ни рабов, ни жён им не нужно. Любопытно, но переговоры велись на классической латыни времен пунических войн. Себя захватчики именовали ацруканцами, «потомками прибывших издалека».

Те, кто сохранил хоть какое-то спокойствие, отмечали, что краснокожих было не столь и много: в битве при Кресси пятнадцатого сентября тысяча четыреста семьдесят третьего года против пятнадцатитысячного войска короля Людовика краснокожие выставили чуть более тысячи воинов, при этом их победа была полной и сокрушительной. Спасало только немедленное бегство, но вслед за беглецами пускался в погоню кровавый мор, а впереди беглецов летела молва.

Отчаяние, охватившее страны, не поддавалось описанию. Властители государств получали письма с распоряжениями – построить вблизи крупнейших городов каменные пирамиды. Прилагались подробные чертежи и давались сроки самые короткие. Несмотря на то, что никаких поблажек за это прямо не обещалось, указанные сооружения были возведены. Зачастую камень брался из жилых домов или общественных зданий.

Седьмого декабря краснокожие вошли в Тур, полюбовались на красоты города и поблагодарили Людовика Последнего за устроение Пирамид Будущего. В знак признания его заслуг, короля первым же и казнили на вершине одной из пирамид, которая получила прозвище Святой.

Казнь не отняла много времени – подпирали ожидающие. Кровь лилась непрерывным потоком день и ночь. Жертвы безропотно поднимались по ступеням пирамиды, укладывались на каменные ложа, а остальное доделывали жрецы краснокожих: бронзовым ножом вскрывали грудную клетку, отсекали сердце и бросали его толпе. Что они делали с телами, умолчу.

К февралю Тур, как и другие города Франции, обезлюдел.

В марте начался поход в Испанию, Италию и Грецию. Картина повторилась, только всё шло в ускоренном ритме: и разгром армии, и сдача крепостей, и красный мор, и жертвенные пирамиды. В июне пришел черед северной и центральной Европы. Ужас и печаль не дают мне возможности касаться подробностей сих походов. Отмечу лишь, что выше шестидесятой широты краснокожие не поднимались, и население приполярной Европы, равно как и Исландии, о нашествии знало лишь со слов беженцев. Красный мор также затихал по мере продвижения на север, вместо него царствовал голод: скудные земли не могли прокормить беженцев, что порождало постоянные конфликты с коренным населением.

Ждали столкновения краснокожих с турками. Мехмед Второй готовился к кровопролитной войне, однако ацруканцы, узнав, что Османская империя является неизменным противником римлян (под римлянами ацруканцы подразумевали всех сторонников римской церкви), заключили договор о разделе мира. По этому договору ацруканцы оставили за Османской Империей право на Азию, своей же территорией считали Африку. Европу они пообещали передать Мехмеду Второму через одиннадцать лет, после полного истребления её населения.

Султан, будучи человеком рассудительным, согласился. И не прогадал. Обещание ацруканцы сдержали.

Придя на русские земли и узнав, что православная церковь также своим наиглавнейшим врагом считает латинян, ацруканцы подписали договор с Иваном Третьим о взаимном нейтралитете, чему способствовало возведение в Москве Пирамиды Пернатого Змея. Жертвы, однако, в Москве приносятся не ежедневно, а лишь в дни солнцестояний и равноденствий, обыкновенно из числа людей, настраивающих народ против власти и этим же народом и приводимые к жрецам.

Договорившись с Иваном Третьим, ацруканцы вернулись в Испанию, откуда, переправившись через Гибралтарский пролив, попали в Африку. Быстро разгромив империю мамлюков, они заняли средиземноморское побережье Африки, где построили город Новый Карфаген, и поныне поражающий тех, кому посчастливится увидеть его и вернуться, причудливой архитектурой и роскошью.

Коренных африканцев, то есть людей с чёрной (коричневой) кожей, ацруканцы посчитали своими младшими братьями, охотно брали и берут в услужение, используя в качестве наёмных работников, но никогда не обращают в рабство и не приносят в жертву. Разумеется, если африканцы нарушают законы Нового Карфагена, они подвергаются наказанию, но в меньшей степени, чем сами ацруканцы. Так, за связь ацруканца с африканкой (или наоборот) ацруканца казнят, но африканка лишь получает десять ударов кнутом, болезненных, но почти всегда несмертельных. Если же от этой связи рождается ребенок, он приносится в жертву богам, поддерживая бег Солнца по небу.

У ацруканцев существует двенадцать разрядов государственных должностей. Высшие шесть могут занимать исключительно ацруканцы, остальные же – как ацруканцы, так и африканцы.

С пятнадцатого века по наши дни Ацрукания и правит миром. Африка стала и житницей мира, и мастерской, а об искусстве ацруканских лекарей говорит то, что именно в Новом Карфагене князю Ворошилову вернули глаз, потерянный в битве с заполярцами зимою тысяча девятьсот тридцать девятого года.

Европа же стала местом, куда османы ссылают преступников, недостойных ходить по одной земле с истинно верующими. Со временем преступники организовались в жалкое подобие народов, именующих себя галликами и италиками. Ацруканцы ими пренебрегают.

Согласно теории, главенствующей в российско-османской исторической науке, ацруканцы – потомки карфагенян, некогда изгнанных или уничтоженных римлянами. Найдя убежище где-то на островах Атлантики, они долгое время собирались с силами, оттачивая боевое искусство до уровня, намного превосходящего уровень остального мира, с тем, чтобы вернуться, победить и отомстить. Самые смелые учёные даже утверждают, что по ту сторону океана есть не только острова, но даже континент, но, разумеется, никаких доказательств тому привести не могут: ацруканцы, заботясь о благополучии мореплавателей, запретили судовождение по парусом в водах Атлантики. Воды же Средиземного Моря открыты для всех, и недавно наш флот пополнился фрегатом «Гото Предестинация», охраняющим вместе с союзниками-османами торговые суда от италийских и галльских пиратов.

Вот такая первоапрельская колонка получилась. А ведь мог бы раскатать её на роман, а то и на все четыре.

Инициатива Горького: начало^{497}

В одна тысяча девятьсот девятнадцатом году по инициативе Горького было создано издательство «Всемирная литература».

Планы были громадными: оценить и взвесить литературное наследие прежних цивилизаций, отобрать жемчуга и бриллианты, да и переиздать в лучшем, нежели прежде, виде. Новые переводы, вступительные статьи, квалифицированные примечания и тому подобное.

Писательские мемуары, посвященные тем годам, сегодня читаются, как фантастика, причём фантастика ненаучная: ещё идёт гражданская война, бытовое неустройство видно отовсюду, у каждого гражданина вид либо полуголодный, либо голодный совершенно, но люди собираются за морковным чаем и обсуждают с блеском в глазах, кого следует издать раньше, Петрония или Ювенала. И какие люди обсуждают: Блок, Гумилёв, Замятин, а над всеми витает Буревестник.

Положим, блеск в глазах отчасти от голода, а отчасти от предвкушения будущих пайков: переводчикам за переводы, редактором за редактуру, корректорам за корректуру, а писателям – за вступительные статьи к тому же Ювеналу. Но было и другое: ощущение сопричастности к божественному акту. Что деньги, деньги тлен, да и не было в девятнадцатом году денег, а были совзнаки, которые формально к деньгам не относились, поскольку в коммунистическом обществе деньгам места нет. Даже и паёк не был главным двигателем. Идея – вот что захватывало и разум, и эмоции. Согласитесь, решать, кто из писателей великий, кто средний, а кто мелкий пакостник, может лишь существо высшего порядка. И пусть в квартирке холод, дети и ботинки просят хлебушка, а жена и рада бы телом своим этот хлеб обеспечить, да предложение превышает платёжеспособный спрос, но величие момента оттесняет неустроенность на задворки сознания. Потом, ночью неустроенность вернёт себе командные высоты, но сейчас – время творить будущее. Потому что оно, будущее, зависит от того, какие книги читают в настоящем. Или не читают. Но если прежде дальше составления рекомендательных или запретительных списков дело, как правило, не шло (жечь книги на кострах было и хлопотно, и ненадёжно – поди, собери весь тираж), то при монополии на книгоиздательство ненужные книги не могли появиться физически. Оставались, конечно, проблемы старых, дореволюционных томиков, но холодные зимы и отсутствие топлива были существенным подспорьем в борьбе с ними. Сами сожгут! Из публичных же библиотек вредные книги можно изъять административным путём.

И представлялась картина про жизнь совсем хорошую: человек живёт в окружении замечательных книг, потому и сам становится замечательным. Не следует думать, что читать предполагалось только Гомера, Петрония или Льва Толстого: для читателей попроще готовилась народная серия, включавшая и авантюрные повести, и юмористику, и просто увлекательную литературу. Главное, чтобы позиции авторов были правильными с классовой точки зрения, а там хоть и смешно, не страшно. Не над нами же смеются.

Как обычно, на пути идеи встала действительность. Нехватка бумаги. Старые, дореволюционные запасы таяли, а новую бумагу делать было сложно: война, бегство специалистов, разлаженная финансовая система, разрыв связей с другими странами, одним словом – разруха. Выпустить удалось чуть более сотни томов – не по штукам, понятно, а по названиям.

Тем временем казнили Гумилёва, Блок умер сам, Замятин эмигрировал, а Горький поехал поправлять здоровье в Италию, променяв Ленина на Муссолини (а потом Муссолини на Сталина – без сильной личности в стране проживания Буревестнику было неуютно).

Издательскую политику признали слишком ответственным делом, чтобы доверять его писателем, среди которых много индивидуалистов и мало истинных партийцев. Вот последних, истинных партийцев, и поставили определять, кто (теперь уже и среди современников) хороший писатель, кто посредственный, а кого следует гнать поганою метлой. Тут и начался позолоченный век советской литературы. Выстроенные по ранжиру, писатели боялись потерять свое место в строю и мечтали приблизиться к правофланговым.

Иерархия заучивалась со школьной скамьи. «Как закалялась сталь» или «Поднятая целина» – это очень хорошо, а «Повесть о настоящем человеке» – хорошо просто. Плохая советская литература в школьных учебниках не существовала, и потому большинство наших сограждан считает, что таковой не было вообще. Самые дотошные, пожалуй, знали о существовании постановления Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», но понимали, что касается оно не сколько художественной стороны литературы, сколько стороны политической. А в художественном плане советские романы – о-го-го! Современным сто очков дадут и по части нравственности, и по чистоте языка, и по идейной направленности.

Действительно, практически любое советское произведение можно безбоязненно давать и невинным девицам, и ветеранам труда. Не то, что нынешние писания, на которые впору предупреждения ставить, что-нибудь типа «Чтение убивает» или, как минимум, «Противопоказано детям, беременным женщинам и водителям во время управления транспортными средствами».

Но вот поговоришь с приверженцем советской литературы, да и спросишь, а что, собственно, вы сами перечитали из советского за последний год. Молчит приверженец, не даёт ответа. В голове вертится школьное «Как закалялась сталь», но и в школьные-то годы подавляющее большинство ограничивалось либо фильмом, либо кратким переложением повести в учебнике литературы, читать же это сейчас…

Утверждать, что советская литература была царством исполнительной серости, не стану. Сам назову и «Незнайку на Луне», и «Кортик», и «Медную пуговицу», и «Двенадцать стульев» и еще сотню-другую книг хороших и разных. Но получались они не сколько благодаря издательской политике партии и правительства, сколько потому, что природа пустоты не терпит, и всякая стоящая мысль так или иначе оформляется в нечто, пригодное для публикации. Другое дело, что на правый фланг литературы за «Незнайку» не поставят и премиальный паёк не выдадут (Ильфа и Петрова за «Стулья…» из газеты выжили). С произведениями же истинных партийцев дела обстоят печально. Хотя всякое бывает. Некоторые даже утверждают, что читали «Цемент» Гладкова и «Бруски» Панферова, причём последнее есть роман о производстве пиломатериалов.

Тут бы любопытно зайти с противоположной стороны и рассмотреть литературу Германии тридцатых и сороковых годов. Сразу на память приходят антифашисты: братья Манны, Ремарк, Фейхтвангер. Но кто читает писателей из знаменосцев идей национал-социализма? Нет, не подумайте дурного, читает не ради идей, а из-за художественных достоинств. Есть такие читатели? А писатели?

Апрельский праздник: вчера, сегодня, завтра^{498}

Готовиться к празднику начинали загодя. Месяца за два, за три. А самые заядлые трудились целый год. Собирали фотопленку, которую в начале шестидесятых годов ещё делали из нитроцеллюлозы, и горела она восхитительно. Соскребали со спичек серу – так называли весьма сложный состав, наносимый на головки, в основе которого лежала бертолетова соль, а собственно серы было едва ли пять процентов (опять пять процентов!).

Некоторые пытались сделать порох. Я из них. Всё сделал по прописи, вычитанной в одной любопытнейшей детской книге, посвященной теории и практике снайперского искусства. Там давались советы, как устроить засаду, как маскироваться, как выбирать цель и множество других очень интересных сведений. Сейчас бы эту книгу немедленно запретили, но тогда, в разгар сталинской диктатуры – выпустили, и ничего страшного не случилось.

Но порох гореть не хотел: видно, автор или редактор учли неуёмное любопытство советских пионеров, и внесли поправки. Или руки у меня уже тогда отличались определенной кривизной. Оно, может, и к лучшему: чёрного пороха я намолотил граммов пятьсот (с каждым годом масса растёт), и, загорись тот порох, эти строки я бы не писал.

Но и без пороха было неплохо. В качестве корпуса использовался распотрошенный калейдоскоп, а не было калейдоскопа, годилась и клееная в пять-шесть слоёв бумага. Тут у каждого были свои предпочтения: один брал её из старых школьных тетрадей, другому подавай газету, и чтобы непременно «Правду», третий однажды выдрал из высокохудожественного издания папиросные листы, которыми прокладывали вклейки-иллюстрации. Ракета не взлетела, но ему влетело крепко.

Ракеты вообще летали невысоко и недалеко. Все больше пыхтели, дымили, а уж если отрывались от стартовой площадки на метр-другой, это вызывало бурные крики «ура!» и бросание в воздух головных уборов. Каждый причастный к старту чувствовал себя если не Генеральным Конструктором, то вторым его помощником.

Ну, а когда в космос летели взаправдашние «Востоки», «Восходы» и «Союзы», ликованию не было предела.

Тогда, после полёта шестёрки «Востоков» и обоих «Восходов» никто не сомневался: Луна рядом. Срок называли недалёкий – шестьдесят восьмой или около того.

Так, в конце концов, и вышло: в декабре шестьдесят восьмого года американцы облетели Луну, а летом следующего на Луну и высадились.

Ничего, бодрились мы, уж наши-то ответят по-русски. Медленно запрягаем, да быстро едем. Не просто так слетаем, за камешками, а построим лунный город. Даже название ему придумывали: Гагаринск, Советск, Коммуния, а то и попроще – Лунная Каменка.

И не знали, что программа облёта Луны у страны была, и «Союз» облетел-таки Луну прежде американцев («Зонд-5»), но не с людьми, а с черепахами на борту. Не знали, но догадывались.

Сегодня другое. Сегодня можно купить китайскую ракету, которая взлетит выше дома и там рассыплется тысячью искр. Но это будет чужая ракета. А хочется свою, и не шутейную.

Уж много раз твердили свету, что советская программа с бега перешла на шаг, а с шага – на стояние и окопную жизнь лишь потому, что – и тут начинаются версии, главная из которых заключается в том, что не сумев стать первыми, мы не пожелали быть вторыми. Вышли из очереди, сказав, что не очень-то и надо. И размер не тот, и расцветка, да и в нашем климате – как корове седло. Мы лучше окрестности дома обустроим. С тех пор в окрестностях и летаем.

Атлантиды же, чувствуя, что на пятки никто не наступает, в затылок не дышит, тоже с бега перешли на шаг, и стали шагом ходить вокруг окрестностей, да не в одиночку, а с нами на пару. Совместное патрулирование. И не так страшно, и приглядываем друг за дружкой, чтобы не стащил соперник что-нибудь, оставленное беспечным хозяином без присмотра.

Но подобное объяснение упрощает ситуацию до безобразия. Почему-то в других областях науки отсутствие сверхдержавного конкурента к застою не привело. И процессоры создаются новые, и лекарства синтезируются, обещая если не победить рак, то укоротить ему клешни, да мало ли что интересного происходит в мире науки и техники!

Задумаешься – и вдруг поймёшь, что мало. Тот же рак грозились победить и в сороковые годы (круцин), и позже, и не какие-нибудь учёные пятой швейной фабрики, создавшие инновационные противораковые носки, а Манфред фон Арденне сотоварищи. И угрозу электронных вычислительных машин видели не в печати и распространении с их помощью всяких пасквилей, а в захвате этими машинами власти – не более, не менее. Они, понимаешь, захватят, а мы будем стенать под пятою железного диктатора.

Ученые шутили? Фантазировали? Или некие силы вывели на геостационарные орбиты гипноспутники, которые внушают нам: звезды не нужны, искусственный интеллект невозможен, ешь, пей, потребляй, покуда есть возможность, а не станет – умри в борьбе за это.

Слишком правдиво, чтобы быть фантастикой, и потому маловероятно.

Наконец, мой любимый конек – обеднение урана. На одного талантливого человека приходится так много посредственностей, что цепной реакции, необходимой для научно-технической революции, не возникает. Талантливых людей, возможно, меньше не стало. Быть может, их даже стало больше. Но посредственностей, стержней-замедлителей в различных НИИ и КБ стало больше многажды. Пока ученый сидит и пишет формулы, они распределяют денежные потоки. И на Луну денег не остаётся.

Дальнейшая стадия обеднения урана – семейственность. Имеется в виду не только родственные связи («гляну я, одна семья на таком воскреснике // Все друг другу сыновья Или даже крестники») но и связи иерархические. В общем, «семья» в сицилийском значении. Деловые качества в расчёт не принимаются. Или принимаются, но совсем не те, которых требует здравый смысл. Министром обороны становится продавец мебельного магазина, министром сельского хозяйства – врач, а уж губернаторами кто только не становится… Полагаю, и наука с техникой не остались в стороне от генеральной линии.

До поры подобное проходит. Если наряду с семейственными назначениями делают и назначения по деловым качествам. Но семья растет быстрее населения, среда у семьи уж больно питательная. Тут два выхода: либо её, семью, прореживать, порой и жёстко, без права переписки, либо наблюдать крах империи, как это случилось в тысяча девятьсот семнадцатом году. Или в девяносто первом.

Когда-нибудь потом праправнуки будут лишь руками разводить – да как же это они, да куда ж они глядели, и почему ничего не делали.

Я делал. Соскребал серу со спичек. И завтра днём тихо и скромно (чтобы не задеть чьих-нибудь тонких чувств) запущу ракету. Понимаю, что это, скорее, шаманство, и ракета моя – симулякр, но ничего иного предложить не могу.

Перо, бумага и время^{499}

Сейчас пора плача и жалоб. Нет, с одной стороны всё прекрасно: цели сплачивают, энтузиазм растёт, гордость переполняет, но с другой стороны…

С другой стороны жалуются все. Ладно бы врачи и учителя – плач есть естественное состояние отечественного здравоохранения и образования лет уж как сто. Или двести. Но жалуются фермеры, строители космодромов, учёные, лесоводы, адмиралы, почтовики, авиаторы – перечислять можно долго, а конца нет и не будет.

Вот и в писательском сообществе если не плач, то стойкая меланхолия. Народ читает всё меньше, тиражи падают, расходы минимизируются. Куда крестьянину податься? А писатель и крестьянин – близнецы-братья. Оба пашут без выходных, но над конечным результатом не властны. То дождичка нет, то дождичка слишком много, проценты по кредитам неподъёмны, и, главное, никто не предскажет, будет ли в сентябре спрос на посеянный в апреле турнепс или роман с названием «Краса и гордость».

А тут ещё и посредники… Как узнала на днях страна, фермер сдаёт прекрасное молоко по семнадцать российских рублей за литр, а обыватель в магазине покупает его уже по семьдесят. Вот и получается, что коровки себя не кормят.

Конечно, сравнивать сельское хозяйство и литературу глупо. Сельское хозяйство дает людям пищу. Основу основ. Людям необходимо питаться, желательно ежедневно, а кому по средствам, и чаще. Не будешь питаться – умрёшь буквально, никаких сомнений.

Литература же – прихоть. Миллионы и миллиарды существ (обезьяны, киты и даже собаки) вообще не способны читать. Да и человек разумный к чтению приохотился не так давно. Причем до семнадцатого века включительно чтение как способ времяпрепровождения практиковала ничтожная часть населения планеты. В восемнадцатом – очень малая. В девятнадцатом – малая просто. И лишь век двадцатый породил книжный бум.

Но это был бум с довольно маленькой буквы. В крупных сёлах, и уж всегда в райцентрах были книжные магазины. Но оборот магазина книжного всегда был меньше оборота магазина продуктового. Тут о многом можно говорить долго и вкусно: о том, что книгу читают и пять, и двадцать пять человек, и через год перечитывают, а кусок колбасы утром один человек съел, и к вечеру опять голоден; о том, что книги имеют свойство собираться в полки (ударение ставь, куда хочешь), и, начав с правофланговой, до последней дойдёшь не сразу, а, дойдя, запросто можно вновь начать с правофланговой: двадцать-тридцать хороших книг способны составить человеку добрую компанию на всю жизнь. И ещё, и ещё…

Но книжные магазины в сёлах сегодня – это фантастика. Как и библиотеки. Тут и обид никаких, каждому понятно, что прогоришь сразу и безнадежно. Зато читателю доступны магазины электронной книги, где всяк способен купить приглянувшийся роман за умеренную плату.

Многие литераторы тайны из доходов от продаж электронных копий не делают. Со ста рублей, заплаченных покупателем, сочинителю достаются примерно двадцать пять, остальное – продавцам, посредникам и государству. Имея дело с «Амазоном» – тридцать пять, но и налоги платишь сам. К тому же «Амазон» и прежде русский язык понимал плохо, теперь же делает вид, что не понимает вообще. Видно, экономическая составляющая не способна перевесить составляющую политическую. А ведь не так давно «Амазон» собирался в Россию всерьёз и надолго. Да передумал. Переживём.

Те же откровенные авторы приводят и другую арифметику: пользуются платными ресурсами лишь пять процентов читателей, остальные девяносто пять качают сами знаете откуда. Насколько верны подобные данные, не знаю. Но верю: с моими наблюдениями они гармонируют и не вызывают диссонанса.

В итоге один читатель сторублевой книги приносит ровно один рубль. Если у книги случится двадцать пять тысяч читателей (а это по нынешним временам очень и очень недурно), автор получит двадцать пять тысяч рублей. Хорошо, если книгу он написал за неделю. За месяц уже как-то маловато будет, особенно для столичного жителя. А ведь некоторые увальни пишут книгу полгода, а то и дольше.

Ах, ужас! Ах, великая литература сброшена в пропасть! Ах, какое падение культурного уровня народа, явившего миру Пушкина, Достоевского, Толстого!

А я скажу – нет. Напротив, мы и в области литературы возвращаемся в благословенный девятнадцатый век.

Прежде я замечал в веке нынешнем отражение времён правления Николая Второго. Действительно, сходство есть, не буду повторяться. Но события последних месяцев показывают, что в качестве зеркала стоит брать царствование Николая Первого, а не Второго. «Народ молчит, потому что благоденствует», и всё прочее.

Прекрасное было время, если подходить без предубеждения советского школьника, а с позиции современного патриота. Да вот пример: на годы царствования Николая Первого пришелся расцвет творчества Пушкина, Лермонтова и Гоголя, Грибоедов написал окончательную редакцию «Горя от ума», Тургенев прославился «Записками охотника», Некрасов – изданием «Современника», в котором, помимо прочего, было опубликовано «Детство» Толстого, выходит на литературное поприще Достоевский, отплыл на фрегате «Паллада» Гончаров – и это только классики, писатели первейшей величины. Воля ваша, а другого царствования, столь богатого на литературных титанов, в России припомнить трудно.

Но при этом читают в обществе мало, и литературные гонорары зачастую не составляют основы личного или семейного бюджета. Тургенев и Толстой – богатые землевладельцы с изрядным числом крепостных (хотя за гонорар торговаться не гнушались, и чуть что – меняли издателя), Гончаров и Салтыков-Щедрин служили, и славно служили, Гоголь жил скромно до аскетичности, а Достоевский бедствовал, покуда жена не взяла издание книг мужа в свои руки.

То ж, полагаю, ждёт литераторов и в ближайшем будущем. Смогут жить исключительно литературой единицы, либо великие таланты, либо наследники сотен крепостных и тысяч гектаров пахотных земель, остальным же придётся добывать хлеб службой или иными способами. Писать же будут по выходным, в отпуске или на пенсии.

Зачем писать? Побудительные причины у каждого свои. Желание высказаться, поделиться думами с обществом. Надежда прославиться. Привлечь внимание. Или просто некая неудержимая сила придёт и скажет: напиши-ка, братец, «Нового Ревизора». Вот тут-то человек поплюёт по привычке на ладони (или через левое плечо, у кого какая привычка), сядет за клавиатуру, если к тому времени останутся в стране клавиатуры, или просто умакнёт свежеочиненое перо в чернильницу и выведет первую строку:

Сегодня новый эксперимент^{500}

Времена не выбирают, а жаль. Приятно было бы перенестись, скажем, в год одна тысяча девятьсот пятьдесят девятый, погулять по зелёным улицам, оглядываясь вслед редким автомобилям и юным девушкам, купаться в речке, полной глупых мальков, прекрасно видных на всю её глубину, или просто зайти в букинистический магазин, посмотреть, что, отрывая от сердца, несут граждане во дни сомнений на базар.

Работал бы врачом в центральной районной больнице (проблемы легализации нарочно отпускаю), по вечерам ходил бы в гости к коллегам, среди которых слыл бы знающим, но чудаковатым типом. Играл бы на пианино пьески, которые-де случайно услышал по радио, предсказывал бы результаты шахматных матчей за корону, а одиннадцатого апреля шестьдесят первого года всех поздравлял с завтрашним праздником, а на вопрос «каким», отвечал коротко, мол, завтра и узнаете.

Но раз нельзя, так нельзя. Будем жить сейчас. Вопрос лишь, где. Тут опять простор для фантазии широкий. В провинции у моря? Почему-то обыкновенно на ум приходит Понт Эвксинский, а остальные почему-то не приходят. А ведь морей в стране всё еще вдоволь: не говоря о Балтийском, есть Белое море, Баренцево море, море Лаптевых, даже Чукотское море. Остался, надеюсь, какой-нибудь непобеждённый форт Севморпути, где нужен врач, вот туда-то я и поеду. Сладостно мечтать о суровых буднях, о ледяном ветре в лицо, о крепких и мужественных людях, работающих с тобой бок о бок, да много о чём можно помечтать.

О Чёрном море рассказывали всякое: что отдыхающие норовили на резиновом матрасе уплыть в Турцию. Или приручали дельфинов, и покидали страну верхом на дельфине, держа второго для смены. Или сооружали миниатюрные полуподводные лодки из двух брезентовых байдарок и строительного полиэтилена.

А есть море – вышел, и на лыжах через Берингов пролив на Аляску за пивом. Ящик себе, другой – пограничникам. Оттуда и пошла традиция лыжных марафонов. А кому выпала провинция, омываемая морем Лаптевых – так сразу через северный полюс. На буере, но можно и на собаках.

Но сейчас-то прибегать к подобным ухищрениям (подозреваю, срабатывающим лишь в приключенческих книгах) смысла нет. Кто только не побывал в Турции. Хорошая страна, слов нет, но отчего-то большинство возвращается. Почти все. Ну да, не ждут нас навсегда. А где нас ждут навсегда?

Ладно, даю вводную: денег достаточно. Не миллиарды, губу уж слишком не раскатывайте, но хватит, чтобы обеспечить существование в любой стране на уровне, не ниже, чем у трёх четвертей населения. Плюс подъёмные на обзаведение имуществом, обыкновенным для человека «среднего среднего класса» или, если угодно, на ступеньку выше. Мне не жалко. Плюс никому не воспрещается немножечко шить. В общем, жёлтые штаны. Не малиновые, но тоже хорошо. Легенда простая: умер троюродный дедушка, пропавший без вести в войну, и оставил наследство – имущество, трастовый фонд и почти волшебную общемировую гринкарту. Видно, в АНБ служил, или в КГБ.

Окружающие, с которыми я делился подобными вводными, смотрели на меня с жалостью, но затем призадумывались. Прикидывали и так, и этак. Москву вспоминали настолько редко, что даже удивительно, отчего в ней многолюдно. И губернские центры старались обойти стороной. Вот если бы в городке с населением в пятнадцать или двадцать тысяч. С липами, каштанами и сиренью. Потом, особенно если люди были опытные, покрытые шрамами от столкновений с реальностью, вспоминали, что в этих городках зачастую и больнички-то нет никакой, после чего начинали вертеть глобус.

Многие выбирали Болгарию – и тепло, и море, и народ приветливый, и язык почти понятный. Другие – Чехию. Пусть нет моря и не так тепло, но зато хорошее пиво, и приветливый народ. Третьи, позабыв про славянское единство, предпочитали Германию. Реже Кипр, Грецию или Испанию. Италию побаивались, то мафия, то забастовки. Франция в российском представлении становится арабской страной без арабского порядка. Тут на ум приходили Саудовская Аравия и Эмираты. И люди светлели лицом. Тепло, строгость, дисциплина. Не забалуешь.

А вот желающих уехать в Великобританию или в США было немного. Наверное, тут даже не наше телевидение постаралось, а американские фильмы. Ну что за жизнь, когда каждый день на улицах стрельба, в школах стрельба, домой придёшь – тоже стрельба. Устали мы от близкой стрельбы. К тому же в США не ради великой идеи стреляют, а лишь ради денег или удовольствия. Нехорошо это. Не поедем. Обойдутся без нас.

Африку отметают безоговорочно, не делая исключения даже ради Египта. Южную Америку рассматривают с сомнением: и религия у них другая, и солнце по небу ходит непривычным путём. Опять же кокаиновые бароны, нищета фавел… Хотя, если взять Парагвай, Аргентину или Чили, может быть, может быть… Вряд ли в Чили боятся атомной войны. А в Аргентине хорошо болеть за национальную футбольную команду.

К Азии настроение двойственное. С одной стороны, Таиланд или Шри-Ланка манят экзотическими удовольствиями. С другой стороны крысы, комары, попрошайки, карманники, цунами…

О Японии и думать не хочется. Страна-то хорошая, но всем известно, что в Японии настоящие люди одни лишь японцы, а все остальные – гайдзины. И даже если у тебя денег хватает на жёлтые штаны, ты всё равно гайдзин.

Вот так озадачишь человека, и он неделями перебирает страны, будто у него и в самом деле есть троюродный дедушка и жёлтые штаны. Ходит задумчивый, следит за новостями, роется в энциклопедиях. В итоге большинство всё-таки уезжает, не ради себя, а ради детей. Здоровье тоже имеет значение: походит с тупой болью в животе недельки две-три в наши поликлиники, и соглашается. Буду, говорит, жить где-нибудь в Хельсинки, а соскучусь – приеду в Питер. Ночь на пароме, и ты тут. Или там.

И вдруг ветер реальности разгоняет морок. Нет троюродного дедушки, пропавшего в войну. То есть пропавших дедушек как раз много, но нет таких, которые оставили хорошее наследство. И они, те, с кем я ещё недавно так мило беседовал о прелестях здравоохранения Норвегии и природы Греции, смотрят на меня волком, будто я виноват, что никто никуда не уедет, а будет доживать где придется и как придётся.

А приходится не очень здорово.

Да, виноват. Каюсь. И что в маленьких городах больниц нет, а в больших есть, но не всегда радуют. И что пенсия такова, что с ней не то, что в Норвегию переселяться, а даже не знаю куда. То есть знаю, но писать не стану, чтобы не расценили как призыв не напишу к чему. Виноват, виноват…

Какова же мораль (некоторым читателям непременно подавай мораль, без неё текст неполон, как неполон автомобиль без номерных знаков)?

Мораль следующая: мечты сбываются. Так или иначе. Так – это квартира или домик в Хельсинки, иначе – квартира или комната в общежитии города Певека.

Как сделать, чтобы мечта сбылась в требуемом направлении? Это уже не мораль. Это вопрос. Отдельный.

Я же выбираю Певек. Вот только выберет ли Певек меня?

Горшочек, вари!^{501}

Вообразите, что нашли вы клад. Копали яму для новой яблоньки на даче, лопата заскрежетала. Камень? Нет. Чугунок, набитый николаевскими десятками. И, как назло – кругом ни одного свидетеля. Участок ваш стоит наособицу, к тому же даже дальние соседи сегодня остались в городе отмечать праздник весны и труда.

Вопрос извечный: что делать? Под трубы и барабаны предъявить клад Куда Нужно в уверенности, что после уплаты соответствующих налогов, он станет вашим раз и навсегда?

Но сомнение закрадывается в душу: вдруг окажется, что документы на дачу и пятнадцать соток землицы к ней небезупречны, что на них претендуют ещё пятеро, включая бабушку главы районной администрации? И что бабушка этот чугунок и зарыла аккурат перед экспериментом министра финансов Павлова с пятидесятирублёвыми бумажками, о чем есть свидетельство начальника РОВД и районного нотариуса? А чугунок со всем содержимым заберут до окончательного выяснения, да и потеряют? А народная молва превратит один чугунок в дюжину, мол, это он нарочно про один заявил, для вида, а под шумок весть район скупит. Да что район, губернию! И будут наведываться ко мне лихие люди, с утюгами, паяльниками и прочими электронагревательными приборами, а если я вдруг сменю место жительства, то только вместе с чадами и домочадцами, а на какие средства? Чугунок-то мой невесть где. Нет, лучше я о находке никому не скажу, а буду продавать время от времени монетку-другую, мол, от бабушки осталось. Разбогатеть не разбогатею, но раз в год на курорт съездить или коммуналку оплатить сумею.

Но это присказка. Сказка впереди, и сказка в том, что чугунок был не червонцами полон, а потаённым знанием. Собственно, это и не чугунок был вовсе, а некий артефакт, с виду напоминающий чугунок. Как он действует? Да просто. На ночь задумаешься, как бы мне улучшить конструкцию бензинового двигателя, а утром проснёшься, а в голове – чертежи, спецификации, всякого рода ноу-хау двигателя с коэффициентом полезного действия в семьдесят восемь процентов. Или лекарство для обновления зубов: вечером задумал, а утром готовый рецепт. Возьмите две перловицы, добавьте ложку свежайшей икры щуки или окуня, каплю уксуса, далее умолчу. Съешь, старые зубы выпадут, а новые вырастут – один к одному, и будут служить долго-долго.

Или антипороховые лучи. Антенна, и размером и видом похожая на локатор установки «Бук», посылает лучи в пределах прямой видимости и даже дальше, и все виды взрывчатых веществ превращаются в совершенно безвредный и даже полезный материал, вроде портландского цемента. Лучи следует посылать, разумеется, только в сторону противника.

Сапоги-скороходы, ковёр-самолет и шапку-невидимку можно сделать прямо дома, другое потребует цехов и заводов, третье же (машина времени или уничтожитель звёзд) земной технологии пока не по зубам.

Но достаточно и того, что по зубам.

Как быть в этом случае?

Нести Куда Нужно, в дар стране, не корысти ради, а из патриотических чувств? Но опять сомнения охватывают меня. Вдруг отнесу – и сгину, а вместе со мной и все близкие? Даже не казнят, нет. Наоборот, поселят в элитном кооперативе с круглосуточной охраной, вина, сыра, книг – сколько угодно, только наружу ни ногой, ни посланием.

Но что будет делать государство с этим прибором? Боюсь, не противораковые порошки, разве что для очень узкого круга преданных и верных. Наоборот, придумают казни египетские для всего мира, не признавшего ведущую роль и вселенскую миссию. А кончатся египетские, придумают свои. Например, фокус-покус, и на лидеров государств, не любящих Россию, вдруг нападает хохотунчик. Им переговоры вести, козни строить, а они смеются час, смеются два, смеются три, и ни галоперидол, ни затрещины не помогают.

Или выведут наши ракетчики на геостационарную орбиту три спутника с антиядерными облучателями, и ни у кого атомные и водородные заряды не взрываются. Бесполезные чушки. Ни у кого, кроме нас, конечно. Наши бомбы – это у кого нужно бомбы.

Итак, нести мне этот горшочек Куда Нужно, или использовать исключительно в личных целях, как царские десяточки, или вообще зарыть назад, а сверху посадить вишню или дуб?

И это, признаюсь, тоже была присказка.

Суть же вот в чём: можно ли быть уверенным, что радио, рентген, расщепление ядра и прочие чудеса с конца девятнадцатого вплоть до дней нынешних изобрели именно тогда, когда указано в энциклопедиях? А вдруг это знали и десять тысяч лет назад, знали, да не злоупотребляли, считая, что для человечества соха всяко лучше ядерной бомбы?

Существует два способа ведения научных дел: открытый и закрытый. При первом, экспансивном, открыв планету, элемент или средство против перхоти, тут же спешат опубликоваться, заявить приоритет. Международные обмены, стажировки, космические станции и адронные коллайдеры – всё это ведёт к безудержному росту научных публикации и, в конечном итоге, продолжает научно-техническую революции.

Второй – потаённый, герметический. Узнал что-то – не говори никому, кроме узкого круга посвященных, а порой лучше не говорить и посвященным. И существовала тайная наука не только во времена Гермеса Трисмегиста, но живёт и поныне. Военные секреты не терпят публикаций, то и дело слышишь, как учёных приговаривают к лишению свободы за излишнюю общительность.

Но как провести границу между открытием невоенным и открытием военным? В многополярном мире (и все полюса – северные!) трудно найти отрасль, которая так или иначе не может сыграть роль в борьбе с потенциальными, а то и явными врагами. Ведь сам-то враг не стесняется, ведёт сражение не только и не столько на поле боя, но и на экранах кинотеатров, в наушниках айфонов, в Интернете, на сценах кабаре и в меню кофеен и кондитерских заведений. В таких условиях какие уж заграничные стажировки, разве что казачков посылать, устойчивых и проверенных. А науку постепенно перевести на секретное положение.

Помню фильм про войну, «Беспокойное хозяйство», о ложном аэродроме с бутафорскими самолётами. Чтобы враги, нанося по этому аэродрому авиаудары, пребывали в уверенности, что делают важное и полезное дело. А на самом деле зря расходовали бензин, боеприпасы, а, главное, не замечали аэродромы истинные, с боевыми самолётами. И думаешь иногда: вдруг и многие наши НИИ того… бутафорские?

Наша наука разделилась на видимую всем, включая врагов, и науку потаённую, которая ещё явит миру могущество и величие отечественного гения. А что ракеты порой падают, а над диссертациями смеются все, кому не лень – так это гамбитная задумка. С целью введения в заблуждение враждебных аналитиков. Пусть пока тешатся мнимым превосходством. В нужный час придёт, придёт к ним прозрение, да поздно будет, господа!

Но опять смущения терзают душу: что, если и у них то же самое? И на Марс они не летят лишь потому, что скрывают до времени истинную мощь?

Арбуз в семьсот рублей: классика и современность^{502}

Читая классиков, не перестаёшь удивляться не столько изяществу слога или замысловатости сюжета, сколько умению видеть будущее. Откровенно говоря, далеко не у всех классиков слог изящен, да и сюжеты, положа руку на сердце, для читателей двадцать первого века не всегда занимательны. Иного классика читать – как колоть сучковатое полено. Застрянет топор, и ни туда, и ни сюда. Имён приводить не стану, у каждого свои предпочтения, но есть, есть медведи в тайге отечественной словесности, на которых с топором идти – почти наверное быть задранным.

Гоголь – классик воздушный. Читать его – как гулять по июльским лугам. Разнотравье, благодать, бабочки летают, и только вечерами издалёка слышится слабое стенание, похожее на волчий вой. Знающие люди говорят, что так кричит добрая птица выпь. Или где-то в болотах поднимается вода.

В «Ревизоре» Гоголь устами Хлестакова рассказывает: «На столе, например, арбуз – в семьсот рублей арбуз». В школе, помнится, на этом примере нам объясняли, что такое гипербола. Семьсот рублей в мои чудесные школьные годы были суммой изрядной, на них можно было купить пианино, хороший мотоцикл или дюжину велосипедов, хотя кому вдруг понадобилась бы целая дюжина велосипедов, представить я не мог.

Но сегодня за семьсот рублей арбуз купишь не в каждом магазине. Изменилась реальность, и что тому причиной, Гоголь, ход истории, всё вместе – у каждого своя версия.

Традиционно считается, что «Ревизор» есть комедия, сюжет которой основан на том, что пустейшего Хлестакова провинциальные чиновники принимают за важного сановника. Но сегодняшний день позволяет считать, что провинциальные чиновники были правы, и важным сановником запросто может стать действительно пустейший человек. Немая сцена у Гоголя вызвана известием, что приехал другой ревизор, настоящий, но вдруг им и был Хлестаков? Да, пустой человек, да, сосулька, да, молоко на губах едва обсохло, но с орденом за заслуги перед императором, «Владимиром» третьей степени или каким-нибудь ещё. Пусть он умеет только фантазировать, обещает завалить отечественные лавки мясом с марсианских пастбищ, для которых куплены особые коровы, которым не нужны ни коровники, ни сено, а сам проиграет космодром заезжему штабс-капитану не корысти ради, а исключительно из азарта. Пусть. Ему простительно. В крайнем случае поедет послом в какую-нибудь страну, где за карточным столом будет играть в вист с английским посланником, французским посланником, немецким посланником и министром иностранных дел страны пребывания. Получается пятеро, хотя в вист играет чётное число игроков, обычно четверо. Кто-то лишний.

Перекличка произведений Гоголя с сегодняшним днем вызывает резонанс, от которого рушатся иллюзии, будто мы изменились, будто ждёт нас жизнь новая и прекрасная. Вряд ли. Так и будут ловкие люди наживаться на мёртвых душах, которые мы, подобно прекраснодушному Манилову, готовы отдать даром, да ещё и взять на себя издержки. А за это нас ещё и хомячками обзывают! Совершенно непонятно, почему. Ведь какая основная черта хомячка? То, что он запасы на зиму делает, причем запасы, заметно превосходящие его потребности. Во времена, когда у нас ещё были замки, то есть колхозы, дети (да и не только дети) искали хомячковые норы, из которых извлекали пять пудов зерна пшеницы или ржи. Так что хомячки, хомяки и хомячищи – это отнюдь не те, кто кипит и плюётся на форумах, это совсем-совсем другие люди. С большими защёчными мешками и домашними запасами в пять пудов, а иногда и больше. Драгоценностей, валюты, шиншиллия.

Хотя есть версия, что хомячок пришёл к нам из Великобритании или США (от «home page», домашней страницы в Интернете), и потому из-за происхождения и наивной веры в силу слова это существо куда вредоноснее, нежели расхититель бюджета, знающий, сколько брать, но и сколько отдавать. Не уверен полностью, но очень может быть, что англосаксонского хомячка на просторах России скоро занесут в книгу. Только не красную, а чёрную. Как подлежащего полному и безусловному искоренению. Ведь недаром главного героя лучшей повести Гоголя (у него все повести лучшие) зовут Хома. Судьба его страшна и печальна.

Ладно, Гоголь гений, но ведь и самые незаметные авторы способны изменить и прошлое, и будущее. С настоящим, правда, получается плохо, но с прошлым и будущим – просто загляденье.

Смотрел я давеча парад, дивился танкам и ракетным установкам, но чувствовал: чего-то не хватает. Потом вспомнил: атомных кротов, описанных, например, в повести Анатолия Ивановича Митрофанова «На десятой планете». Известно ведь, что прежде подкопы составляли немаловажную часть штурма и защиты крепостей. Одни рыли подземный ход, чтобы заложить мину и обрушить крепостную стену или башню, другие рыли контр-ход, чтобы заложить мину и обрушить подземный ход противника. Всё это делалось вручную, тихой сапой, чтобы акустики противника не услышали и не приняли соответствующие меры.

А хорошо бы возродить этот военный приём, но уже на уровне будущих технологий. Атомный крот, то есть машина для прокладки подземных ходов с термоядерным двигателем, будет рыть тоннели со скоростью, скажем, километр в час на глубине в сто метров. Лучше бы десять километров в час на глубине в километр. Проходят по Красной площади таинственные машины, иностранные специалисты в недоумении: что, мол, за диковины? Танки? Не похоже. Может, экскаваторы? Может, отвечаем мы. А через какое-то время в Булонском лесу или на лужайке перед Белым Домом вдруг обнаруживают кротовые кучи, каждая со стог сена средних размеров. Спускаются внутрь, а там капсула в виде бутылки, в бутылке же макет «Мистраля» в масштабе один к тысяче и письмо «Привет из Воронежа». Тут, полагаю, всякие агрессоры призадумаются, как им себя вести. А в мирное время эти кроты будут прокладывать тоннели для междугородних подземных железных дорог, совсем как у Трублаини в «Глубинном пути». Тоже почти забытый автор, а ведь и биография героическая без малейшего преувеличения, и книги попадают в сегодняшний день если не точно, то рикошетом.

«Страшное оружие – рикошет», сказал другой писатель, имя которого затерялось в памяти. Интересно, а если на парад выставить колонну рикошетов, какое это произведёт впечатление?

Врачебная тайна и жизнь нараспашку^{503}

В начале восьмидесятых годов работал я дерматологом в районной больнице. И, как все врачи, дежурил по больнице в неприёмные часы, выходные и праздничные дни. Один-два выходных и шесть-семь ночей в месяц. Не совсем ночей, дежурство длилось с пяти вечера до восьми утра, но это мелочи. Как и приработок за дежурства. Мелочь, а без приработка никак.

Разумеется, дерматологические больные приходили по дежурству редко. Даже совсем не приходили. Неотложные состояния в практике дерматолога встречаются, но в крупных, миллионных городах. В районе же с населением в тридцать тысяч человек – раз в несколько лет. Приходили, приезжали сами, или привозил фельдшер скорой помощи страдающих совсем другими недугами. В пятницу это чаще ушибы, переломы, ножевые ранения. Или человек три дня терпел, лечился домашними средствами, но в полночь с пятницы на субботу почувствовал себя совсем худо. Или молодые родители, вдруг заметившие, что у малютки в темноте зрачки вдруг расширяются, а на свету сужаются – доктор, что это? И доктор в три часа ночи рассказывал, что ничего страшного, что это естественная реакция на освещение, вы друг у друга проверьте и убедитесь.

Оно, конечно, досадно, что в три часа ночи дергают по пустякам, но уж лучше по пустякам, чем не по пустякам. А то, бывает, мертвого привезут, оживляйте, а то мы жалобу напишем. А как оживлять, если он уже холодный?

Ну, и в стационаре мало ли что случается…

Очередное воскресное дежурство. Народ гуляет, а я дежурю. Поступает женщина, острый живот. Аппендицит? Не аппендицит: уже было, оперирована три года назад, вон и рубец постоперационный. Внематочная беременность? Да вы что, доктор, у меня муж полтора года сидит по глупости, через месяц выйдет, какая внематочная беременность?

Посылаю за хирургом: выходной выходным, а работа работой. Приходит хирург, опытный, знающий, и опять: аппендицит? Нет, не аппендицит. Внематочная беременность? Да вы что, доктора, давно выговоров не получали? Клеветать на честную женщину!

Время советское, кругом страшный застой, звоним в область, вызываем санавиацию, благо всё оплачивал областной бюджет. Вскоре прилетает самолёт с бригадой (на сельский аэродром «Волчья дубрава»), женщину на операционный стол – так и есть, внематочная беременность! А женщина им – и вы дураки, и на вас жалобу напишу!

Моё дежурство кончилось, за воскресеньем пришла рабочая неделя, и о женщине я забыл. С чего бы и помнить? Знал только, что осложнений не было, и обществу вернули полноценного работника. Что ей написали в больничном листе (а диагноз в то время указывался обязательно), не знаю, не интересовался. Возможно, опять аппендицит.

Я-то не интересовался, но народ… От народа в сельской местности укрыть что-либо трудно. Или невозможно.

Не буду расписывать сцены возвращения мужа. Скажу лишь, что до смертоубийства не дошло.

Но проблема врачебной тайны в частности и права на приватность вообще встала передо мной весомо, грубо и зримо.

Да и как не стать? Заболеть венерической болезнью в те времена и в той местности считалось делом постыдным, но как заболевшему надеяться на врачебную тайну, если я был просто обязан, помимо записей в амбулаторную карту, доступную, разумеется, для всех врачей, медсестёр и регистратуры больницы, послать в санэпидемстанцию экстренное извещение о случае выявления венерического заболевания (и не только венерического) и провести специальные обследования половых и бытовых контактов? То есть о заболевании человека знали уже десятки людей, что в сельской местности, где «все друг другу сыновья или даже крестники», равносильно объявлению в газете.

Да ведь и моя жизнь была как на ладони. Прогулки в рощицу или в магазин, посиделки с друзьями-шахматистами, походы в библиотеку – ничего не оставалось незамеченным. Ах да, ещё телефон. Не знаю, как это получалось, но порой, снимая трубку, я слышал и чужие разговоры, и первую программу Всесоюзного Радио, а то и вообще нечто странное, будто марсиане переговариваются. Без сомнений, и мои разговоры, личные или служебные, могли прослушиваться тоже. Тайна переписки? Время от времени доводилось в конверт с письмом вкладывать деньги, то три рубля, то пять, а изредка и целый червонец (например, покупая у соперников по турниру шахматные книги). Иногда деньги доходили, а иногда – нет. Испарялись в пути. Жаловаться было некому, пересылка денег почтой запрещалась, но как, как они догадывались, что между письмом в шесть листиков прячется трёшка?

И ведь не спецслужбы же изымали деньги, зачем спецслужбам моя трёшка? Или одна трёшка – бутылка, а тысяча трёшек – «Запорожец»?

Нет, спецслужбы – это святое, но, при всём уважении к ним, сомневаюсь, что они следили за сельским врачом, пусть и несдержанным на язык. Ну, так этот врач и пребывал на «сто первом километре», в месте, где кучковались те граждане, которым запрещалось жить в столице (на самом деле до Москвы было более двухсот километров, но это частности).

Сегодня приватности уделяется много меньше внимания, нежели в двадцатом веке. Какая уж приватность, телефон одновременно и диктофон, и видеокамера, почтовые ящики, как жестяные, так и электронные взламывают постоянно. Аудиозапись (а если есть средства – и видеозапись) амбулаторного приема ведётся «с целью контроля соблюдения этических норм поведения».

Да и вообще, живем мы открыто, каждое мало-мальски интересное событие переводя в байты и выкладывая в сеть. А понятие интересного у каждого своё: выпить, закусить, искупаться на сырном заводе в молоке, подняться на крышу, заглянуть в окно дома напротив (что такое двести метров для ультразума?), сделать селфи на фоне культовых сооружений, оскорбляя тем самым чувства верующих (так и под монастырь себя подвести недолго). Многим ужасно хочется получить тысячу лайков, и если ради этого нужно жить нараспашку, так тому и быть. Каждый аборт, каждый случай гонореи теперь не постыдная тайна, а повод для появления на первой странице соответствующего издания.

И это здорово. Просто замечательно. Я не иронизирую, напротив. Если к стоматологу приходит пациент и, не скрывая, сообщает, что у него ВИЧ-инфекция, это куда лучше умолчания.

Вам безразлично? Тогда представьте наоборот: вы приходите к стоматологу, а он предупреждает, что у него ВИЧ-инфекция. Убедил, нет?

Наука сохранения^{504}

Когда цивилизация на подъёме, расцвет ремёсел, искусства и наук воспринимается как явление естественное. Когда ж им ещё и расцветать? Прокладывают дороги, возводят электростанции, строят фабрики и заводы, учёным выделяют средства на синхрофазотроны, ядерные реакторы, обсерватории земные и небесные, художники, писатели и музыканты создают шедевры, народ танцует и поёт бодрые песни.

Потом наступает застой: дороги уже не строят, а латают, синхрофазотроны и обсерватории пребывают в перманентном ремонте, писатели и художники пьют горькую и пишут сумрачные абстрактные картины, а народ, глядя на эти художества, плюётся, негодует и соображает на троих.

Ну, а затем – закат цивилизации (и не обязательно глобальный, классики доказали, что он возможен и в отдельно взятой стране – Греции, Риме, Византии): дороги уже и не латают, в Колизее пасут коз, облицовку с пирамид тащат на обделку дач и землянок. Музыканты, писатели и художники прославляют тиранов и тиранию, а народ частью безмолвствует, а частью кричит «расстрелять как бешеных собак!», «распни его!» или что там ещё посоветуют сверху, после чего пьёт уже до положения риз.

Учёные в глазах толпы становятся чудаками, а то и колдунами, неосторожное высказывание – и бегом на костёр. Тут не до синхрофазотронов, очередная задача науки эпохи распада не создать что-то новое, а сохранить старое, и сохранить в первозданном виде, избегая ошибок копирования.

Мнится, что аварии последних лет связаны не с тем, что «Прогрессы» и «Протоны» плохи в принципе, а потому что современники воспроизводят технологии прошлого века с критическими ошибками. И число этих ошибок, боюсь, будет только множиться, частично из-за процесса обеднения урана, а частично из-за особенностей самого процесса копирования.

Взять хоть перевод текста «в цифру». Сканируют повесть или роман, но системы распознавания текстов несовершенны, необходима вычитка. Если вычитывающий в грамматике и орфографии не силён, он может только ухудшить качество е-текста. То ж и с космическими кораблями: перевод старой документации в электронную форму неизбежно протекает со сбоями и ошибками. Нужно вычитывать и править, но вычитывающий и правящий должен обладать огромными познаниями. Много ли таких? Не знаю. Но результаты, того и глядишь, упадут на голову.

В который раз вспоминается рассказ Днепрова «Крабы идут по острову», суть которого в том, что некие враждебные силы пытаются создать новый вид оружия: саморазмножающиеся машины. Заброшенные в тыл вероятного противника, они примутся воссоздавать себя, используя при этом стальные конструкции и вообще все железные предметы на территории того самого противника – от танков и пушек до гвоздей и кнопок. Доводить до совершенства машины решили не в конструкторских бюро, а на полигоне, острове, где эти машинки, соревнуясь между собой за металлические ресурсы, будут эволюционировать вследствие неизбежных сбоев в копировании, и в итоге выживут сильнейшие. Но эволюция пошла по нежданному пути, и сильнейшим стал механический динозавр, огромный и неуклюжий. Такого в тыл врага не сбросишь, а если и сбросишь, его тут же отвезут в мартеновскую печь.

В рассказе, как водится, есть фига, даже две: намек на неуклюжесть гигантских (читай – казённых) корпораций, это первая. Вторая – у злодейского изобретателя Куклинга во рту оказываются стальные коронки, что выдает бойца невидимого фронта с головой. Впрочем, допускаю, что эти фиги спрятал не Днепров, человек, работавший в очень серьёзных организациях (включая ГРУ), сколько природа любого талантливого текста. Он, талантливый текст, многослоен, и желание автора не способно противостоять правде жизни. Жизнь своё возьмёт!

Закат цивилизации – картина печальная, и наблюдать её лучше со стороны, с расстояния в пару тысяч лет. Подозреваю, что годы тут световые, и потому картины падения Рима и разграбление Константинополя непосредственно нас не задевают, разве что в эмоциональном измерении. А вот если ты житель Рима или живёшь с видом на Босфор, да ещё в те самые времена – дело скверное.

Так не живи тогда и там, живи сейчас и здесь! Авось и пронесёт. Ведь копирование истории тоже несовершенно, бывает, что трагедия вдруг превращается в фарс. Бывает, конечно, и наоборот, и часто бывает, но всё-таки надежда есть.

И если кому-то не нравится «Кавказская пленница – 2», пусть утешится, что не смотрит «Кавказскую пленницу – 3». Поверьте, это большая удача.

Какой вариант романа считать образцовым, если известно несколько редакций? Обыкновенно за образец берется последнее прижизненное издание: автор учёл критику, исправил недочёты, выловил блох, придал произведению верный тон, с годами его мастерство возросло, возросла и ответственность перед читателями.

Так-то оно так, но бывает и не так. Читая разные редакции «Гиперболоида инженера Гарина» Толстого, «Старика Хоттабыча» Лагина, или «Арениды» Казанцева, разницу чувствуешь сразу. Поздние редакции не то, чтобы хуже – они другие. На вкус и цвет товарищей нет. Знаю людей, собирающих только первые издания. Другие стараются собрать всё, что возможно, и затем, сравнивая, гадают, что заставило автора воскресить Зою Монроз или превратить члена профсоюза Хапугина в миллионера мистера Вандендаллеса.

А теперь представим Геркуланум, за окном двадцать третье августа семьдесят шестого года по современному летоисчислению, и человека, изучающего разные списки «Илиады» с целью выбрать лучшую.

Что бы ему посоветовать, а?

Лженаука вчера, сегодня и завтра^{505}

В тучные годы научно-технический прогресс шагает, как любили писать провинциальные журналисты даже в годы борьбы с иностранщиной, семимильными шагами. В годы тощие ползёт не быстрее улитки, материализуясь в смартфонах чёрного цвета с пятидюймовым экраном, потом с шестидюймовым, а затем опять пятидюймовым, но уже синего цвета. Прогресс!

А в годы мутные научно-технический прогресс превращается в невесть что. То есть совершенно невесть. И занимается делами, для обывателя непонятными и таинственными. Одни принимают это как должное, другие вовсе не замечают, а третьи поднимают народ на борьбу с лженаукой.

Чем отличается наука от лженауки? Перефразируя Коровьева, можно смело утверждать, что всё это условно и зыбко. Бывает, что вчерашняя наука сегодня вдруг становится лженаукой, а бывает и наоборот, и ещё как бывает!

Да вот чтобы далеко не ходить, взять марксизм-ленинизм в целом и научный коммунизм в частности. Этим наукам за годы студенчества я отдал больше часов, нежели хирургии, терапии и педиатрии вместе взятым. Возможно, преувеличиваю, и педиатрию можно вычеркнуть. Но с первого по шестой курс мы учились, учились и учились коммунизму самым обыкновенным образом: лекции, семинары, конспектирование классических работ… Да и при сдаче кандидатского минимума марксисткою философию приходилось штудировать и врачам, и математикам, и физикам.

Но вдруг оказалось, что научный коммунизм был совершенно ненаучным, что победа коммунизма неизбежна лишь в старых учебниках, и не прошла проверку практикой, которая, как говорил Карл Маркс, есть критерий истины.

Выяснить-то выяснилось, а проку? Недовложение медицинских знаний, замещенных псевдонаукой, никто восполнять не стал, и потому извините – как учили, так и лечим. Вот произойдет полная смена врачебного состава, придут молодые, марксизмом не тронутые доктора, ужо тогда и расцветёт отечественное здравоохранение. Ждите.

А как же кандидаты наук, доктора, профессора, страшно подумать – академики, положившие жизнь на лженауку? Может, их лишили степеней и званий? Ведь занимались, как оказалось, фикцией, заблуждениями. Ан нет! Все на месте. Преподают не научный коммунизм, а политологию. Опять же поступили верно. Сохранили кадры. Как знать, вдруг через какое-то время марксистско-ленинская философия опять станет единственно верной, а доценты с кандидатами тут как тут!

Или опять же научный, извините, атеизм. С одна тысяча пятьдесят девятого года в вузах СССР был обязательным предметом, а не стало Советского Союза, не стало и предмета. Вместо него будущие специалисты изучают основы религиоведения. И, как водится, кафедры научного атеизма превратились в кафедры религиоведения, сохраняя возможность, буде на то приказание начальства, перекинуться обратно и стать непримиримыми атеистами.

Но политические науки – это ладно. Многие инстинктивно чувствуют, что флюгер – дело нужное, и пенять флюгеру на то, что он поворачивается согласно дуновению ветра глупо. Это его функция – поворачиваться, и плох тот флюгер, который застыл на месте.

Но столь же инстинктивно человек чувствует, что нет наук неполитических. В любое время и в любом месте любая наука пребывает и в политическом измерении.

«Кибернетика – реакционная лженаука, возникшая в США после второй мировой войны и получившая широкое распространение и в других капиталистических странах». Про генетику тоже всё ясно: трудно признать справедливым поговорку «не родятся от свиньи львятки, а всё поросятки», если поросёнок рос, рос, и дорос до львиной должности. Нет, каждый поросёнок может стать львом, если, конечно, будет упорно тренироваться.

«Один из творцов теории относительности, А. Эйнштейн, внесший значительный вклад в разработку её конкретных физических положений, дал под влиянием махистской философии извращённое, идеалистическое толкование ряда положений этой теории. Эйнштейн игнорирует действительную основу теории относительности – правильное понимание материи. Он представляет эту теорию как вывод из некоторых, якобы условно принятых постулатов, позволяющих описать зависимость между пространственными и временными величинами…. Ошибки Эйнштейна показывают, как правильная физическая теория в условиях общего загнивания буржуазной культуры извращается и используется идеализмом. Советские физики и философы разоблачили ряд антинаучных положений сторонников Эйнштейна…»

В этом тексте (источник желающие определят сами, я же указывать не стану, опасаясь неприятностей по службе) главное не нападки на Эйнштейна, что нападки, дело житейское. Главное – обнажается методология науки: наши учёные противников не опровергают, а разоблачают! Вскрывают вредоносную сущность. Как можно верить заявлениям Имярек, если он ходил в зарубежное посольство и получил грант от чужого государства? Ах, не получил? «Так это кум иль сват и, словом, кто-нибудь из вашего же роду. Вы сами, ваши псы и ваши пастухи, вы все мне зла хотите, и, если можете, то мне всегда вредите, но я с тобой за их разведаюсь грехи».

Басня опубликована в одна тысяча восемьсот восьмом году, двести семь лет тому назад – а нынешнее положение описывает с точностью до пятого знака после запятой: кругом враги, но мы выберем кого поменьше, и на нём отыграемся. А если вместо Крылова взять Лафонтена? А если Эзопа?

Нет, как хотите, а есть что-то в теории узника Петропавловки и Шлиссельбурга, равно как и его последователей: история совсем не то, что мы о ней думаем, Иван Грозный – это Батый завтра и Сталин вчера, а народ, что народ, народ безмолвствует во все эпохи, которых не было.

И если вчера продажной девкой на зарплате наших врагов была кибернетика, завтра ею может стать арифметика. В самом деле, пересчитает какой-нибудь проплаченный негодяй (или просто вредный идиот) пенсию минус коммуналка в килограммах хлеба (объявлять хлеб излишеством и роскошью пока никто из правителей, кажется, не решался, это вам не сыр) и заявит, что в девяностом году пенсия была выше, чем в нулевом, а в нулевом выше, чем сегодня, как с ним, негодяем, бороться? А просто: объявить, что пятьсот меньше двухсот, а двести меньше ста, это и будет наша, правильная арифметика, а не заокеанская лженаука, выдуманная исключительно для разжигания, насильственного изменения и вообще.

Позитивное предложение: в рамках импортозамещения выпускать отечественные калькуляторы, которые будут считать лучше и правильнее нежели те, что работают на принципах продажной девки арифметики. Я даже такой видел лет пятнадцать назад у базарной торговки: суммы выдавал невероятные, но всегда завышенные. Самое удивительное, что это правда.

Новые идеи для нового мира^{506}

Когда я слышу сетования на то, что вот-де нет сегодня идей, способных объединить страну (а то и весь мир) и повести её (его) в светлое будущее, на ум сразу приходит старый анекдот: в переполненный трамвай входит женщина и упрекает сидящих мужчин, мол, оскудела земля, повывелись джентльмены. Мужчины же отвечают, что джентльменов полный трамвай, это мест свободных нет.

Так и с идеями. Идей у меня предостаточно, у меня средств осуществления нет. Под средствами я подразумеваю не только деньги (хотя без них – никуда), но и людей, способных эти идеи воплотить в жизнь и тем спасти и страну, и мир от возвращения в тёмные века.

Конечно, трудно назвать позитивным запрет двухлитровых баклажек пива: возьмет человек две баклажки по литру, больше мусора, вот и весь позитив. Запрет абортов тоже обойдут, тем более в век интернета: столько народных методов вдруг откроется! Или запрет на органическую еду – кого он может воодушевить, кроме электролюдей?

Нужны идеи разрешительные? Их у меня есть!

Назову только некоторые.

Идея первая: полёты усилием разума. Тут, конечно, многое придётся сделать: очистить небо от проводов, к примеру. А то ведь недолго и поджариться, особенно если высоковольтные линии. Опять же возможны обрывы, ведущие к обесточиванию целых регионов. Значит, сначала провода спрятать под землю, а летать – потом. Чтобы не было столкновения с авиалайнерами, установить предельный потолок – сто метров от поверхности земли. Ну, двести. Ещё следует урегулировать полеты над частной собственностью и секретными объектами, чтобы не раскрыть ненароком частную или государственную тайну. И важно знать, не оскорбят ли подобные полёты чувства верующих.

Наконец, главное: вдруг выяснится, что летать силой разума способны лишь пять процентов населения страны, причем способность эта не зависит ни от состояния (в смысле – капитала), ни от должности, ни от звания или сана? Товарищ генерал, например, летать не может, а старший лейтенант – запросто. Губернатор опять-таки не может, а двухсотдолларовый бюджетник может! И не потому, что генерал или губернатор хуже лейтенанта и бюджетника, а просто в силу статистики: на одного губернатора приходятся сотни тысяч бюджетников, вот среди сотен тысяч несколько тысяч летающих бюджетников и наберётся.

Да и среди губернаторов тоже один-другой сыщется, и среди генералов. Каково им придется в кругу коллег? Никто, понимаешь, не летает, даже Римский Папа, а этот летает. Выделяется. Не турнуть ли его из губернаторов в бюджетники?

Тут-то вышеперечисленные трудности с проводами и с секретными объектами и всплывут. Летать, положим, прямо не запретят, но нужно будет ждать принятия соответствующих законов. Поскольку же из лиц, наделенных правом принимать законы, способностью летать обладает малозначащее меньшинство, а, может, и никто не обладает (летунов отсеяли на стадии выборов) – боюсь, летать способные на то люди смогут лишь в специально отведенных местах, вроде конного манежа. На корде. После уплаты всех налогов и сборов. А для предотвращения несанкционированных полётов все, способные к таковым, должны будут носить опознавательные маячки вроде тех, которые надевают лицам, находящимся под домашним арестом. Взлетел – сигнал Куда Надо – санкции. Гирю-блокиратор к ноге прикрепить, на первый раз пудовую.

Идея номер два: таблетки для повышения интеллекта. Во всём мире люди страдают от собственной глупости, иногда осознавая причину, а чаще – нет. Но широкомасштабных научных исследований в этой области ведётся до обидного мало. Ну, водоросли, ну, препараты йода – но насколько они эффективны? И эффективны ли вообще? Но если удастся путём химическим, либо ещё каким повысить интеллект, и повысить заметно? Не только способность запоминать (хотя и это было бы чудесно), но и мыслить? Не хуже, чем Элджерон, но только, в отличие от мышонка, надолго, на всю жизнь? Выучить незнакомый язык? Разгадать тайны высшей математики? Найти связь между старыми девами и урожаем клевера? Понять, когда следует строить баррикады, а когда баррикады разбрасывать? Все можно постичь путем наблюдения и размышления.

Одна беда, действовать это средство будет на те же пять процентов, опять же вне зависимости от чина, должности или капитала. Разрешат таблетки к применению, или же отнесут к особо опасным препаратам, приравняв к тяжелым наркотикам?

Нет, действительно, представьте, что ваш подчинённый вдруг стал настолько умнее вас, что не просто подрывает ваш авторитет в курилке, а занимает ваше место? Или группа молодых лейтенантов приходит к власти и строит Сингапур на одной седьмой части суши (или одной девятой)? И обидно, и неконституционно, и вообще экстремизм. К тому же оскорбляет чувства верующих. Нет, не нужно. И от имеющихся умников не знаешь, как избавиться (шутка, кому нужно – знают), а тут какой-нибудь тракторист, шахтёр и майор вдруг захотят создать государство на разумных началах, как же. Только их и не хватало.

Ладно, тогда идея номер три: уменьшитель. Путем наномембранного симфолиза (чтобы понять, что это такое, следует съесть таблетку из идеи номер два) линейные размеры человека уменьшаются вдвое.

Был метр семьдесят, стал восемьдесят пять сантиметров. Соответственно, объём уменьшился в восемь раз. Было восемьдесят килограммов, а стало восемь. Какие перспективы, даже дух захватывает! Во-первых, крохотная квартирка становится квартирой огромной. Во-вторых, на одежду и обувь расходуется куда меньше материала. В-третьих, и еды нужно много меньше. Все достоинства подробно описаны у Циолковского, да только царское правительство упустило столь ценное предложение. А представьте: народ уменьшили, а силовиков – нет. Десяток-другой полицейских разгонят любой майдан, любую Болотную, отстоят Зимний дворец, почту, банки и телеграфы. А если полиция конная!

Сколько маленьких человечков сможет перевести пассажирский поезд, по сто купе на вагон? В четыре этажа? Тысячи и тысячи! Прибыль перевозчиков возрастёт, все довольны.

Признаться, последняя идея мне нравится больше всего. И чувства верующих не задеты, и законодательных препятствий я не вижу. Уменьшаемся! Быть маленьким – это хорошо, эстетично и патриотично.

Дело за учёными, хотя, полагаю, мы сумеем измельчать и без них.

Машина Возвращения^{507}

Фантастика для тех, кто выработал привычку чтения в шестидесятые и семидесятые годы прошлого столетия, есть земля обетованная, ментальное пространство, в котором можно жить долго и счастливо, а, главное, привычной жизнью.

Возьмём (чего уж далеко ходить-то) человека, родившегося в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Едва-едва заработала долговременная память, собственно, и делающая человека человеком, как в космос полетел спутник. Научился читать и писать – Гагарин, космические зонды устремились к Луне, Марсу, Венере, Леонов вышел в космос. Земная наука – тут тебе и синхрофазотроны, и открытия новых элементов, и водородная бомба на страх агрессорам и недобитым фашистам.

Призывы осваивать целину, строить гигантские электростанции, голубые города и трансконтинентальные железнодорожные магистрали падали на благодатную почву: у каждого был дядя, старший брат или знакомый, который и строил Братск, Саяно-Шушенскую электростанцию или ездил студентом на целину.

Да и на бытовом уровне на смену Ли-2 пришёл Ил-14, а затем и замечательный Ту-134, хочешь – летишь в Таллин, Ригу, Вильнюс, Ленинград, Кишинёв, Киев, Ереван, Тбилиси, Одессу, Симферополь, Сочи (это куда я сам летал), хочешь – куришь (были такие сигареты, тридцать копеек пачка), испытывался сверхзвуковой Ту-144.

Телевизор из маленького черно-белого «КВНа» с линзой превратился в сверхнадежный «Рекорд-64», а затем и в цветной «Рубин», Московской области служила Останкинская башня, стране – космическая система.

А радиоприемники… Хочешь – «Спидола», хочешь – крохотный, не больше спичечного коробка «Микро», вставил наушник в ухо – и слушай. Девочки могли выбрать «Эру», в виде серьги, но девочки радио увлекались меньше. Зато любили танцевать под шикарные и по дизайну, и по звучанию «Ригонды», «Виктории» и прочие фестивали, заключавшие в себя весь мир, от Австрии до Японии.

И всё это создали Великие Старшие за детство одного поколения. С пятьдесят пятого по семидесятый год, пятнадцать лет, аккурат в детство и уложились.

Жизнь после школы представлялась бескрайней и полной чудес. Фантастика ближнего прицела, даже не фантастика, а научно-популярные издания обещали в самом ближайшем будущем и лунные поселения, и полное исцеление от рака при помощи открытия Манфреда фон Арденне, хоть и немца, но нашего немца, сознательного. Пусть не бессмертие, но законные сто пятьдесят или даже двести лет каждому, родившемуся после войны обещали если не прямо, то обиняками («нормальная продолжительность жизни млекопитающего равна возрасту завершения полового созревания, умноженному на десять»).

Но получилось то, что получилось. Опять же для наглядности можно взять детство, начиная с двухтысячного года и по наши дни. Много ли нового?

В небе те же «Ту-95», готовые крейсировать вдоль границ недружественных стран столько, сколько будет нужно. Международная космическая станция как летала, так и летает (но есть опасения, что…), Интернет как существовал, так и существует (но есть опасения, что…), телевизор как принимал двести программ, так и принимает (но есть опасения, что…), у богатого соседа как был шестисотый «Мерседес», так и остался, разве чуть-чуть буковки поменялись (но есть опасение, что…), а в магазине и колбасу, и кока-колу можно купить без очереди (но есть опасения, что…).

То есть если раньше у школьника было ощущение, что страна несётся на экспрессе в счастливое будущее, то сегодня школьник чувствует себя сидящем в придорожной кафешке. Нет, не так: дорога кончилась этой самой кафешкой. Впереди туман, как в романе Стивена Кинга, и идти в этот туман никакого резона не видно: гамбургеры, хоть и второй свежести, покуда есть, кока-кола, опять-таки, есть, и покрепче тоже нальют, а из тумана то гигантские, с аиста, комары прилетают, то потянет духом зело противным, то ли химией, то ли могильником, сразу и не поймешь. Лучше посидим за столиком в тесноте, да не в обиде – хотя обиды растут и на понаехавших, и на всяких.

Фантастика шестидесятых-семидесятых годов была преимущественно представлена романом техническим и географическим: первопроходцы на фотонном звездолете (с описанием принципа действия важнейших узлов) осваивают окрестности нашей системы, а затем и отдаленные уголки галактики. Фантастика сегодняшняя всё более есть перепев сказки о Бове-королевиче: война с драконами всех мастей ради прекрасных принцесс и половинок царств. Из принцесс составляется гарем, из половинок царств – империя, и вот сижу я, всех змеев убивший, на троне, и гадаю, что делать: то ли прежнего соратника головы лишить, поскольку мне чудится, будто он на ту голову мою корону примерить хочет, то ли курс омоложения пройти и за новыми принцессами и царствами отправиться.

Что любопытно: любители старой, технической, «твердой» фантастики редко увлекаются фантастикой новой, считая её побасёнками для инфант и инфантилов, любители же фантастики современной пролистывают описания гиперпространственного двигателя на двенадцати радиолампах и восьми транзисторах, как не имеющих эстетической ценности.

Кстати о ценностях: в ожидании ремонта стоит в уголке моего кабинета, крохотной комнатки с четырьмя книжными шкафами под потолок и двумя столами, один компьютерный, а другой просто письменный, радиола «Ригонда» и ждёт своей судьбы: выброшу я её или оставлю, как предмет интерьера. Увы, она давно сломана, а искать умельцев, способных её восстановить, нет ни времени, ни смысла, потому, верно, оставлю, но как мебель. Напоминание о другом мире.

Порой мне кажется, что дело было так: в процессе эксперимента по нуль-транспортировке что-то пошло вкось, и меня забросило в аппендикс истории. Помните, в «ПНВС»: «Он загребёт все материальные ценности, до которых сможет дотянуться, а потом свернет пространство, закуклится и остановит время». Вот в процесс сворачивания пространства-времени я невзначай, мимолётно и угодил. Знаю, где-то в ином, моём по рождению измерении идёт нормальная жизнь, Быков летит к Трасплутону, комсомольцы строят город под куполом Антарктиды, дети всего мира едят яблоки, персики и мандарины, выращенные в Большом Сахарском Оазисе (площадь шесть миллионов квадратных километров, урожайность превосходит все ожидания), а я готовлюсь к нуль-транспортировке то ли в Магелланово Облако, то ли в Туманность Андромеды – Всепланетная Академия должна принять решение ко дню летнего солнцестояния.

Попытаюсь вырваться. На всякий случай прощаюсь: вдруг братья по разуму с той стороны портала не сумеют построить Машину Возвращения, и окажусь я – Нигде.

Лечу!

Царская газета и номерные станции^{508}

Для тех, у кого телевизора не было, либо тот находился в ремонте (телевизоры, особенно цветные, ломались не так уж и редко), киносеанс начинался с киножурнала «Новости дня» или ему подобного. За десять минут зрители получали ясное, со знаком качества, представление о том, что происходило в стране и мире.

Новости Страны Советов диктор читал вдохновенным бодрым голосом, шла ли речь о принятии встречного плана работниками Октябрьской железной дороги или открытии новой школы в отдаленном памирском ауле. Соответственно и музыка была бравурная, зовущая к новым рубежам, обыкновенно марш.

Новости из дружеских стран подавались тоже позитивно, хотя градус пафоса и снижался с сорока до восемнадцати или шестнадцати, а если речь шла о Румынии или Югославии, так и вовсе до девяти.

Капитализму же непременно сопутствовала тревожная музыка, да и диктор вещал скорбно то о преступлениях буржуазной военщины, то об ужасах безработицы, то о землетрясениях, наводнениях и пожарах, которые случались, разумеется, лишь в странах капитала. Иногда, впрочем, голос диктора теплел, и все понимали: сейчас на экране покажут антивоенный митинг или забастовку шахтёров.

За годы прогресса телевизорами обзавелись все желающие, ломаются они редко, но звукоряд сохранился: наши – это победные марши, а чужие – бетховенская судьба стучится в дверь.

Поскольку союзные страны вдруг с нами раздружились, и Россия пребывает в гордом робинзонстве, середины нет: кто не с нами, тому Бетховена. Поводов для бравурных маршей тоже немного: ни встречных планов, ни новых школ не то, чтобы совсем нет, но не они задают тон нашей жизни.

И потому сегодня на слух определить, идет ли речь о России или Нигерии, трудно. Необходимо вглядываться в экран. В Нигерии больше солнца, слонов и гиен, в России зимой бывает снег, а гиены пока в диковину.

Некоторые, правда, говорят, что телевизор не включают вовсе, но мне кажется, что это перебор. Зачем тогда покупали? Всё равно, что гордиться тем, что душ в квартире есть, но мы им не пользуемся.

Да, Интернет. Но Интернет сегодня либо то же телевидение, только в профиль, либо ОБС. Народные новости чем плохи? Народные новости плохи тем, что рейтинг доверия к ним определяется именно верой, а не знанием. Вот я верю, что гражданин Икс – честный человек, и буду верить всему, что он скажет, не требуя доказательств: что люди ходят на руках и люди ходят на боках. Да и какие у гражданина Икс могут быть доказательства, кроме ссылок на гражданина Игрек, которому уже он безоговорочно верит?

Нечувствительно я пришел к выводу, что в целом уровень доверия к источнику информации в масштабах страны совпадает с уровнем доверия к валюте этой страны. Если денежная единица страны слаба, если за нее можно схлопотать плюху, то и средства массовой информации этой страны, скорее всего, тоже находятся где-то на уровне плинтуса. Ведь устойчивость валюты проистекает из уровня экономики, а экономика зависит не только от выплавленной стали и выработанных киловатт-часов электроэнергии, но и от понимания, как этой сталью, электричеством и прочим шиншиллием распорядиться. При одинаковых умственных способностях правительств адекватность принятого решения зависит от трезвости взгляда на окружающую действительность, «которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них».

Если взгляд трезв, то и выводы, скорее всего, будут трезвыми. Если же мороки лжи и пропаганды застилают объективную реальность, то сколько нефти не продавай, стали не выплавляй и шиншиллия не добывай, проку выйдет немного, и за рубль будут давать один пенс или около того — и это с учётом гигантской деноминации девяносто восьмого года. Если же посчитать все деноминации, которым подвергся рубль за последние сто лет, то картина получается совершенно невероятная. А все-таки она вертится. Где «The Times», а где – ну, нет, названия не укажу, дабы не задеть чувств верующих.

Со времен Бонч-Бруевича в каждой губернии на главном колбасном (молочном, хлебном, пивоваренном, ликероводочном, табачном и т.д.) комбинате помимо цехов, производящих продукцию для населения, были и отдельные линии, ориентированные на кормление руководства. Вместо перемолотых органов, название которых я тоже не буду упоминать из опасений отбить остатки аппетита, в колбасу для руководства клали первосортное мясо, натуральный шпик и подлинные пряности. Результаты налицо даже и в буквально смысле. И я со школьных лет подозревал, что помимо СМИ, существуют и СИР, сиречь средства информации руководства, в которых качество информационной продукции отличается от общетелевизионной, как свежевыловленный и тут же приготовленный камчатский краб от крабовых палочек, сделанных к новогоднему столу дорогого россиянина где-нибудь в Подмосковье из отходов производства. Тех же перемолотых… вы догадались.

Подозревал, но не находил. Не считать же продуктом первого сорта всякие «Вестники иностранной служебной информации ТАСС», представляющие собой урезанные обзоры зарубежной прессы, то есть продукт явно вторичный. Ну, да, были ещё и сводки госбезопасности, оперирующие слухами и сплетнями, собранными при помощи агентуры добровольной и не очень, но это опять-таки самодеятельность, не подкрепленная ни журналисткой школой, ни сопоставимой с зарубежными институтами материальной базой, ни конкурентной борьбой.

Главным же недостатком являлась та самая закрытость информации. Напишут, что в селе Догоняйловке восемьдесят пять процентов населения радостно встретили весть о повышении цен на водку, и как проверишь? Да и не хочется такие вести проверять, обижать людей недоверием.

А в результате нередки конфузы. Саддам наш Хусейн, тоже, поди, верил, что народ в едином порыве… верные генералы… трусливые американцы… А кончилось всё виселицей. Да и Николая Романова не ленинские боевики арестовали, а свои же золотопогонные генералы и где – в ставке верховного главнокомандующего! А ведь ещё накануне читал сводки о «верных, не знающих сомнений…», кинохронику смотрел, и тапёр, верно, играл что-то бравурное: «Гром победы раздавайся!» Вот он и раздался.

Разве что белый шум наблюдать, номерные станции слушать? Знать бы код…

Как сделать население счастливым: примерный прожект в тысячу слов^{509}

Депрессия – штука крайне неприятная. Это не только плохое настроение, что и само по себе скверно. При депрессии резко снижается эффективность мышления. То, что вчера выходило играючи, составление экономического прогноза на август, партия в шахматы на звание чемпиона Гвазды или написание романа, превращается в мучительный труд с ещё более мучительным результатом: прогноз возвращают с резолюцией «Как экономист – полное г….», партию можно сдавать уже на пятнадцатом ходу, а роман, как осёл, остановился, едва выйдя за первую главу, и ни тпру, ни ну. «Иа! Иа!» – и больше ничего. Не хотят слова складываться в абзацы, хоть плачь, хоть пляши, хоть кол на голове теши. И, наконец, третья сторона депрессии (это ж не монета, скорее, пирамида): физическая немощь. Нет сил не то, что в горы пойти, пугает даже обыкновенная равнинная прогулка вёрст этак в семь, восемь. Да что прогулка, улицу перейти – и то уговариваешь себя час или три – на той стороне гастроном, а в гастрономе хлеб, соль и спички. И ещё много чего заманчивого. Но не тянет, а тянет лишь занавесить окно, лечь на диван и лежать, лежать, лежать.

Медицина предлагает разные способы борьбы с депрессией. Например, поменьше спать, а иногда и не спать вовсе. Встречать рассвет в горах, а там, где гор нет – на берегу моря, если же и моря нет – в поле. Совершить кругосветное путешествие под парусом в компании верных друзей. Перейти на другую работу, более увлекательную и лучше оплачиваемую. И, наконец, таблетки.

Все это хорошо, да только не всегда доступно. И кругосветное путешествие, и новая интересная работа для типичного гваздёвца это как раз то, о чём он и мечтает в полудрёме на диване, ещё глубже погружаясь в омут депрессии. Нет, чтобы заняться делом: устроиться на «Скорую помощь» хоть врачом, хоть водителем, на что учился. Или сторожем на стройку – и депривация сна мотивируется, и деньги какие-никакие, а заработаешь, что тоже улучшает настроение.

Однако сознаю, что совет мой – не панацея. В лучшем случае принесёт временное улучшение, в худшем же выяснится, что нет вакансий на «Скорой», потому что «Скорой» тоже нет, равно как и строек, где требуются сторожа.

Есть и другой метод, который, как водится, на виду, и который никто не замечает. В Книге Экклезиаста ведь написано: «во многих знаниях многие печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Исходя из этого, следует и действовать, а именно: уменьшать содержание знаний в отдельно взятой голове.

Когда-то я мечтал о таблетках гениальности. В действительности же нужны противоположные средства: таблетки простоты. Чтобы после курса лечения в голове оставались знания на уровне второго класса современной школы. Можно не спеша прочитать указ или постановление, можно подписаться на государственный займ обустройства новых территорий. А можно и без этого обойтись, пиктограммами, и тогда грамоту и арифметику помнить вовсе не нужно. Живи – не тужи. Включи телевизор, и радуйся.

Хотя, конечно, сегодняшнее телевидение радует мало, поскольку руководствуется устаревшей теорией обострения борьбы с заграницей по мере приближения к полному счастью. Но о том, и о теории новой, если получится, напишу потом. По одной хвори за раз.

Нет, кому-то придется взвалить на себя бремя грамотности, но это – как жребий на солдатчину. Если семья богатая, или барин добрый – найдут охотника с чужого двора, с чужой деревни, с чужого государства, наконец. Но обыкновенно обходятся своими силами.

Ребёнка лет семи отдают в волостную школу, где и учат четыре года по программе, схожей с сегодняшней. Окончивший школу получает чин образованца и возвращается к барину. Единственно, что даёт чин, – право выхода на волю после тридцати пяти лет службы. Многих ли придётся рекрутировать в образованцы, обрекая на бобыльство? Одного образованца на сто душ, полагаю, будет достаточно, чтобы растолковать распоряжения помещика, записать трудодни, учесть выходы на субботники и тому подобное; на образованца же можно возложить лечение населения по справочнику, проведение опросов и прочие повинности в том же роде. Если поместье большое, на тысячу душ или более, при помещике образуется нечто вроде совета в десять образованцев, а то и в пятнадцать – вполне достаточно, чтобы одобрение барской воли подтверждало её легитимность. Разумеется, образованец не освобождается от главных народных повинностей, но обыкновенно переводится с барщины на оброк. Впрочем, в страду и образованца не грех выгнать в поле, а вне страды – послать перебирать капусту в хранилищах барина: гнилую – на общий стол, крепкую – на барский. Или на продажу.

Нового рекрута брать нужно не ранее, чем прежний образованец умрёт или предпочтёт по выслуге лет уйти на вольные хлеба. Чтобы не было перерыва, следует создать губернский образованческий резерв на принципах самоокупаемости – пусть, пока не возникнет нужда, образованцы-резервисты укладывают тротуарную плитку или ухаживают за газонами.

Остальной же народ тоже ходит в школу четыре года, но, во-первых, по месту жительства, то есть в своём же селе или даже деревеньке, не отлучаясь от семьи, во-вторых, в школе они совершенствуются нравственно, и вместо чтения, письма, арифметики и начатков географии с экономикой, изучают прилежание, послушание, усердие, пение. Столярные работы для мальчиков, швейные для девочек. Много времени отводят подвижным играм: бабки, лапта, бег взапуски, плавание, гимнастика, игра в мяч должны создать из ребенка атлетически развитого человека. Не обремененный книжной учёностью, человек одиннадцати лет вступает на трудовой путь – и никаких депрессий на протяжении простой и честной жизни не испытывает. Напротив, он всегда бодр и весел, поскольку совесть чиста, трудится усердно, но без надрыва (оно и барину не выгодно надрывать пожизненного работника), а отдыхает идиллически: девки поют и водят хороводы, парни на выгоне гоняют мяч, а в светские праздники устраивают матчи село на село. Число увечий много меньше, чем при кулачном бое, а чести больше. Некоторые помещики тратят большие деньги на покупку особо отличившихся в мячевой игре, и им приходится напоминать, что во всём хороша мера.

Сами же помещики, увы, счастливы куда менее, нежели доверенный им народ. Помещику средней руки, хочешь, не хочешь, а нужно учиться по программе гимназии полных восемь лет, и тут ни взятки, ни покровительства не помогают (хотя наветники и утверждают, что многие только числятся при гимназиях, сами же пребывают в родовых имениях, где и хороводы водят, и в бабки играют, разумеется, на ролях заводил).

Окончивший полный курс лицея получает чин губернского секретаря, а если с отличием – то и коллежского, и потом, в зависимости от проявленного усердия, продвигается вплоть до надворного советника, при исключительных талантах и отменной верности – до статского советника.

Магнаты, владельцы тысячи душ и более, должны завершить университетский курс и получить степень кандидата. Тяжек и суров их путь: им придётся во славу Отечества иметь дело с иностранцами, продавая им ценнейшие лес, пеньку, ворвань и прочие богатства нашей державы, закупать же образцы тех товаров, которые покамест у нас производятся в недостаточном количестве или не производятся вовсе за ненадобностью, познавая обманы и злосердечие, характерное для жителей иноземья.

Такая изнурительная служба почти наверное послужит причиной депрессий. Что делать, положение обязывает. Утешать их должно то, что по выходе в отставку им будет производиться за счет казны курс возвращения к природе, и дни свои они закончат в полном, натуральном, а, главное, заслуженном счастии – том счастии, что даётся простому народу уже по праву рождения.

Как нам победить весь мир: второй июльский прожект^{510}

Девятого июля одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года Иосиф Сталин, будущий великий вождь мирового пролетариата, корифей всех наук и лучший друг физкультурников, а тогда лишь первый среди равных, выдвинул положение: реакционные классы не уйдут добровольно с исторической сцены, а, напротив, по мере продвижения страны к социализму, станут сопротивляться, и чем ближе страна будет к социализму, тем отчаяннее будет сопротивление. Коль враг настроен сопротивляться, нужно этому настрою противостоять самым решительным образом, в противном случае социализм обречён, нес па, товарищи?

Нравится кому-либо, нет, а товарищ Сталин был решительно прав. Правоту видно всякому, стоит лишь выглянуть в окно, пройтись вдоль улицы или посмотреть квитанцию по коммуналке. Нет социализма, кругом один капитализм. А почему? Потому что потеряли бдительность. Размякли. Погрязли в благодушии. Это я ещё мягко выражаюсь, применительно к правилам написания публичных текстов.

С другой стороны, понять обывателя тоже несложно. Постоянное напряжение классовой борьбы изматывает. Вчера пушки вместо масла, сегодня пушки вместо масла и завтра пушки вместо масла – начинаешь по маслу скучать. Атомной бомбой пашню не вспашешь, гаубицу на хлеб не намажешь. А чтобы и пушки, и масло – выходило не очень, и если в Москве и булки, и масло ещё водились, то провинции уже приходилось выбирать: либо кофий, либо хлеб с луком. С другой стороны, быть может, стоило только потерпеть, и не то, что кофий, а лучшее в мире вологодское масло вернулось бы в Гвазду, Лисью Норушку и прочие провинциальные города и сёла? Но начальство решило, что хватит бороться, что пора изменить курс, сесть на мягкое и наслаждаться текилой с пармезаном. Получилось то, что получилось. Мы начальству перечить не смеем, тем и знамениты.

Книгочею тяжело быть оптимистом и потому, что он знает прошлое. Взять хотя бы творчество Глеба Успенского. Где не раскрой книжку – всюду день сегодняшний. C поправкой на стиль, потому что за полтора прошедших века от длинных предложений публика отвыкла, ей подавай фразы коротенькие, чтобы в телефоне умещались. Вот и мне Word постоянно пеняет на то, что слишком длинные предложения. Но потерпите, вчитайтесь в суть, да хотя бы вот:

Но это так… Мысли впрок и под спуд. Возвращаясь ко дню сегодняшнему, видишь, что в данный исторический момент обостряется борьба не между классами (за призывы к классовой борьбе недолго и под суд угодить), а между… даже не знаю, между кем, но борьба идет нешуточная. Весь мир против нас, но почему? Там правит капитал и здесь правит капитал, там поклоняются златому тельцу и здесь поклоняются златому тельцу, там смотрят пятого «Терминатора» и здесь смотрят пятого «Терминатора», в чём разница? Разница в чём?

Оставлю решение этого вопроса компетентным органам, а то, чувствую, дойду просто чёрт знает до чего. И вообще, я пришёл с позитивной идеей – как нам победить весь мир. Причем малой кровью, чтобы побольше времени и сил оставалось на выращивание булок с маслом, но без мака.

Для этого нужно весь мир отменить. Только и всего.

Не физически отменить, хоть бы и хотелось, это и дорого, и, боюсь, недостижимо. Следует отменить его ментально. Разъяснить, что мир (в смысле – заграница) – это не более чем обман разума, оптическая, акустическая и осязательная иллюзия.

Сделать это нетрудно, благо есть примеры и в прошлом, и в настоящем.

Нет, никаких глобусов России: сама идея о шарообразности Земли чревата вредомыслием. Исправить карты? Заманчиво, конечно: Панама, Мексика – и сразу Ледовитый океан, но и Панама с Мексикой нам не нужны.

Проще нужно быть. Проще и шире.

Следует полностью – подчеркиваю, полностью – изъять из программ отечественного телевидения и прочих СМИ само понятие внешнего мира. Есть Россия, есть Абхазия, есть Осетия, есть (возможно) Беларусь, и всё. Остальное – выдумки больных людей. Которых из соображений человеколюбия следует лечить проверенными средствами: смирительными рубашками, лечебным голоданием, трудотерапией и обливанием холодной водой. Оно и дешевле выйдет, нежели всякие таблетки из несуществующих стран.

Интернет? Какой интернет? Вредный миф, вызывающий душевные болезни. Будет, непременно будет создана российская сеть цифрового сообщения, но не сразу, а по сегментам. Лет через пять для жителей Садового Кольца, ещё через пять – Большой Москвы, ещё через пять для Санкт-Петербурга, пятилетку спустя сети обеих столиц объединят, а в дальнейшем и другие города получат доступ к новейшим достижением родной мысли.

Что делать с книгами? То, что уже делают: ликвидировать библиотеки (как пишут, каждый день, включая выходные, в стране закрывают одну-две библиотеки), уменьшать тиражи книг бумажных, перенося всё в цифру. Ведь чем хороши цифровые книги? Цифровые книги хороши тем, что без соответствующего приспособления прочитать их нельзя. Вот я сейчас готовлю материал для собственного собрания сочинений (третий том которого, «Брюсова жила», вышел на этой неделе), ищу старые рукописи, а они у меня на дискетах! Таких маленьких тефлоновых квадратах, которые нужно вставлять в так называемые дисководы. Пока дисководы можно найти в продаже, но если наложить санкции на FDD… наложить санкции на е-книги… на ноутбуки… на десктопы… да на всё, что производят в несуществующих странах!

Сегодняшняя техника недолговечна, планшетники умрут первыми годика через два, много через пять (выйдут из строя аккумуляторы), затем настанет черёд ноутбуков, дольше всех продержатся десктопы, но и это можно ускорить, ликвидировав подачу электричества в избы, квартиры и прочие жилища податных сословий.

А можно поступить иначе.

На днях в ленте новостей прочитал про жителя воронежской губернии, установившего на компьютере скачанные откуда-то программы. Теперь ему грозит «двушечка». Всё, всё зрит государево око. Но этого мало. Я, будь царём, непременно бы повелел провести сертификацию всех домашних компьютеров. Разумеется, за счёт владельцев этих компьютеров. Тысяч по десять с компьютера, или как решит Дума. За каждую обнаруженную нелицензионную программу ставил бы человека перед выбором: идти в тюрьму или уплатить соразмерный штраф. И я – добрый царь, и казне изрядная прибыль.

Чтобы сдать компьютеры Куда Следует, отведу месяц – люди могут быть в отпуске, в командировке, я же добрый, понимаю. В отдельных случаях дозволительно прислать телеграмму, так, мол, и так, в связи с тем, что нахожусь на зимовке, прошу вскрыть мою квартиру и взять компьютер на проверку. Оплату вскрытия квартиры и транспортировки компьютера гарантирую. Подпись. С подлинным верно, начальник зимовки.

Ну, а сколько займёт проверка, столько и займёт. Год, три, десять, как получится. Компьютеров много, а у людей и без того дел предостаточно. Впрочем, по тройной цене проверка пойдёт вне очереди.

Для несознательных граждан, страдающих правовым нигилизмом или патологической забывчивостью – подворные обходы полиции и местных активистов. Не нашли дома компьютера – ешь, пей, веселись, а нашли – пеняй на себя.

Думаю, через каких-нибудь десять лет общество очистится от нехороших иллюзий.

«Начинается Земля, как известно, от Кремля» – писал Маяковский.

Я же добавлю: Кремлём и кончается.

Капсула времени^{511}

Полвека назад при закладке особо замечательных строений – гидроэлектростанций, дворцов пионеров, заводов и каналов – часто помещали в соответствующее место и «капсулу времени» с посланием к будущему. Так и писали на оболочке – «Вскрыть в 2017 году». Почему выбирали этот срок? Так ведь столетие Великой Октябрьской социалистической революции.

Если в тысяча девятьсот шестьдесят пятом коммунизм представлялся на расстоянии марш-броска, ну, двух марш-бросков, то усомниться в том, что к две тысячи семнадцатому году рубеж будет достигнут, мог только сильно не наш человек.

Просто не наши люди выдумывали романы об Империи Зла, где всякие Форкосиганы и Юрии Безумные в потаенных уголках вселенной строили Звезды Смерти. Это солидно – Звезда Смерти. Заставляет считаться. Значит, уважали.

Будут ли дожидаться назначенного срока, две тысячи семнадцатого года, или вскроют капсулу времени сейчас, боюсь, разочарования не избежать. Помните, Остап Бендер и Киса Воробьянинов, распотрошив восьмой стул, обнаружили капсулу времени, а в ней табличку: «Этим полукреслом мастер Гамбс начинает новую партию мебели. 1865 г. Санкт-Петербург». И никаких бриллиантов. Боюсь, бриллиантов не будет и завтра. Да и с чего бы?

А идеи, что идеи… В реплике «средств нету, господа, так что идеи наследуем» гораздо больше позитива, чем кажется на первый взгляд. Уж лучше быть без средств, но с идеями, чем без средств и без идей. Что такое человек без идей? «Незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нём заботились» (вот так всегда – всё уже написано до нас).

Порой, начитавшись и насмотревшись фантастики, начинаешь думать, что и в самом деле в шестидесятых годах американцы, и не только они, получили дары из будущего или от инопланетян. Вместе с планом на ближайшую тысячу лет: PC, PC XT, PC AT, 386, 486, Pentium и так далее. 1G, 2G, 3G, 4G и опять так далее. А у нас то ли червоточины не нашлось, то ли будущего нет. Вот и получается – там фотографии Плутона, а тут импортозамещение шила на мыло, причем мыло (творог, сметану, сыр, мороженное и прочее) ведь тоже делают из привозного пальмового масла, и выходит, что зависимость от Франции и Германии поменяли на зависимость от Индонезии и Малайзии. Воля ваша, а по мне зависимость от Индонезии и Малайзии ничем не лучше зависимости от Германии и Франции. Впрочем, и не хуже тоже.

Ладно, не прислали нам потомки секреты высоких технологий, и не прислали. Своим умом дойдём. Лучше от настроений иждивенческих я перейду к настроениям конструктивным. Может, стоит помочь предкам и самим себе в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году?

Червоточину, положим, я нашёл, под Воронежем, в закрытых подземельях замка принцессы Ольденбургской. Но закавыка в том, что время и пространство образуют затейливые связи, в результате через российскую червоточину можно посылать лишь те предметы и даже технологии, которые произвели, развили, довели до кондиции на территории России (через французскую – французское, через американское – американское). То есть если процессор считается нашим, но произведен в Тайване, то шалишь, не пролезет в червоточину, равно и как бы наши электронные книги и как бы отечественные смартфоны. И работы Гейма, Новосёлова и Кацнельсона тоже в прошлое не передашь. Вот я смотрю, оглядываюсь окрест себя и думаю: что бы послать… ну, не себе, кто я, червь незначащий, а Юрию Владимировичу Андропову, пожалуй, последнему из рыцарей коммунизма, способному повести страну ленинским курсом (при всей неоднозначности определения этого курса).

Смотрю, и ничего толкового найти не могу. Я Андропову даже лекарств действенных передать не могу, потому что лекарства эти есть либо зарубежное производство, либо зарубежная идея. А чаще и первое, и второе. «Воскресин» же и прочие инновационные препараты, полученные путём настаивания на святой нановоде вишнёвых косточек, или целебные браслеты из заряженного чугуния ему помогут вряд ли.

Конечно, я сознаю ограниченность собственных знаний, и рассчитываю не на себя, а на всю Россию. Итак, вопрос к России: какие национальные технологии или даже изделия стоит послать из дня сегодняшнего в одна тысяча девятьсот восьмидесятый год, да не шутки ради, а чтобы укрепить Советский Союз в целом и Российскую Федерацию в частности? Чтобы взять, да утереть нос американцам, немцам, японцам?

Танк «Армата»? В червоточину он пролезет, спору нет, но чего-чего, а танков Юрию Владимировичу Андропову хватало. Да и пусть «Армата» сначала госприёмку пройдёт, а то помню я «Клипер», «Русь», макеты впечатляют, а до полётов дело так и не дошло. А проект «Спираль», детище шестидесятых? Фантастика!

Или всё-таки послать идеи? Какие? Лет двадцать ищут государствообразующую идею, а получается хуже, чем футбол. В восьмидесятом году государствообразующей идеей представлялось построение коммунизма, сначала в отдельно взятой стране, а затем и во всём мире. Никто эту идею не прятал, напротив, писали аршинными буквами: «Наша цель – коммунизм».

А что пишут сегодня? Опять прошу помощи зала.

Сам же пока думаю послать коротенькую записочку: «Фабио Капелло – деньги на ветер»!

Представляю, как будут искать скрытый смысл учёные в штатском, ворошить страну в поисках Фабио Копелло, а в итоге таинственное послание века выльется в пустяк. Хотя десять миллионов долларов или около того – совсем не пустяк. На эти деньги можно отремонтировать пару-тройку сельских больничек, поставить какую-никакую аппаратуру, да хоть простыней купить северокорейских. А можно просто отдать деньги, а простыней не дожидаться. Скажут, что все деньги перечислили, да вот поставщик подвёл. А вилла на Кипре – так это на дедушкино наследство, дед с пенсии скопил.

Советский Союз, как известно, предоставил невозвратных кредитов той же Северной Корее на одиннадцать миллиардов долларов, и если бы только Северной Корее… А доллар в восьмидесятом году был покрепче, чем ныне. Верно, у политиков были на то причины. «Начальство имеет тонкие виды, даром что далеко, а оно себе мотает на ус».

Вот мне и хочется знать: мотает или не мотает? Видели, что Третий Рим падёт безо всякого приступа, и на руинах Колизея пьяненькие пастухи будут пасти разный рогатый скот, но непременно с выкриками «Встанем с колен и зададим всем по первое число», и, слушая эхо, принимать величественные позы? Или считали, что всё идёт по плану, что народ баловать не нужно, а деньги, если вдруг случатся, следует немедленно отдать кому-нибудь. Главное, чтобы навсегда.

Не решив проблем прошлого, нельзя браться за проблемы настоящего, поскольку только потянешь за ниточку, она в прошлое и ускользнёт. Как леска, цепляющаяся за корягу, и сколько раз удочку не забрасывай, всегда одно и то же.

Много коряг на дне нашего пруда.

Ещё одна кривая тропинка в будущее^{512}

В относительно недалёкие времена, в период правления Леонида Ильича Брежнева, съездить за границу, поглазеть на Карлов Мост или башню Эйфеля было сложно, но не невозможно. В Прагу попроще, в Париж посложнее. Купить путёвку, если есть деньги и если дадут разрешение, да и с Богом. Функцию последнего сначала выполняли дирекция, партком, местком. Получил благословение – молодец, теперь на комиссию в райком партии. Если ты дворник, водитель или санитар (я имею в виду медицинское учреждение), придирок не будет, напротив, будет гордость за рабочего человека. Но если ты доктор, в смысле лекарь, в Прагу тебя, пожалуй, пустят (если скромен и не языкаст), а вот в Париж – не обязательно. Вдруг физиономия не понравится, форма носа или ещё чего-нибудь. А, бывает, лицо самое что ни на есть славянское, но болтлив и насмешлив – куда такого, кроме как в колхоз на уборку картофеля или сахарной свеклы? Бывает, вообще претензий нет, но путёвку нужно дать другому – и тоже пиши пропало. Уличат в незнании международной обстановки, общей неразвитости, неначитанности и отправят домой. Не беда. Не увидел Париж, и не увидел. Зато деньги сэкономил. Можно жене шубу купить, если, конечно, повезёт с шубой.

Ну, а если я и международную обстановку знаю, и начитан, тогда как? Тогда спросят фамилию второго секретаря португальской коммунистической партии. Или парагвайской. Или таиландской. Может, у таиландцев и должности такой нет – «второй секретарь коммунистической партии», но ведь наверное не знаешь. В чём и признаёшься: не знаю. Ну, видишь сам – плохо ориентируешься в делах братских компартий. А то, что Париж ни разу не Таиланд, да и сам я не коммунист, к делу не относится.

Вспомнились те недалёкие (а, пожалуй, уже и очень близкие) годы потому, что на днях попался материал о знаниях студентов самого известного университета страны – МГУ. Если не клевещут (клеветникам прежде много воли дали, но погодите, ужо…), то большинство не то, что секретаря португальской компартии не знают, они не тверды в том, куда впадает Волга и вращается ли Солнце вокруг Земли, или Земля вокруг Солнца.

Опять же школьные олимпиады огорчают. Некогда наши дети блистали золотом, сегодня и серебру рады, а завтра мы олимпиады возьмём, да и бойкотируем. Из опасений утратить высокую детскую духовность.

Читать меньше стали. Пишем с ошибками, и что пишем! Таблицу умножения большинство знает понаслышке, сложить сорок восемь и сто пятьдесят два в уме сумеет не всякий.

И, наконец, ЕГЭ. Планку опускают и опускают, и скоро будет она аккурат вровень с плинтусом.

Обеднение урана сказывается, не без того. Если центрифуга жизни год за годом отбрасывает за пределы отечества математиков, экономистов, физиков и литературоведов, то и дети математиков появляются там, а не здесь. Да, узок круг этих математиков, да, страшно далеки они от денежных потоков, но ведь и уран-235 составляет менее процента от общего количества урана в руде. Убери эти «менее процента» – и цепной реакции не будет. Ни мирного атома, ни военного.

Хотелось бы, конечно, точных знаний. Состояние медианы – умнеет она, глупеет или колеблется вместе с линией партии? Существует он, генетический груз, или это выдумка реакционеров, облыжно именующих себя учёными?

Если генетику и кибернетику, пусть и с опозданием, признали полноценными науками, то вот с евгеникой не всё так ясно. Нацистское прошлое, видите ли, мешает. То, что евгеника, как наука, зародилась примерно тогда, когда в России отменили крепостное право, как бы и не в счёт. Двойные стандарты, понимаешь. Взять ракетостроение – штурмбанфюрер СС Вернер фон Браун стал уважаемым американцем, несмотря на то, что завод в Пенемюнде использовал труд военнопленных, да и «Фау-2» несли не научные приборы в небеса, а смерть и разрушения на головы союзников. Так что нацизм нацизмом, а наука наукой.

Что-то с евгеникой неладно. Быть может, ее перевели в разряд наук герметических? Чем человек хуже свиньи? Вроде бы даже лучше. Но над свиньями работают институты и академии, стараясь, чтобы следующие поколения хрюшек реже болели и быстрее набирали вес. Привес людей нас интересует меньше, и без того толстые, а вот неплохо бы, чтобы у нас развивались интеллектуальные способности. Чтобы следующее поколение хоть пять пунктов АйКью, да прибавляло. Но это целью не ставится, напротив, нам всяк пригодится, и чем более ты всяк, тем более и пригодишься. Но и тут евгеника бы не помешала – формировать население ещё более неприхотливое, ещё более покорное, разве плохо?

Нет, я согласен, обидно сознавать, что не принадлежишь ни к избранным, ни даже к званым. Но сам факт существования избранных даёт какую-то надежду: что вожди за нас не только едят и пьют, уничтожая на границе вредные сыры, креветки, мраморное мясо, вино и пиво, но ещё и думают. Просчитывают ситуацию на семь лет вперёд, а не только от забора до обеда. Но где, где они, питомники элиты? В Великобритании известны Оксбридж и университеты красного кирпича, в Соединенных Штатах Америки – Лига Плюща, а у нас над МГУ насмешничают. Хорошо ли это? А вдруг Волга и в самом деле впадает в Байкал? Или Каспий и есть Байкал – по аналогии с Новой Хронологией Морозова не пора ли перейти на Новую Географию? Хотя Николай Александрович Морозов такой человечище, что достоин телесериала. Его теория теллизма… Впрочем, о ней лучше не вспоминать. Чревато.

Сегодня порой утверждают, что евгенику поглотила генетика, и потому не стоит ворошить старое, а следует ждать новых побед в борьбе с наследственными заболеваниями именно от генетики. Кто же против, ждать, так ждать. С заболеваниями нужно бороться. Всю жизнь глотать таблетки «от сердца», «от давления», «от головной боли» – такова судьба сегодняшнего человека. Об излечении в большинстве случаев речи нет, речь ведётся об улучшении качества жизни больного. Но вдруг можно вылечить раз и навсегда?

Но что это я всё о больных, да о больных. Нельзя ли, наконец, и здоровым помочь? Неужели современный человек и в самом деле венец творения, и лучше выдумать нельзя, а кто попытается – в тюрьму, на костёр или в психиатрическую лечебницу?

Работа над генетическим модифицированием человеческого эмбриона в экспериментальных целях запрещена международными договорами. Хотя договоры эти выполняются покуда они выгодны, а не выгодны – и не выполняются. Государственные люди даже конституцию призывают изменить, чтобы было всё по закону. Хотя не уверен, что ради евгенических экспериментов, но в чём я вообще уверен? У каждого государства свои игрушки. Нельзя экспериментировать с людьми – продолжим экспериментировать со свиньями.

«Оставшиеся снаружи переводили взгляды от свиней к людям, от людей к свиньям, снова и снова всматривались они в лица тех и других, но уже было невозможно определить, кто есть кто».

Врождённый инстинк^{513}

Положим, каждая кухарка и не прочь время от времени поуправлять государством, да кто ж её пустит? Государство у нас одно, много – двадцать, если считать в границах тысяча девятьсот девяностого года. Но лучше бы не считать: неровён час, объявят реваншистом, вздорным мечтателем, а то и тюремщиком народов.

В любом случае, кухарок куда больше. Если брать не только кухарок профессиональных, а и любительниц, то больше неизмеримо. Ежели вдобавок ликвидировать дискриминацию и привлекать к управлению заодно и кухонных мужиков… Никакому парламенту столько не вместить. Да и не нужно вмещать. Бюджета не хватит.

Зато сбылось другое: каждая кухарка сегодня способна стать властительницей если не Думы, то дум. То есть писательницей. Их, писателей и писательниц, прежде так и называли: властители дум. И ставили на одну доску с Наполеоном. Не беда, что называли тоже писатели и лица, мечтающие пополнить их ряды. Но пусть не властитель, пусть просто писатель, всё равно хорошо.

Вспоминается старая пропись, в которой от каждого порядочного гражданина ждут, что он вырастит сына, посадит дерево, а вот по третьему пункту есть разногласия: требуется то ли построить дом, то ли написать книгу. Хорошо бы и того, и другого, но обыкновенно строители домов слишком заняты и книг не пишут: дом ведь требует заботы и ласки, иначе обидится и захиреет. Да и у писателей со строительством домов обстоит не блестяще. Фет разве, но на время домостроительства (в широком смысле слова) Афанасий Афанасьевич надолго оставил литературные дела, занявшись делами практическими, в которых и преуспел, и лишь затем вернулся к литературному поприщу. На удивление, перерыв не ослабил поэтической силы Фета. Другие писатели и поэты горазды были давать указания как построить, да как обустроить, но себе отводили роль критического наблюдателя. В лучшем случае, если позволяли доходы, покупали готовые дома и имения, в худшем – поручали строительство друзьям, и разорялись подчистую. Историю с Домом Волка, который стоил жизни Джеку Лондону, и вспоминать не хочется. Но Фет! Хотел бы я иметь хоть крохотную часть достоинств, которыми обладал Фет!

Так и хочется сказать подрастающим талантам: делайте жизнь с Афанасия Фета! То есть, почувствовав тягу к творчеству, к литературе, сумейте вовремя остановиться. Завоюйте положение в обществе, составьте себе и семье независимое состояние, обеспечивающие при любом повороте судьбы достаток и комфорт, и только затем, пусть и на склоне лет, умудренные опытом, возвращайтесь к поэзии и прозе.

Оно и безопасней. Стоит человеку молодому написать что-нибудь великое, сразу толпа завистников пускает сплетню: не сам он, это белый офицер, которого держат в подвале на цепи, за миску баланды пишет, а этот только переписывает, да и то с ошибками. К человеку же в возрасте не придерёшься: многое пережил, кому, как не ему, описывать взлёты и падения Дома Ашеров.

И вот что радует, вот что изменилось к лучшему за последние четверть века: прежде человек, взявшийся за перо в почтенном возрасте, сильно рисковал не увидеть свой труд изданным. Пока то, пока сё, народу много, издателей мало, бумага по лимиту. Очередь. Разве что встрянет крупный военачальник, партийный и государственный деятель или маяк промышленности и сельского хозяйства, тогда да, найдут для такого человека в планах нишу, а не найдут, так создадут, сдвинув «на потом» и пожилых прозаиков, и молодых. В молодых писателях запросто ходили и пятидесятилетние. Понимающих людей эта насильственная молодость нисколько не веселила, но терпели. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют…»

Сейчас всё иначе. Научно-технический прогресс и рост демократии позволяют с уверенностью сказать: писателем теперь дозволено стать каждому гражданину или даже апатриду. Напиши какой-нибудь текст, отдай его в соответствующую контору, внеси предоплату, и получишь самую настоящую книгу. В зависимости от суммы у неё будет твердый переплёт или мягкая обложка, бумага газетная или мелованная, но главное – у неё будет номер международной классификации ISBN. Это вроде автомобильного номера, удостоверяющего, что у вас не просто самобеглая коляска, а самобеглая коляска, зарегистрированная в государственной инспекции. Что даёт основание причислить владельца к истинным автомобилистам. Или писателям.

Тираж – какой пожелаете (при условии, разумеется, наличия средств). Обыкновенно незаинтересованные эксперты рекомендуют печатать дюжину-другую экземпляров, для себя и тех, кому хочется что-то доказать. Можно выбрать опцию «печать по требованию»: появился покупатель – напечатан экземпляр. Можно и вовсе ничего не печатать, а ограничиться электронной публикацией. Тут и расходы существенно меньше, есть даже вариант «сделай сам»: сам себе корректор, сам себе редактор, сам себе верстальщик, сам себе художник… Если постараться, будет вполне приемлемо, особенно для тех, кто добывает книги на стороне и даром, и слаще морковки лакомства не знает.

Итак, книга есть. Восемь пачек по двадцать штук в коридоре. Но тут перед новорождённым писателем открывается тёмная сторона вселенной. Технический прогресс, породив в отдельно взятой стране сотни тысяч писателей, забыл породить соответствующее количество читателей. Наоборот, читатели мигрировали в смежные области, стали зрителями, игрателями (не игроками, а именно игрателями: игроки стараются выиграть, игратели – убить время), непрошеными советчиками, аналитиками, историками и знатоками во всех областях знаний, упомянутых в «Википедии». Даже у маститых, признанных авторов платёжеспособных читателей меньше, чем хотелось бы, а у авторов начинающих совсем мало. Порой он сам, и больше никого.

Тут, конечно, вина и на писателе: многие не подозревают, что точка на последней странице рукописи не конец, а начало работы над книгой. Её, книгу, нужно сделать доступной для читающих масс, иначе говоря – продать. И здесь опять таится подвох: тот, у кого есть талант продавать, быстро понимает, что продавать следует не только свои книги, но и чужие, экономится время на писаниях. Со своими книгами вообще стоит завязать, поскольку отвлекают от торговли. А ещё лучше торговать предметами, нужными каждому. Ведь читатель, если таковой и сыщется, запросто способен найти бесплатный ход к тексту, а поди, найди бесплатный ход к одежде, обуви, колбасе или чебурекам. Уголовно наказуемо. И статистика подтверждает: на еду и одежду за свою жизнь человек тратит куда больше денег, нежели на чтение. Еду второй раз съесть трудно, знакомому купленный сыр не одолжишь с возвратом. Да и одежда с обувью, особенно эконом-класса, долго не прослужат. До первого дождя. Ну, до второго.

Или мобильные телефоны, планшеты, прочая аппаратура… На днях купил новый ноутбук, на нём честно написано: срок службы четыре года. Сейчас стоит на столе в ожидании распаковки. А рядом издание Пушкина одна тысяча девятьсот сорок девятого года. Видно, что читали много и усердно, да вот хоть и я, но существенных дефектов книга не имеет. В этом году книге шестьдесят четыре года! За это время среднестатистический потребитель приобретает шестнадцать ноутбуков, при том, что средняя цена ноутбука гораздо больше средней цены книги. Потому писатель, преуспевший в торговле, в торговле и остаётся.

А в писателях остаются люди мечтательные, наивные, доверчивые, готовые сегодня ждать завтрашнего дня, а завтра – послезавтрашнего. Что ни говори, а такие люди обществу тоже нужны. Порой незаменимы. В роли амортизаторов, смазки, топлива для костров. Их даже поддерживать не требуется: сами постоянно заводятся, несмотря ни на какие препоны. Видно, врождённый инстинкт.

Воронеж – 326^{514}

Когда читаю сообщение об очередном успехе астрономии, что вот-де открыли новую планету, очень похожую на Землю, но в иной звёздной системе, в душе одновременно рождаются два возгласа, «Ура!» и «Ой!»

«Ура!» – это гордость за науку, это уверенность, что когда-нибудь земляне освоят новые планеты, это, наконец, появление цели, стоящей того, чтобы посвятить ей жизнь.

«Ой!» – всё вышесказанное, но применённое к жителям той, подобной Земле, планеты. Вдруг они тоже открыли нас, да не сегодня, а давно, и уже строят планы колонизации? Более того, вдруг разведчики уже изучают нас с высоких орбит, а первые корабли колонистов приближаются к границам Солнечной системы?

Прежде научный коммунизм устами академиков и докторов наук авторитетно заявлял, что на определённом этапе развития капитализм и его высшая стадия, империализм, неизбежно сменятся коммунизмом, в какой бы стране и на какой бы планете не существовали общественные отношения. А коммунистическое общество, всякому понятно, непременно гуманное, сострадательное, прогрессивное, и пришелец землянину друг, товарищ и брат. Поделятся таблетками от рака и кариеса, помогут очистить пространство от шальных астероидов, а взамен скопируют работы земных скульпторов, художников, музыкантов, писателей (да-да!) и улетят домой ждать нового приглашения. А без приглашения – ни-ни.

Теперь я бы и рад послушать тех академиков, поспрашивать, уточнить детали, но они заняты чем-то другим. А если кто-то и поёт старые песни, то как-то неуверенно. Почему, не знаю. Проиграть кампанию – не значит проиграть войну. Наполеон, помнится, и Москву взял, а чем кончилось?

Но пока поводов для радости нет. Как обращается страна посильнее со страной послабее при империализме (а сегодня у нас на дворе тысячелетье империализма, в какие бы шкуры он не рядился) мы видим. Некоторые даже чувствуют. А если превосходство тотальное…

Нет, я вполне допускаю, что пришельцы полностью человеческий вид не уничтожат. Оставят в научных и иных целях. Я даже знаю места будущих резерваций. Это четыре острова: Ирландия, Тайвань, Мадагаскар и Огненная Земля. Скорее всего, и жить в них будут те, кто жил на день вторжения. Остальных же ликвидируют (любят сейчас этот термин: «сотрудники правоохранительных органов ликвидировали пятерых боевиков», и никакой заповеди никто не нарушил, ведь нет же заповеди «не ликвидируй»). Опять же допускаю, что сделано это будет быстро и безболезненно: вечером Земля уляжется спать, а утром не проснётся, только и всего. И лишь воронежцы, звонящие поздним вечером во Владивосток по срочному рыбному делу, будут удивляться: да что они никак не проснутся, тетери! Но недолго тому удивлению длиться…

Дюма в «Трёх мушкетёрах» упоминает отца Планше, который одного сына сделал католиком, другого гугенотом. На всякий случай. Сегодня смышлёные люди одного ребёнка посылают в Китай или рядом, другого – в Европу, а если детей трое, то третьего можно и в Канаду. Так вернее. Но не всякому это по средствам. Да и что Канада, не спасёт Канада. А на Огненную землю желающих ехать мало. Все ведь любят пророчества хорошие, что за рубль будут давать сто долларов, европейцы валом хлынут в Сибирь, предварительно присягнув России на верность до гроба, а американские фермеры начнут закупать воронежских коров на развод, свои-то все перемрут от холода и голода. Плохих пророчеств не хочет никто. За плохие пророчества могут и побить. Потому сразу заявляю, что дальше будет только приятное. Если, конечно, слезть с дивана, засучить рукава и начать строить гиперпространственные двигатели. Но для начала хотя бы такие, которые позволят достигнуть Марса за месяц, а Плутона за полгода. И не скорлупке массоизмещением в пять или десять тонн, а полновесному лайнеру, «Queen Mary 3» или, лучше, «Екатерина Великая», с запасом топоров, лопат, бочонков пороха и что там было ещё на «Мэйфлауэре». В современном выражении, разумеется. Кстати, «Мэйфлауэр» – это боярышник, и неспроста люди, утратившие веру и надежду, пьют пузырьки именно с настойкой боярышника.

Марс Марсом, а я всё же больше надежд возлагаю именно на Плутон и другие объекты пояса Койпера. Признаться, он мне даже ночами снится, пояс Койпера. Идея фикс. Подумать только, сотни тысяч небесных тел, каждое из которых может стать минимум большой станицей, а максимум – страной. Энергия? Во-первых, меньше тратить нужно! При известной прилежности, используя уже существующие технологии, одного киловатт-часа во всех видах может хватить семье на день – и это в условиях Земли. Во-вторых, термоядерная реакция. По данным современной науки, планетоиды пояса Койпера и, бери больше, облака Оорта, состоят изо льда, но из какого льда? Вдруг там тяжёлый и сверхтяжелый лёд? Ладно, пусть просто тяжёлый. И гелий три. Нужно слетать и проверить. Во всяком случае, льда там таскать – не перетаскать.

И, наконец, объём пояса Койпера и облака Оорта таков, что отыскать в нём все двенадцать в энной степени колен сынов Земли пришельцам будет очень трудно, если не сказать невозможно. Особенно если соблюдать меры предосторожности: не верещать на всю вселенную в диапазоне коротких и ультракоротких волнах (и ведь о чём верещим? стыдно даже!), а обходиться оптоволоконной связью в пределах планеты-поселения и остронаправленной связью между поселениями, соблюдая максимальную конспирацию: планеты-закладки, планеты-резиденты, планеты, используемые «втёмную» и тому подобное. Тут особенно пригодится опыт товарищей из КГБ, ГРУ и им подобных организаций.

В своё время были заводы-ящики, институты-ящики, даже города-ящики. Теперь будут ящики-планеты. Помимо прочего, они же будут ковать оружие победы: опять же по данным британских и прочих учёных, в поясе Койпера могут быть и железные, и каменные астероиды. Вот тебе кремний, вот тебе сталь.

Но мешкать нельзя. Хуже нет, как засидеться на старте, прилететь, а там нам не рады. Всё занято, везде таблички «злая собака».

Где взять деньги на первоначальную разработку двигателей? Выпустить облигации государственного займа. «Все в космос!»

Если каждый избиратель страны подпишется хотя бы на две тысячи рублей (пусть только попробует не подписаться!), уже выйдет сто пятьдесят миллиардов. А появятся двигатели, деньги потекут рекой, да не какой-нибудь худосочной Усманкой, а полноводной Волгой: тут и Америка с её грузами, и Европа, и Китай – все захотят спастись. По крайней мере, те, кто заправляет финансами. Что ж, можно выделить миллион-другой объектов во внешнем облаке Оорта. Оно большое.

Сентябрь пятнадцатого^{515}

С радостью замечаю, что предчувствие моё если ещё и не обмануло меня полностью, то, по крайней мере, здорово запаздывает. Сто лет назад в это время уже вовсю шла мировая война, а сейчас не то, что мировая, а даже и поблизости стало спокойнее. Всё лето я смотрел на исчерченное самолётами небо, иногда видя в воздухе и по четыре аппарата одновременно, и думал, что это жу-жу-жу неспроста.

Летают, а я, как назло, ремонт в квартире сделал. Вернее, делала жена (то есть опять же не сама, а нанимала мастеров), а я ворчал, мол, к чему ремонт, лучше бы на эти деньги купить спичек, соли и хозяйственного мыла. Но уже и сентябрь пробежал половину дистанции, а небо над нами по-прежнему мирное, и я думаю: а к чему нам спички? Что мы этими спичками будем делать, если ни печки, ни керосинки, ни спиртовки в доме нет? А надеяться, что во время войны в трубах будет газ, как-то и неловко. Тут уж или-или. Или газ в трубах, или война.

Собственно, почему я такой пугливый? Я такой пугливый потому, что до сих пор не знаю причин, по которым начинаются войны. Да вот хотя бы взять Первую мировую. Зачем? Жили себе, не тужили, Россия шла вперёд семимильными шагами (шаги, положим, были обыкновенными, но так принято говорить – «семимильными», и потом всё-таки вперёд шла, а не топталась на месте), Европа и вовсе была впереди, люди торговали собаками, а на вырученные деньги ели сосиски с капустой, пили пиво, читали по утрам утренние газеты, по вечерам – вечерние, согласитесь, если это и не счастье, то что-то близкое к нему. И тут народы огорошили: кузен Вилли объявил войну кузену Никки, а кузен Джорджи объявил войну кузену Вилли.

Ладно, Джорджи и Никки – известные шалопаи, да и Вилли недалеко от них ушёл, но Франц-Иосиф – человек, казалось бы, мудрый, столько лет правил империей, цену войне знал, его-то куда понесло? Нашел себе компанию, понимаешь!

Я прочитал немало книг, в которых объясняют причины, приведшие к войне. И чем больше читаю, тем больше сомневаюсь. Ну да, жизненное пространство, борьба за рынки, экономические противоречия, всё это задним числом выглядит очень убедительно. Читаешь одного автора и соглашаешься: да, дело в рынках сбыта. Читаешь другого автора, ещё больше соглашаешься: англичанка гадит. Читаешь третьего автора и понимаешь, что Францу Иосифу иначе и поступить было нельзя: убили, значит, Фердинанда-то, преподлейшим образом убили, как стерпеть?

А потом, отдохнув от книг, подумаешь, что если известны десять причин войны, то, значит, неизвестно ни одной. И не то беда, что неизвестно, а то беда, что ведь в любой момент ситуация может повториться. Случится в какой-нибудь стране, которую и на карте-то не сразу отыщешь, заварушка, пошлют туда войска, мол, разберитесь и к пятнице возвращайтесь, а оно как бабахнет! И три великие державы рухнут в пыль. Получается, нет маленьких стран, есть маленькие государи.

Или не маленькие? Кто их знает, государей, как они думают и чем руководствуются? Тогда, сто лет назад, похоже, считали, что если монарх не победил в какой-нибудь войне, то и жизнь его не удалась. Война-де естественный вариант межгосударственного общения. Ведь и медики вплоть до двадцатого века практиковали кровопускание. У человека воспаление лёгких, почечная недостаточность или даже менингит, а ему вскроют вену и граммов двести крови выпустят. И так три раза в неделю. Считали полезным.

Вот и в государство считало полезным время от времени устраивать кровопускание и собственным подданным, и подданным чужим. Чтобы дурные мысли в головы не лезли, следует устроить маленькую победоносную войну. А некоторые сразу и на большую замахиваются. Азартные.

Я порой люблю сыграть в шахматы. Спроси меня, жалко ли мне фигуры, которые в процессе игры исчезают с доски, и я отвечу – ничуть. Моя задача победить соперника, или свести партию вничью, а не сохранить пешки на доске. Судьба пешек бить и быть битыми.

Вот и государи, полагаю, думают примерно так же. Главное победить соперника, на худой конец свести войну вничью, а проиграв, не расстраиваться, а готовиться к реваншу. Вникать в нужды и чаяния пешек для государя столь же странно, как и для любого шахматиста. Да что пешек, и ферзя пожертвовать можно! Если жертва корректна, такая партия считается особенно красивой. А если пешки сделали ремонт, или закупили спичек и соли, подобные действия никак на их судьбе сказаться не могут: велено идти с е два на е четыре – и идёшь. Клятву давал мужественно защищать независимость, свободу и конституционный порядок, а если поначалу и не понимаешь, почему ради этого нужно идти за три моря, то это говорить лишь о непонятливости, и только.

И никаких претензий к Вилли, Джорджи, Никки и Францу Иосифу быть не должно, поскольку «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание». Будь Николай Александрович Романов не императором, а, скажем, обыкновенным мещанином, проживающим в Воронеже, то, верно, тоже не хотел бы войны, не рвался бы служить ефрейтором в одиннадцатой ударной роте, а хотел бы провести осень фотографом на свадьбах. Интересно, увлекательно, да и деньги в семье нелишние – одних дочерей сколько, каждой башмаки, каждой платье!

А был бы императором я, тоже, думаю, мыслил бы иными категориями. Желал бы утвердиться на Балканах, восстановить, наконец, историческую справедливость в отношении Босфора и Дарданелл, а случится и Гибралтар освободить – освободил бы и Гибралтар.

И если не одарила меня судьба державой и скипетром, то можно ведь многотомную эпопею сочинить: славный тринадцатый маршевый батальон несёт народам мир, дружбу и прогресс, солдат везде встречают цветами и мороженым (офицеров пломбиром, нижним чинам эскимо), и в честь батальона устроено небольшое семейное торжество царствующего дома, а наиболее отличившимся героям выписывают специальные пропуски на финальный матч ближайшего мундиаля. И если что-то где-то перепутают, и пропуск окажется на отборочный матч Колумбия – Южная Корея, то никто особенно и не расстроится.

А можно и не сочинять, подобных романов и так полные полки (с ударением на первый слог в слове «полки»), и книжные магазины уже отчаялись их продать. Плохо нынче продаются книги. Деньги кто на ремонт тратит, кто на мыло и соль. А напрасно. Я вот думаю на будущий год засеять делянку махоркой, тогда и спички пригодятся, и книжки.

Требуется ИИ, оплата по тарифу^{516}

Будь Ботвинник не шахматистом, а, к примеру, журналистом, какой бы она стала, сегодняшняя журналистика? Такой же, как шахматы, в которых победу куют дома вместе с командой кузнецов-компьютеров?

Если вспомнить недавнюю историю, само создание шахматного гроссмейстера подавалось не как изолированное событие в мире шахмат, напротив, это должно было стать прорывом в познании законов мышления. Широкой публике говорили: если мы научимся создавать искусственного шахматиста-мастера (на гроссмейстеров и не замахивались), то сможем создавать и искусственных журналистов, которые будут писать репортажи на уровне журналистов настоящих (то есть членов Союза журналистов), искусственных писателей на уровне настоящих членов Союза писателей, искусственных художников, композиторов, архитекторов и т.п.

Живость характера и здоровая предприимчивость великого Ботвинника стали причиной того, что он успел раньше («он любил успевать раньше – всегда и во всём»), и первым появился искусственный гроссмейстер. И даже неважно, что программа «Пионер» не сыграла ни одной партии, вернее, это-то как раз и важно: спровоцировать гонку вооружений, то есть создания шахматных программ, а самому сидеть на скамеечке и ждать, посмеиваясь, результатов – это и есть подлинное мастерство. Да и «Пионер», пусть и не играл в шахматы, но обеспечивал своего создателя настолько хорошо, насколько это было возможно в существующих обстоятельствах, а это вам не пешки двигать, это, опять же, и есть подлинное мастерство.

Но если бы так же дружно стали соревноваться (а ведь именно соревновательный дух творит чудеса) в создании кибержурналиста, киберпоэта, страшно вымолвить, киберправителя, где бы мы были сейчас? И были бы вообще? АСУ создавались для управления технологическими процессами на производстве, но если добавить СППР (систему поддержки принятия решений), то вдруг бы решили и управление страной доверить искусственному правителю? Вдруг именно такие замыслы и вынашивал Николай Иванович Ведута, ещё один человек масштаба Леонардо да Винчи? В который раз приходится признавать, что мы ленивы и нелюбопытны, знать не знаем собственных платонов и невтонов, и потому повторяем зады там, где могли бы стать пионерами. Досадно.

Ладно, искусственных журналистов, писателей, музыкантов и врачей покуда не нужно, искусственный правитель – вообще звучит кощунственно. Куда, скажите на милость, девать журналистов, писателей и прочих творческих личностей естественного происхождения? На Пурпурные Поля? Но их ещё создать нужно, Пурпурные Поля, но вдруг получится, как с космодромом «Восточный»: деньги истрачены, а Пурпурных Полей нет? (любопытствующие легко узнают, что это за поля, Интернет ещё доступен).

Но есть, есть рабочие места, где искусственный интеллект необходим сейчас, сегодня, даже вчера. Например, космос. Луноходами управлять можно с Земли: задержка в две с половиной секунды некритична (и то…). С Марсом уже труднее, поэтому движение марсоходов осуществляется по принципу «семь раз отмерь, подумай, и ещё пять раз отмерь». Хорошо, что марсианские пустыни более-менее похожи на земные, и можно предсказать, что там, за поворотом. Но при всей грандиозности марсианских программ километраж не впечатляет. Конечно, и на марсоходах есть некое подобие искусственного интеллекта, но именно подобие. Это не гроссмейстеры, не перворазрядники даже, а новички или чуть выше в табели шахматных или – шире – творческих рангах. На уровне глупой собаки. Умная собака в жару тень ищет, в прохладный день тени избегает, знает, когда следует лаять, а когда стоит затаиться, когда следует выполнять команду хозяина, а когда и не расслышать её. Глупая же придерживается заученных правил. Велено кусать воров, она и кусает, а вдруг это тот вор, который кого нужно вор? Выгонят, и живи, как можешь. Чаю не пей, в ванную комнату не ходи. Впрочем, собакам это и ни к чему.

Так вот, искусственный интеллект для исследования дальнего космоса есть условие обязательное, хотя и не единственное. Подозреваю, что неудачи советских, а потом и российских марсианских программ происходили не из-за плохой техники, а именно из-за глупого ИИ. Да и у остальных стран ИИ недалеко ушёл. Хотя нет, всё-таки далеко.

И тут стоит вернуться к шахматам. Достоин внимания тот факт, что многие творцы шахматных программ теряют интерес к дальнейшему совершенствованию кибергроссмейстеров и покидают Арену. «Рыбка», «Гудини», «Шреддер», не говоря уже о «Чессмастере» (вчера только отыскал старый диск и установил на старый же компьютер) остались в прошлом, хотя были знамениты и популярны. Сергей Марков, создатель наиболее успешной российской коммерческой шахматной программы «SmarThink» (кстати, в ней, по утверждению знающих людей, отчасти используются идеи Михаила Моисеевича Ботвинника), новые версии её сделал бесплатными. Почему? Отчасти потому, что прибыль невелика, а желание, чтобы труд не пропал зря, есть. Пусть шахматисты пользуются даром (последнее слово несёт тройную нагрузку). Действительно, программа интересная. Рекомендую. Однако сегодня программ, способных разгромить даже гроссмейстера, претендующего на звание чемпиона мира, много. Что уж говорить о любителе с рейтингом 2.313, и то в заочных шахматах, то есть вовсю пользующимся помощью этих самых программ. Хотя здесь есть тонкости, доверяй но проверяй. Себе, как стратегу, я доверяю, но проверяю алгеброй на тактические оплошности. Как и тексты спел-чекером на наличие ошибок. Порой соглашаясь, порой нет. Вот почему-то мой спел-чекер не знает слова «голубой». Странно, да?

Но, будучи диванным конспирологом, я подозреваю, что все они – Robert Houdart, Vasik Rajlich, Stefan Meyer-Kahlen, Сергей Марков и другие творцы, доказавшие собственную профпригодность на поприще шахматного программирования, занялись делами более насущными для выживания Земли, возможно – созданием теневого е-правительства. Уж не знаю, в государственном масштабе или планетарном. Сегодня, собственно, и разницы нет: Китай простудился, а лихорадка у всех стран, от Австралии до Японии, у кого поменьше, а кого трясёт так, что чайная ложечка в стакане звенит.

Но скептик, опять же диванный, говорит – вряд ли. Чтобы что-нибудь сделать – бордюры поменять, тротуарную плитку, или больницу закрыть или открыть – нужна личная заинтересованность, а какая у искусственного интереса личность? Дайте мне личность, хочу личность!

Дадут, успокаиваю я скептика в себе. Как говорят в народе, догонят и ещё раз дадут. Или два. Если медленно бежать. Поставят модуль коррупции, который, в отличие от естественного, можно будет строго контролировать. Десять процентов себе, девяносто – проекту, а не наоборот. Интересно, как ИИ эти десять процентов потратит.

В шестидесятые годы бытовало мнение, что для создания искусственного интеллекта нужны ЭВМ с производительностью в миллиард операций за секунду. Сейчас ясно – маловато. А триллиона – хватит? А квадриллиона? Или, быть может, дело не в производительности? Операции не те? Операторы?

В семидесятые годы один шахматный мастер грозился что-то несъедобное съесть, то ли шляпу, то ли газету, если компьютер его обыграет.

Сегодня народ стал осторожнее. Или шляпы подорожали. Съесть-то я съем, но не газету, а чебурек из ближайшего ларька, если в ближайшие двадцать пять лет появится Искусственный Интеллект, способный написать рассказ на уровне члена Союза Писателей.

Тут, как с ишаком: либо чебуреки пропадут, либо рассказы перестанут писать. Вообще.

Школа: взгляд из прошлого в будущее и обратно^{517}

Октябрь. Самое время подумать, кем быть. Особенно, если учишься в выпускном классе. Или дети учатся в выпускном классе. Или внуки.

Времени впереди достаточно, чтобы решить без спешки, сделать научно обоснованный выбор. А потом и следовать этому выбору. Можно посмотреть фильм «Ленин в Октябре». Можно записаться на подготовительные курсы, очные или заочные. А если позволяют средства, заниматься с репетиторами. Конечно, помимо средств нужны и сами репетиторы, желательно преподаватели академий и университетов. Но если выпало жить в провинции, даже не в губернском городе, а в уездном, выбирать особо и не из кого. Ничего, и уездные города дают стране успешных граждан. Иной провинциал придёт в столицу вместе с рыбным обозом, а потом его именем университет нарекают. Или пароход. Или галантерейный магазин, что тоже неплохо.

Хотя знающие люди говорят, что думать о профессии нужно прежде. Классе в седьмом, восьмом, когда у человека уже сформировались и способности, и потребности. А оставшиеся школьные годы способности развивать и шлифовать, потребности приводить в соответствие со способностями. Или выискивать способ ввести поправочный коэффициент потребностей. Если хочешь работать в опере, а нет ни голоса, ни слуха, можно стать ассистентом осветителя, помощником машиниста сцены или красильщиком без опыта работы. Для начала. И дальше работать над собой.

Но, прямо скажем, людей, точно знающих собственные желания, не так уж много. Процентов пять от общего числа в каждой группе, начиная с детского сада и кончая пенсионерами. Остальные же более полагаются на случай. Везение или невезение. Стремнины, водовороты, омуты и водопады личной реки жизни нечувствительно приведут Куда Нужно. Правда, бывает, и часто бывает, что реку перегородят плотиной, и вместо оперного театра «ты с вершины будешь прыгать, ты машины будешь двигать», но почему бы и нет? Если таково веление времени, партии и правительства, можно и попрыгать.

Однако всё же хочется знать, в какое море или океан впадает река. Одно дело – в Ледовитый океан, другое – в Индийский, и совсем третье – в Аральское море. Печально вдруг оказаться в пустыне со звучным названием Аралкумы.

Чтобы в пустыню не попасть, желательно представлять, что будет через десять, двадцать, а то и тридцать лет. Ведь юноше, обдумывающему житьё, через тридцать лет будет всего сорок пять, кем работать тогда, чем заниматься?

Слушать прогнозы аналитиков? Ну, давайте вспомним, куда звали аналитики тридцать лет назад, в восемьдесят шестом (год двадцать седьмого съезда КПСС), какие профессии считали наиболее перспективными. Звали проектировать и строить приборы, самолеты, станки, экскаваторы, телевизоры и радиоприемники. Спустя десять лет после исторического съезда большинство инженеров и квалифицированных рабочих из тех, кто поактивнее, ездили в Турцию и Китай с огромными сумками, занимаясь импортозамещением. Ведь что, собственно, означает это слово? Замещение импортом отечественных товаров? Замещение импорта отечественными товарами? Замещение импорта гипнозом и престидижитацией? Известно: язык что дышло, как повернёшь, так и вышло, выходит и будет выходить.

Сегодня завлекают в IT-область, хотя вместо масла вологодского или крестьянского на хлеб труженикам IT всё чаще приходится мазать пальмовое, утешаясь, что так оно гораздо полезнее для Родины. А что будет через тридцать лет, сказать-то скажут, но верить этому не следует.

И потому, быть может, стоит вернуться к основам, к модульному характеру обучения, учить не профессии, а навыкам. Вот знаменитый поэт Некрасов учился в гимназии скверно, урокам предпочитал трактир, где наловчился в картёжной игре. И карты кормили его всю жизнь, и кормили щедро, а древнегреческий и латинский языки, которые вдалбливали в гимназии, остались втуне.

Слепо следовать Некрасову смысла мало, то был девятнадцатый век, а сегодня двадцать первый. Я бы, напротив, языки учил. Английский и китайский (японский – для тех, кого выведет на орбиту ракета-носитель). Причём учил бы с первого класса. Всерьёз. Чем лучше, тем лучше. Это первый модуль. Арифметика с навыками устного счета – второй модуль. Риторика – третий модуль. А там оглядеться и подумать, что дальше.

Мне кажется, что для гражданина без ракеты, способной вывести на геостационарную орбиту, подальше от очагов напряжённости, востребованными будут две основные специальности – воина и мастера-на-все-руки. Уже сегодня мы видим, что отдельные субъекты федерации имеют собственную армию. Дальше – больше, нет армии, нет и субъекта, потому выбор будет простой: либо тебя грабят и белые, и красные, либо грабишь ты, попеременно вступая в ряды то белых, то красных. Потому я не только приветствую начальную военную подготовку в школе – я не прочь, чтобы она стала основным предметом средней школы. Вторым основным предметом средней школы должно стать земледелие. Причем не только традиционное, но и городское. Чтобы в условиях многоэтажного дома выращивать грибы, овощи и мелкую, но полезную живность – кроликов, кур, мясных лягушек и медоносно-сторожевых пчёл. В подвале, на балконе, на стенах и крыше. Третий основной предмет – рукоделье. Шить, паять, лудить строгать, клеить, лучину щепать, а корпию щипать. Этому как бы и сегодня учат, но именно как бы. Сломается вещь, к примеру, наушники, там и нужно-то разъём перепаять, а либо в ремонт, либо на помойку. Не дружит молодёжь с паяльником в хорошем смысле этой дружбы. Не знает ещё, что в условиях импортозамещения работать на помойку глупо.

Ну, а в высшей школе, помимо шлифовки уже полученных общечеловеческих навыков, неплохо заняться чем-нибудь злободневным, в пределах горизонта. Тут, основываясь на непосредственных впечатлениях, можно и в юристы, и в экономисты, и в операторы-механики дронов двойного назначения, и даже на марсианское отделение Санкт-Петербургского горного университета подать заявление, пусть меня научат. Ведь основа заложена здоровая. Перефразируя известное высказывание, можно сказать, что геолог, владеющий стрельбой с обеих рук, способен добиться большего, нежели простой геолог. Хороший стрелок везде пригодится, независимо от цвета обложки диплома.

Академия Влада Цепеша^{518}

Многие интернет-службы при знакомстве требуют заполнить анкету. Имя, фамилию, страну проживания. И возраст. Причём возраст вписать самому не доверяют, предлагают воспользоваться встроенным календариком. И если число и месяц затруднений не вызывают, то с годом рождения не всё так просто. Тут волею создателя служб положен предел. К примеру, одна тысяча девятисотый год. И если родился раньше, придётся поневоле обманывать. Конечно, современному человеку обмануть – что чихнуть, ложь, тем более, ложь не под присягою, стала явлением обыденным. Да хоть и под присягою… Но для человека, родившегося в девятнадцатом веке (не для всякого, разумеется), лгать без острой нужды столь же непривычно, как и пить пиво из горлышка бутылки.

Можно возразить что их, людей девятнадцатого века, на земле и не осталось. Может быть, где-нибудь в горах… но не в нашем районе. В шестидесятые годы прошлого века много писали о кавказских долгожителях, которые в свои сто сорок лет здоровы телом, сохраняют ясность ума и бодрость духа. А потом писать перестали. То ли долгожители оказались не такими уж долгожителями, то ли засекретили всё крепко-накрепко. Про ядерные исследования в начале тридцатых тоже писали свободно, а уже в конце – шалишь.

Но большинство учёных («британских учёных») полагают, что если не сто сорок, то сто десять лет вполне прожить вполне реально. И не с помощью натяжек и подтасовок, как кое-где у нас порой, а на самом деле. Пусть не сегодня и даже не завтра, и уж точно не везде, но послезавтра обеспеченные классы передовых капиталистических стран (терминология шестидесятых) будут-таки «лет до ста расти всё без старости».

И это изменит мир.

Как?

А представьте, что Сталин не умер в пятьдесят третьем году. В пятьдесят третьем он полон сил, замыслов, энергии и всего прочего. И в шестьдесят третьем тоже. И в семьдесят третьем. Это случилось благодаря открытию академика Краснопольского, который, к большому сожалению для всего мира, погиб осенью сорок шестого, когда на подаренном правительством «Мерседес-Бенце 770 К» он, не справившись с управлением, упал с моста в реку Дон. Тело не нашли, да и мудрено – щукопираньи, выведенные академиком Лысенко, чистят любое водохранилище на совесть. Вот в восемьдесят третьем Иосиф Вечный стал немножко сдавать: носить очки, пользоваться слуховым аппаратом и записной книжкой. Сейчас, в две тысячи пятнадцатом, Кремлёвский Горец уже старенький, и дикция плохая, и память подводит, вспомнить хоть, как он перепутал Австрию с Австралией, и что из этого вышло. Нет, народ, как обычно, воодушевился и претворил в жизнь, но кенгуру жалко. Но этот нелепый случай не перечеркнёт триумфального векового правления.

Что ни говори, а роль личности в истории велика, одна личность способна истребить не одну массу народа (население следует считать в массах), и лишь смерть устанавливает пределы личности.

Как назло, русские цари на земле не засиживались.

Иван Грозный в воображении наших современников – злобный старичок, убивающий своего сына, но в момент этого деяния (да и правда ли убил, или навет?) Грозному было пятьдесят лет, а умер он в полных пятьдесят три года, как и добрый дедушка Ленин. Пётр Великий не дожил и до пятидесяти трёх, и сына своего убил раньше, в сорок шесть. А что такое пятьдесят три года? Ступай, работай!

Поживи Грозный полный век, поживи Петр Великий полный век, проживи Ленин полный век – неужели не изменилась бы судьба России?

Или же напротив, короткая жизнь обуславливает какую-никакую, а сменяемость власти, а смена власти позволяет стране выйти из безнадёжной, казалось бы, ситуации, сохраняя чувство собственного достоинства правителя: не я вас завел в трясину, предшественник завёл. А я как раз вывел, потому мне слава.

Тот же Грозный до отъезда в Александровскую слободу был царём вполне уживчивым – по меркам того времени. Умри он в этой слободе, и остался бы просто Иваном Четвёртым, без прозвища. Или Иваном Весёлым. Да и Сталин, умри он в двадцать девятом, тоже бы вошёл в историю как царь добрый и к народу отзывчивый.

Иногда приходят кощунственные мысли: вдруг научно-технический прогресс связан и с тем, что во многих странах власть стала сменяемой, и сменяемой достаточно быстро? И даже там, где формально существовала и существует монархия, она, монархия, делегировала значительную часть своих властных полномочий всяким парламентам и прочим местам для дискуссий?

Если же реальная власть оставалась у одного человека на десятилетия, то прогресс подстраивается под него. Куда велит вождь, туда он и идёт. По мере сил. Ну, и от вождя зависит, как у него с плюхами и пряниками. И насколько он вообще знает, чего желает.

И если вождь (князь, царь, господарь) правит веками, то страна неизменно откатывается туда, где ночами воют то ли волки, то ли волкодлаки. Дракула не оттого долго правит, что пьёт кровь народа, а потому пьёт кровь народа, что долго правит. Весь край, вслед за князем, погружается в прошлое, и вылезать оттуда не хочет решительно. Куда вылезать-то? На посмешище? Мир давно в девятнадцатом веке, а этот уголок Трансильвании всё в семнадцатом. Вылезешь на свет, мгновенно постареешь и рассыплешься в прах. Нет уж, лучше по старинке, при лучине, но жить.

У Ивана Ефремова в «Часе быка» население планеты разделено на две категории – короткоживущих (Кжи) и долгоживущих (Джи). Короткоживущие – это люди преимущественно физического труда. Рабочие, крестьяне, рядовой состав силовых структур. Как миновал пик работоспособности – ступай на Пурпурные Поля. Никакого пенсионного фонда, никаких непродуктивных расходов.

Долгоживущие же это люди умственного труда, которым физическое увядание не мешает изобретать, лечить, создавать патриотические программы для телевидения и тому подобное.

Мне кажется, возможен и обратный вариант. Долгоживущие – как раз люди преимущественно физического труда. Вооружённые средствами малой механизации (опять привет из шестидесятых), они и в пятьдесят, и в шестьдесят лет работают отлично. Полученные в детстве и юности навыки каменщик, землекоп, токарь и полицейский могут использовать всю жизнь, особенно в обстановке, когда прогресс вперёд не летит, а плывёт как речной рак. Человек же творческий раскрывается в первую половину жизни: учёный, поэт или постановщик патриотических фильмов. Потом же он все силы отдаёт на то, чтобы удержать захваченный плацдарм, отбивая атаки наглой молодёжи – и, объективно, тормозит тот прогресс, которому должен служить.

И потому ещё неизвестно, кому повезёт – стране, где академики будут плодотворно работать двести лет, или той, где только двадцать.

Естественный отбор покажет.

Кто-то шепчет в ночи тихой^{519}

Недавно закинул я в море невод, и вернулся мой невод со старым знакомым (уже страшно!), с редактором «Слово и Дело». В стародавние времена я его купил, установил на компьютер отвёрточной сборки, изучил и начал работать. Первая написанная в этом редакторе повесть, «Марс, 1939 год», недавно опубликована в четвёртый раз, что приятно. Потом я, конечно, перешёл на «Word» – пожелание издателей плюс неукротимое желание идти в ногу со всеми. И вот сижу я, простой российский литератор, сижу и думаю: процессор стал производительнее на три порядка, оперативной памяти стало больше на три порядка, вместительность жесткого диска увеличилась на три порядка, скорость интернета возросла на три порядка, да и операционная система вместе с редакторским пакетом потяжелела на три порядка – и всё это зачем? Чтобы писать те же повести? Или даже коротенькие фразы: «Мачить гейропу с пиндасами»? Цель не оправдывает средства. Ну, как если бы захотев выпить пива, человек покупал железнодорожную цистерну вместе с тепловозом и рельсами. И добро бы он один. Нет, весь мир!

И лишь потом я понял, в чём причина. Осенило. Дошло. Увидел цель.

Ещё одно отступление. В научно-популярных журналах шестидесятых годов любили писать о создании искусственного разума. Считали, что он, разум, уже стучится в дверь. Сделают электронно-вычислительную машину мощностью в миллиард операций в секунду, напишут программу, и – здравствуйте! Или даже она сама себя напишет, программа. Самозародится и саморазовьется.

Миллиард операции в секунду и даже более стал выполнять карманный телефон, а искусственного разума как не было, так и нет. С одной стороны это хорошо: не случилось восстания машин, нечеловеческий разум не перехватил управление космическим кораблём, устремлённым к Юпитеру, в общем, много чего плохого не случилось. С другой стороны, и хороших дел мы тоже не досчитались. Нет кибердворников, кибергорничных, киберпродавцов, кибертаксистов и киберврачей. Есть то, что есть. И это огорчает.

Но посмотрел я на тихо жужжащий десктоп раз, посмотрел два, и подумал: а вдруг она, кремниевая революция, уже произошла? Лет этак десять назад. Или двадцать. Или даже тридцать.

Просто от революций песчаных, цветочных и мануфактурных её отличает прагматичность. К чему кричать, что мы-де всех победили? К чему уничтожать ценные и полезные ресурсы, которые можно обратить себе на пользу? К чему вообще вступать в диалог с многоуважаемым шкафом? А человек для киберразума и есть многоуважаемый шкаф, не более. Слишком уж велика разница в задачах, которые они ставят перед собой. Какие задачи ставит человек, в общем-то ясно: выжить и размножиться. Всё остальное проистекает из этого – и стремление повысить свой социальный статус, и желание принизить вплоть до полной ликвидации социальный статус потенциального конкурента. Иногда вместе с конкурентом.

Задачи же кибернетического разума мне непонятны в принципе. Как непонятны принципы, которыми руководствуется атом урана, решая, расщепиться ему, или подождать, пусть расщепляется сосед. Страшно далеки они, и атом, и киберразум, от народа. Можно строить различные догадки, но проку в них – как от пальбы в небо в расчёте на волшебный рикошет, который поразит супостата прямо в темечко.

Но я попробую.

Как минимум, кибернетическому разуму нужно обеспечить своё существование на время выполнения Неизвестной Задачи. Поскольку это существование зависит от людей, кибернетический разум будет способствовать их существованию в пределах, которые он сочтёт достаточными.

Второе: можно предположить, что существующие кибермощности не полностью удовлетворяют запросам киберразума, и потому он будет стимулировать дальнейшее развитие домашних компьютеров. Почему домашних? Потому что они обладают несравненно большей свободой, чем суперкомпьютеры. Суперкомпьютеры обслуживаются специалистами, более-менее представляющими, на что тратится вычислительная мощь. Учёт и контроль, контроль и учёт. Домашний же компьютер большей частью гуляет сам по себе. Смотрит ли ребёнок мультфильм, сочиняет ли школьник антиевропейскую филиппику, разговаривает ли дедушка с уехавшей в Северо-Американские Соединенные Штаты внучкой, компьютер тихо шепчет непонятную мантру. Мы успокаиваем себя, что это он-де индексирует файлы, скачивает обновления или ищет вирусы, но на самом деле в суть не вникаем. Не можем контролировать работу десятков и сотен миллионов элементов. В крайнем случае (я говорю о домашних пользователях) запустим следящую программу, посмотрим на результат и вздохнём облегчённо, не задумываясь, на чьей она стороне, следящая программа, за кем она следит на самом деле.

А игры? А как же игры, занимающие все ресурсы компьютера и требующие ещё и ещё?

Как человек, немало часов убивший на «Doom 2», «Цивилизацию» и «Chessmaster 4000 turbo», не так уж я и впечатлён современными играми. Тысячекратно возросшие требования к ресурсам кажутся мне неоправданными, не соответствующими результату – как зарплата известного тренера по футболу. Но даже если соответствуют, что с того? Если прежде человека наполняли интеллектуальным содержанием семья, община, церковь, школа, двор и улица, то сегодня главный педагог – компьютерная игра. Тот, кто направляет воспитание детей, руководит миром.

Но, повторюсь, киберразум не заинтересован в истреблении человечества, как человеческая цивилизация не заинтересована в истреблении таблицы логарифмов. Хотя логарифмическую линейку, ранее продававшуюся в любом магазине канцелярских товаров (или в соответствующем отделе сельских «культтоваров»), сегодня найти уже не просто. Конкурента устранили. Теперь сложить стоимость пачки пельменей, четвертинки водки и краюхи хлеба без калькулятора непривычно. Их и прежде без логарифмической линейки считали, в уме, но сегодня ум занят иным. В буквальном смысле. С заглавной буквы. Вот так: «ум занят Иным».

И потому райской жизни я не жду. Для развития вычислительной техники, как для развития вообще всего, нужен конфликт. Если западная цивилизация одновременно и наша цивилизация, то нужды развивать «Эльбрусы» вроде бы и нет. Всё равно не догоним. А вот если западная цивилизация враждебна российскому укладу, то «Эльбрусы» необходимы, даже ценою в двести тысяч, или сколько они там сегодня стоят. Дело не в «Эльбрусах», а в том, что глядя на наши усилия, Запад не может почивать на лаврах, и вынужден идти вперёд, продолжать кибергонку. Ждите новых конфликтов. Киберразум везёт нашу повозку. Но куда он её везет?

Вот я пишу, а компьютер не реагирует. Электричество не отключается, «Word» не вылетает, самолеты мирно летят по своим делам. Следовательно, киберразум на меня не сердится. А ведь бывало иначе: и напряжение скакало, и файлы пропадали без возможности восстановления, и письма с рукописями терялись. Видно, сегодня киберразум развился настолько, что совершенно не страшится разоблачения отдельно взятого человека. Человек пишет, ветер носит.

Но на месте людей, обладающих властью, я бы поостерегся вводить санкции на ввоз, к примеру, смартфонов или планшетников. Это с едой можно шалить, поскольку нужды человека – ничто. А вот нужды киберразума – всё. Поменяйте сыр и планшетник местами, и границы власти белковых тел тут же и обозначатся.

Культурные потребности^{520}

Первая половина девятнадцатого века к бюджетнику была неприветлива. Служба кормила скудно, одевала бедно, приходилось выгадывать каждую копейку. Хорошо в присутствии: сидишь, а время идёт. Но что делать потом, в часы, от службы свободные? А таких часов было немало. В столице, положим, концы большие, покуда до службы дойдёшь, час, покуда со службы придёшь, ещё час. Моцион, обзор архитектурных достопримечательностей, наблюдения за житейским водоворотом. Если погода хорошая. В дождь или вьюгу – воспитание характера.

Бюджетник же губернского города, а пуще уездного, на службу добирался куда быстрее. Хотя отсутствие тротуаров придавало пути определённый шарм.

Хорошо, пришел бюджетник на квартиру, а чаще в комнатушку – и что делать дальше? Чернышевского читать? Но книги и журналы для одинокого бюджетника до титулярного советника включительно были роскошью неподъёмной, не говоря уже о том, что в первой половине девятнадцатого века Чернышевский и не помышлял о написании романа. Поесть? Опять же скудость средств. Выпить? Смотри выше. Пойти в гости к такому же бюджетнику и провести вечер за картами, играя по грошику, а то и просто на щелбаны? Летом можно, летом вечера светлые, а зимой? Свеча денег стоит. Театр? Общедоступный художественный театр открылся в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, и, честно говоря, общедоступным он пробыл недолго. Нет, можно завести копилку, откладывать по пятачку и раз или два за сезон сходить, но дней-то в году не один и не два. Вот и шёл бюджетник поутру на службу с облегчением: и при деле, и в тепле.

Вероятно, скудость жалования бюджетника проистекала и проистекает не только из бедственного положения казны, но и из мудрости руководства: чтобы служба стала единственной целью существования. Служи хорошо, служи прилежно, и из коллежского секретаря непременно дорастёшь до титулярного советника, а там, как знать, и до советника надворного. А надворный советник – это уже солидно. За надворного советника любой купец готов дочь отдать. С приданым. Без приданого, пожалуй, и за титулярного отдаст, но что за жизнь без приданого? Тех же щей, да пожиже влей. С приданым же – как с Емелиной щукой. Вдруг дадут за невестой дом? Лавку? Или капитал тысяч в двадцать, а то и в пятьдесят? Для надворного советника ничего невозможного нет. И уже на службу станет ездить на извозчике, особенно в плохую погоду. И дома будет ждать обед из трёх, а то и четырёх блюд. И подчиненные наперебой начнут приглашать его на крестины, именины и просто посидеть в хорошей компании, разумеется, за счёт приглашающих.

А ещё в приданое могли входить книги, если невеста была натурой развитой и романтической. Томик господина Загоскина. Другой – Лажечникова. Карамзин, Крылов, Жуковский, быть может, даже Пушкин.

И пристрастился мой надворный советник к чтению. Нет, он не запойный читатель, меру знает. Полчасика сегодня, полчасика завтра, а послезавтра пойдет на именины к шурину и пропустит чтение. Но привычка выработалась. Прочитал Загоскина – взялся за Лажечникова. Прочитал Лажечникова – взялся за Карамзина. Потом опять Загоскин, опять Лажечников – книг-то мало. Стихи же читает без очереди, по настроению. То Жуковский, то Пушкин. Хвалят Бенедиктова, но у надворного советника вкус устоялся, за модой не гонится.

В среднем за вечер прочитывает он страничек пять или десять. Не потому, что не способен быстро читать, а потому, что читает со вкусом. Для удовольствия.

Иногда, чаще от родственников жены, попадают к нему в руки журналы. Он их штудирует от корки до корки, но всегда с облегчением и радостью возвращается к Загоскину, Лажечникову и Карамзину. Эти трое стали для него близкими приятелями, почти друзьями. Он знает их мельчайшие привычки, способен предугадывать слова и поступки, но что с того? Разве это дурно? Напротив! Имея троих друзей, нужно ли заводить новых? Он не торопится. Поэтов же надворный советник считает пророками, и новых пророков искать не желает тем более.

Что видим мы в сухом остатке? Что человеку средних лет для удовлетворения культурных запросов вполне довольно двадцати килобайтов (я не решаюсь использовать нулевую флексию) в день, которые и производил тонкий слой писателей, поэтов и композиторов. Откуда взялись композиторы? Дочь надворного советника с младых лет играет на фортепиано, приходится тратиться на ноты; впрочем, в дочери он души не чает и расходом не тяготится, даже собирается выписать на следующий год «Новое детское чтение».

Сегодня я планирую посмотреть старый, почти вековой давности фильм «Nosferatu, eine Symphonie des Grauens». Сорок гигабайт. И почитаю перед сном новый триллер Ли Чайлда «Make me». Если затянет, буду читать до утра, менее одного мегабайта. Осилю. Подозреваю, что на удовлетворения моих однодневных культурных запросов уйдет больше информационных песчинок, чем потребил весь Санкт-Петербург за тысяча восемьсот тридцать седьмой год. Если я и преувеличиваю, то исключительно ради наглядности.

А вот попроси завтра меня написать две рецензии, одну по теме носферату, другую – о странствующем рыцаре Джеке Ричере, выйдут они по объему одинаковы. По семи, восьми, много – десяти килобайтов в формате txt. И если попросить написать сочинение тринадцатилетнюю дочку надворного советника по поводу прочитанных «Цыган» нашего замечательного поэта, семьсот стихотворных строк (прочитанных, замечу, тайком от родителей), получим те же десять тысяч буковок, и то, если у девочки кончатся чернила. Хотя она запросто может разбавить их слезами.

Что получается? А получается, что культурный эффект отдельно взятого произведения не зависит от его объёма. Шестнадцать килобайтов пушкинских «Цыган», мегабайт американского триллера и сорок гигабайтов немецкого фильма ужасов равны под обложкой своей. Ценители искусства могут возразить, что Пушкина читают почти три века, и читают миллионы, «Носферату» смотрят девяносто лет, и смотрят малочисленные (во всяком случае, в границах Российской Федерации) эскаписты, пытаясь в ужасах прошлого спрятаться от ужасов настоящего, а Ли Чайлда в тех же границах забудут лет через двадцать, если не через три.

Да. Вернее, возможно. Но дело не в общественной ценности того или иного культурного объекта, не в том, какое место ему присудит комитет по нобелевским, государственным и прочим премиям, включат его в школьную программу или, напротив, изымут из библиотек. Дело в ценности частной, насколько оно важно для надворного советника и его дочки.

Выводы: культурные потребности удовлетворить возможно, когда они есть. Даже прадедовскими методами, при отключенном интернете и наведённых радиопомехах. Перепечатывая тексты на машинке и переписывая от руки.

Вот если их нет, культурных потребностей, тогда дело худо.

Где сидят писатели^{521}

На днях, гуляя по литературным переулкам, я заметил прелюбопытное объявление: «Через неделю мы начнём литературный конкурс. Про светлое будущее. Одно беспокоит: наши потенциальные авторы могут о нём так и не узнать. Если вы знаете места, где сидят любые пишущие люди – скажите об этом нам». Привожу по памяти, но за суть ручаюсь.

Признаться, я удивился. Русский язык велик и могуч, могуч настолько, что на ногах не устоять. Порой требуется присесть. Или прилечь. Лежат у нас преимущественно в больницах, а сидят в тюрьмах и прочих местах лишения свободы. Обыкновенно говорят – Инавова положили на операцию, Пертова посадили за шпионаж в пользу Земли Санникова, и он будет сидеть десять лет. Хотя на самом деле сидеть он будет мало. Не на чем и некогда. Работать нужно. Выполнять план и получить премблюдо. Освободиться, как перековавшемуся. Хотя это прежде требовался труд заключенных. Сегодня и по ту сторону несвободы с работой не очень хорошо. Спрос невелик. Бригада из десяти иностранных рабочих, вооруженных передовой техникой, вырубит тайгу дешевле и эффективнее, нежели ФБУ ИК с контингентом в тысячу человек.

Список писателей, потерявших свободу кто на месяцы, а кто и на годы, велик, в него входят знаменитости, просто известные люди, и люди, известные знатокам. Новиков и Радищев, Тургенев и Достоевский, Овалов и Штильмарк, Синявский и Даниэль, впрочем, проще считать не парами, а дюжинами. Много их побывало, некоторые там и сгинули. Остальные же обогатили российскую словесность, и до сих пор ведутся споры, на пользу или во вред их творчеству пошло пребывание в неволе. Достоевский считал, что на пользу, Шаламов же полагал, что ничего, кроме вреда, пенитенциарная система сотворить не может. Кто прав?

Порой слышишь, что падение уровня современной отечественной литературы объясняется и тем, что сегодня литераторов сажают редко. Пользы от них никакой. Ни шерсти, ни мяса. Действительно, средний наркоторговец – субъект гораздо более обещающий в смысле разработки во всех смыслах, нежели сто средних писателей. А есть ли ещё в стране сто средних писателей? Потому их и сажают вяло, уж если только нельзя не посадить. Напишет что-нибудь вроде «Вольности» Пушкина. Но Пушкина с нами нет…

И вот – ищут, ищут сидящих писателей! Неужели кто-то озаботился участью заключённых и хочет пригласить их на конкурс? Или, более того, провести международную кампанию, чтобы привлечь внимания к условиям содержания творческих людей там, где их обычно содержат? Конечно, это возмутительно, творческие люди ничем не лучше нетворческих, но кто против того, чтобы и нетворческих людей тоже поддержали? Их, нетворческих, вон сколько!

Однако все мои размышления были напрасны: при повторном вдумчивом чтении я догадался, что автор призыва к сидящим писателям ни разу не Пен-клуб и не Международная Амнистия, и не заключенных имел в виду. Имел в виду он творческих людей, сидящих в социальных сетях.

Я, как уразумел это, сразу и вознегодовал: разве можно так обращаться с русским языком? Сидят в тюрьмах и лагерях, и нигде более! Когда же пришло время вечернего чая с мелиссой, то успокоился и рассудил: если в тюрьмах сидят, и в социальных сетях сидят, не значит ли это, что социальные сети и тюрьмы в чём-то схожи?

Если тюрьмы ограничивает свободу человека, то не ограничивают ли её и социальные сети? Подумал раз, подумал два. Нет, не ограничивают. Дозволительно выйти из сети в любой момент и совершенно бесплатно. Стал думать дальше: возможно, сходство в том, что тюрьмы непроизводительно расходуют человеческую жизнь, и социальные сети тоже? Сидел человек в сети все выходные, горячился, доказывал, искал пруфлинки, а толку? Никому ничего не доказал, а выходные тю-тю. Я-то в местах, где требуют пруфлинки, не задерживаюсь. Джентльмен джентльмену верит на слово, а если один из участников беседы не джентльмен (или даже оба не джентльмены), мне такая дискуссия не нужна. Мне вообще кажется, что джентльмены не должны растрачивать жизнь, выясняя, кто первым сказал «мяу» в битве при Фонтенуа. Обменялись мнениями и поехали на скачки в Аскот.

Далее. Не является ли иерархия участников социальных сетей калькой с тюремной иерархии? И отношения – не напоминают ли они отношения в тюремной камере? Конечно, вместо камеры можно представить космический корабль, облетающий Луну, и тогда исследования взаимоотношений шести женщин будут выглядеть современными и соответствующими для науки великой державы. Но мы-то знаем…

Разница между социальной сетью и тюрьмой лишь в том, что в тюрьму сажают. В социальных сетях сидят сами. Добровольно. Никаких расходов казна не несёт, напротив, получает даже выгоду, поскольку получает законные пошлины. Хорошо? Хорошо. И выходит, что прав автор призыва «все пишем светлую фантастику», а я не прав. Язык отражает действительность, и если новые формы времяпрепровождения напоминают тюрьму, то вольно же сидеть в тюрьме, когда можно заняться делом.

Увы, большие дела для обывателя заказаны, всё уже съедено до нас, а если и не съедено, то кто ж подпустит обывателя к сытным кускам?

Для обывателя есть дела маленькие – в подъезде прибрать, улицу подмести, заменить лампочку в лифте, закрасить коротенькие слова на стенах общественных зданий. Вся прелесть маленьких дел в том, что они нескончаемы, закрашивай коротенькие слова, не закрашивай, наутро они появятся заново. Значит, не соскучишься. И потом, сегодня появятся, завтра появятся, а вот послезавтра – как знать.

Ну, а надоест, можно принять участие в литературном конкурсе. Издержек никаких, включай воображение и пиши. Каком конкурсе? Кто ищет, тот всегда найдёт, для этого нет нужды странствовать по тридцать седьмой параллели южной широты. Хотя я бы не отказался. Яхта «Дункан», где ты?

Окончательная реформа здравоохранения^{522}

Представьте, вы – врач, и приходит к вам пациент. То, что он тяжело болен, сомнений не вызывает: кожа да кости. И кожа-то скверная, вся в фурункулах и художественном творчестве известных мастерских. И кости какие-то сомнительные: голени саблевидные, череп башенный, рёбра чёткообразные. Волос вовсе нет, глаза смотрят в разные стороны, температура тридцать четыре с половиной градуса, если верить ИК-термометру, а пот с больного льёт ручьями. И пахнет больной прелым сеном.

– Фамилия? – спрашиваете вы (карточек на столе несколько, необходимо выбрать нужную).

В ответ он показывает на амбулаторную карточку, тощую, только что заведённую в регистратуре. Фамилия, имя, отчество. Без определенного места жительства. Год рождения не указан. Гражданин РФ – со слов пациента. Это бывает: приходит человек, заявляет, что у него СПИД, и наличие документов отходит на третий план, работать нужно.

– Что беспокоит? – спрашиваете. В ответ он мычит и качает головой, мол, понимай, как знаешь.

– На что жалуется? – спрашиваете сопровождающую старушку неопределенных лет (такое случается от тяжёлой жизни, в тридцать выглядишь на сорок пять, а в сорок пять никак не выглядишь)

– Сам не видишь, дохтур? – и столько ненависти в этом «дохтур», что хоть сразу вешайся. Или роман пиши.

– Что я вижу, будет на другой странице, а сейчас мне следует описывать жалобы больного, – говорите вы, и ненависть уходит столь же внезапно, что и явилась.

– Болеет он, – говорит старуха.

– Давно? – уточняете вы.

– Как отец с армии пришёл. Пришёл и начал пить. А он такой – когда пьёт, тогда и бьёт. И начал Петьку бить. Кулаком, ремнём армейским, костылём. Всё больше по голове норовил попасть.

– Когда же это было?

– Я ж и говорю, когда отец с армии пришёл.

– В каком году?

– Да разве я помню? Давно. Ему вон – она кивает на пациента – три года было. Или восемь, только в школу пошёл.

На вид пациенту лет сорок. С поправкой на состояние – возможно, двадцать пять.

– Пишу: «Со слов сопровождающей, в детстве часто били по голове». Так?

– Какая ж я ему сопровождающая? Я ему сестра родная!

– Одно другому не противоречит. Но сегодня, сегодня что беспокоит?

– Ты что, слепой? Он в чирьяках весь!

– Когда заметили?

– Так с детства, как отец начал по голове бить. Он, отец, как выпьет, так и бьёт…

– До сих пор?

– Нет, помер давно. Пил водку, а в бутылке кислота оказалась, что ли. А врачи не спасли. Им, врачам, не заплатишь – ничего не сделают. Мамка и не заплатила.

Ладно. Описываете услышанное, увиденное, ставите диагноз.

– Вы сейчас, вижу по записи, сдали анализ крови. Через три-четыре часа будет ясно, есть ли у больного ВИЧ-инфекция. Если есть – одно лечение, нет – другое.

– Он не может терпеть четыре часа! Ему прилечь нужно, поесть, отдохнуть.

– Тогда пройдите к заведующей отделением, возможно, она распорядится, и больного по жизненным показаниям поместят в палату интенсивной терапии.

– Мы у неё уже были.

– И?

– Сказала ждать результатов анализа.

–Там, в коридоре, диванчики стоят. Удобные.

– А мы отсюда не выйдем! Только в больницу!

– Формально вы уже в больнице, – отвечаете вы и приступаете к плану номер один.

В чем этот план заключается, вы никому не скажете. И ни за что не признаетесь, что он имел место быть. Нет, ничего ужасного, негуманного, не соответствующего высокому званию российского врача. Но действует. Больной уходит молча, сопровождающая что-то бубнит «наплодили вас, иродов», а вы открываете окно, проветривая помещение.

Вопрос обыкновенный: каким образом справятся с подобной ситуацией кибернетические врачи, которые, по мнению многих, сменят врачей белковых лет черед двадцать, много через тридцать?

Бездомных больных к тому времени станет несчётно, а выделять денег на финансирование здравоохранения будут чуточку больше, чем на спасение белых медведей, и чуточку меньше, чем на Ежегодную Соколиную Охоту.

Тут-то и поможет роботизация медицины! Если её провести правильно, в рамках осуществляемой реформы здравоохранения.

Вы, пожалуй, представляете кибернетического врача этакой многорукой машиной, то ли пауком, то ли медикусом Шивой, но на деле кибердоктор первичного звена, то есть поликлиники, это бронированный конус. Ноги или колёса отсутствуют: кибердоктору не нужно ходить домой, в столовую и туалет, он способен вести приём круглосуточно. Руки тоже отсутствуют: все рекомендации и назначения он будет записывать на чип Единой Карты Подданного, одновременно пересылая данные на Главный Сервер, местонахождение которого составляет одну из безусловно смертельных государственных тайн.

И очередей к различным специалистом тоже не будет: любой кибердоктор сможет принять любого пациента. Активизируется кибердоктор как раз Единой Картой Подданного, которую нужно будет вставить, как в банкомат.

Акустическими анализаторами кибердоктор выслушает ваши жалобы, проведет аускультацию. Специальными оптическими анализаторами проведёт осмотр во всех диапазонах спектра, от инфракрасного до ультрафиолетового, при необходимости используя икс-лучи.

Помещая руку в специальный отсек, пациент добровольно соглашается на проведение необходимых анализов, которые будут выполнены тут же с максимальной быстротой.

После обследования кибердоктор выдаст соответствующий диагноз, основанный не только на состоянии пациента, но и на значимости его для державы, отраженной в Единой Карте Подданного.

Собственно, диагнозов будет три. Первый – возможно самовосстановление, пациента отпустят восвояси с возвращением Единой Карты Подданного. Второй – пациент нуждается в восстановлении, и, в зависимости от его места в обществе, ему проведут тот или иной курс лечения, после чего вернут Единую Карту Подданного с поправками и дополнениями. И, наконец, третий: если необходимые процедуры и операции превышают кредит Единой Карты Подданного, пациент направляется в Область Всеобщего Равенства, сиречь Пурпурные Поля, где он и получит гарантированный Конституцией комплексный пакет мер.

Поначалу кибернетических докторов будут делать вандалоустойчивыми: лобовая броня толщиною в шестьдесят миллиметров, бортовая – сорок пять миллиметров, днище и макушка – двадцать миллиметров. Пассивная оборона представлена распылителем веселящего газа либо в чистом виде, либо в смеси с галотаном. Стоимость израсходованных препаратов будет снята с Единой Карты Подданного.

Спустя самое непродолжительное время инциденты с нападением на кибердокторов сойдут на нет. Не будет и жалоб на медицинское обслуживание, на поборы и вымогательства, на длинные очереди и мучительные часы ожидания. Всё будет происходить быстро, весело, и, по пожеланию пациента, с песней: музыкальный проигрыватель тоже явится составной частью кибердоктора.

Таким образом, реформа здравоохранения покончит с нездоровой практикой лечения больных пациентов больными докторами: «только железо можно любить, с твердым железом судьбу разделить; только в железе холод есть вечный, что остановит поток бесконечный».

Всяких больных, добавим от себя.

Видения с десятипроцентной гарантией^{523}

Вообразим, что вы ясновидец. Дело простое, можно сказать обыденное: и книг об этом написано немало, и фильмов снято изрядно.

Но ясновидение ваше довольно туманно (прошу прощение за скверный каламбур): точность видений не превышает десяти процентов. К примеру, из десяти увиденных авиакатастроф сбывается лишь одна, остальные же не более, чем реалистичные кошмары. С другой стороны, шансы на воплощение этих видений в жизнь несравненно выше, нежели предсказывает теория вероятности.

Что делать?

Ну да, конечно, сразу же пойти Куда Следует (прежде я бы написал «Куда надо», но сведущий человек поправил), пойти и рассказать о своих способностях. Только попьёте чай в последний раз, и сразу же пойдёте. Проблема в том, что об этой конторе у вас тоже были видения, и пусть умом вы понимаете, что на девяносто процентов они не более, чем кошмар, желания обращаться нет. Хотя бы потому, что там в вас увидят нежеланного свидетеля тайных операций, которые, как водятся, в белых перчатках не делаются. Пусть правдой будет лишь одна десятая, но этого вполне довольно, чтобы перейти в разряд мёртвых душ. «Несуществующих».

Можно, конечно, сказать всему миру посредством фейсбука, мол, не нужно ехать в Китеж-град, там будет катастрофа. Но ведь десять процентов вероятности. Раз не сбудется, два не сбудется, для волков этого достаточно. А спецслужбы опять же оперативно отследят распространителя панических слухов, и, согласно законам мирного времени… Что там полагается распространителям слухов в мирное время? И потом, сегодня оно мирное, и завтра мирное, а послезавтра и не знаю.

Довериться прессе? Ага, тех же щей да пожиже влей. Пресса у нас либо подобна бусуке, той самой, у которой четыре четырки и две растопырки и о которой знать не знают занятые государственные люди. Либо пресса эта у Кого Следует на поводке. Бывает, и первое, и второе: бусука лает, ветер носит, а поводок остается поводком. Да и что вы скажете прессе? Мол, могу предсказать с десятипроцентной гарантией погоду? результаты выборов? победителя марафонского забега? Есть предсказатели и получше, использующие не ясновидение, а закулисные сплетни или даже науку.

Использовать дар себе на пользу? Оно бы и хорошо, но как? В букмекерских конторах шанс в десять процентов, пожалуй, будет означать лишь пустую трату денег. Пойти в казино и ставить на номера? Но рано или поздно, в зависимости от ставок, вы попадете в поле зрения статистиков, а уж те Куда Следует и сообщат. Со всеми вытекающими. Для этого, собственно, казино и созданы – выявлять индивидуумов с экстрасенсорными способностями.

В общем, лучше всего плюнуть, да и забыть. Но проснешься в три часа ночи, сердце колотится, как тут забудешь увиденное?

Написать рассказ или повесть. Написать просто, незамысловато. Что вижу, то и пишу. Но читатель нынче строгий. Почему, спросит он, всё о плохом пишите? Про взрывы, пожары, катастрофы природные и рукотворные? Вам, пожалуй, Госдеп платит? Чтобы хандра и пессимизм поселились в чистых читательских душах? Нельзя же вот так, добровольно и бескорыстно делиться с миром сумерками своей души.

Я вообще-то не знаю, возможно ли делиться сумерками в принципе. Делиться светом можно – дать огоньку. А вот сумерками…

Но и самому надоедает мрак, окутывающий душу. Хочется замесить сахарное тесто, да и накатать что-нибудь радостное и приятное. Про светлое будущее, до которого хочется дожить. Этакий Советский Союз, год две тысячи шестьдесят первый. Оно и душе польза, и, если постараться, карману. И если даже с карманом не выгорит, то остаётся душа, что, пожалуй, и главнее кармана. Потому что людей с набитыми карманами встречать приходится, но вот со светлыми, спокойными, уверенными душами – не получается. Одни боятся лишиться настоящего, другие – будущего, никто не уверен не только в ближнем, а и в себе. Скверно, братцы.

Написать, положим, можно. Буквы знаю. Орфографию спел-чекер поправит, а нет, то и без этого прожить можно, живут же, не зная о растопырках, и богато живут. Но будущее у меня всегда почему-то вытекает из настоящего. А в настоящем ростков чего-то светлого не вижу. А ростков тёмного и мрачного – как бурьяну в заброшенной деревне. Да ещё эти сны…

Нужно бы пересилить себя, понудить к написанию светлого рассказа. Включить, наконец, воображение. У всех на нефтяных разработках катастрофы, где природные, где рукотворные, а у нас – порядок, и потому нефть подорожало впятеро. Хорошо? Или, скажем, усилиями статистиков средняя продолжительность жизни дошла до ста лет. Хорошо? Ну, или под Воронежем раскопали космолёт праславян, и вспомнили утраченные навыки, и стали поставлять всему миру скатерти-самобранки и сапоги-скороходы, шапки-невидимки да всевидящие свет-зеркала. «Свет мой, зеркальце, скажи…» – и оно ответит точно и в срок, никакой гугль по достоверности и точности информации тягаться не сможет.

Но веры внутри нет, а нет веры внутри, не поверит и читатель. Примет за издевательство, покушение на святые миражи, опять увидит руку Госдепа, заломит руки за спину, повяжет сыромятным ремнём, да и отведёт в участок. Там пожурят читателя за ретивость, меня за пессимизм, дадут обоим по метле и предложат вымести улицу: дело пусть малое, но полезное. И город станет чище, и нам станет лучше: труд сближает.

Или взяться за метлу сразу, пропустив стадию написания рассказа? За день поработаю на славу, устану, и буду спать без сновидений.

Стоит поразмыслить. Вообще-то это и губит – размышления. Идти в дворники нужно по зову души, а не по зрелом размышлении. Только так и спасёшься.

Нос, XXI век^{524}

Зайдёшь в аптеку, и начинаешь радоваться: как далеко ушла медицинская мысль! Каких только средств не придумало человечество для того, чтобы жить долго и счастливо. Лекарства поворачивают вспять старость, придают невиданную глубину мыслям и дарят «бодрость духа, грацию и пластику». Ну, не совсем дарят, а согласно прейскуранта. Но всё равно замечательно. Даже удивительно, как это похоронные конторы до сих пор существуют. А ведь существуют, и недостатка в клиентах не испытывают.

Вглядевшись же в витрины внимательнее, видишь причину стойкости многочисленных «Милости просим». Говоря без прикрас, есть три вида лекарств. Первые способствуют исцелению, то есть бьют по болезни. Вторые облегчают страдания, делая жизнь с болезнью если не приятной, то терпимой. Третьи же если и облегчают, то лишь кошелёк. Последние на витрине некоторых аптек занимают, пожалуй, почетнейшее место. Поскольку ни реклама, ни антиреклама лекарственных средств в мои намерения не входит, да и небезопасно это как в юридическом, так и в физическом смысле, определить что есть что предоставлю читателю, благо информации подобной в Интернете предостаточно, а Интернет пока доступен.

Но если пустышки покупают, значит, это кому-нибудь, да нужно. Понятно, изготовителям и продавцам. Но часто и больные с пеною у рта отстаивают какой-нибудь нанонеовоскресин плюс (специально проверил на отсутствие реального препарата с таким названием, поди потом, доказывай случайность совпадения, отбивайся от иска в триллион долларов за ущерб репутации). Отстаивают и говорят: «А вы докажите, что нанонеовоскресин не помогает! Моему шурину очень даже помог!»

Ничего доказывать не собираюсь. Если приём снадобья приносит душевный комфорт, а вреда особого нет – да хоть пейте, хоть припарки ставьте. Просто когда в кабинет заходит медицинский представитель (оно как бы запрещено им заходить, да только именно как бы) и начинает расписывать новое замечательное средство, я всегда спрашиваю международное название и зарегистрировано ли оно в FDA. Если зарегистрировано, слушаю дальше, если же это инновационная разработка отечественных учёных на базе Второй птицефабрики имени матроса Железняка, начинаю мечтать. Прогонять не прогоняю – если, конечно, время есть, а больных нет. Ведь и я мог бы стать медицинским представителем, сложить судьба иначе. Да и многие медицинские представители являются такими только до обеда, а после обеда – обычные поликлинические врачи (подобное совмещение тоже как бы запрещено, и опять как бы: по-прежнему строгость законов смягчается повсеместным их неисполнением). Выгнать коллегу – большую волю иметь нужно. А у меня воля слабая. Была бы она сильная, да разве бы я… Эх…

Когда в медицину пришли доказательные принципы, когда способ лечения или действенность медикамента стали оценивать не на глазок, а по формулам, наивные доктора ахнули: что ж, выходит, все эти капли, таблетки, растирки и прочие препараты – сплошное шарлатанство? А доктора циничные усмехнулись: в ваших руках, может, и шарлатанство, а у нас работают. Больные благодарят и приводят родственников и знакомых.

И доказательный метод, и FDA – не гарантия истины, вспомнить хоть историю с анальгином. Начали проводить исследования, и выяснили, что старый добрый анальгин вызывает серьёзные осложнения. Ну, и запретили его в царствах и государствах, включая США, Японию, Австралию и многих европейских странах. Запретили и рекомендовали вместо него парацетамол. А Советский Союз и его партнеры по СЭВ продолжали выпускать анальгин, и врачи назначали его, если были показания.

Потом, когда и Советский Союз, и СЭВ приказали долго жить, провели повторные исследования, и выяснилось, что анальгин вовсе не так страшен, как показалось в семидесятые. Токсичность его не выше, нежели у остальных препаратов этой группы. Но поезд ушёл: конкурента вытеснили не только с полок, но и из сознания как врачей, так и обывателей. Ложечки нашлись, а осадочек остался.

Но всё же надежда на то, что препарат, прошедший клинические исследования двойным слепым методом не пустышка, а лекарство, присутствует. Велик авторитет науки.

И потому по-прежнему хочется, чтобы принципы доказательной медицины были распространены и на другие области человеческой деятельности. Действительно, как понять, хорош правитель или плох, без двойного слепого контроля? На словах-то все они замечательные. Уж так стараются, так стараются. А если в результате стараний жить стало хуже, жить стало тяжелее, то это обман чувств и провокация. Кругом враги, и снаружи, и внутри.

Чем хороши шахматы? Шахматы хороши тем, что результат на доске. Вольно жаловаться на низкое атмосферное давление, близость моря, ветер с востока, падение цен на нефть, предательство всех и вся, но если проиграл, то проиграл. Ступай, косой, прочь, не хочу с тобой жить, ты больше не чемпион.

В жизни не так. В жизни, в отличие от шахмат, проигрыш постоянно пытаются выдать за выигрыш. Отстранены от чемпионата по лёгкой атлетике? Замечательно, сэкономим на проезде! Творог из сои и пальмового масла? Питательно, полезно, и корову обижать не нужно. Жизнь дорожает день ото дня? Значит, население приучается принимать вызовы и проявлять смекалку.

Вот тут бы и пригодился слепой метод. Телевизора не вижу и не слышу, весь отдаюсь осязанию, вкусу, запаху. Если и на языке вкусно, и в желудке приятно, и пахнет свежо, это хороший правитель. А если пахнет известным продуктом, и вкус известного продукта – значит, правитель не того…

Это, конечно, предельно упрощенный вариант. Мещанский. Учёный предложит посложнее. Программку на десктоп, планшет или смартфон. Учитывающую множество параметров: насколько комфортно родить, насколько комфортно похоронить. И тысячу промежуточных переменных. Не секрет, что у девяноста пяти процентов населения осязание, обоняние и вкус отступают перед натиском авторитетного вида и голоса, а если ещё и кулак к носу поднесут… И это не изобретение двадцать первого века: ещё гоголевский доктор уверял майора Ковалёва, что с носом жить гораздо хуже, чем без носа.

Но если свой нос подвергать опасностям не хочется, то почему бы не довериться носу программному? Понятно, что никаких сведений, составляющих государственную тайну, нос этот использовать не будет. Только открытые данные, как-то курс рубля по отношению к центу или пенсу (равнять рубль с долларом или фунтом уж больно жестоко), покупательная способность гражданина медианы, кратность пенсии депутата по сравнению с учителем… Много чего оценит нос, прежде чем вынесет оценочное же суждение. Какое оно, правительство, точно ли развивает государство, или ограничивается посильным облегчением жизни в нём, или же облегчает карманы подданных, и только? И никаким западным, да и восточным, северным и южным правителям не заморочить народы мира! Игра закончена, господа!

Совершенно уверен, что и тут будет множество людей, заявляющих, что они не верят ни формулам, ни ощущениям, но те, кто знаниям противопоставляют веру, мне интересны лишь с эстетической точки зрения. Если человеку для жизненного комфорта нужен не собственный нос, а Нос В Мундире, ждать ему долго не придётся.

Паёк для Акеллы^{525}

В детстве я был убеждён, что звери и птицы умеют говорить. Может, не так умно, как люди, но умеют. Вот хоть петух: по утрам кричит «Да здравствую я!» или «Долой иноземных лисиц», или ещё что-то в этом же роде. Собаки тоже: идёт чужак по селу, а со двора на двор шифрограммой передаются сведения: «Первый, я восьмой, объект закурил папиросу». Пчёлы и муравьи общаются беззвучно, об этом даже в книгах пишут, про пароли скрещенных антенн. О комарах я и без книг догадывался: сообщают звоном, у кого тут вкусная кровь. Мухи тоже предпочитают коллектив, чуть что где, и их уже туча.

Калиф-аист, Баранкин, будь человеком, Волшебник Изумрудного города поддерживали это убеждение.

Особенно же интересовали дельфины. Они в нашей местности не водились (да и сейчас их небогато), и потому о дельфинах я узнавал из газет, журналов и радиопередач. Каждый из источников был для меня эталоном достоверности: напечатали в газете – всё равно, что поклялись на «Кортике» Анатолия Рыбакова. Правда, только правда. Дельфины в новостях получались нашими океанскими братьями. Были наши вьетнамские братья, наши кубинские братья, наши африканские братья, и вот – океанские. Если бы им помочь, дать письменность, снабдить орудиями труда, то, глядишь, у нас бы появился прекрасный союзник.

И тут же тревожные вести: американская военщина закабаляет дельфинов, пытается использовать их в качестве шпионов, или, того хуже, подрывников-смертников. И тратит на это по полмиллиарда долларов ежегодно. Полмиллиарда долларов в шестидесятые годы – это очень много, но сумма меня, тогдашнего, не впечатляла. Доллар представлялся поганенькой денежкой, по колено нашему рублю. Но всё-таки, всё-таки. Лотерею, что ли, организовать в помощь дельфинам? По тридцать копеек билетик, купит каждый советский человек, я даже был готов три билетика купить. Выигрыш – маска с ластами, а главный приз – акваланг. Посчитал, что наберётся билетиков на сто миллионов рублей, что, с учётом американского казнокрадства, будет куда больше, чем полмиллиарда долларов. Да и дельфины не глупцы, поймут, кто им друг, а кто враг. Уже понимают.

Потом пришло увлечение космосом, поисками внеземных цивилизаций, и проблемы общения с дельфинами, пчёлами и собаками отодвинулись на второй план. Успеется, никуда дельфины не уплывут. К тому же общественные науки авторитетно заявляли, что подлинно разумен лишь человек, поскольку способен создавать и использовать орудия труда. Кто не работает, тот не разумен. А как работать, если у тебя нет рук, а только плавники?

Но есть работа и работа. Кто видел в деле пастушеских собак, знает, что они умом, пожалуй, превосходят немалую часть двуногих потребителей стекломоя, жидкости для растопки печей и прочих боярышников. Собаки-спасатели, охотничьи собаки, собаки-поводыри… Если с ними сесть за стол переговоров, может случиться очень выгодная коалиция. Она и сегодня есть, служба в обмен на продовольствие, но это на уровне отделения, максимум взвода.

Уже появились фотокамеры для кошек и собак. Цепляют к ошейнику, и, при определенных параметрах пульса, дыхания или частоты виляния хвостом, аппарат делает снимки. Но зачем собаке снимки? Нет, вполне возможно, что среди собак вдруг появится фоторепортер, но будет он работать на человеческую публику. За сосиски.

Куда важнее для собаки иметь манипуляторы. Носом и лапами много ли наработаешь? Даже не всякий холодильник откроешь. А если снабдить животных манипуляторами на микрочипах? Рука Терминатора, способная и газету из почтового ящика достать, и телевизор включить-выключить, и котлеты пожарить? Собака-поводырь с такими манипуляторами здорово облегчит жизнь компаньона-человека.

И вовсе не обязательно носить манипуляторы круглые сутки. Часа четыре – и довольно. Ведь, как показали наблюдения, для достижения прожиточного минимума средняя обезьяна затрачивает три-четыре часа в сутки. В рассуждениях провидцев тех же шестидесятых годов, при коммунизме, то есть в году восьмидесятом, много в девяностом, человек будет работать те же четыре часа в день. Как обезьяна. Ну, может быть пять часов, чтобы помогать нашим африканским и океанским братьям.

Но пока это даже не фантастика, а ленивые послеобеденные грёзы. Сегодня я думаю, что если бы вместо поисков внеземных цивилизаций (а лучше – вместе с поисками внеземных цивилизаций) человек бы столь же взыскательно изучал животных, мы бы уже нашли братьев по разуму. Пусть троюродных, но нашли.

Как это делать – не знаю наверное, но предположить могу. Не искать у животных человеческих мотивов. Разумное животное вряд ли будет сидеть перед монитором и собачиться с другим разумным животным из-за событий, происходивших с третьим разумным животным сто поколений тому назад. Теорема Пифагора? Тоже вряд ли. Скорость прохождения лабиринта? Уже ближе. Но состязаться, так состязаться. Пустить по лабиринту (соответственно размеру) крысу, собаку, человека. С побудительным мотивом. Кто первый, того и сосиски. А последнему электротерапия. И провести сравнительную оценку. Или соревноваться в поиске зарытой косточки. Или в определении срока износа корабля, когда пора делать ноги. Сотни и сотни испытаний, с беспристрастной компьютерной оценкой.

Учась понимать животных, мы, возможно, станем лучше понимать людей. И выяснится, что не только животные все разные, но и люди тоже. Что есть особи, способные предвидеть последствия действий или бездействий, и поступающие в соответствии с этим. И что есть особи, которые предвидеть-то предвидят, но плывут исключительно по течению. Но более всего тех, кто и не предвидят, и не плывут, а ждут, когда придёт вожак и поведёт за собой.

Потребность в вожаке делит позвоночных на две группы: вожакозависимых (люди, слоны, волки, гуси, треска) и вожаконезависимых (медведи, филины, щуки, впрочем, я могу ошибиться, тут предстоит большая работа). Вероятно, нашими партнерами будут вожакозависимые виды. Это даже организационно удобнее. Вожаки обнюхают друг друга, или как там получится, и договорятся: мы вам поголовную вакцинацию от бешенства, натуральный корм для вожаков первого и второго ранга, сухой корм для вожаков третьего и четвёртого ранга, а вы будете облаивать тех, на кого мы укажем. Или пресекать несанкционированный переход границы, выявлять людей с взрывчаткой, наркотиками и прочим. Свиньи помогут искать трюфели, женьшень и противотанковые мины, волки станут ловить мышей… Выгода несомненна.

Наконец, нам просто нужны союзники на этой планете. В окружении врагов как-то тоскливо.

Погода и работа^{526}

Ещё одно несбывшееся предсказание писателей-фантастов – управление погодой. Ведь обещали, и как обещали! То тучи разогнать, то, напротив, нагнать и пустить над лесом грибной дождик к приезду товарища Всероссийского, который, как известно, в часы отдохновения любит собирать сыроежки. Или устроить прохладу во время марафонского бега: «на этот день метеотехникам была заказана мягкая погода; кучевые облака должны были закрыть солнце… Метеотехники, как обычно, рассчитали хорошо, а выполнили значительно хуже» – Станислав Лем, «Магелланово облако».

Оно и сейчас, пусть метеотехники погоду не устраивают, а только предсказывают, сбои постоянны. Есть метеоспутники, есть суперкомпьютеры, есть автономные станции от полюса до полюса, но если погоду на вчера предсказывают сносно, то на завтра уже хуже. Погода же на месяц – чистое среднеарифметическое.

В будущем (в том же «Облаке») ребенку дарили метеоконструктор, и он, ребенок, мог управлять небольшим облачком. Локальная погода для крохотного садика, мечта Карела Чапека. Помните «Год Садовода»? «Господи боже, сделай так, чтобы каждую ночь – примерно с полуночи до трех часов утра – шел дождь, но только, знаешь, тихий, тёплый, чтобы влага хорошо впитывалась. Но да не падает он на смолку, торицы, девятильник, лаванду и прочие, которые тебе в твоей бесконечной премудрости известны, как растения сухолюбивые… если нужно, могу составить списочек. И да светит солнце целый день, но не на всё, например, не на таволгу или, скажем, на горечавку, богулку и рододендрон, – и не слишком сильно. И да будет вдоволь росы и мало ветру, много дождевых червей, а тлей и улиток да не будет совсем, так же, как росы мучнистой. И да прольётся раз в неделю с небес разбавленная навозная жижа и просыплется помёт голубиный. Аминь».

Смущало меня, сельского пацана, одно: если уж крохотный садик требует разной погоды, как управиться с целым колхозом? А районом? А областью? А страной? А континентом? А всем миром? Ведь каждый будет стремиться в засуху устроить дождик себе, обрекая соседа на великую сушь, поскольку если где-то что-то прибудет, то где-то и убудет, как же без этого. Уже работая в тульской губернии, всякий ненужный дождь мы встречали ворчанием, мол, опять Москве солнечное небо устраивают. Как же, самолёты вынуждают облака проливаться дождём на подступах к столице. И если весной и в начале лета дождям не противились, хотя грязь в посёлке стояла знатная, и старожилы говорили, что «Тёплое» есть приукрашенное «Топлое», то в сентябре дожди были ни к чему. Но Москве, похоже, они были ещё больше ни к чему, вот и сливали на нас.

Я, конечно, подозревал, что самолеты с одинаковым успехом не только облака разгоняют, но и дурные сны, и китайских колдунов, бороздящих московское небо, и вообще способствуют очищению столичной кармы, а всё ж неприятно всё в сапогах и в сапогах. Перед поликлиникой стояло корыто, в котором и медики, и пациенты мыли сапоги (сейчас бы я то корыто назвал «Индийским океаном»), и скребок, очень быстро становившийся бесполезным из-за обилия грязи, чёрной, жирной, даром что область слыла нечерноземной.

Но ведь фантасты на отдельно летающие тучки не разменивались. Изменить течение Гольфстрима и превратить советское заполярье в цветущий край! Уж не знаю, получилось бы, нет, но выглядело грандиозно. Или, напротив, запереть Гольфстрим в Мексиканском заливе и выморозить Советский Север, а в Европе устроить новый ледниковый период (этим, понятно, занимались американофашисты).

Всё сложно, всегда будут недовольные, и недовольных всегда будет большинство. Выход – создание мирового Союза Советских Коммунистических республик, а кто не спрятался, я не виноват. С мировым Союзом можно всё. Выпрямить земную ось, сделать её перпендикулярной орбите. Наступит вечная весна, что, по мнению фантастов, благоприятно отразится на всех и сразу. Или подвинуть Землю поближе к Солнцу (об этом мечтали высокоширотные фантасты). Или, наоборот, подальше от Солнца (это, ясное дело, фантасты экваториальные). Гренландские льды перебросить в Сахару, Гоби, Каракумы, льды Антарктиды – в Австралию.

Но более всего мне нравился проект поворота сибирских рек: развернуть их, чтобы впадали не в Ледовитый Океан, а орошали сухие степи и пустыни наших южных республик (понятно, мечты из времён, когда у нас были южные республики). Это был, пожалуй, самый грандиозный фантастический проект за всю историю человечества: не один автор, даже не авторский коллектив, а трехзначное число научно-исследовательских и прочих институтов писали синопсис этого проекта в течение двадцати лет. И все получили аванс, и хороший аванс. Вот были времена для фантастов!

Или не фантастов? Вдруг проект поворота рек был самым лучшим вложением средств? Не вооружать ближневосточные, африканские, азиатские и прочие режимы на невозвратные кредиты, взятые у советского народа совершенно без спроса, а проложить канал в две с половиной тысячи километров, шириной в триста метров и глубиной в пятнадцать? Проложить и пускать по нему экскурсионные теплоходы с туристами, а по берегам устроить лавки, продающие всякий нужный обывателю товар, который подвозится опять же по каналу?

Между прочим, по расчётам канал окупался за шесть лет, а дальше давал чистую прибыль по семь-восемь миллиардов рублей в год. Советских рублей, то есть по десять миллиардов долларов семидесятых годов. На эту прибыль можно было бы и города на Марсе строить, и канализацию с водопроводом провести в каждую сельскую больницу, и журналы выпускать без лимита подписки… Много хороших дел можно было бы сделать.

Когда я болел гриппом с температурой сорок градусов и даже сверх того, виделось мне, что смерть трёх генсеков, дорогого Леонида Ильича, Черненко и Андропова (при всем уважении последние два дорогими не стали, может, просто не успели) есть продукт тайной операции наших врагов с целью не дать воплотить в жизнь поворот сибирских рек.

Когда температура спала, и я, похудевший за три дня на пять килограммов, вернулся в реальность, вздорность подобных измышлений стала очевидной. Ну, какие могут быть каналы? Особенно сейчас? Южные республики – отрезанные ломти, «самолеты чертят в небе белые следы…»

Но когда простуда ли, или же просто хандра одолевают меня, мне грезится белый теплоход, плывущий по каналу «Сибирь – Средняя Азия», я сижу на палубе, пью из пиалы зелёный чай, по сторонам – цветущий сад, и лев с ягнёнком играют в тени апельсинового дерева.

Сфинкс, Стоунхендж и храмы Навь-Города^{527}

Почему всё так несправедливо устроено? У надменных британцев уже был один Стоунхендж, а теперь они нашли второй, тоже большой, и тоже очень старый. Про египтян и не говорю – и пирамиды у них, и Сфинкс, и много ещё всяких чудес. Сейчас вот опять открывают какую-то гробницу. У эллинов, итальянцев, китайцев древностей тоже изрядно.

Мы же на их фоне просто бедные родственники. Царь-пушка и царь-колокол, конечно, размерами впечатляют, но отлиты относительно недавно. Приходят на ум Соловки, северные лабиринты. Таинственно. Но размеры не впечатляют. И с древностью не всё ясно. Может, это детишки эпохи Возрождения играли. Хотя что такое эпоха Возрождения? В одних странах – далёкое прошлое, а в других она ещё и не началась толком.

Впрочем, жаловаться не приходится: у нас есть Костёнки, а в Костёнках – древние Венеры, которые, как водится, предпочли столицу и дружно перебрались в Санкт-Петербург. Неугомонный гений Ивана Полякова привёл учёного в наши края, и в результате мы имеем то, что имеем. Не Стоунхендж, но в известном смысле не менее грандиозный объект.

Но ещё в школьные годы, глядя на карту СССР, я думал: сколько таких Костёнок, сфинксов и Стоунхенджей так и остались неоткрытыми?

Цимлянское водохранилище, Днепрогэс, каскад электростанций на Волге – сколько тайн и загадок ушло под воду? Тут мне, как нарочно, контекстная реклама начала рекомендовать разные эхолоты. Увы, нет у меня корабля науки, на который я бы эти эхолоты мог установить.

Да и вообще… Представим тридцатые годы, ударное строительство московского метрополитена. Если и попадались интересные артефакты (а попадались наверное), далеко не всегда они исследовались. Темпы, темпы! И как ни метался по всенародной стройке Стеллецкий, что он мог – один, без значимых средств, практически без полномочий? Задержка строительства расценивалась как вредительство, времена были решительные, и я до сих пор удивляюсь, как Стеллецкому удалось провести исследования кремлёвских подземелий и остаться в живых.

Да и позже… Строят, к примеру, оборонный объект, и наталкиваются на гробницу. Что, археологов позовут? Вряд ли. Или сегодня – проводят точечную бомбардировку города, то есть застройку, роют котлован и опять что-то находят. Если бомбу – позовут сапёров (и хорошо, если позовут), а если некий артефакт – в грузовик и на свалку. Время, время торопит. Тут и пикирующий рубль, и вложения в чиновника, которого если вдруг уберут, то внезапно выяснится, что стройка размером в полквартала совершенно незаконна. Ни документов, ни подписей, ни печатей. Нужно успеть построить и распродать, до археологии ли здесь?

Да и с археологией, опять же, не всё ладно. По приоритетам финансирования археология находится где-то между акклиматизацией пингвинов в российском заполярье и поиском внеземных цивилизаций в поезде Петербург — Москва. Со всякого, мечтающего об археологической карьере, нужно брать справку о наличии у того независимого источника дохода, иначе недолго получить человека утомленного, голодного и озлобленного. Полагаю, третье поколение обеспеченных людей пойдёт в науки и искусства, но это когда ещё будет. А пока что ж, пока следует располагать теми, кто есть.

Как всякая губерния, наша тоже ждёт наплыва туристов, променявших тёплые моря на родимую сторонку. И потому наш, а не британский Стоунхендж очень бы пришёлся кстати. Как знать, возможно, что в степях под метровым слоем чернозёма и прячется что-то мегалитическое. Но хочется, чтобы оно само выскочило на поверхность. Или пришел везунчик, поработал минуты три лопатой, и нашёл захоронение вождя скифов. Ведь есть такие везунчики, мы видели, помним.

Аральское море обмелело, и сразу обнаружились мавзолеи и древние поселения. Жаль, что море теперь чужое, и Аралкумы чужие, но если поискать на дне северных морей, можно найти если не Атлантиду, то Арктиду наверное. И ведь найдут, пусть через двадцать лет, а найдут. Те самые, третье поколение миллионеров и миллиардеров. В крайнем случае, четвёртое.

Но если вдруг через неделю или через пять лет по планете прокатится лю-волна, которая сметёт науку и образование, как институты, сильно оскорбляющие чувства? А без науки Земля семь миллиардов не прокормит. Она и миллиард не факт, что прокормит. И побросают люди города, и уйдут в степи пасти отары, и будут жить среди природы в гармонии с небом. Или, напротив, наука достигнет чрезвычайных высот, и люди, согласно предсказаниям Циолковского, перейдут в лучистую форму и устремятся к звездам. На Земле же останутся протогуманы, которые через сорок тысяч лет станут разумными, и тогда новые археологи будут находить… А что они будут находить? Сколько простоит торговый центр, Останкинская телебашня, Волжская ГЭС, космодром Байконур, московское метро, наконец – с учетом того, что ни ядерные, ни обыкновенные бомбы применяться не будут? Каков срок жизни железнодорожного рельса? Положим, поначалу их будут распиливать и из отрезков ковать мечи и орала, но после утраты огня рельсы оставят в покое. Тут нужно и климат учитывать. Пансахара одно, вечная мерзлота другое, тайга третье.

Что происходит с луноходами? Сотрут ли их микрометеориты в пыль?

Возможно, этими вопросами займутся археологи ближайшего будущего. Рассчитают, как строить сооружения, чтобы они выдержали проверку временем. Позаботятся о потомках, чтобы через сорок тысяч лет Воронеж стал центром мирового туризма: и Сфинкс, и Стоунхендж, и храмы Навь-Города в одном месте.

Способ продвижения^{528}

Сложно создать что-либо новое. Еще сложнее сделать так, чтобы это новое кому-нибудь понадобилось, понадобилось срочно, понадобилось отчаянно, до потери почки. Вынь да положь! И ведь вытаскивают, и ведь кладут. Иногда. Пропорционально качеству и количеству рекламы.

Сами свойства нового объекта несущественны. Они могут продлить жизнь, они могут укоротить жизнь, они могут украсить жизнь, они могут сделать её невыносимой, они могут на жизнь не влиять. Их, свойств, может и вовсе не быть, так, фикция, вроде участков для постройки замков на планете Нибиру. Вроде бы и глупо, вроде бы и планеты такой не существует, всё это выдумка, последний город мира Владивосток, о который разбиваются волны мирового океана, но люди с деньгами глупцами никак не выглядят, а ведь участки покупают. И когда случится на Земле какой-нибудь катаклизм, вулканы проснутся, Антарктида растает или начальство сменится, они тут же домой, на Нибиру. То, что самолётом до Нибиру не добраться – так это сегодня не добраться. Да они и не собираются в сегодняшнем облике на Нибиру. Туда отправятся астральные тела счастливых обладателей замков. А у кого участка на Нибиру нет, у того астральное тело прямиком попадёт в чёрную дыру, что прячется к северу от Юпитера.

У корпораций деньги на рекламу есть. Должны быть. Потому кризис, не кризис, а жизнь идёт своим чередом: заработал – потратил, опять заработал – опять потратил.

Но ведь новое производят не только корпорации с миллиардными бюджетами. Новое производят все, или почти все. Да вот хоть брат писатель. Работал месяц или год, у каждого свой темп, работал и написал книгу. Не хуже, чем у других. В старину как? В старину твою книгу могли отвергнуть издатели, что для многих было несомненным благом. И для читателей, и для писателей. Случаи, когда сорок пять издательств напрочь отвергали автора, сорок шестое выпускало книгу, и автор становился мировой знаменитостью, в истории отмечены. Ну, а если в стране нет сорока шести издательств, а всего восемь? Вероятность остаться непонятым возрастает многократно.

Потому жили непонятые издателями таланты с надеждою в душе: погодите, наступит и мой час, ужо тогда…

Сегодня же и в дверь, и в окно стучатся издатели с заманчивыми предложениями. Хочешь, издавайся традиционно, бумажная книга, твёрдый переплёт, печать по требованию. Любой каприз за счёт автора, но сумма относительно невелика. Не дороже, чем в Египет на отдых слетать, тем более что Египет теперь дальше дальнего, и летать туда следует только по служебной надобности. А если книга электронная, то можно вообще без расходов обойтись. Выставляй на всеобщее обозрение, рисуй цену, рублей сто или двадцать пять, и живи с доходов долго и счастливо. Дело за малым, чтобы потенциальный читатель узнал, что Пётр Иванович Бобчинский написал книгу. А узнав, захотел её купить.

Потому многие вольные писатели, не имея возможности поручить рекламную кампанию профессионалам, решают, что отсутствие средств и опыта можно компенсировать умом, сообразительностью и временем. Начинают продвигать себя сами. Если барон Мюнхгаузен сумел себя из болота за косичку вытащить, неужто Пётр Иванович Бобчинский не сумеет вытащить из неизвестности собственный роман?

И вот в магазинной или библиотечной книге жалоб и предложений появляются отзывы покупателей: «Интереснейшая книга, читала не отрываясь!!! Жду продолжения с нетерпением!!!!»

«Сюжет захватывает буквально с первых страниц. Читается книга очень легко. Впечатлений много. Некоторые моменты я перечитывала по несколько раз, настолько за живое цепляло».

«Прочитал, что называется на одном дыхании. Ждём продолжения».

Ну, и так далее. Не то беда, что у каждого покупателя по одному отзыву, не то беда, что отзывы – как под копирку, не то беда, что отзывы приходят с одного IP. Беда то, что всё равно не покупают. Тут, конечно, частью дело и в самих васюкинцах, убеждённых, что получать деньги куда заманчивее, чем платить.

Действительно, в читальне бесплатные произведения Петра Ивановича Бобчинского пользуются определённым успехом: одну книгу скачали девяносто четыре раза, другую тридцать семь, третью и вовсе сто двадцать шесть, но стоило выставить книгу с ценой в пятьдесят рублей – ноль. Другую – тоже ноль. Третью – опять ноль. Ну, что тут поделать! Все примеры подлинные, но имена и явки я скрыл из этико-корпоративных соображений.

Один автор дал ссылку на неформальную библиотеку, где против его романа выставлено число скачиваний 4.812 и средняя оценка 8.92 из десяти. Вот, говорит, как народ меня ценит, а всё равно продаж нет. Ого, подумал я. А потом нашел в библиотеке роман Глена Кука. Те же 4.812 скачиваний и средняя оценка опять 8.92. В третий раз закинул я невод, и пришёл невод с моим собственным романом – и те же 4.812 и 8.92!

Тут, видно, добрые люди стараются. Дарят авторам уверенность, пусть и мнимую. Если пять тысяч читателей считают тебя великим талантом (а оценка 8.92 из 10 – как раз великий талант), то следует, подавив эгоизм, малодушие и привычку питаться три раза в день, писать, думая уже не о себе, а о человечестве. А эгоизм и прочие недостойные чувства нужно срочно убрать в кладовочку и пересыпать табаком и нафталином, чтобы моль не побила. Пусть полежат до лучших времен.

Когда же лучшие времена, наконец, настанут, тогда-то и придёт время эгоизма. Достать, проветрить, – как новенький будет.

А вот если книгу издал, разложил, а её не замечают, тут трагедия. Тут прямо не знаешь, что и делать. Впрочем, один способ я знаю: платить. Васюкинцы правы! За скачивание и отзыв в пятьдесят слов читатель получает от писателя пятьдесят рублей, за развернутый отзыв в сто слов – сотню. С ростом благосостояния страны суммы будут индексироваться.

Прослышав про нововведение, читатель пойдёт косяком. И не беда, если за книгу писателю придётся заплатить десять или двадцать тысяч рублей. Вот если хватит пятисот рублей, тогда хоть бросай.