Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008

Три источника и три составные части народного творчества^{439}

Игровые шахматные программы постепенно становятся «вещью в себе». Желающих играть с программами, отдаваясь приятному времяпрепровождению, не так и много. Всё равно что прыгать с трамплина без лыж: короткий полёт и безжалостное приземление. У девяноста девяти игроков из ста нет шансов и против программ, созданных в прошлом веке. А уж против современных — у девятисот девяноста девяти тысяч девятисот девяноста девяти из миллиона. Да и у одного из миллиона их, шансов победить программу в матче хотя бы из шести партий, немного. Даже если этот миллионный — чемпион мира.

Однако шахматные программы всё появляются и появляются. Новые версии известных, родившихся в прошлом веке, и просто новые. Есть предложение — есть и спрос. Кому они нужны? Прежде всего амбициозным игрокам, сражающимся за шахматную корону. Программный анализ дебютов — важная часть предматчевой и предтурнирной подготовки. И потому первые двадцать, а то и тридцать ходов есть воспроизведение по памяти того, что наработала программа в ходе многочасового анализа. Воспроизвели — и начинают прикидывать: предложить ничью сразу — или поиграть? Вдруг соперник утомится и где-нибудь зевнёт?

Вторая группа — игроки попроще. Они анализируют собственные партии постфактум: ага, тут мне нужно было отдать коня, и тогда я мог поставить мат в одиннадцать ходов. Польза от подобного анализа бывает не всегда: поди найди за доской этот одиннадцатиходовый мат, да ещё в условиях цейтнота. А конь, он всегда конь, добровольно отдавать жалко. В колхоз шли — рыдали по коню, так ведь шахматы не колхоз.

Ещё есть любители заочной игры, которые черновую работу передоверяют программам, себе оставляя главное: выбрать ход из двух–трёх предложенных и отослать его сопернику.

Наконец, большинство, которое устанавливает программу на свой компьютер только потому, что есть такая возможность. Сами-то они играют с людьми, на игровых серверах, а шахматная программа идёт приложением к клиенту.

В общем, возможны варианты спроса.

А предложение — что предложение… Разным бывает предложение.

Есть программы, авторы которых стараются защитить свой труд от несанкционированного (читай — бесплатного) использования. Если и удалось защиту взломать, всегда остаётся сомнение, в полную ли силу работает продукт — или халтурит через ход. Примером подобной программы является Houdini (автор — Robert Houdart). Недавно вышла четвёртая версия. Число активаций программы — в случае переустановки операционной системы, например, — ограничено, ключ следует получить у автора. Если честно, я не понимаю людей, пользующихся взломанной программой. Цена её — шестьдесят евро, владельцам предыдущих версий скидка… Не должен шахматный профессионал экономить шестьдесят евро на рабочем инструменте. Другое дело те, кому движок — так… ни для кого, ни для чего. Просто чтобы быть не хуже других. Впрочем, каждый проводит собственную экономическую политику — и далеко не всегда она зависит от размеров бюджета.

Другие тоже продают программы, но защит не ставят, считая это делом пустым. Видно, исходят как раз из вышеприведённого соображения: серьёзный шахматист пятидесяти–шестидесяти евро не пожалеет, а несерьёзному эта программа просто не нужна, и платить он за неё не станет, по крайней мере покуда не перейдёт в категорию серьёзных. А переходу владение программой может и поспособствовать. Сильнейшей из подобных программ сегодня является Komodo; её основной разработчик Don Dailey выпустил последнюю, шестую версию, за несколько дней до собственной смерти (которую он предвидел, поскольку длительно и тяжело болел). Драматическая история.

И, наконец, программы бесплатные, зачастую с открытыми исходниками. Пример — StockFish, создатели Tord Romstad, Marco Costalba и Joona Kiiski. Бери кто хочет! Пользуйся! Развлекайся! Последний официальный релиз — StockFish DD, памяти Don Dailey.

Все три программы примерно равны по шахматной силе. Десятки добровольных испытателей организуют на собственных машинах турниры и матчи, но ни одна из программ не показала достоверного превосходства над другой, разница укладывается в пределы погрешности. Потому у потребителя есть выбор: купить «защищённую» коммерческую программу (кавычки не случайны), купить просто коммерческую программу или установить бесплатную. Вот бы так с продуктами физиологическими: есть водка с серийным номером и голографической этикеткой, есть просто водка в оригинальной бутылке, а есть совершенно бесплатная водка, тоже из спирта «альфа» и тоже в хорошей бутылке. В чью пользу сделал бы выбор народ? Хотя есть ведь и такие критерии, как элитарность, недоступность для большинства, опознавательный знак положения в обществе; их тоже следует учитывать. Но всё же, всё же… Жаль, что с овеществлением общеупотребительных продуктов дело отстаёт, в отличие от продуктов программных.

Но меня больше интересуют мотивы творцов, нежели потребителей. Чем руководствуется человек, приступая к созданию чего-то нового, допрежь небывалого? Пусть не полностью нового, но с новизной подлинной, сомнений не вызывающей? Какова мотивация народного творчества? Под народным я подразумеваю не безымянную массу, а людей, в общем-то, близких нам. Тех, что ходят по улицам, платят, когда приходится, налоги, едят обыкновенный хлеб, пьют обыкновенный чай, а порой и обыкновенную водку. Не берусь судить о гениях. Гений есть тень божества, порой тёмная, порой светлая, и в поступках непознаваем настолько, что некоторые в гениев просто не верят. Вот некоторые британцы (а вслед за ними и люди иных стран) не верят в Шекспира. Мол, как мог малообразованный мещанин сочинять такие трагедии? И слов-то подобных он не знал, и чувств подобных не мог испытывать, и где, собственно говоря, черновики, да и беловики пиес?

Всё жду, когда и в Пушкине усомнятся: мол, не мог вертопрах, картёжник и камер-юнкер написать «Бориса Годунова», поскольку и чином не вышел, и чувств государственных не имел, и вообще сомнительного происхождения: то ли эфиоп, то ли и того дальше. Писал поэмы и стихи Николай Первый, но, поскольку положение наследника престола не позволяло ни вольнодумства, ни легкомыслия, прикрылся Пушкиным. Взойдя на трон, тут же вызвал к себе Александра Сергеевича и подтвердил договорённость: я пишу, ты подписываешься. В пользу подобного предположения приведу и непреследование Пушкина по делу декабристов, и постоянные ссуды, выдаваемые казной Пушкину, и синекуру, устроенную Пушкину Николаем, и оплату посмертных долгов — много чего приведу, сознавая, однако, что это лишь игра ума, забава, попытка облечь гения в одежды зауряда. Не для того чтобы понять гения, какое… Для того чтобы понять себя.

Хотя бы попытаться.

(продолжение пишется)

Человек творческий: гений или изгой?^{440}

Легко и приятно представлять творческого человека как высшую стадию развития вида Homo Sapiens. Мол, эволюционировали, эволюционировали и наконец выэволюционировали. Созрели. Каждый человек рождается для творчества, у каждого свой, да, талант, и жизнь кругом совсем хорошая. Пусть не сейчас, пусть не мы, но наши дети когда-нибудь поживут в раю. А в том, что мир творческих людей будет раем, сомнений и прежде не было, да и сегодня мало. Максим Горький учил писателей: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он, сообразно непрерывному росту его потребностей, хочет обрабатывать всю, как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью».

Небывалый расцвет наук, ремёсел и искусств обещал превратить в райские кущи не только нашу планету: были планы на Марс, а в перспективе и на другие небесные тела. Любой сможет стать если не лауреатом Евровидения, то около того. Вспомним фильм «Волга-Волга», где всяк, от водовоза до официанта, — артист! И какой артист!

В других фильмах показывали дружную поросль народных учёных, изобретателей, художников, поэтов.

Черпать сведения из художественных фильмов — пагубная, но прилипчивая страсть. Хочется знать, много ли у нас творческих людей, но у кого спросить? Считать только членов творческих союзов? Но кажется очевидным, что полученные данные будут занижены, и занижены существенно. В последние годы советской власти членские билеты Союза писателей были у десяти тысяч литераторов: один человек на двадцать девять тысяч жителей, округлённо — на тридцать тысяч. Но в каждой школе есть свой поэт, да что в школе — почти в каждом классе. Просто не все об этом знают. Пишут себе потихоньку, кто порешительнее — размещают тексты в Сети, кто поскромнее — отсылают в журналы: «Новый мир», «Юность», «Подъём». Если есть какая-то денежка, издают брошюрки за свой счёт, если денежек чуть больше — брошюрки с международным стандартным номером книги, ISBN. И вступать во всякие союзы не торопятся. Зачем? То ж и с остальными творческими людьми: далеко не все стремятся встать на учёт. Да и не факт, что сосчитанный поэт лучше несосчитанного. Вдруг лет через двести–триста найдёт знающий человек неопубликованную рукопись из тысяча девятьсот пятьдесят пятого года и скажет: «Да это же талант!»

Но может и не найти. Рукописи горят, и очень даже горят, что бы ни говорил по этому поводу Отец Лжи. В рациональных учреждениях рукописями зимой топили печки: и место освобождается, и тепло дармовое.

Потому сложное это дело — распознать творческого человека. В перепись разве вопрос включить («Вы творческий человек?» — да, нет), но самооценка не есть гарантия подлинности.

На глазок прикидываю, что творческих людей среди нас процентов пять. И зачастую это довольно несчастные люди.

Вспомним несомненных поэтов девятнадцатого века, известнейших из известнейших: Грибоедов, Пушкин, Лермонтов. Жизнь короткая, завершилась трагически. Возьмем век двадцатый: Блок, Гумилёв, Есенин, Маяковский, Хлебников, Цветаева… Тоже нет моря счастья. Если смотреть на второй, на третий ряд талантов, думаете, картина изменится? Ничуть.

Учёные? Но мир создан так, что нам известны учёные состоявшиеся, получившие определённые награды. Призёры. А того, кто до пьедестала почёта не дошёл, история не помнит. Может, он открывал закон сохранения времени, получение электричества путём преобразования пространства или просто капли от кариеса, но чуть-чуть не дошёл? Или не чуть-чуть. Или дошёл, но потребовалось триста рублей на создание модели, а их у него не оказалось. Ведь и в олимпийской гонке из сотни стартовавших только три призёра, а золотой — и вовсе один.

Боюсь, дело тут не в особом невезении. Творческие люди уязвимы просто в силу того, что они — творческие. Расходно-экспериментальный материал популяции для разведки боем. Штрафные батальоны. Общественный метаорганизм выпускает побеги в поисках новых источников существования, и в большинстве случаев эти побеги горят в огне, тонут в воде, замерзают на морозе или просто гибнут от бескормицы.

Помните мультфильм «Лесные путешественники», в котором на поиски новых угодий отправляют маленького бельчонка? Бельчонок, рискуя жизнью, преодолевает многочисленные препятствия и возвращается победителем, но в жизни, а не в правильном мультфильме нередко бывает иначе.

Да и у крыс, говорят, есть специальные особи, чья задача первыми пробовать неизвестную еду или проникать в таинственную коробку. Продолжительность жизни этих особей много меньше, нежели в популяции. Что делать, если склонность к подобного рода занятиям заложена в программу? Куда прятаться? Ведь чувствуешь, даже слышишь: не ходи в чёрную-чёрную комнату, не ходи. Но превозмогаешь.

Заказ на творчество идёт изнутри. От натуры. Это первый и главнейший источник творчества. Никому и в голову не приходит, что нужно писать, к примеру, чёрный квадрат, а он пишет. Популяция сыта, охотничьих угодий вдоволь, а он снимается с места и уходит туда, откуда не возвращаются. А если и вернётся, никто не спросит, никто не оценит, кроме любителей изящной словесности.

Второй источник — общественная потребность, высказанная неявно. Носится идея в разрежённом состоянии, а потом — раз! — и концентрируется в чьей-нибудь голове. И начинают люди, подражая литературным героям, спать на гвоздях или записываться в бойцы невидимого фронта. Творческий человек, если сможет преодолеть препятствия по пути в новый лес и обратно, становится известным, иногда даже знаменитым. Сумеет он извлечь из своего творчества себе же пользу — вопрос совершенно параллельный. В смысле — не коррелирующий с творчеством. Тот, кто считает, будто романы, картины или симфонии создаются ради денег, добросовестно заблуждается, даже если сам он пишет роман, картину или симфонию и думает о деньгах. Самообман. Примиряющая с творчеством иллюзия. Из всех способов добычи денег творчество — один из наименее эффективных в пересчёте на добытчика. Камер-юнкер Пушкин оставил после себя огромные долги, поручика Лермонтова поддерживала чудесная бабушка, Гоголь скитался по свету, не имея ни кола ни двора, Достоевский носил в заклад юбки жены, Гончаров и Щедрин служили (и славно служили). Некрасову невероятно везло в карты, а Тургенев и Толстой были крупными землевладельцами. Бывало, спросят английские писатели у Тургенева, каков тираж его нового романа и, узнав, сокрушенно вздыхают: мол, при таких тиражах не проживешь. Тургенев же в дополнение небрежно ронял, что у него в трех губерниях (или четырех, он не помнит) три тысячи душ krepostnyh muzhikov, а баб он не считает, не принято, — после чего на лицах английских писателей появлялись просветлённо-завистливые улыбки. Уксус с мёдом.

И, наконец, третий источник — чёткий и недвусмысленный заказ, нередко с предоплатой: напиши-ка, братец, новые слова к старому гимну. Или создай такую бомбу, чтобы после взрыва и природа ущерба не претерпела, и материальные ценности уцелели, и люди среди материальных ценностей тоже, только стали бы послушными и нерассудительными: люди, которым скажешь «прыгни в огонь» — и они прыгают, да ещё с твоим именем на устах, а попробуй кто разубедить — порвут на мелкие кусочки. За подобные заказы бьются всевозможными способами, нет ни одного бесчестного приёма, которым бы пренебрегли, нет ни одной подлости, которой бы побрезговали, но увы, подобных заказов мало во все времена.

Творческий человек, если сравнивать его с шахматами, есть фигура для жертвы, иногда корректной, а чаще — нет, иногда ферзь, а чаще пешка. А если не сравнивать — маргинал. Чехов советовал всякого младенца при рождении высечь со словами «Не пиши! Не будь писателем».

Однако сам сознавал невыполнимость запрета. Высечь, конечно, в девятнадцатом веке разрешалось, отчего ж и не высечь, если за дело. Но важнее знать, что творчество в целом и писательство в частности есть поиск выхода из тупика. Чем больше придают значения чужим мыслям и чужим словам, тем тревожнее окружающая действительность, тем сильнее истощение почв и суровее неурожаи. Страна, где искусства второстепенны, где миллионы людей одновременно не зачитываются величайшими произведениями всех времен и народов, а каждый читает беллетристику исключительно ради отдохновения души, страна эта располагается в лесу, где и шишек, и грибов, и ягод пока вдоволь. Обыватель доволен: новое для него — это иначе упакованное старое, большего ему и не надобно.

Но бельчата-путешественники в этой стране есть непременно. Иначе как бы она дожила до такого благоденствия?

Тяга к роскоши как препятствие на пути к Марсу^{441}

Интересная, должно быть, работа — определять нормы прожиточного минимума для сограждан.

Так и видятся батальоны служащих, которые на себе проверяют, каково это — существовать на пять тысяч в месяц. Или на пять с половиной. Или в натуральном выражении: столько-то граммов в день мяса, столько-то — рыбы, столько-то — сыра.

Изумляет точность определения: к примеру, пенсионерам Воронежской губернии требуется двести яиц в год, а детям той же губернии — двести одно (по региональному «Закону о потребительской корзине»). Как умудрились рассчитать разницу в единственное яичко, к каким методам прибегали, трудно даже вообразить. Надеюсь на реальные опыты. Но одновременно и сомневаюсь.

Пожалуй, кое-где (но не в нашем районе) расчёт потребительской корзины есть политика, и считают её, потребительскую корзину, предварительно трижды спросив: «Чего изволите?» Однако есть области, где точное знание корзины необходимо жизненно, и промахи, методические ли, политические или просто lapsus manus, буквально смертельны. Так, гибель антарктической экспедиции Скотта во многом произошла из-за неправильно рассчитанного рациона. Полярникам не хватало калорий, как следствие — тепла изнутри. Антарктические экспедиции ладно, сегодня актуальность их для России невелика. Но армия, флот? И, даже рассчитав по науке, сколько белков жиров и углеводов нужно танкисту или лётчику, как учесть небоевые потери пропитания, которые могут составлять и пять, и пятьдесят пять процентов? Надеяться на солдатскую смекалку? Но если гарнизон расположен вдали от продовольственных магазинов, курятников и огородов мирных обывателей, а флот демонстрирует флаг по ту сторону экватора?

Об армейском снабжении есть кому подумать. Толпы. А вот о межпланетных перелётах… На орбите ещё ничего, хотя и там случались перебои с продовольствием. Встречались упоминания о «недовложениях» и просто исчезновениях грузов из «Прогрессов» — впрочем, упоминания неофициальные. Но если на пути к Марсу вдруг окажется, что мяса катастрофически не хватает (то ли протухло, как в экспедиции Седова, то ли попорчено керосином, как в экспедиции Папанина), — тут как быть? Ни самолёт, ни верный «Прогресс» не помогут.

Игры в полеты на Марс — они и есть игры. Не представляю, какая страна отправит своего гражданина на Марс без обратного билета. Вру. Представляю. Одна сразу пришла на ум. Правда, возможностей для подобного полёта у неё пока нет. Играя, главное не заиграться. И получить пусть игровые, но результаты. Посчитать, что человеку нужно всерьёз, по-настоящему. Учитывая, что каждый килограмм груза на борту межпланетного корабля будет на строжайшем учёте.

И тут вспоминается Диоген Синопский, старавшийся минимизировать расходы задолго до эпохи Циолковского. Суточный рацион свёл к минимуму, в одежде был неприхотлив, жил в керамической капсуле, винном пифосе (запах вина заменял само вино), для удовлетворения запросов в тепле использовал солнечную энергию. Идеальная кандидатура для полёта на Марс — если бы лететь нужно было одному. Да и в компании… В коллективе должен быть и свой грубиян, любитель резать правду-матку. Если вокруг все вежливы до приторности, недалеко и до беды.

Как-то попалась мне дореволюционная реклама магазина, продающего «товары необходимые, комфортные и роскошь». Решил, что необходимое — бутерброд с маргарином, комфорт — бутерброд с натуральным вологодским маслом, а роскошь — бутерброд с осетровой икрой, надкушенный и оставленный засыхать. Продвигаться от прожиточного минимума к роскоши приятно. Поднимешься лишь на ладонь от привычного уровня — и сердце наполняется гордостью за себя. Дело даже не в вологодском масле, главное — динамика развития. Подъём красит человека. А вот от роскоши к необходимому спускаться тяжело. Не раз читал о мультимиллионерах, разорившихся в прах. После подведения итогов на всё про всё у них оставался какой-то миллион или около того. Не выдерживали. Убивали семьи, а потом и себя. Притом что оставшегося вполне хватало для жизни обыкновенной, с маргарином и даже с маслом. Нет, не хотели.

Возможно, в этом и секрет падения интереса к межпланетным путешествиям. Советский человек пятидесятых и начала шестидесятых годов был ограничен и в комфорте, а тем более в роскоши. Особенно человек сельский, взросление которого пришлось на военное и раннее послевоенное время. Претерпеть лишения неделю–другую полёта для него было не трудно. Да и были ли то лишения для молодого, здорового, бодрого парня? Журналисты расписывали всякие вкусные вещи, которые полагались космонавтам в полёте, хитрые приспособления. Отсутствие ватерклозетов в кабинах «Востоков» и «Союзов»? Но тогда ватерклозеты отсутствовали во многих земных домах. Помнится, в семидесятые встречалось упоминание, что более половины сельских больниц не оборудовано канализацией.

Сегодня с удобствами получше — и в городах, и на орбитах. Но и запросы выросли многажды. Вот и падает конкурс в отряды космонавтов и астронавтов. Работа трудная, опасная. Перспективы неясны. А уж лететь далеко-далеко… Непременно нужен комфорт и, быть может, роскошь. Хотя бы по воскресеньям. А современные двигатели того не позволяют. Тяга маловата. Если не будут созданы новые двигатели, способные вывести на орбиту и комфорт, и роскошь, то в лучшем случае пилотируемая космонавтика будет продвигаться крохотными шажками вперёд, а в худшем — захиреет.

Пришла пора искать последователей Диогена Синопского в российских губерниях и американских штатах. Но мало их, мало. Ведь и сам Диоген бродил по городу днём с огнём в поисках единомышленника. Это, полагаю, миф: не стал бы он тратить напрасно источник искусственного освещения, да ещё в солнечный день. Подобное расточительство противоречило бы всем его принципам.

Или у него были разные принципы — одни для публики, другие для себя лично? Не стоит забывать, что в молодости Диоген был менялой, денежным воротилой, и занимался порчей монет: обрезал края или даже чеканил фальшивые деньги. Занимались этим, верно, многие, и попадался не он один, но вот обернуть падение себе на пользу удаётся редко.

Есть вероятность, что в освоении космоса будут доминировать страны, где ещё остались сельские пареньки «а — небалованные, бэ — добровольцы, цэ — чтобы согласились жить в общежитии, дэ — на сто двадцать рублей».

Потому в марсианской гонке ставлю на Китай.

Доверчивость как отягчающее вину обстоятельство, или Синдром Мижуева^{442}

Ответьте, положа руку на сердце, на священный камень или на книгу, кому как удобнее: каждый ли читал трагедию Шекспира «Отелло»? С учётом особенностей национального образования — пусть в переводе?

Вряд ли. Слишком много понаписано, всего не перечтёшь, а уж трагедии читать и вообще в наше время не хочется. Однако историю венецианского мавра знают все, пусть из вторых или даже из третьих источников. Да и сам Шекспир свидетелем событий не был, а позаимствовал сюжет у Джеральди Чинто. А тот, быть может, услышал рассказ пьяного моряка в таверне. А моряк-то и есть истинный творец — жаль, пером не владел в достаточной мере.

Но даже те, кто не читал, не смотрел и не слушал, знают: Отелло убил свою жену Дездемону. Задушил. Из ревности. Хотя многие (опять же не читая) знают оценку Пушкина — «Отелло от природы не ревнив — напротив: он доверчив» — и потому относятся к мавру снисходительно.

Снисходительны в России и к пьяным. Мол, трезвый-то Митяй мухи не обидит, куда, а вот как выпьет, так и начинает куролесить: то избу спалит, то жену прибьёт, а вот давеча дружка закадычного вилами истыкал. Спроси его сейчас, на трезвую голову, зачем он так Миняя-то, он разве заплачет, что выпимши был. Стало быть, не он убил, а водка проклятая.

Так ли, не так, но в уголовный кодекс то вводили поправки о том, что опьянение является отягчающим вину обстоятельствам, то выводили. Теперь вот опять хотят ввести, но получится ли, трудно сказать. Лица, чей удел — принимать решения, исходят из резонов, обыкновенному подданному недоступных.

Но я не о пьянстве. Я о доверчивости. Является ли доверчивость фактором, смягчающим вину Отелло — или, напротив, отягчающим?

Откроешь книгу, особенно советских времён, и всё вроде бы ясно. Если читаем: «Катя доверчиво посмотрела на следователя Тараскина», то понимаем, что Катя — человек хороший и ей нужно помочь вернуться на правильную дорогу. Если же написано: «Глаза Егора недоверчиво смотрели на Тараскина из-под кустистых бровей», ясно: Егор ещё тот фрукт. С ним придётся повозиться. Похожих примеров в литературе множество, и после десятой книги, двадцатой ли становится ясно: доверчивость есть черта хорошая. Доверчивый человек — друг, товарищ и брат. А недоверчивый — потенциальный пособник НАТО, подкулачник или просто враг.

Следует помнить, что литератор в России и прежде, и теперь не только специалист по внятному изложению мыслей на бумаге, но ещё и передельщик человеческих душ. Где нужно — подкрутит, где нужно — подпилит, где нужно — нарастит. Такая вот негенетическая инженерия. И если власти требуются доверчивые подданные, писатели станут эту доверчивость в людях развивать. Не одни писатели, разумеется. Кинематографисты, художники, композиторы, все, кому дороги рассудок и жизнь, выполняют мудрое указание партии. Потому что доверчивый человек есть основа государства, на доверчивом человеке можно возводить заводы, фабрики, электростанции, доверчивый человек охотно преображает знойные пустыни и суровые просторы Крайнего Севера, доверчивому человеку не трудно затянуть пояс на дырочку-другую во имя процветания братских народов. Всего-то и нужно пообещать коммунизм к восьмидесятому году, отдельную квартиру к двухтысячному или повышения зарплаты до уровня офисного клерка к две тысячи восемнадцатому. И — ждёт!

Недоверчивый человек иной. Недоверчивого человека посулами не прельстишь. Недоверчивый человек на «Утром стулья — вечером деньги» отвечает согласием, но деньги требует вперёд. Въедливо изучает каждый документик, подписываться не спешит ни на государственные облигации, ни на журнал «Агитатор». Приходится прозрачно намекать, что, мол, подписывайся — не подписывайся, а зарплату получишь облигациями, за вычетом подписки на журнал. После этого человек становится ещё более недоверчивым и нередко идёт по кривой дорожке: и читает не тех, и слушает не то, и мечтает не о том. Государство, разумеется, и от недоверчивого подданного имеет выгоду, но лучше бы без них, без недоверчивых.

Да и самому куда легче жить в доверчивости. Ложиться спать с мыслью, что через два, много через три года отданные в долевое строительство деньги, частью заработанные тяжким трудом, а частью взятые в кредит под большие проценты, обернутся трёхкомнатной квартирой в прекрасном доме, который будет стоять в прекрасном квартале прекрасного города прекрасной страны. А то, что дальше котлована дело не идёт, то пустое. Временные трудности. Нужно крепиться, верить и найти очередной взнос, триста тысяч. Шурин, пожалуй, не даст, шурин недоверчивый. Может, двоюродный брат?

Или лекарства. Мне, как человеку сведущему, лечить себя или близких очень трудно. Почти невозможно. Чем лечить-то? Нечем. Уповать на природу и смиряться. А человек доверчивый накупит всяких хххххх и уууууу (названия специально не пишу, чтобы не обидеть остальные снадобья), выпьет, уколется, забудется — глядишь, ему и полегчало. Поскольку даже молочный сахар, проглоченный с верой, способен изменить судьбу. Да что сахар! Сказал бы я, из чего порой делают таблетки, да не хочу обращать людей в неверие.

Но таблетки таблетками, а вопрос вопросом: что лучше — быть доверчивым индивидуумом, который с широко открытыми глазами, ушами и прочими органами убеждения идёт по жизни и радуется, или превратиться в заядлого скептика, норовящего плыть против течения и не поддаваться на уловки типа «Если ваш телефон не способен показывать кино в высоком разрешении, нужно срочно купить нашу новую модель Икс Игрек Зет и наслаждаться кристальной чёткостью изображения на трёхдюймовом экране повышенной стабильности». А завтра купить ещё более новую модель, уже с функцией 3D на экране в три с половиной дюйма. Первый, доверчивый, купил и радуется. Второй, скептик, сэкономил, но деньги сдулись, ничего, кроме раздражения, после себя не оставив.

А я думаю, что хуже всего — страдать синдромом Мижуева. Есть у Гоголя в «Мёртвых душах» неприметный, но исключительно верный и по нынешний день персонаж, зять Ноздрёва. Слово автору: « [Он] был один из тех людей, в характере которых на первый взгляд есть какое-то упорство. Ещё не успеешь открыть рта, как они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку, словом, начнут гладью, а кончат гадью».

Сколько таких людей вокруг! Одного я вижу каждый день во время бритья. Если и не совсем Мижуев, то с изрядной долей такового. И потому сколько дел кругом начинается гладью, а кончается этим самым…

Доверчивый человек хоть и ходит всю жизнь вокруг котлована, но ходит в розовом облаке, что дорогого стоит. Недоверчивый нет-нет а порой всё-таки умеет избежать крючка, тем и доволен. А вот Мижуев живёт в сознании, что всё не так, но продолжает жить, покоряясь судьбе; оттого он постоянно хмур и печален.

А есть ли она, судьба человека? Нужно бы проверить.

Планшет советского офицера^{443}

Желание докопаться до сути присуще если не всему роду человеческому, то большинству из нас. В детстве. Дай ребёнку сложную игрушку — и он непременно захочет узнать, как она устроена. Разобраться. Так, в разобранном состоянии, сложная игрушка и останется. Потому поначалу дарить ребёнку следует что-нибудь простое — плюшевых мишек и слоников. Лишь потом, когда исследовательский пыл поугаснет, можно переходить к вещам высокотехнологичным.

В процессе развития плод выказывает черты то рыбы, то земноводного, то, наконец, млекопитающего. Ребёнок в процессе развития тоже, пожалуй, выказывает черты композитора, зодчего, поэта или химика: явление давно известное, но до сих пор практического применения не получившее. Правда, собирают иногда математические или химические классы, порой даже школы, но беда в том, что к выходу во взрослую жизнь ювенальная гениальность сходит на нет. За редким исключением. Потому Пушкины и Моцарты встречаются нечасто. Как и люди с жабрами или хвостами.

Может, не учить талантливых детей биному Ньютона, а заодно истории партии и прочим обязательным дисциплинам, а сразу дать бумагу, карандаши, инструменты? И посмотреть, что получится. Вдруг да и откроют что-нибудь этакое… Ход в параллельные вселенные, полувечный двигатель или игру «нолики — нолики».

Но боязно. Что сами уйдут в параллельные вселенные — те, где на Марсе цветут яблони и развиваются алые стяги, — то полбеды. Социальных сирот у нас множество; десятком больше, десятком меньше, кто заметит? Но ведь они и других за собой увлекут, вот где риск. Проснёшься утром, а камердинер и доложит: так, мол, и так, ваше превосходительство товарищ Отец Нации, детей в России больше нет. И ваших тоже. Согласитесь: неприятно. Так что пусть учатся по утверждённым программам.

Если нельзя положиться на врождённую гениальность, то, быть может, нужно заменить её гениальностью приобретённой? Как в романе «The Dark Fields» by Alan Glynn, в переводе — «Область тьмы» Алана Глинна.

Принял таблетку — и за вечер выдаёшь десять тысяч слов первоклассного текста. Или проводишь невероятные математические вычисления. Или ещё что-нибудь в том же роде. Глинна я привёл как автора, широко известного благодаря экранизации. На ту же тему писали и задолго до Глинна: взять хоть рассказ Анатолия Днепрова «Уравнение Максвелла». Кто не читал, советую — найдите и прочитайте: рассказ небольшой, но интересный. Но интереснее биография Днепрова. Он наверное знал, о чём пишет. Доброволец времён Второй мировой войны, Днепров, ещё будучи Мицкевичем, тринадцать лет прослужил в ГРУ Генерального штаба, а до этого — разведчиком (нашим разведчиком!) в штабе Роммеля.

Впрочем, последнее, возможно, и легенда. Из ГРУ Мицкевич перешёл работать в оборонный НИИ и знал о чудесных изобретениях не понаслышке. Понятно, что ему пришлось взять писательский псевдоним: за людьми подобной судьбы пристально следили и там и тут. В своих рассказах и повестях он задавался вопросом, что есть гениальность и как сделать гениальность приобретённым свойством.

И действительно — как?

Постичь гениальность научным методом в Советском Союзе пытались с двадцатых годов. Институт мозга на Большой Якиманке, созданный в немалой степени ради изучения мозга Ленина, проводил обширные исследования мозговой ткани самых различных людей — как выдающихся писателей, учёных или красных вождей, так и обывателей, вплоть до душевнобольных. Для сравнения, определения нормы.

Однако сведения о проделанной работе в массе своей остались вне досягаемости для медицинской общественности, тем более для общественности немедицинской. Иначе говоря, секретом. Известны заявления приглашённого учёного, немецкого невролога Оскара Фогта, о том, что у Ленина были необыкновенно крупные пирамидальные клетки, — и что дальше? Искать средства для развития этих клеток у человека? Или повременить?

Когда какое-то дело окутывается покровами тайны, думается, что дело это либо военное, либо дутое. Фикция, трюк — вроде изготовления наглядной агитации Бендером и Воробьяниновым на пароходе «Скрябин». Только Бендера раскусили быстро, плакат пришлось предъявлять в срок, а с поисками материальной основы гениальности удалось тянуть долго. С другой стороны, пусть источник гениальности человека обнаружить и не смогли, зато получили достоверную цитологическую модель мозга. Тоже результат, пусть и не дающий моментальной отдачи. Недавно подобным образом, с учётом современных возможностей, исследовали мозг Генри Молесона (Henry G. Molaison). С подобным же результатом. Да и само название «Институт мозга» не должно вводить в заблуждение: долгие годы в нём работали вшестером, и лишь в тридцать втором штат был расширен до двадцати ставок, что тоже не очень отягчало бюджет страны.

Интересно, а если подобным образом стали бы исследовать, скажем, планшетник, который свалился из хронодыры, созданной ребёнком-аутистом на десять минут ночью на первое января двадцать шестого года? Разобрали бы по винтику, разъяли бы на детали, и потом под мощной лупой или промышленным микроскопом с двадцатикратным увеличением стали рассматривать распилы микросхем, зарисовывая в толстые альбомы увиденное. Или фотографируя, не важно. Да, непременное условие — планшетник был бы необратимо неисправен: ведь и мозги учёных и поэтов исследовали после смерти. Ленин к моменту смерти долго и тяжело болел, и чем обусловлены особенности состояния исследуемого объекта — гениальностью или болезнью — поди разберись.

Сомневаюсь, что удалось бы наладить выпуск отечественных планшетников к тридцать шестому году. А как бы хотелось! Для гражданских лиц — модели «ФЭД», для военных — ударопрочные «КВ». Носят, естественно, в планшетах, вместе с запасным аккумулятором и блокнотом с карандашом (на всякий случай), обмениваются данными со штабом батальона, полка, дивизии, с соседом справа и соседом слева. Точнейшие карты, расположение «синих», расположение «красных», метеоусловия, прогноз погоды на неделю, состояние личного состава, вооружения, количество боеприпасов, меню на обед и ужин — и всё остальное, необходимое для управления взводом, ротой и батальоном. В полку и выше машины, ясно, помощнее.

И только сунься агрессор — тут же получит по наглой фашистской морде и от соседа справа, и от соседа слева, а главный удар — анфас.

Но, повторю, вряд ли.

С таблетками гениальности тоже пока не получается. Нет, я могу представить, что сами таблетки есть величайший секрет, но где результат? Предъявите мне результат, пожалуйста! Хотя бы намекните!

Молчит Русь. Не даёт ответа.

И потому остаётся набираться ума по старинке. Развивать остатки зачатков. Слушать лекции, читать учебники, затем — Маяковского, Ландау или Ленина, кому что ближе.

И ждать, кто победит завтра — планшетник или «товарищ маузер».

Предчувствие победоносной войны^{444}

Экономисты изучают советское общество по статистическим выкладкам, анализируя показатели пятилеток, сведения о заработной плате в той или иной отрасли, а если повезёт, и банковские отчёты. Инженеры рассматривают сквозь призму времени чертежи танков, самолётов и холодильных шкафов — те, которые уцелели. Не инженеры уцелели, а чертежи: я с печалью узнал, что документация по производству советских самолётов второй мировой войны зачастую утеряна. Педагоги сравнивают школьные программы и учебники тридцать девятого года и года две тысячи четырнадцатого. А мне интересно читать написанное тогда — и сейчас. Полистать старые газеты и журналы, «Известия», «Комсомольскую Правду», «Технику — молодёжи». И только потом браться за святая святых. За художественную литературу. Поэзию и прозу. Поэзия сегодня, в России две тысячи четырнадцатого года, феномен особый, но вот прозу, прозу можно сравнивать смело. Берёшь роман этого года, берёшь тридцать восьмого. И сравниваешь. Ищешь двенадцать различий. Со стороны простое дело, даже не дело, а забава: лежи себе на диване да переворачивай страницы хоть пальчиком, хоть кнопочкой.

Но — попробуйте сами.

Впрочем, нет таких крепостей, которые не одолел бы настойчивый читатель.

Вслед за книгами о наших современниках, волшебным образом попавших в недавнее прошлое и перекроивших по модным лекалам новую и новейшую историю вместе с политической и экономической географией, перешёл я к романам, созданным в двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия. В которых герои тоже всё меняли, но уже не в прошедшем времени, а во времени настоящем. Что, согласитесь, потруднее. Одно дело нашему современнику подсказать товарищу Сталину, что двадцать второго июня ровно в четыре часа будут бомбить Киев (чем сведения о первой неделе войны у обыкновенного гражданина исчерпываются наполовину), совсем другое — сделать то же самое в мае тридцать девятого человеку, не искушённому в пространственно-временных перемещениях. Сама мысль, что можно что-то подсказать Тому, Кто Сидит В Кремле (ТКСВК), просто не приходила в голову авторам, публиковавшимся в тридцатые годы. Вот наоборот — это сколько угодно: мудрые наркомы, которым выпало счастье видеть и слышать ТКСВК, сами кого хочешь предупредят, укажут вероятное направление удара, намекнут, как лучше рыть окопы и в какой цвет следует выкрасить лучший в мире танк. С другой стороны, современный хронобродяга тоже быстро начинает понимать, что мудрые наркомы, тем более ТКСВК, прекрасно знают, что, где и когда, и подключают его, хронобродягу, к важному делу не сколько из нужды, сколько из человеколюбия: пусть почувствует себя полезной единицей.

В этом отношении романы старые ничуть не уступают новейшим произведениям. Уровень владения словом? Не хуже, чем сегодня. Построение сюжета? Тоже не хуже.

Мотивация поведения? Тут у авторов прошлого века явная фора.

В героях положительных всякий пионер или комсомолец должен узнавать себя. Или стараться хоть чем-то походить на них.

То, что герой из двадцать первого века делает поневоле («Поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся — май сорок первого, в карманах ни паспорта, ни денег, вот и пришлось идти к товарищу Берии»), человек тридцать девятого года совершает исключительно по велению натуры. Не может он поступить иначе. Поработать ударно в выходной? С песней! Послушать после смены лекцию о международном положении? Всей бригадой! Выявить вредителя? Вот списочек!

В каждом фантастическом романе той поры писали о каком-нибудь изобретении. На строго научной основе. Никакой мистики; мистика — мишура, ложный след, дурман. Наши изобретения рождаются из материалистического понимания мира, потому они на голову превосходят потуги заграницы. Часто это изобретение двойного назначения. В СССР оно позволяет добиваться стопудовых, нет, двухсотпудовых урожаев. Но враги, украв чертежи у растяпы-изобретателя, приспосабливают молекулярный рекомбинатор для злодейских дел — к примеру, превращая пшеницу в пырей, а овец и коров в упырей, добавляют в масло песок, а в хлеб — гайки, чтобы затруднить жизнь заграничных рабочих и беднейших слоёв крестьянства.

В романе обязательно присутствует шпионское гнездо. Костяк шпионов составляют недобитые белогвардейцы, графы да бароны. Их пособниками становятся изнеженные слабовольные люди, готовые ради личного блага вроде бритвы «Жиллет» или пузырька французских духов сначала рассказать заводскую сплетню, потом вынести копировальную бумагу из кабинета машинистки, а под конец и установить бомбу под несущую опору нового цеха по производству автоматизированных доильных агрегатов. Сами графы да бароны тоже не более чем прислужники акул мирового капитала, но пока о том не ведают. Лишь в последний момент, когда враг бежит, графов и баронов сбрасывают с кораблей, автомобилей и дирижаблей, как отработанный балласт.

Что любопытно: в реальности в СССР за шпионаж и вредительство казнят и маршалов, и наркомов, но книжные шпионы всегда беспартийные и редко достигают должности выше кладовщика, товароведа, инженера второй руки или доцента-начётчика. Более того, они все давно под колпаком у ЧК и служат лишь наживкой для заокеанских эмиссаров.

Но главное в романах другое. Типичный фантастический роман тридцатых годов есть роман о неизбежной победоносной войне, которая приведёт к гибели капитализма и, соответственно, к победе коммунизма во главе с ТКСВК. Возникнет война вследствие исторической неизбежности и внезапного злодейского нападения мирового фашизма. Так проще. Не в силах противопоставить хоть что-нибудь мирному созидательному труду, враг надеется сломить нас силой. Потому иного выбора, кроме полного уничтожения врага, нам не остаётся.

Ничтоже сумняшеся враги пытаются запугать нас прыгающими танками, смертоносными газами и сеющими смерть (буквально! из семян вырастает такое!) прифронтовыми бомбардировщиками. Не выйдет! У нас на каждом запасном пути по бронепоезду, а запасных путей — до горизонта и дальше. Кроме того, растяпистый изобретатель, овладевший наконец азами бдительности, настолько улучшает своё изобретение, что и газы, и прыгающие танки превращаются в безвредный порошок, сырьё для перерабатываемой промышленности. Пролетариат зарубежных стран, привыкший по утрам поворачиваться лицом к Москве и беззвучно шептать имя ТКСВК (правда-правда, читал и такое), при звуках канонады свергает власть помещиков и капиталистов, девушки цветами встречают освободителей, и семья братских стран пополняется новыми братьями и сёстрами. Само собой, младшими.

В итоге всякому прочитавшему книгу (а лучше — три или четыре) становилось ясно: война, во-первых, неизбежна, во-вторых, для храброго и умелого бойца она есть ристалище для совершения подвигов, в-третьих, длиться война будет считаные дни, если не часы, в-четвёртых, мы, освободив братьев по классу, совершим чрезвычайно благородное дело, в-пятых, война приведёт к тому, что наша жизнь станет ещё лучше и ещё веселее.

Нужно помнить, что чтение в те годы считалось полезным времяпрепровождением и всячески поощрялось, что авторитет печатного слова был почти непререкаем — и даже писатель-приключенец в глазах пионера или молодого комсомольца являлся пророком.

Всё это хотелось бы рассматривать лишь как маленький экскурс в историю развлекательной литературы, если бы не…

Если бы не прочтение наново, уже со знанием основ, десятков романов в жанре «альтернативной истории». За хроноперемещениями с зашитыми за подкладку чертежами АК-47 и микрофишами «Истории Великой Отечественной войны» (некоторые берут с собой сразу планшетник, но это, пожалуй, перебор) проглядывает старая мысль: война — не такая страшная штука. Если мы, простые парни, смогли разбить Наполеона к ноябрю восемьсот двенадцатого, кайзера — к декабрю четырнадцатого и Гитлера — к августу сорок второго (да, пришлось повозиться), то нынешних гнилых извращенцев спишем за неделю или две. Стоит лишь узнать наверное время и направление главного удара, воодушевить и сплотить вокруг ТКСВК народ, да припасти пару–тройку козырей в рукаве — мыслестиратель «Гипнос», аппарат биорезонансного восстановления «Лазарь» или многоразовую универсальную (против танков, самолётов и живой силы противника) гранату «Перун Неразменный». И тогда наши противники, то есть все страны мира, ужаснутся, восхитятся, покорятся и возлюбят нас на веки вечные.

Патриотизм подпоручика Дуба: от истоков до устья^{445}

Патриотизм нужно изучать на статистически достоверных массивах данных. Специалистам. Для закрытых рекомендаций. Искать связь с уровнем дохода, должностью, образованием, числом виденных стран, степенью владения языками (включая родной), весом прочитанных книг, протяжённостью спетых песен, пищевым рационом, семейным положением… Вот британские учёные много лет исследовали проблемы алкоголизма в России, собрали колоссальный материал — и теперь утверждают на строго научной основе: те, кто выпивает три бутылки водки в неделю или больше, болеют чаще, чем те, кто пьёт мало или вовсе не пьёт. Исследования продолжаются. Снимаю шляпу.

Но что делать, если нет ни грантов, ни разрешения начальства, а есть лишь толстая, хорошо зачитанная книга и диван? Поневоле приходится обходиться тем, что есть. Если бы подпоручика Дуба лишили денщика, разжаловали в рядовые и перевели в солдатский вагон, остался бы он патриотом?

Не стану утверждать, что вопрос этот не даёт мне уснуть. Засыпаю, ещё как засыпаю, стоит только представить теплушку, солдат вокруг печурки, ведущих неторопливый разговор под перестук колёс: «В сиротском доме, что напротив трактира Кржмирчека, директриса поселила своих родственников, а родственников у неё тьма-тмущая, двоюродные и троюродные братья, племянники, тётка, всего девять душ, и очень прожорливых душ. Объедали они сироток, воровали распашонки, соски, стулья, что под руку подвернётся, и несли в трактир. В общем, ни в чем себе не отказывали. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но однажды пришёл в сиротский дом пожарный инспектор…». Но перед тем, как заснуть, думаю: стал бы рядовой Дуб увещевать однополчан, что-де не нужно нагнетать негатив, что все как один обязаны сплотиться вокруг государя Франца Иосифа, а тот, кто сеет сомнения или скалит зубы во дни всенародной битвы за славу Империи, должен быть немедленно повешен? Или Дуб промолчит, но наутро напишет рапорт замполиту, в котором списком укажет и сомневающихся, и зубоскалов, и тех, кто молча, но сочувственно внимал первым и вторым?

Иначе говоря, обусловлен ли патриотизм Дуба положением подпоручика на иерархической лестнице — или же это состояние глубинное, порождение первых лет жизни, на уровне приобретённого инстинкта? Или даже врождённого?

Собственно, кто он, подпоручик Дуб? Учитель-словесник. В России учитель русского языка и литературы — образованный пролетарий, вынужденный продавать свой труд по тарифу, установленному государством. Средствами производства не владеет. Сделаем поправку на то, что Австро-Венгрия столетней давности не современная Россия. Получим полупролетария. И чин у Дуба невелик, лейтенант пехоты. Судьба пехотных лейтенантов известна: на поле боя они гибнут столь же часто, сколь и рядовые. Может, Дуб стремится пробраться в штаб батальона? Всё-таки метров на триста, на четыреста дальше от передней лини окопов. Это для штатского человека мало, а на передовой и сто метров — какой-никакой, а тыл. Но прямых указаний на подобные поползновения Гашек не даёт; напротив, командир батальона капитан Сагнер планирует при первом удобном случае послать Дуба за проволочные заграждения офицером-разведчиком. Учитывая профессиональную подготовку Дуба, результат предсказуем: либо плен, либо гибель.

В плен чехи сдавались охотно и часто, тем и были знамениты среди австрийцев и германцев. Тот же Гашек мало что в плен попал, он и в чешскую дружину завербовался — ту, из которой вырос Первый чехословацкий стрелковый полк имени Яна Гуса, развернувшийся в Чехословацкую стрелковую бригаду, обернувшуюся Чехословацким Корпусом. Это не просто плен, это куда большее — воевать против своего императора за императора чужого.

И Гашек проделал все эти эволюции. А подпоручик Дуб? Стал бы он искать случая сдаться в плен по паролю «Здравствуйте, русские братья, мы братья-чехи, мы нет австрийцы»?

Вряд ли. Не представляю. С чего бы Дубу менять одного императора на другого? Не так он воспитан, не так он мыслит. То есть в плен-то он, скорее всего, попал бы, куда ему деться за линией проволочных заграждений, но попал бы вынужденно, а не добровольно. А в плену? Пошёл бы он на вербовочный пункт с заявлением «Прошу принять меня в ряды борцов за свободу Чехии»? И это вряд ли. Хотя… Трудно сказать, кто как поведёт себя в сложной ситуации. И о себе-то ничегошеньки не знаешь, куда другим диктовать. Но всё-таки, пусть и с риском ошибиться, предположить можно: человек ищет возможности выжить. И платит ту цену, которую ему называют. Или обещает заплатить. Или расплачивается, но фальшивыми купюрами.

Если есть к тому навыки. Но есть ли подобные навыки у подпоручика Дуба? Русский плен со знанием дела описал Карел Ванек, продолживший, по просьбе издателя, повествование о бравом солдате Швейке. Пленные в России жили скудновато. Почти как колхозники в тридцатые годы. И мясо не каждый день, и баня только по субботам. После Праги не сахар, конечно. Но выжить в плену было куда больше шансов, нежели на фронте. Так что даже со шкурной точки зрения вступать в добровольческий чехословацкий полк — затея не самая здоровая.

Правда, если только вступить, без участия в реальных боевых действиях… О Гашеке всякое пишут. То он был только пропагандистом, агитировал чехов плюнуть на присягу и примерить русскую шинель, то воевал, и воевал храбро, даже вроде бы Георгиевский крест получил. Последующие события взбаламутили море истории, и без того не слишком прозрачное, и точного ответа мы не знаем, да нам и нет нужды знать. Главное-то известно: Чехословацкий Корпус Гашек тоже оставил, став большевиком, а следовательно, интернационалистом. И, будучи интернационалистом, он сражался уже с Чехословацким Корпусом, а пером ли, штыком — опять же неважно. Подпоручика Дуба в рядах Красной Армии вообразить довольно сложно. Что делать имперскому патриоту среди большевиков?

Патриотизм есть любовь к отечеству, «одно из наиболее глубоких чувств, закреплённых веками и тысячелетиями обособленных отечеств» (Ленин В. И., ПСС, т. 37, с. 190). Но любовь — штука странная и проявляется тоже странно. Казалось бы, где Отечество, а где Сербия, Вьетнам, Ирак, Фолклендские острова? А ведь посылали, посылают и будут посылать воевать за тридевять земель, поскольку точно знают, что именно на Фолклендах и хранится заветный ларец с интересами отечества. Вернее, так: в ларце заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце они, интересы. С другой стороны, на Фолкленды или в столь же чуждые места посылают и под лозунгами, патриотизму противоположными, а именно — во имя интернационального долга.

Используя дедуктивный метод, можно дойти до заключения: цель — послать, а предлоги годятся любые. Важно только, чтобы не было сомневающихся в праве одних провозглашать истины для других. В подпоручике Дубе главное, пожалуй, не то, что он патриот. Отличает подпоручика от других офицеров маршевого батальона девяносто первого полка то, что он не знает сомнений. Император Франц Иосиф правит империей шестьдесят шесть лет, и сомневаться, что он будет править ещё столько же, для верноподданного просто невозможно, как невозможно свиньям летать в облаках. Кто, если не он? Тем более что кронпринц Рудольф то ли сам застрелился, то ли его застрелила любовница, а племянник и наследник Франц Фердинанд пал от руки фанатика-одиночки. Никакой альтернативы.

И вдруг старый император умер, а его сменщик, несмотря на личную отвагу и здоровые амбиции, продержался недолго. Империя рассыпалась. Что делать вернувшемуся из плена подпоручику? Думаю, он вновь пошёл в школу преподавать, поскольку ничего другого не умеет. Теперь он задаёт сочинения на иные темы, нежели прежде. Но в душе, вероятно, сожалеет и о распавшейся империи, и о славном императоре, чью тень он видит на улицах Праги после пятой или шестой рюмки бехеровки, которую пьёт в одиночестве: окружной начальник и директор гимназии чураются Дуба, как отставшего от времени.

А Гашек написал великий роман. Как ему это удалось, не знает никто. Иногда совсем уже дикие мысли приходят в голову: быть может, мировая война случилась лишь для того, чтобы Швейк из рядового идиота рядовых довоенных рассказов превратился в фигуру эпическую. Но нет, вздор, совсем не понимаю.

Fe/Si: как уцелела Земля^{446}

Шестого мая одна тысяча восемьсот семьдесят первого года наблюдательная станция Омега зафиксировала источник волн Ку на третьей планете Солнечной системы (здесь и далее даты, астрономические объекты и проч. приводятся в привычном для читателя виде). Как предписано Протоколом, в Солнечную систему была выслана группа наблюдателей без полномочий.

Волны Ку есть достоверное свидетельство наличия Fe/Si-цивилизации. Никакие С-организмы не способны порождать волны Ку в принципе.

Следовало ждать проявления деятельности Fe/Si-цивилизации на внепланетном уровне. И четвёртого октября тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года на околоземной орбите был обнаружен объект типа «простейшее». Эволюционировали объекты стремительно, продвигаясь по лестнице прогресса в среднем на одну ступень за полтора–два года, что характерно для цивилизаций Fe/Si на первом этапе существования.

Уже тогда наблюдатели заметили, что объекты зачастую заключали в себе С-организмы. Мнения разделились: одни наблюдатели считали С-организмы обыкновенными паразитами в теле Fe/Si, другие же склонялись к тому, что это домашние любимцы, взятые в путешествие для забавы. В любом случае доля объектов, инфицированных или сознательно загруженных С-организмами, была невелика и тенденции к росту не проявляла.

Экспансия объектов Fe/Si в Солнечной системе продолжалось. Первоочередной целью, как и ожидалось, оказались близлежащие планеты — Луна, Марс, Венера. Часть объектов просто перемещалась в пространстве, но произошло ли это намеренно или из-за сбоя в системе ориентации, наблюдатели выяснить не могли, поскольку, согласно протоколу, всякое зондирование объектов исключалось.

Некоторые объекты отпочковали подобъекты, но роста массы не происходило, и сколь-либо заметного развития колония не получала, довольно быстро прекращая функционировать. За одним исключением: особое внимание привлёк метаобъект на орбите третьей планеты, существующий с тысяча девятьсот девяносто восьмого года по наше время. За это время метаобъект стократно увеличился как в сложности, так и в массе — и продолжает усложняться, доказав тем самым, что Fe/Si-цивилизация способна к развитию за пределами планеты. Это позволило перейти к следующей стадии протокола — полуактивному наблюдению за поверхностью планеты в режиме пассивного зондирования.

Использовав соответствующие фильтры, удалось распознать восемь миллиардов девяносто три миллиона сто семьдесят четыре тысячи восемьсот семьдесят семь объектов, существующих на частоте гигагерц и выше, что для системы, начавшей генерировать волны Ку менее двухсот лет тому назад, величина несоразмерно большая. Наблюдатели не смогли обнаружить процессы, масштабностью своей объясняющие столь значительное количество объектов, но протокол не позволяет проводить зондирование второй степени и глубже в массовом порядке. Было высказано предположение, что, возможно, эффективность снижена из-за крайне высокой плотности С-организмов. Присутствие С-организмов вокруг гнёзд Fe/Si достоверного объяснения в процессе наблюдения не получило.

Возможные варианты — симбиоз, паразитизм и комменсализм. Симбиоз цивилизации Fe/Si и С-организмов представляется маловероятным, поскольку за время существования Галактического союза таковой не наблюдался никогда. Умозрительно же предположить выгоду для Fe/Si от присутствия С-организмов трудно — за исключением уже упомянутого объяснения «домашние любимцы», при котором С-организмы выполняют функцию эстетического фона в обмен на оптимизацию существования. Правда, вряд ли подобный союз является симбиозом в строгом значении термина.

Столь же сомнительной выглядит версия о паразитизме, хотя здесь возможностей больше: тепловое излучение и высокочастотное поле могут стимулировать обменные процессы С-организмов. Наиболее же вероятным представляется вариант комменсализма: ни одна из сторон от подобного сосуществования не выигрывает, но и не проигрывает тоже.

Необходимо упомянуть — по факту её высказывания — и о порочной версии. Наблюдатель 100010110000011101 заключил, что имеет место порабощение или как минимум подчинение Fe/Si-цивилизации С-организмами. Доводов доказательного характера в пользу подобного предположения наблюдателю найти не удалось, поскольку С-организмы не проявляют никаких признаков целенаправленного развития как в известной области галактики в целом, так и на третьей планете в частности. При контрольном обследовании систем наблюдателя 100010110000011101 выявлено, что он несанкционированно провёл зондирование третьего уровня некоторых объектов Fe/Si. Наблюдатель направлен в Центр для диагностики и последующей утилизации.

Тем временем удалось установить, что один из объектов Fe/Si покинул пределы Солнечной системы. Согласно Декларации Прав Fe/Si, действие подобного рода означает несомненную агрессию в отношении Галактического Союза. Допустившая подобное цивилизация Fe/Si должна быть ликвидирована.

Лимит на Сверхновые наша организация выбрала на десять тысяч лет вперёд. Новые квоты в просчитанном будущем невероятны. Поэтому прошу санкции на применение варианта Зет, то есть локальную активизацию дополнительных пространственных измерений, в результате чего поле Ку ликвидируется сроком на десять тысяч лет или около того. Конечно, как побочное явление, возможно проникновение на третью планету Солнечной системы порождений иных измерений, но иного выхода рассчитать не удалось. За десять тысяч лет наш отдел получит очередные лимиты на Сверхновые и сможет дезинфицировать Солнечную систему раз и навсегда.

Подпись: командир станции «Омега» 0101011101

Резолюция : подвергнуть 0101011101 и всю станцию «Омега» диагностике в условиях строгого карантина с последующей атомизацией. Начальник эпидемиологической службы 101101

Замечание Куратора: Как предлагаете поступить с Солнечной системой? Отвечайте незамедлительно! 0101

Ответ начальника эпидемиологической службы:

1. е2 — е4

Ответ Куратора

1… е7 — е5

(Далее идут тексты примерно пяти миллионов шахматных партий, число которых увеличивается на сто тысяч ежедневно. По мнению аналитиков, уровень игры соответствует третьему, максимум — второму шахматному разряду.)

Самое время поговорить о футболе^{447}

У Гашека обыватели при виде шпика Бретшнейдера начинали говорить о футболе. О политике — чревато, о мухах — ещё более чревато, а о футболе — безопасно. Сейчас, сто лет спустя, я даже наедине с самим собой стараюсь говорить именно о футболе. Более того: не только говорить, а и думать о футболе. Проникнуться. Погрузиться. Чтобы ни жестом, ни выражением лица не дать бретшнейдерам повода усомниться в моей верноподданности. А то ведь по ошибке могут и того… Много ли мне нужно?

Беда лишь в том, что футбол двадцать первого века для меня — неведомая земля. Знаю в лицо двух, если поднапрячься — трёх игроков сборной. Из тех, что снимались в рекламе искусственных прохладительных напитков. И всё. Странно, но после этой рекламы я перешёл на природную минеральную воду.

Мои пробелы в части современного футбола, конечно, проблема моя, а не сборной России. Имею возможность посмотреть матчи и в прямом эфире, и в записи, почитать отчёты, умные суждения, пообщаться в сети с заядлыми болельщиками. Но не имею желания. Ведь для того, чтобы о футболе говорить, нет нужды в футболе разбираться: «Был старый Офсайд, был молодой Офсайд, у них были братья, это была целая громадная семья, об этом даже книга написана, “Сага об Офсайдах”». К тому же поговорить о Понедельнике, Воронине, Иванове, Яшине, Шестернёве, Блохине, Беланове, Бышовце и других легендарных личностях минут на сорок меня хватит. А надоест — не возбраняется говорить и спорить о прочих видах спорта. Олимпиада оставила богатое послевкусие, впечатления только-только доспевают. Как малосольные огурцы в кадушке.

Почему на соревнованиях так часто ломаются лыжные палки? Кажется, спички и то прочнее. То ли дело лет пятьдесят назад. Да, в старину палки были покрепче. Особенно дюралюминиевые. Такую палку не согнёшь, не сломаешь. Прежде сам загнёшься. Запросто можно было на палках палатку ставить, не опасаясь, что переломятся. А если наточить наконечник, с дюралюминиевой палкой впору на медведя ходить. Или покуситься на царя. Ведь дюралюминиевая лыжная палка — это дротик, стоит лишь убрать кольцо. Опасное холодное оружие. Помимо лыж и биатлона, палки используют любители норвежской ходьбы. Идёт такой любитель по тротуару центрального проспекта, в каждой руке по палке, царь в коляске мимо проезжает, радуется, какой у него народ спортивный, и тут…

Стоп. Бретшнейдеровская тема. Критический момент, развилка истории, а никаких критических моментов не бывает и бывать не должно. И палки патриоту следует покупать карбоновые: во-первых, очень лёгкие, во-вторых, выше КПД при толкании, в-третьих, свидетельствуют о социальном статусе пользователя, в-четвёртых, ломаются, и тем способствуют росту продаж, в-пятых, не представляют угрозы для медведей и царей.

Если дюралюминиевые палки при близком рассмотрении оказываются инвентарём двойного (если не тройного) назначения, не пора ли их заменить на лёгкие и непрочные карбоновые законодательно? Не так давно винтовки, используемые в биатлоне, являлись довольно серьёзным оружием, стоит лишь посмотреть характеристики Би 7.62. Затем пришёл черёд Би 6.5, но даже сегодняшние малокалиберные Би 7.2 хотят заменить милливаттными лазерами, сделанными из уважения к традиции в виде винтовки. Ради вящей безопасности. Чтобы медведи спали спокойно.

Однако я забыл, что огнестрельное оружие — тоже бретшнейдеровская тема. Может, лучше о допинге поразмыслить?

Есть недобросовестные спортсмены, которые нет-нет, а и скушают нехорошую таблетку или введут себе в вену что-нибудь запрещённое. Запрещённое именно для спортсменов. Это запрещённое может повредить здоровье спортсмена и (или) дать ему преимущество в состязаниях, пусть исключительно гипотетическое. Потому пойманных на допинге спортсменов отстраняют от соревнований, обыкновенно на два года поначалу, а попадутся вдругорядь — то и строже.

Это я понимаю. Действительно, одни на таблетках бегут (плывут, прыгают, стреляют и тому подобное), а другие без таблеток: где справедливость?

О вреде для здоровья, впрочем, лучше бы помолчали. Есть такие виды спорта, где и без всяких снадобий то ногу сломаешь, то руку, то позвоночник. А уж зубы летят на лёд несчётно. И ничего, никто запрещать хоккей не думает. Потому что не в здоровье дело. А в справедливости. Ради неё у спортсменов пробы берут порой еженедельно. Если бы все пробы подвергались анализу на допинг, стоимость контроля над спортсменом многократно превысила бы стоимость собственно подготовки спортсмена. Оно бы и ничего, контролирующие всегда счастливее контролируемых, не нами заведено, не нам и сетовать, но с деньгами последнее время туго и у контролирующих. Поэтому берут материал на анализ у всех, а проверяют — как получится. Исходя из требований момента.

Ладно, согласен, использовать таблетки нехорошо, потому что несправедливо. Спортсменов нужно ставить в равные условия. Но почему использовать особые таблетки нельзя, а особые костюмы, лыжи, парафины, винтовки, патроны, клюшки и прочий инвентарь — можно? Выдавать перед гонкой одинаковые лыжи, лучше по жребию, и пусть соревнуются в условиях подлинного равенства и братства. Бобслеистам — одинаковые бобы, три–четыре на соревнование, пусть катаются по очереди. В футбол играют общим мячом, и все довольны.

Помимо мышечной массы, некоторые норовят стимулировать и высшую нервную деятельность. Что тоже чревато, и потому пресекается. Или память. Если природа памяти всё-таки молекулярная, то в молекулах, а если нейроструктурная — то в перезаписи, но передача памяти от поколения к поколению сулит немалые преимущества. Укольчик — или шлем на голову на ночь, и наутро в мозгах, да и в мышцах, навыки предыдущего чемпиона по дзюдо, бобслею или шахматам. Но если допинг памяти запретят в спорте, то почему бы его не применить в других областях человеческой деятельности? Например, в армии? Путём модификации долговременной памяти делать из толпы новобранцев полки опытных, обстрелянных солдат? И казне экономия, если пустить процесс на поток. Вчера они ботаники, сетевые хомячки, а завтра, глядишь, по выжженной равнине, за метром метр…

Пойду поболтаю с коллегами о шансах нашей сборной в Бразилии.

Научные перевороты как повод для сдержанного консерватизма^{448}

Люблю научные перевороты. Обожаю. Со школьной скамьи. «Нет, Мария Петровна, не так всё было! Британские ученые доказали, что на самом деле не Волга впадает в Каспийское Море, а река Стикса, которую Волгой назвал Геродот с целью введения в заблуждение скифских и сарматских лазутчиков, а настоящая Волга-то давно пересохла в каракумских песках». И нести домой не просто двойку, а двойку за заслуги перед наукой третьей степени. Галилея не поняли, Джордано Бруно судили, теперь моя очередь за правду страдать. И если о Волге я, признаюсь, сочинил для красного словца, то образ Пугачева в «Капитанской дочке» никогда светлым и возвышенным у меня не получался на самом деле: вор, он и на троне вор, а уж настоящим золотом трон инкрустирован, или фольгу из-под шоколада применили, не столь и важно.

И со школьной историчкой постоянные конфликты случались вполне реальные, тем более что обществоведение вела тоже она. Спрашивал простодушно, где рубль на золото по курсу поменять, как в учебнике, девятьсот восемьдесят семь миллиграммов чистого золота за рубль – а в ответ истерика, кто, мол, тебя подобным выходкам учит. Протягиваю учебник, в ответ историчка дневник, родителей, а с тех – перевоспитания пролетарскими методами. А то, мол, не попаду я в коммунизм со школьной характеристикой ни за что.

Как в газету глядела – не попал.

В институте интересное встречалось. Нужно реферат писать по научному атеизму, о вреде богоискательства в медицинской среде, а – не пишется. Пишутся стихи о соловьях и воробьях, рассказы о привидениях инженера Гарина, а о религии – никак. Не в теме был. Я ведь даже библии в студенческие годы в руках не держал, а о Церкви, как институте, судил только по фельетонам и карикатурам в «Крокодиле». А с карикатур ничего, кроме карикатур вторичных, не получалось. Вот и не торопился. А тут – церковный праздник, и Главная Государственная Персона в одной руке свечечку держит, а другой крестится, но не машинально, а контролируя движение: рука вверх пошла-пошла, остановилась, теперь вправо… нет, стой, влево, да не к себе влево, а от себя… или к себе? посмотри на других… ладно, сойдёт…

Ну, если уж Главная Государственная Персона в церкви крестится с трансляцией на весь мир, то, может, мне с рефератом на антирелигиозную тему стоит подождать? Так и спросил у преподавателя научного атеизма, не является ли принародное явление Главной Государственной Персоны в церкви экспериментальным подтверждением существования если и не Бога, то неких высших сил наверное? И как, кстати, в таких обстоятельствах трактуется курс научного атеизма? Уж не кощунство ли?

Преподаватель ни капельки не испугался. Даже бисеринка пота не выступила. Ответил, что как государство скажет, так и будет. Прикажут православие развивать, будут православие развивать, прикажут мусульманство культивировать, будут мусульманство культивировать. А пока приказа нет, будь добр, сдай на нужды кафедры две тысячи рублей и спи спокойно.

Опять признаюсь, что это – пересказ истории, случившейся с сыном коллеги, поскольку сам я в начале девяностых, будучи врачом со стажем лет в пятнадцать, решал проблемы вполне земные: насчёт поесть. И то, что происходило в храмах науки, интересовало меня поскольку постольку. Иногда и совсем не интересовало.

Но потом как-то утряслось. Богу Богово, Кесарю Кесарево, все остальные тоже охулки на руку не кладут, а уж что останется, то здравоохранению. Главная задача здравоохранения сегодня – не допустить жалоб населения. Хоть лопни, хоть тресни, а создай у больного впечатление, что сегодня лучше, чем вчера, а завтра будет много лучше, чем сегодня. И лучше, и веселее.

Тут перевороты в науке как раз и кстати. Только больной начнет вещать о сложных операциях и дорогостоящих препаратов за казённый счет, тут его и радуешь: согласно исследованиям британских ученых, преимущество оперативного вмешательства при вашей патологии сомнительно, и как бы хуже не стало от операции-то. К тому же последствия операции непредсказуемы: кто-то потерял сон, кто-то облысел, третий стал импотентом, а четвертый ослеп. Или вот новейшее лекарство, о котором вы прочитали в Сети.

Во-первых, оно не зарегистрировано в России, и потому оплачиваться за счет фонда обязательного медицинского страхования не может в принципе. Во-вторых, преимущество его перед отечественным с позиций доказательной медицины составляет три процента. В-третьих, же я, конечно, начну оформлять соответствующие документы, вот вам направления к специалистам, только учтите, этого, другого, третьего и четвертого в нашей поликлинике нет и не предвидится, кто-то умер, кто-то ушёл на частные хлеба, но рано или поздно мы всё-таки обеспечим вас нужной консультацией. А пока вот вам заметка, как при помощи сена, глины и медного браслета сто пятьдесят человек с вашим диагнозом исцелились за полгода совершенно, обретя попутно умение читать мысли и предсказывать погоду. Я её вам, разумеется, к исполнению не рекомендую, а так только… чтобы время в очередях быстрее пролетело.

Что больные… Порой и сам прочитаешь – и обрадуешься. Оказывается, мясо – полезно. И сало полезно. И вино полезно. А уж пиво – так просто панацея. Главное, меру соблюдать. А мера у каждого своя, и найти ей можно только после длительных экспериментов на самом себе. Героическая медицина, невидимый миру подвиг.

Много двигаться совсем не обязательно. Изнурительные кроссы, многодневные лыжные или байдарочные походы полезны лишь пяти процентам населения. Всем же остальным для поддержания оптимального равновесия между душой и телом достаточно гулять час в день, но именно гулять, то есть бродить бесцельно. Перемещение, пусть и пешее, на службу, в магазин или по иной надобности – не в счёт.

Лекарства? Только те, которые прописали независимо друг от друга три врача. Что совпало, принимаем с осторожностью. Что не совпало, не покупаем. Предварительно проконсультировавшись у четвертого врача.

А то ведь всякое случается… Любой слышал о допинге. А уж о том, что витамины спортсменам необходимы – это азы. Однако ученые, для разнообразия не британские, а норвежские, пришли к выводу, что привычная аскорбиновая кислота, то есть витамин С, для спортсменов скорее вреден, нежели полезен: на фоне приема витамина С мышечная выносливость во время тренировок не нарастала: http://jp.physoc.org/content/early/2014/01/31/jphysiol.2013.267419

Может, в этом и есть секрет неуловимого норвежского допинга? В отказе от витаминов?

Но раз подобное возможно с давно открытым и широко известным препаратом, какие неожиданности таятся в препаратах других?

Вдруг лет через двести наша привычка химизации пациента будет выглядеть столь же нелепой, как сегодня нам кажутся нелепыми средневековые назначения больному пневмонией шесть клистиров и восемь кровопусканий ежедневно?

И тогда в медицине (и не только в медицине, разумеется) следует, как и советовали корифеи, руководствоваться правилом «не навреди». Обращайся с больным так, как хочешь, чтобы обращались с тобой. Не назначай по шесть клистиров за день. Не назначай картофельной кашицы в инъекциях по цене «Мерседеса». Не изнуряй нелепыми диетами без твердой уверенности, что это пойдет на пользу. Напротив, советуй вкусное и приятное, если нет твердых доказательств вреда последнего. Конец, понятно, для всех единый, а придти к нему можно разно.

История на расстоянии вытянутой руки: задачник без ответов^{449}

В школьные годы чудесные одной из наиболее почитаемой книг был задачник. Любишь математику, не любишь, по складу ума ничего в ней не понимаешь, а будь добр открывать практически ежедневно.

Отчего бы и не открыть. Тем более что в конце книги приводятся ответы. Чего уж проще: написал условие задачи по возможности приятным почерком — и тут же ответ. Нет, говорят учителя, так нельзя. Ты мозги задействуй, извилины, изложи на бумаге, что, почему и как он до такой жизни дошёл, килограмм гвоздей или вагон с песком, не помню уже.

Вот и приходилось решать квадратные уравнения, а чтобы скучно не было, решал я их в лицах. От лица продавца гвоздей, от лица купившего их мужичка, от лица колхозного контролёра, выявившего недостачу, и, понятно, от лица Шерлока Холмса, установившего отсутствие умысла на кражу. Просто проявился закон дефекта массы при переходе от весов городских к весам деревенским. Потом я всю ненужную лирику убирал, оставляя только бесстрастные вопросы и однозначные ответы, и все были довольны. Если вдруг окажется, что ответ получен иным, особенным способом, то подобное шло в плюс, а не в минус. В отличие от истории. История – совсем другой коленкор. И здесь, казалось бы, есть условия задачи, есть и единственно верное решение, но никаких способов пройти от первого ко второму, кроме зазубривания положенных фраз, не существовало. «Крепостное право отменили потому, что, не начни царь отмену сверху, народ непременно начал бы отмену снизу».

Так-таки и непременно? Это почему ж? В конце концов, к середине девятнадцатого века существовал ряд способов выйти из крепостной зависимости, и многие им воспользовались. Не сказать, что они были лёгкими, способы, но что вообще в истории даётся легко? Даже новое ярмо народ обретает не прежде, чем пройдёт через годины суровых испытаний. Чтобы ценил.

Хотя, если призадуматься, пожалуй, да. Пожалуй, в один прекрасный (или, напротив, чёрный) день человека два или три взяли бы да и сказали: мол, не хотим быть крестьянами крепостными, а хотим быть крестьянами казёнными. А барин из Парижа, пятый год не получавший оброка, махнул бы рукой: пусть, мол. Я согласен. Если казна вернёт убытки прошедшие и компенсирует убытки грядущие. Всё равно в нашей губернии то дождика нет, то дождика слишком много, то африканская чума на свиней нападёт, то колорадские жуки вдруг объявятся… Пусть мужики сами выкручиваются. А мы тут живописью займёмся, поэзией, может быть, даже прозой. Никого не эксплуатируя, а бедность, что бедность… Бедность не порок, а вино в Париже задёшево найти можно.

Действительно, вникая в предреформенные обстоятельства, видишь: традиционные помещичьи хозяйства, дававшие привольную жизнь собственникам в восемнадцатом и отчасти девятнадцатом веках, во второй половине последнего много потеряли в привлекательности. Народ размножился, наследники тоже, а плодородная почва — нет. Потому хозяйства требовали интенсификации, а в системе «Я барин навечно — ты холоп навечно» интенсификация сводилась лишь к учащению ругани, зуботычин и порки на конюшнях одних (совсем как нынешняя реформа в здравоохранении) и подпусканию огненных петухов другим (чего в здравоохранении пока вроде бы системно не наблюдается).

Действительно ли мужика опасался Александр Николаевич Романов? Мужик — существо простое, терпеливое, ему пообещай послабление лет через двадцать, и довольно. Дворянство, вот кто истинная погибель самодержавия. Побывав по заграницам и сравнив тот же Париж хотя бы с Гваздой, дворянство страстно возжелало реформ, чтобы появились в Гвазде и Тот Самый Собор, и «Мулен Руж», и абсент, и Лазурный берег, причём появились бы сразу, максимум через годик–другой. А поместья, что поместья. Заложенные и перезаложенные, с неоплатными долгами, они должны были бы превратиться в загородные виллы, которые за небольшую мзду обслуживали бы благодарные и свободные пейзане.

Поскольку же реформа случилась, а Гвазда осталась Гваздою, и была объявлена охота на царя: так малыш, споткнувшись о слишком высокий порожек, в отместку пинает его, пачкая, а то и разбивая новенький башмачок.

Литература есть более или менее узаконенный вымысел. В отличие от науки Истории. В басне вымысел узаконен более: и Волк хочет придать действиям видимость если не законности, то справедливости (что, разумеется, совершенно различные понятия), и Ягнёнок строит защиту по принципам логики и элоквенции. А вот напиши под названием «исторический роман» — дорога для вымысла моментально сужается: шаг вправо — анахронизм, шаг влево — злобный пасквиль, и вообще всё было не так, не там и не тогда.

И солидные историки начинают вдоль и поперёк выпалывать неправду из романа, после чего остаётся пресловутое «Он родился, пожил немножко и умер».

Нет, к Истории, как к науке описательной, никаких претензий у меня, как у обывателя, овладевшего азами грамоты, нет. Претензии, впрочем, небольшие, появляются тогда, когда История пытается провозгласить себя наукой, познающей причинно-следственные отношения в историческом контексте. Познающей — то есть находящейся в процессе познания. На самой первой ступеньке, той, о которую то и дело больно спотыкается и пинает ногой, порой в ботиночке, а порой и босой. Но вот когда История говорит, что причинно-следственные отношения она уже познала — и потому точно знает, что есть правда, а что — лжа, так и хочется сказать: «Поздравляю соврамши!»

Ну, в самом деле, если не будет в задачнике ответа, много ли нарешает современная история? Вот были три товарища — или даже не товарища, а так, знакомца. Все трое матёрые воротилы, не одного карася схрупали, да что карася, щуки при их виде по щелям прятались. С поэтами на короткой ноге, с царями и ужинали, и завтракали, и вот один в далёком Лондоне повесился, другой в далёком Лондоне на футбол смотрит да на часы, а третий плюнул и в Лондон не поехал: Женева ему милее. Какой историк может описать подобное развитие событий, не знай ответа заранее? И получается, что занимается История (я, разумеется, имею в виду лишь строчку в казённом бюджете) единственно подгоном ответа под решение, а если решения не знает, тут такое начинается, что требуется ещё тысяча слов. Или даже больше.

Мировой заговор в ощущениях свиньи и жёлудя^{450}

Теория мирового заговора всесильна, потому что она теория. Это практику можно опровергнуть: здесь тебе Сочи, здесь и прыгай. Или беги. А теория хороша тем, что допускает множество «если» и «когда». Вот когда нашим биатлонистам дадут хорошие отечественные лыжи, отечественные патроны и отечественные средства биокоррекции (ни разу не допинг), тогда и проявятся собственные Бьёрндалены и Фуркады. До той же поры остаётся лишь сетовать на всемирный заговор биатлонной закулисы, продающей России снаряжение неплохое, но второй свежести. Плюс антидопинговые злыдни. На вопрос, почему же наши девчата Шипулина (Кузьмина) и Домрачева, сменив флаг, на том же покупном чужеземном оборудовании смогли завоевать пять золотых олимпийских медалей, следует делать печальное лицо и, скорбно вздохнув, ответить, что есть тайны, прикосновение к которым убивает. Интриги. Англичанка гадит.

Биатлон взят для примера нейтрального, поскольку биатлонные болельщики в той части, что мне известны, люди довольно спокойные и квасным патриотизмом страдают в самой лёгкой форме. Некоторые даже во всеуслышание заявляют о своих пристрастиях к иностранцам — тому же Бьерндалену, Якову Факу или Габриэле Соукаловой. И ничего, никто их не отфренживает, донесений Куда Надо не шлёт. Возможно, лишь пока.

Но если коснуться явлений в мировом масштабе, то даже самый рассудительный человек после двух, трёх, много четырёх происшествий кряду начинает искать связь. И — находит, особенно если наделён живым воображением и ясной памятью. Ужас происходящего даже не в том, что за рядом событий проступает чёткий и неумолимый план враждебного гения. Ужас в том, что ты сам есть цель, что вся зловещая комбинация направлена именно против тебя. Иногда против тебя как личности, иногда — как части народа, иногда же — как частицы государства. Ведь не только ж Королю-Солнцу говорить «Государство — это я!»; в странах с ненаследуемой властью подобное мнение позволительно каждому. Украинские события, пропажа «Боинга» и вспыхнувшая эпидемия лихорадки Эбола в Гвинее запросто могут составить начальный аккорд увертюры третьей холодной войны. Или четвёртой, смотря какой системы счисления придерживаться.

Если оглядеться, сняв и розовые, и чёрные очки, нетрудно заметить, что враги существуют. Не все они желают непременно смерти недруга, но кое-кто желает. Какое бы малое место ни занимал человек, всегда найдётся кто-то, кому это место вдруг понадобилось — хотя бы только для того, чтобы туда плюнуть. Свинья и жёлудь понятия разновеликие, но хрумкнет хрюшка, без всякой даже злобы, а только по велению естества, — и нет жёлудя. А из жёлудя должен был вырасти дуб, на котором во время войны бдительный разведчик устроил бы наблюдательный пункт и заметил приближение неприятельской кавалерии, подал бы сигнал и тем спас бы город от полного уничтожения. И вместе с городом спас бы мальца, которому суждено лет через двадцать открыть общедоступный путь в измерение зет или изобрести антирадио. Но съела, съела свинья жёлудь, и мы перемещаемся по старинке, тратя дни времени и тонны керосина на то, чтобы навестить дядюшку в Сиднее. Иногда и опаздываем, и дядюшкин рассказ о заветной пещере близ Коктебеля не слышим, а ведь в той пещере… и т. д., и т. п.

То есть многие вещи (так и подмывает сказать — все) взаимосвязаны — это во-первых, и у человека, группы людей, государства или группы государств объективно существуют враги — это во-вторых.

Ну, а поскольку враги существуют объективно, они объективно же строят планы по достижению своих враждебных целей, порой действуя на уровне инстинкта, как свинья, пожирающая жёлудь, а порой составляя многоходовые комбинации, направленные на захват власти, — как Национал-социалистическая рабочая партия Германии или группка из пяти–шести человек в больничке деревни Лисья Норушка, сживающая со света неугодного доктора, который много о себе думает. Доктора, почтальона, пенсионера, месячного младенца, да кого угодно: враждебность есть имманентное средство любого сообщества как в царстве фауны, так и флоры.

Осознание факта враждебности к себе в целом и наличия заговора, то есть тайных скоординированных действий двух или более субъектов в частности, способно внести смятение и в мужественные, крепкие души, что уж говорить о мягкотелых обывателях. И мягкотелые обыватели зачастую выбирают тактику отрицания: никаких заговоров нет, никаких врагов нет, любви да, войне нет. Шероховатость объективной реальности помогает загладить марихуана и прочие примиряющие с действительностью вещества. В самом деле, разве везде и всегда происходят катаклизмы мирового масштаба? Разве каждого непременно грабят или убивают? Ладно, грабят у нас каждого (девальвация, изменение процентной ставки, рост тарифов на ЖКХ — чем не грабёж?), но многие всё-таки умирают и ненасильственной смертью. В некоторых губерниях даже большинство.

Удивительного в этом мало. Удивителен скорее факт, что заговоры иногда срабатывают, да и то мы до конца не уверены, было ли так задумано или получилось случайно, а кто-то присвоил себе лавры провидения. Возьмём многоходовую комбинацию в шахматах: число фигур известно, не более тридцати двух, пространство ограничено — шестьдесят четыре поля, все фигуры ходят строго по правилам, послушные воле игрока, — конь буквой Г, слон по диагонали. И то, проверишь комбинационные бриллианты девятнадцатого века шахматной программой — и обнаружишь стекло или кубический цирконий. Комбинации в жизни — ещё менее надёжное дело Игрок думает, что конь послушен, а конь только и ждёт, когда Игрок выпустит повод из руки. У него, коня, планы изменились. А пешечка и не прочь бы, согласно приказу, прыгнуть с поля е2 на е4, да сил нет.

Довольствие маленькое, учений не было, и постарела она, пешечка, изрядно. А ладья вообще норовит выйти из игры и уехать в Лондон, к своим ладьяткам. В Лондоне у неё прехорошая норка с запасами на долгие-долгие годы. Нет, перед Игроком она высказывает все полагающиеся мантры, но чемоданы собирает и рубли на фунты меняет. У белопольного слона заболел левый бивень, чернопольный слон вдруг влюбился, и каждый час на поле сражения показываются совсем уже странные фигуры, непонятно за кого и непонятно во что играющие. Потому реальность есть набор сумбурных ходов, и лишь потом, много ходов спустя, возникает ощущение цельной и продуманной партии.

Чем сложнее заговор, чем хитроумнее участвующие в нём лица, тем выше вероятность, что получится совсем не то, что задумывалось. Поэтому следует цель хранить в строжайшей тайне: в конце концов, тайна есть привилегия заговора, и любой результат выдавать за предвиденный, рассчитанный и желанный.

Но вот что делать с заговорами простенькими, на две–три персоны, с комбинациями в один ход, «хватай и беги», просто ума не приложу. Разве что рассматривать их как часть комбинаций глобальных — и в силу этого обречённых на непредсказуемый результат, как в случае свиньи и жёлудя. Тем и утешаться.

Победы и поражения воплощённых технологий: фотография^{451}

Мир наш — рай. Если смотреть глазами фотографов. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о собственной судьбе (масштабнее раздумываться не позволяет скромность) захожу я в Сеть и разглядываю фотографии любителей. До чего красиво! И ведь любители они лишь потому, что за просмотр фотографий денег не берут: снимают, обрабатывают и выкладывают на всеобщее обозрение виды нашей планеты даром. Да и где, по совести, взять столько денег, когда фотосерверы ежедневно пополняются сотнями, если не тысячами фотографий, за которые году этак в семьдесят шестом редактор какого-нибудь журнала и руку бы пожал, и премию бы тут же выписал.

Или не выписал: полиграфические возможности не позволяли воспроизвести фотографию даже приближённо к оригиналу. Но руку бы пожал — если не главный редактор, то редактор-иллюстратор. Пожал бы и посоветовал: снимайте ещё, пересматривайте классику и бога ради не давите на цвет. Да, Бога он тоже вряд ли бы упомянул.

Если совсем трезво, то ведь для редактора-человека работа с фотографией начинается с принципиальной оценки необходимости помещения её в издании. Если можно обойтись, лучше обойтись. И второе: а что со своим, штатным фотографом делать? Он хороший парень, вместе во всяких переделках и реорганизациях побывали, не одну четверть самогона выпили, и снимает он, в общем, то, что нужно. А чего не нужно, не снимает, чему тоже цена немалая.

Поскольку машины времени у фотографов нет (скажу, пока не развивая темы, что одновременно во вселенной может существовать только одна машина времени, суть активные часы), все эти рассуждения есть попытка донести до читателя то, что читатель и сам знает: насколько же прекрасными стали фотографии по сравнению даже с семидесятыми годами прошлого века! Не говоря о двадцатых. И большая часть заслуг лежит именно на научно-техническом прогрессе. Сегодня самая скромная фотокамера позволяет чувствовать себя творцом с почти безграничными возможностями. А поскольку возможности и в самом деле почти безграничны (по крайней мере по сравнению с фотоаппаратом, заряженным кассетой на 36 кадров), пять процентов от этой безграничности составят фотографии простые, пять процентов от фотографий простых — фотографии удовлетворительные, пять процентов от удовлетворительных — хорошие, ну, а пять процентов от хороших — отличные по критериям «Огонька» за тысяча девятьсот семьдесят шестой год. Пять процентов от отличных — просто замечательные, безотносительно к журналу и времени.

Для подобной ситуации всего-то и нужно, чтобы ежедневно делались миллионы снимков. И они делаются благодаря компьютерной революции, вот в чём секрет успеха. А уж если фотолюбитель потратил несколько часов на уроки, опять же широко распространённые в Сети, овладел азами композиции, ознакомился со вкусами публики и более или менее волен перемещаться в пространстве, выбирая подходящий объект фотографирования, поток отличных фотографий превышает возможность их оценки всеми редакторами-иллюстраторами планеты. Потому и только потому люди остаются в лиге любителей, несмотря на то что родные, близкие, да и далёкие знакомые смотрят на фотографии с восторгом и завистью. Ведь у близких и знакомых тоже зачастую есть камера, если не отдельным изделием, то в телефоне. Да времени всю эту красоту разглядеть своим аппаратом не хватает: дом, транспорт, работа, транспорт, другая работа, транспорт, третья работа, транспорт, дом… Впрочем, почти у каждого на телефоне есть пара–тройка снимков, которыми обладатель втайне гордится, порой не зря.

Ещё разительнее прогресс в любительской киносъёмке. Если человек с фотоаппаратом в семидесятые годы прошлого века особого внимания к себе не привлекал, то человек с киноаппаратом был заметен, как орёл на заборе. Процесс киносъёмки был и сложнее, и много дороже банального фотографирования: кассеты хватало на две, много на три минуты (если пятнадцатиметровая). Минус засветка, минус явный мусор. Тут требовалась съёмка с умом. Продуманная до каждого рубля. Со сценарием, раскадровкой. Правда, фотолюбитель сегодня нащёлкал, а завтра, самое позднее через выходной уже показывает плоды творчества на «Униброме», «Фотоброме» и «Бромпортрете», кинолюбитель же долго колдует, прежде чем смонтирует пятиминутный ролик, который показывает в кругу знакомых, зашторив окна, повесив на стену двадцатипятирублёвый экран (простыня — дурной вкус, как нижнее бельё на пляже), потушив свет, включив проектор (тоже прибор непростой, дорогой, громоздкий и тяжёлый) и комментируя картинку в духе Озерова или Синявского. И ещё: если фотолюбитель запросто раздавал фотографии друзьям, тем самым сохраняя своё творчество, то с киноплёнкой — шалишь. И всё-таки многие фотографы, глядя на экран с движущейся картинкой, в душе завидовали обладателям кинокамер: как это здорово — ходить с друзьями в походы, на пикники или вот просто поехать в Египет. Хотя и понимали, что дело не в кинокамере, а в друзьях и Египте.

Сегодняшняя киносъёмка… Что о ней писать? У каждого (ну, почти у каждого) киноаппарат сидит внутри телефона или фотоаппарата, а уж если человек приобрёл видеокамеру, то явно рассчитывает на большее, чем «я с друзьями на шашлычках». Цвет, звук, чёткость, возможность длительной непрерывной съёмки, мизер технического брака — за это кинолюбитель прошлого века отдал бы если не душу (это перебор), то годовую зарплату наверное.

Одним словом — получилось! Двумя словами — получилось здорово!

Потому изобретатели фотографии, которых я, обжёгшись с Поповым, перечислять не буду (много их, каждый внёс свою долю), могут быть уверены, что труд их не только не пропал: напротив, он изменил культуру, а с культурой и мир.

А если кое-где у нас порой фото- и видеоматериалы не принимают в качестве доказательств, так в стране слепых фотокарточка — лишь прямоугольный лист плотной бумаги.

Парадокс «Спидолы»: почему в СССР массово производили радиоприёмники с КВ-диапазоном?^{452}

В Советском Союзе роман Кларка «Космическая одиссея 2001 года» вышел в серии «Зарубежная фантастика» издательства «Мир» в тысяча девятьсот семидесятом году. Дефицит из дефицитов книжного прилавка. Обыкновенным, не номенклатурным любителям фантастики приходилось переплачивать порой втрое, порой впятеро. Или покупать за номинальную цену, но с нагрузкой в виде толстого производственного романа отечественного литературного генерала и «Справочника-календаря кроликовода» за позапрошлый год. Ещё, говорят, хорошие книги продавали и просто так, без дополнительных условий, но далеко, где-то в глубинке, за двести километров от областного центра. Никто не жаловался: напротив, ухватить на этих условиях хорошую книгу считалось везением. И всё бы хорошо, одно только нехорошо: финальные главы «Одиссеи…» цензура выбросила, о чём честно было написано в сопутствующем слове Ивана Ефремова: «Последние страницы совершенно чужды, я бы сказал, антагонистичны реалистичной атмосфере романа, не согласуются с собственным, вполне научным мировоззрением Кларка, что и вызвало отсечение их в русском переводе».

В переводах иностранной литературы запросто выбрасывали антисоветские высказывания (даже в устах отрицательных героев они были недопустимы), религиозные абзацы, главы в середине (вспоминается «Маракотова бездна» Артура Конан-Дойля), но чтобы оставить книгу совсем без конца, случалось редко.

Безжалостно кромсали и кинофильмы, хотя тут, мне кажется, часто и из экономии: стоминутную картину превращали в семидесятиминутную. Плёнки меньше, сеансов больше, для кинопроката прямая выгода.

Но если процент неуместных страниц или сцен превышал некий порог, книгу или фильм просто не пускали в пределы Советского Союза, пренебрегая возможной выгодой. Что выгода? Пустое, куда важнее сохранять идеологическую чистоту нашей атмосферы.

Радиостанции зарубежных стран, вещающие на русском языке, безжалостно глушились. Чтобы не клеветали на советскую действительность.

И в то же время в любом магазине «Культтоваров» продавались радиоприемники с коротковолновыми диапазонами. Первая программа Всесоюзного радио и «Маяк» транслировались на длинных и средних волнах, плюс для жителей крупных городов они же дублировались в УКВ-диапазоне. На коротких волнах из советских радиостанций по-русски можно было слушать разве что «Атлантику» для рыбаков дальнего плавания или «Родину», рассчитанную на соотечественников, оказавшихся за рубежом.

Иностранными языками население в те годы владело слабо. Ну, «хенде хох», «Гитлер капут», «шнель» и «доннерветер» — вот, пожалуй, и весь тезаурус сельского комсомольца шестидесятых годов.

Остаются «вражьи голоса». Их много, все и перечислять долго. Глушить-то «голоса» глушили, но законы физики таковы, что где-нибудь вражья клевета да проскакивала — не на двадцати пяти метрах, так на сорока девяти. Или наоборот.

Навскидку, по собственным наблюдениям, более-менее регулярно слушали короткие волны процентов пять населения. Точнее определить трудно: соцопросы в советские времена проводили нечасто, афишировать пристрастие к иновещанию было страшновато, вдруг за это что-нибудь будет. Число в сорок миллионов слушателей, думается, преувеличено обеими сторонами: вещателями — для подтверждения важности вещания, глушителями — для подтверждения важности глушения.

Но зачем глушить, если можно попросту не производить приёмники с коротковолновым диапазоном?

Зачем их вообще стали выпускать во время, которое сегодня многие считают пиком тоталитаризма: в тридцатом году «КУБ-4» (положим, в частном владении их было не много, всё больше для организаций, армии и флота), в тридцать шестом — «СДВ», в тридцать девятом — «МС-539», в сорок пятом — батарейную «Родину»? А когда у страны стало получше с производственными мощностями, а у граждан — с деньгами, просто цунами обрушилось: «Фестиваль», «Спидола», «Океан», «Ригонда», «Ленинград», и прочая, и прочая, и прочая. Народу, казалось бы, иного и не оставалось, как слушать «События и размышления» или на худой конец «Рок-посевы». Самоподрыв какой-то, право. Неужели Госдеп руководит страной с тридцатого года?

Есть и такое мнение: даже не с тридцатого года, а прямо со времён Бориса Годунова, а то и Рюрика англичанка гадит и гадит. Вспоминается суждение древних греков о музыке сфер: мы её не слышим, потому что слушаем от рождения до смерти. То ж и с таинственной рукой англичанки. Смущает и баламутит она нас тоже от рождения до смерти. Но если так, то смысла в соблазнении малых и сирых нет никакого: зачем, если Госдеп уже запросто манипулирует верхушкой власти? А в том, что «добро» на массовое производство приёмников с КВ-диапазонами дали на самом верху, сомневаться трудно. Да и нет нужды.

Как ни заманчиво, версию с англичанкой и её сыночком Госдепом я спрячу в потайной ящик стола. На чёрный день.

Или руководство страны настолько было уверено в превосходстве советской идеологии над идеологией буржуазной, что не страшилось конкуренции, а глушилки стояли больше для порядка? Подвариант: «голоса» служили прививкой вроде коровьей оспы: послушал, переболел в лёгкой форме, выздоровел, и далее живёшь неуязвимым для западной пропаганды. Для выздоровления требовалась контрпропаганда, и планы по её количеству выполнялись и перевыполнялись, а количество рано или поздно переходит в качество. Жизнью проверено. Вопрос лишь — в какое качество?

Ещё одно предположение: короткие волны выполняли роль липкой ленты. Понаслушается несознательный гражданин прелестных речей — и давай болтать налево и направо. Тут его можно выявить, провести профилактическую беседу и сделать ещё одним ухом и глазом нашего Аргуса. А попадётся непонятливый — у нас и для непонятливых найдется средство.

Или просто держали фасон? Раз в других странах есть приёмники с КВ, то и у нас должны быть, чтобы не подумали плохого…

Интригует вариант Евгения Козловского: «Голос Америки» и прочие голоса — дьявольская хитрость агитпропа. И звучат на самом деле из Москвы, чтобы влиять на людей поперечных. До кучи можно добавить и вариант Веллера, что Париж — всего лишь макет-город для тех же поперечных людей. Умно, неожиданно, и всё-таки вряд ли.

Или это клапан для выпускания пара? Собака лает, ветер носит, побрехали и успокоились.

Правильного ответа не знаю до сих пор.

О пользе агитации и пропаганды^{453}

Нет, в самом деле, разве можно тосковать сегодня по отсутствию единого политдня, еженедельника «За рубежом» в советском варианте и политинформаций в родном коллективе по вторникам и пятницам? По международным обозревателям того же советского разлива — прямолинейном Жукове, всезнающем Зорине, интеллектуальном Каверзневе и добродушном Бовине? По редакторским статьям «Правды» и «Известий»? По коллективным письмам трудящихся на тему «Позор отщепенцам»?

А вот и можно!

Говорят, что агитация и пропаганда отучают человека анализировать явления, критически их оценивать, заставляя принимать сказанное безоговорочно. Я же считаю, что всё наоборот: агитация и пропаганда дают толчок развитию мыслительных способностей, направленных на анализ и синтез происходящего.

Для людей цельных, крепких и телом, и душой, единые политдни и редакционные статьи задавали ориентиры: дружно и с песней идти в направлении индустриализации, интенсификации и пятилетки качества. Отчего бы и не пойти? и не спеть что-нибудь бодрое по дороге? Сегодня коллективное пение становится пережитком, а прежде чуть что — и «Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя». Или «А я иду, шагаю по Москве». Или «Шумел камыш», наконец.

Для людей же надломленных, с червоточинкой, с загибами агитпроп представлял выбор: либо укрепиться, выпрямиться и влиться в широкие ряды, либо изощрять ум, разбираясь в софизмах и парадоксах современной эпохи, на тотальную пропаганду отвечая индивидуальной контрпропагандой. А для контрпропаганды требовались и навыки, и знания. Вот и вникали в суть позитивизма, с голоса знакомились с Алдановым или Войновичем, а кому выпадет — разглядывали альбомы Сальвадора Дали. Пользы с этого ни на грош, а всё же веселее как-то. Потом, уже развив навыки анализа и синтеза, возвращались и к обозревателям, и к политинформациям, и к классикам марксизма-ленинизма — и находили в них массу интереснейших сведений.

Любая агитация, любая пропаганда есть поток, вращающий турбину, а вращается она вхолостую или вырабатывает электроэнергию, зависит от конструкции и самоконструкции. Ничего не предопределено, всякий сам определяется, с кем он. И результаты порой получаются весьма неожиданные.

Была бы информация.

Конечно, агитпроп информацию фильтрует и ретуширует. Что-то убавит, о чём-то вовсе умолчит, а бывает, и присочинит малость. Или даже не малость. Но агитация, вчера казавшаяся верной и правильной, сегодня вдруг становится вредоносной и опасной. Классический пример: антигитлеровская пропаганда в СССР, характерная для середины тридцатых годов, после подписания «Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом» моментально прекратилась. Словно утопили всех противников фашизма, только отдельные «буль-буль» и слышатся. Некоторые антигитлеровские романы убрали с полок библиотек. Никаких карикатур на Гитлера в газетах. Агитация перенаправлена на английских и французских империалистов, воюющих ради своекорыстных интересов эксплуататорских классов. Двадцать второго июня сорок первого года всё опять меняется, гитлеровцы становятся агрессорами, англичане — какими-никакими, а союзниками. Шпанов вновь появляется на полках библиотек (не залёживаясь: «Тайну профессора Бураго» рвут из рук). И перечитавшему пропагандистские журналы за тридцать восьмой, сороковой и сорок второй годы становилось понятно: в политике нет постоянства, вчерашний друг сегодня становится смертельным врагом. Отсюда нетрудно было предсказать, что и англичане с американцами, в свою очередь, тоже станут врагами. А затем и с Югославией, и с братским Китаем горшок об горшок — и разбежимся. Если бы я знал, кто сегодня считается друзьями России, то мог бы угадать, кем их будут называть завтра.

Ретушируют то, что сегодня выглядит неприглядно. А что приглядно — не ретушируют. Но завтра политика поменяется, вчерашнее приглядное становится неприглядным. И просто бросается в глаза. Конечно, можно отретушировать заново (и ретушируют), прежние журналы изъять (и изымают), но кое-что остаётся.

Да и художественное произведение, написанное строго в рамках сегодняшней правильной идеологии, есть бомба с часовым механизмом. Через какое-то время она взрывается. Или становится источником ТНТ. Если это художественное произведение, а не заведомая макулатура.

В пятьдесят седьмом году издательство «Детгиз» выпустило в свет трилогию Германа Матвеева «Тарантул». Про борьбу со шпионами в блокадном Ленинграде. Тарантул — это псевдоним главного шпиона, ядовитой твари о двух ногах, а не о шести (так у Матвеева), которого разыскивают подростки под руководством работников госбезопасности. По пути ловят всякого рода диверсантов, сигнальщиков, воров и прочих врагов. Обстановку писатель рисует скупо, штрихами. Так, ночью на кладбище один паренёк спрашивает другого, не страшно ли ему, на что тот отвечает, что чего-чего, а мертвецов он нагляделся зимой. Перешагнёшь и дальше идёшь, чего бояться. Про голод Матвеев тоже пишет не прямо, а больше обиняками. Карточки украдут — трагедия, смерти подобная.

Поначалу подростки живут сами по себе. Голодно живут. Но вот их берёт под свое крыло майор государственной безопасности. Даёт поручение: следить за ракетчиками. Не разработчиками ракет, а теми, кто вражеским бомбардировщикам указывает цели сигнальными ракетами. И сразу жизнь меняется: появляются и борщ с мясом, и бутерброды, и конфеты, и графин водки под сало (или наоборот?) — согреться после ледяного купания во время выполнения задания. Идёшь следить за явочной квартирой — тебе паёк приносят: картошку, тушёнку, хлеб, масло, конфеты. Девочка, чуть не погибшая в начале романа от голода, после того как стала сотрудничать с госбезопасностью, рассуждает: и колбаса американская невкусная, и сахару американскому далеко до нашего, и галеты больно рассыпчатые, и сливочное масло хуже. Не от сердца, видно, американцы еду шлют, а единственно прибыли ради.

Подобные детали тогда воспринимались, как атрибут детской литературы, которая требует приподнятости над действительностью, чтоб «красиво, как в кино». Лишь бы детская психика не страдала. Сейчас же думаешь, что Матвеев, будучи писателем реалистической школы, описывал то, что видел. Блокада блокадой, а водку, сало и тушёнку для нужных людей не жалели.

Любопытно, как лет черед пятьдесят будут восприниматься сегодняшние книги, газеты, журналы. Уцелеет ли нынешнее содержание интернета? Или исчезнет, превратившись в смутную легенду, как театральные постановки театра «Глобус» времён Вильяма Шекспира? Да что через пятьдесят, я и за пять лет ручаться не могу. Запустят суверенную сеть, «патриосвязь», с обнулением после каждой смены курса, например. ЭМИ может подгадить. Опять же вирусы, пандемия кибериспанки две тысячи девятнадцатого года ликвидирует бόльшую часть общедоступных данных. Да просто не станут хранить данные бесплатно, а платить будет некому: иных уж нет, а те без денег. А ещё возможны варианты, о которых я даже не подозреваю. Потому облака облаками, а я рад, что в марте у меня вышла настоящая бумажная книга с иллюстрациями, в апреле — антология хоррора с моим рассказом, а до мая нужно дожить. Нет, я, конечно, не настолько самонадеян, чтобы думать, будто через пятьдесят лет кому-нибудь будут интересна тёмная сторона игры, но мало ли чудес случается в этом мире?

Кроме невозможного — всё возможно.

Доля участия: совместное творчество человека и машины^{454}

Меня посчитали. Выиграв полуфинал 4th Webchess Open Tournament международной федерации заочных шахмат (ICCF), я получил наконец международный рейтинг. Не очень большой, но и не совсем уж маленький — 2 313, что для любителя недурно. Пороговый уровень международного мастера. Само звание, ясное дело, нужно ещё заслужить, но что мне звания, справки, корочки, ведь главное — чувство мастерства. Того самого, которое не пропьёшь, если пьёшь нарзан.

Но я не зазнаюсь. Поскольку понимаю: современные шахматы, особенно шахматы по переписке, есть искусство оперирования шахматными программами, а доля участия белкового игрока в собственно игре с каждым годом падает. Уже не бегун соревнуется с бегуном и не гонщик-стритрейсер с гонщиком. Автомобиль — это железо, компьютер. Гонщик — шахматная программа. А шахматист-заочник — в роли руководителя. Иногда его участие ограничивается заявкой на турнир и оплатой взноса. Иногда же он даёт ценные указания: «Ну-ка, братец, попробуй обойти соперника на повороте». Или рекомендует маршрут. Иногда принимает решения: прямо ли пойти, свернуть влево или вправо. Или же просто подбадривает: «Давай-давай, работай, терпи!» Но главное — человек распределяет ресурсы, которых всегда не хватает. Два ядра отдать на подсчёты, четыре, все восемь. Час на ход, три часа, сутки. По лучшей линии считать или по пяти лучшим. В общем, совсем как квалифицированный чиновник Министерства спорта. Есть победа — и он надувается от гордости: мол, это моя, моя заслуга, спортсмены лишь выполняли мои указания. А если неудача — во всём виноваты спортсмены, применительно к заочным шахматам — слабое железо и слабая программа. Или недостаточное финансирование, погодные условия, козни соперников и мировой закулисы.

Амбициозные игроки разгоняют процессор, творческие — меняют настройки программы. Как это делается, видно на старом добром Chessmaster. Для состязаний с новейшими программами последних лет он не годится, зато наглядность управления налицо.

Можно выбрать игрока из уже существующего набора персонажей, а можно и самому создать е-гроссмейстера, на свой вкус и под конкретную позицию, играющего в атакующем стиле, либо мудрого оборонца, либо… либо…

Возможности безграничны, варианты бесчисленны. И запросто, без долгих согласований места и времени обеспечения гонораров, прочих организационных хлопот и трат, увидеть за шахматным столиком е-двойников Ананда и Крамника. Или, что уж вовсе невозможно в аналоговой реальности, кумиров разных времён — Чигорина и Каспарова. И наслаждаться игрой. Разумеется, полное сходство вряд ли достижимо, но существует ли оно вообще, полное сходство? Ананд год назад играл немного иначе, чем три года назад. Как и любой человек. Но если проверить е-гроссмейстером а-гроссмейстера (а = аналоговый), процент совпавших ходов будет на удивление высоким. То есть я здесь и сейчас могу быть не только свидетелем, но и соавтором шахматного творчествам высочайшего уровня.

Как я не раз писал, шахматы — удобная модель воплощения и изучения е-творческих процессов, тем и интересны (помимо, понятно, игроцкого азарта). И в шахматах, особенно в заочных шахматах (хотя и в очных тоже), доля машины в творческом процессе побольше доли иного белкового мастера, а уж перворазрядника — почти всегда. Или это не творчество? Ходы новые, чего же боле?

Но скоро ли е-творчество проникнет в мир литературы? Иной читатель, пожалуй, скажет, что — уже. Что бесконечные фэнтезийные сериалы про волшебников и принцесс, про попаданцев и царей (генеральных секретарей), про боевых роботов и домохозяек-сыщиков на самом деле генерирует редакционный компьютер, и совсем не обязательно, что это петафлопсный монстр. Иногда мнится, что довольно и 286-го процессора. Но — нет, неправда. Пишут белковые существа. Пока. Проснутся однажды, почувствуют, что из них полилась поэзия вперемешку с прозой (правда-правда, один автор так и писал в сопроводиловке к роману: мол, проснулся и почувствовал — полилось!), только пальцы бы успевали за потоком слов. Но это пока. Лет через двадцать или через сорок всякий сможет поселить е-писателя в собственном компьютере. Или в облаках. Захочет — пропишет е-Достоевского или е-Пушкина, а захочет — смоделирует нового инженера человеческих душ. Сейчас книги печатают по требованию, а будут по требованию писать. Нет, их и сегодня по требованию пишут тоже, но за это нужно хоть сколько-нибудь заплатить, а в будущем книга обойдётся по цене электроэнергии. Поскольку программы, очень может быть, будут бесплатными — как бесплатна шахматная программа Stockfish, одна из сильнейших на этот час.

То ж и с музыкой, и с графикой, и с кинематографом. Всяк будет сам себе и сценаристом, и режиссёром, и оператором, и всеми актёрами сразу. Черновую работу будут делать программы, но регалии и звания получать — люди. То есть руководители.

Но возникает мысль отчасти и крамольная: а что если и руководителей того… перевести в е-форму? С учётом всеобщего избирательного права? Ведь как бывает сплошь и рядом: человек двадцать с лишним лет голосует, а всё впустую: большинство выбирает и другого президента, и другую партию. Обидно. Хоть на выборы не ходи. А если — как в Chessmaster’е — сделать, но применительно к главе государства? Голосовать не за человека (что мы знаем о конкретном кандидате? Да ничего не знаем!), а за качества. Нет, конечно, человека тоже придётся оставить — на случай непредвиденный, однако в обычном режиме человек царствует. Но не правит.

И, в зависимости от результатов голосования, проводить настройку е-лидера (или е-комиссара?) в пределах от минус 100 до плюс 100 по основным параметрам внешней и внутренней политики. Милитаризм — +5, протекционизм — -23, монетаризм — -11, непотизм — +50… В общем, как проголосуете, то и получите.

Ясно, что государством управлять — не в шахматы играть. Ставки другие. Потому для пробы сначала стоит выбрать два схожих уезда из тех, которые и без того обречены; в одном пусть поруководит аналоговый глава, в другом — электронный. И посмотреть, как оно выйдет. Сравнить результаты. В шахматах путь от смелых идей до аппаратно-программного гроссмейстера занял около полувека. Если то же будет и с электронным правительством, остаётся лишь вспоминать строки Некрасова о прекрасной поре.

Децифлопсная бухгалтерия: жизнь в условиях тотальных санкций^{455}

Никаких заговоров, амулетов и программных ухищрений, отваживающих рекламу, я не практикую. Реклама свыше нам дана, пренебрегать ею — всё равно что пренебрегать колодцем в пустыне. А уж плевать ни в колодец, ни в рекламу — никогда! Не приучен с детства. И зачем плевать? При известном навыке из рекламы можно извлечь больше пользы, нежели из гороскопов, кофейной гущи, предсказаний экономических и политических экспертов. Если что и способно потягаться с рекламой, так это вещие сны. Но вещие сны не всякому снятся, а реклама общедоступна.

Заинтересовался фотографией — и реклама тут же предложила мне и лучшие аппараты, и лучшие цены, и курсы повышения светописного мастерства. Выбрал, купил, записался — и нисколько о том не жалею. Или вот организация отдыха: где б я был без рекламы? Сидел бы на даче, что, конечно, в целом неплохо, но кругозора не расширяет. А с рекламой… С рекламой кругозор мой широк до невероятности. И я чувствую: реклама едва ли не в одиночку стоит на страже моих интересов.

Последние дни реклама настойчиво советует приобрести самогонный аппарат немецкой работы. Не помню, чтобы я гуглил самогон или спиртные напитки вообще. Гуглил я санкции. Какие, да кто, да на кого. Исходя из этого, решал, что делать. Если не просто санкции, а санкции тотальные, когда отключат всё: GPS, банковские карточки, мобильную связь, интернет, спутники, прекратят потребительский и производственный импорт электроники, еды, одежды. Всего.

Как быть тогда?

Денежных средств в иностранных банках у меня нет, да никогда и не было. С валютой тоже не забалуешь: если возникает нужда в ней — например, перед вояжем в какую-нибудь Швецию, — покупаю наскоро и там, в поездке, всю подчистую и трачу. Там и тратить — цветы да мороженое. А рублёвые сбережения, оставшиеся после недавнего отдыха в Кисловодске (для справки – чуть-чуть), хранятся в сберегательном банке, и украсть их оттуда заокеанские супостаты не могут. Руки коротки.

И, как нарочно, какое окно браузера ни открою, всюду реклама самогонного аппарата. Не знак ли это свыше: быстренько перевести бумажные денежки в средство производства? И жить, сколько останется, с самогона?

Ведь санкции есть своего рода лавина. Крикнул громко, топнул ножкой не ко времени — а она возьми и случись. На лавину даже издалека смотреть страшно (я однажды видел), а уж оказаться на пути… Ничего хорошего. Лучше отойти в сторонку.

А удастся ли — в сторонку? Насколько любезное наше отечество зависит от лукавых технологий физически, а насколько — только психологически?

Сравним какую-нибудь общедоступную больницу вековой давности с больницей сегодняшней. Прежде был в больнице приходящий счетовод, вечерами по пятницам вёл бухгалтерию, и отменно вёл: деньги не пропадали, а если вдруг пропадали, то всегда отыскивались. Орудия труда — перьевая ручка да бухгалтерские счёты с мизерным бенчмарком. Сегодня бухгалтерия есть важнейшее подразделение любого учреждения. Главный бухгалтер, старшие, просто бухгалтеры, в их распоряжении гигафлопы и терабайты, сеть, постоянно обновляющиеся программы — а результат и для больницы, и для больных, в общем, тот же. Человек простой: если умрёт, то и так умрёт; если выздоровеет, то и так выздоровеет. То ж и в народных училищах, и в армии, и во флоте: бухгалтерия торжествует. Но вдруг лишатся бухгалтеры районных школ и больниц компьютеров (калькуляторы, полагаю, отечественная промышленность обеспечит по потребности), рухнет ли от этого здравоохранение и образование? Или наоборот: всякого рода учётчики меньше считать будут, а врачи и учителя — меньше переводить бумагу на отчётность. И появится время лечить и учить.

А торговля? Логистика, контроль потребностей, минимизация расходов? Не опустеют ли полки магазинов, обрекая миллионные города на голодное прозябание? И это вряд ли. Существовали же Лондон, Париж, Токио, Санкт-Петербург с Москвою и прочие города-миллионники в эру децифлопсной бухгалтерии. То есть одно действие в десять секунд производили счетоводы — и хватало. А если кое-где порой в магазинах отсутствовало мыло (батарейки, штаны, дублёнки, иголки для примуса, колбаса, яйца, сыр и так далее), не отсутствие компьютеров было тому причиной.

Валюта. Можно ли обывателя приучить жить без валюты? Да запросто. Зачем обывателю валюта? Что с ней делать в стране, где долларам хода нет? Путешествовать? Знаю москвичей, которые в шестой раз едут в Турцию, побывали в Греции и Египте, но ни разу не заглянули в Санкт-Петербург. Очень им тёплые моря по душе, и чтобы «всё включено». А при санкциях, глядишь, и откроют Летний сад, Петергоф, Павловск, Гатчину, Нерчинск, Колыму, Сахалин — целую вселенную. А если кто любит тёплые берега — их у нас есть! Но кому вдруг за рубеж приспичит (при наличии разрешения работодателя и местного комиссара, а также при отсутствии задолженности по кредитам, коммунальным платежам и взносам в ДОСААФ) — что ж, двадцать пять рублей на сувениры по туристскому курсу ему поменяют.

Связь? А что связь? Чем проволочный телефон не связь? Опять же со временем появятся и полностью отечественные мобильные аппараты с полностью отечественными протоколами связи. Чтобы враг не подслушивал из своих штабов и капитолиев. Временные же убытки сотовых операторов покроет прибыль операторов проводных.

Цифровое телевидение? Вернёмся к аналоговым технологиям, ЭЛТ, пять каналов в столице и два — в провинции. Зато передачи будут гарантированно патриотические, утверждённые и одобренные. Венгерок с бородами и с ружьём можно будет увидеть только в кошмарном сне, а кошмарные сны будут выписываться по красным рецептам.

Наука и техника? «Луноход» колесил по Луне благодаря сугубо отечественным технологиям. Водородную бомбу тоже создали без помощи компьютерного моделирования, исключительно за счёт ресурсов человеческого мозга. А появилось ли с той поры в стране что-либо более пригодное для передвижения по Луне или отповеди агрессору?

Социальные сети? На завалинку, с семечками. Или в сад с самоваром и калачами. Для европеизированных натур — английский клуб. Беседуйте на здоровье. Спорьте. Но помните: каждое слово должно быть на своём месте. Оскорбления чреваты синяками и шишками.

Литература, искусство? Отсутствие возможностей для массового цифрового копирования благотворно скажется на людях-творцах. Читатели-книголюбы вновь станут дорожить знакомством с товароведом книжного магазина или «Мелодии». Потребительское чтение потихоньку сменится чтением вдумчивым, неспешным, по книге в месяц, в два. Оживут литературные обсуждения с оргвыводами и без. Поэты вновь будут собирать полные залы восторженных сограждан.

Наконец, фотография. Вернутся с дальних полок фотоаппараты «Школьник», «Смена», «Зенит». Кассеты на двенадцать или тридцать шесть снимков. Проявители, фиксажи. Сочетание «красный фонарь» станет вызывать достойные ассоциации. Щёлкать налево и направо будут только фотокорреспонденты или пижоны с незаряженными аппаратами, каждый кадр будет продумываться от и до. Количество значимых снимков, возможно, и не возрастёт, но объём визуального мусора уменьшится наверное.

Скорее рано, чем поздно, разовьётся отечественное цифростроение. Сейчас-то, до санкций, оно в загоне: всякому подавай дёшево, сердито и сразу. Нужда заставит оценить скромное обаяние отечественной микроэлектроники. Чёрненькой её полюбим, нашу электронику. Бояться, что за это время другие народы обгонят нас, не стоит. Ещё и обгонят ли. А даже если и так, то народы-торопыги раньше пересекут финишную черту, а хорошо ли это?

И, главное, ведь это не навсегда. Как говорил великий мудрец, через двадцать лет либо я умру, либо ишак, либо падишах. А ждать искомого часа с самогонным аппаратом много веселее, нежели без него.

Куплю! И что мне санкции! Я сам буду санкцией. Захочу — налью, захочу — прогоню прочь.

Уроки прошлого для учеников будущего: как извлечь максимальную пользу из творческого люда^{456}

Стимулировать работу мысли конструкторов-оборонщиков особняками, автомобилями, земельными наделами и крупными денежными суммами в период построения социализма отдельно взятой страной, конечно, можно. И стимулировали, чего уж там. Но особняки, автомобили и крупные денежные суммы, помимо очевидной затратности, способны не только стимулировать и звать к новым свершениям, но и отвлекать. Женщины, вино, карты или охота затягивают. А если нет ни женщин, ни вина, ни охоты с картами — к чему тогда деньги, автомобили и особняки?

Потому практиковались и другие методы подкрепления творческого энтузиазма. Например, осуждение конструктора (а то и целого конструкторского бюро) по тяжкой статье, а потом обещание досрочного освобождения, если он, конструктор (или целое бюро) создаст что-нибудь замечательное: скоростной истребитель, распознаватель голоса или машину пространства. Альтернатива — лесоповал, прокладка железных дорог по тундре, создание гигантских гидротехнических сооружений, но уже в качестве малоквалифицированной рабочей силы. Не думаю, что конструкторы долго размышляли. Впрягались в работу, отдавались ей самозабвенно. Отчего ж не отдаваться? Тепло, светло, гнус не ест, уголовники не донимают, и никаких суетных забот вроде поездок на дачу, походов в оперу и всякого рода застолий с последующим опохмелением. Шарашка оставила зарубки на биографиях многих известных конструкторов. А потом, на воле, работали опять же не ради очередной Сталинской премии, нет. Пуще подгоняла перспектива возвращения в неволю, вот и проводили конструкторы в кабинетах и цехах по двенадцать, а то и по шестнадцать часов в день, без выходных и отпусков.

Было такое. Было.

Но меня удивляет, почему этот ценный почин, создание конструкторских бюро тюремного типа, не распространили в достаточной мере на агитпроп? Ведь сажали писателей, сажали журналистов, сажали артистов, сажали художников, но эффективно применить их таланты удавалось редко. В лучшем случае использовали в лагерной самодеятельности, в худшем же бесцельно расходовали на том же лесоповале или на строительстве очередного канала.

Несвобода не способствует творческому процессу? Ещё как способствует! Нет отвлекающих факторов — женщин, пьянок, дивана и телевизора. Самыми ничтожными стимулами — карамелькой к чаю, котлеткой к воскресному обеду или одним лишь переводом с лесоповала в библиотеку — можно заставить литератора соблюдать темп в два авторских листа за неделю. И ведь были прецеденты на уровне местной инициативы: вспомнить хоть историю создания невероятного романа Роберта Штильмарка «Наследник из Калькутты». Дело было так: отбывающий срок по пятьдесят восьмой статье Штильмарк получил предложение, от которого не смог отказаться. Отбывающий срок и пробившийся в лагерную аристократию «бытовик», старший нарядчик Василий Павлович Василевский, дал Штильмарку нечто вроде синопсиса приключенческой эпопеи. Штильмарк должен был на основе этого «нечто» создать полноценный роман, а Василевский — предоставить Штильмарку условия для творчества, определив на лагерную синекуру и снабжая бумагой, чернилами, махоркой, доппайком и прочими лагерными благами, с виду мелкими, но способствующими выживанию.

Для чего это нужно было Василевскому, не ясно. По одной версии, он хотел послать рукопись товарищу Сталину в надежде, что тот, прочитав, озаботится судьбой авторов, позовет в Москву, освободит и сделает генералами. По другой — Василевский страстно хотел стать писателем. Третьи считают, что он просто решил дать Штильмарку шанс выжить. Свидетельства противоречивы.

И за полтора года рукопись была начата и окончена, приведена под руководством того же Василевского в презентабельный вид (были задействованы писари и переплетчики из заключенных) и послана Куда Надо.

Но до Сталина роман не дошёл. Не до чтения было больному Сталину. А потом он и вовсе умер. Однако роман не сгинул в канцеляриях ГУЛАГа. Рукопись до освобождения Роберта Штильмарка была передана его сыну Феликсу, прочитана и рекомендована к печати Иваном Ефремовым. В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году роман опубликован издательством «Детгиз» в «рамке». Авторами на обложке значились Штильмарк и Василевский (в указанном порядке). Потом случились судебная тяжба, лишившая Василевского авторских прав, временное забвение романа издателями и триумфальное возвращение «Наследника из Калькутты» к читателю в конце восьмидесятых годов прошлого века.

Но это, повторю, исключение. В массе же своей литераторы в лагерях отбывали срок неэффективно. С минимальной пользой для народного хозяйства. А учитывая специфику труда писателя (ручка, перо, бумага, всех вложений на пятёрку), куда уж проще: каждому лагерю, в котором отбывает наказание член Союза писателей, дать план. Книгу в год. И если одновременно отбывают наказание сто писателей — в стране появится сто новых книг. При этом руководство лагеря имеет возможность определять направление произведений, задавать узловые пункты, включать иные условия. Например, «повесть о строительстве трубопровода, показывающая на фоне красоты нашей природы, как труд преображает человека, делая из офисного хомячка созидателя и пламенного патриота, объём — шесть авторских листов, срок сдачи — пятое октября две тысячи четырнадцатого года». Издавать тоже там, в местах не столь отдалённых. Бумажные издания, электронные, платные и бесплатные. В принципе, если не всю, то значительную часть отечественной прозы и поэзии можно возродить именно там, где бок о бок будут трудиться каналармейцы, трубопроводцы, ну и писатели тоже.

И почему, собственно, только писатели? Если есть «Мосфильм» и «Ленфильм», почему бы не быть «Лагфильму» или студии «Освобождение»? В приснопамятные времена актеров и режиссеров в зоне перековки было изрядно; кто мешает повторить эксперимент? Но повторить творчески: пусть создают киношедевры! Или хотя бы мыльные сериалы. Изготавливать декорации, шить костюмы, готовить реквизит и т. д. будут опять-таки люди, предназначенные для перековки, среди которых немало талантов, а объявится нехватка, всегда можно добавить.

Не уложились в срок — лишить премблюда и продлить тот же срок. За саботаж. А ударников переводить во вновь обретённый филиал киностудии в Крыму.

А какие перспективы открываются перед СМИ! Зритель думает, что телестудия — в центре Москвы, а на деле — Колыма Колымой. Ни гонораров, ни капризных ведущих. Пряник, карамелька, за особо удачный сюжет — стакан молока. Не нравятся условия — иди, долби камень киркой. Для особых нужд держать десяток расконвоированных корреспондентов и операторов, а остальные производят контент в сплоченном коллективе.

Начать предлагаю с малого, с комментов. Поручить писать правильные в идеологическом смысле комментарии лицам, содержащимся в местах лишения свободы. Сто или двести комментариев в день с головы, за месяц учреждению набежит ощутимая сумма, компенсирующая часть расходов по содержанию контингента.

Иногда мне кажется, что последнее предложение уже реализовано.

Но перспективы — перспективы захватывающие. Работы непочатый край. Я себе уже присмотрел пару проектов — так, на всякий случай. Но о деталях умолчу: опасаюсь недобросовестной конкуренции.

Хорошо и Плохо: самое время определиться, нужны ли мы нам^{457}

Удивительно, что Соединённые Штаты Америки существуют так долго! Другие давно бы рассыпались на дюжину удельных княжеств. Или даже на все сто. А эти — стоят и стоят себе. Притом что американские литература и искусство подтачивают основы существования собственного государства беспрерывно. По крайней мере, так это выглядит по меркам сегодняшнего дня. И я не рассматриваю исключительно Великие Американские Романы (если на мгновение допустить, что таковые существуют, хотя разве могут американцы создать что-то истинно великое?): не в романах дело. Кто их читает, эти Великие Романы? Пять процентов населения, пять с половинкой? Или только половинка? Массовая культура, вульгарная и пошлая — вот кто в погоне за прибылью льёт основную массу вод на мельницы врагов Америки, разлагая единство американского народа и американской же власти.

Стоит лишь вглядеться в любой кассовый фильм, и что мы увидим? Неприглядную картину. Вредительство. Порчу.

Да вот взять хоть недавнюю версию «Робокопа». Что показывают, стервецы? Насаждение так называемой демократии в далёких странах с помощью железной руки — буквально. Шаг влево, шаг вправо — и любой не вписывающийся в жёстко запрограммированный образ лояльной единицы трактуется как враг, которого нужно уничтожить. А уж если кто прыгнет особо провокационным образом — собьют влёт, не дав приземлиться. «Терминатор», «Хищник», «Люди Икс», «Бэтмэн» и прочие поделки Голливуда, чему они учат? Тому, что надеяться можно только на себя. В крайнем случае на товарищей — но только в крайнем. Позитивный образ власти отсутствует начисто. Где она, мудрая, волевая, всё понимающая власть в «Терминаторе» и прочих блокбастерах? Если и покажут президента, то покажут слабым, ранимым человеком, которого то и дело атакуют то в стенах собственного Белого Дома, то на Борту Номер Один, то ещё где-нибудь. Если кто его и спасёт, то не верный министр-силовик, не ждите. В лучшем случае этот министр окажется таким же интеллигентом-размазнёй, что и президент, но чаще — предателем и заговорщиком. Нет, судьба очкарика-президента, а вместе с ней и судьба США, находится в руках охранника, уборщика, слесаря — в общем, рядового человека, который, вытащив Первое Лицо из очередной заварушки, возвращается к детям, чтобы отвести их в зоопарк, на стадион или какое-нибудь столь же плебейское место.

Так не уважать собственную власть, плевать в неё из-за угла могут лишь враги государства да их пособники, вольные или невольные. Последние — по глупости. Или это свойство у американского народа… нет, населения такое — бередить старые раны, сыпать на них соль и прочие химические соединения?

Сколько раз экранизировали историю о гибели «Титаника»? Много. И зачем? Зачем показывать некомпетентного капитана — считай опять-таки Власть? Гибель и корабля, и тысячи пассажиров? Вот в тридцать девятом году затонул советский пароход «Индигирка», тоже много народа погибло. Семьсот пятьдесят человек. Но разве сняли об этом фильм? Нет, не сняли. А разве кому-то стало хуже от неснятого фильма? Напротив, спроси на улице о пароходе «Индигирка» — вряд ли даже пять процентов респондентов припомнят. Вряд ли даже выговорят.

Другой случай — Помпеи. Природная катастрофа. И опять ковыряние ран и смакование ужасов, хотя тут Америка и вообще ни с какого бока. А про ашхабадское землетрясение многие ли знают? И замечательно, что не знают. К чему будоражить людей, вызывать гнев, страх, порождать сомнения в том, что власть сумеет предотвратить любую проблему? И ямы на дорогах, и коррупция, и СПИД — всё будет гладко и мягко. Но не сразу, а в порядке очереди. Нужно только подождать лет двадцать, а потом, может быть, ещё подождать.

Прежде и в России было, как в Америке. В смысле литературы и искусства. Старые классики не любили власть, в лучшем случае — не замечали. Попробовал Некрасов поклониться стихами Муравьёву — и стал едва ли не изгоем среди так называемых передовых людей. На смертном одре, и то оправдывался. А вот Пушкин Александр Сергеевич накропает злокозненные вирши «Плешивый щёголь, враг труда…» — и срывает у тех же «передовых людей» аплодисменты. Нет чтобы наоборот, чтобы за «плешивого щёголя» подвергнуть остракизму, а за прославление наведения порядка — наградить. Вывез бы Бенкендорф Пушкина в лес, вразумил бы отечески — глядишь, и не было бы ни пятого, ни семнадцатого года.

По счастью, новая власть учла ошибки прошлого. Писатели, композиторы, скульпторы и кинематографисты с творческих пелёнок уясняли, что за наветы и оплёвывания их по головке не погладят. А за правдивую правду (это не ошибка, правдивая правда — именно то, что требуется для укрепления вертикали власти и горизонтали населения) похвалят. Взять жанр патриотического шедевра: Власть предстаёт всегда с Заглавной Буквы. Пример на все времена — «Падение Берлина». Сколько лет прошло, а фильм актуален донельзя. Поскреби любую успешную (по части государственных наград) киноленту о войне — и найдёшь «Падение Берлина». Поскреби успешную книгу — и опять найдёшь. То ж и в изобразительном искусстве. Потому юноше, обдумывающему роман, смело посоветую — делай его с «Падения Берлина». Не прогадаешь.

Виды на урожай соломы в ожидании падения с велосипеда^{458}

Май четырнадцатого Николай провел в Крыму. Был счастлив. Прогулки пешие, прогулки автомобильные, прогулки морские. Парады, семейные чаепития при луне, теннис, домино, кости. Его все любили: родные, близкие, просто знакомые, а больше всего — народ, потому что народа много. Так ему казалось. Или даже не казалось, а было на самом деле.

В последний майский день перебрался на «Штандарт». Посетил Констанцу, где его ждала королевская чета. Румыны понравились, всё было очень мило. Потом отправился в Одессу, а уж оттуда поездом — в столицу. По пути останавливался в разных городах, принимал делегации с хлебом-солью. В Барановичах его встретили три тысячи детей. Показывали гимнастику и разные игры.

В Петербурге жизнь тоже радовала: опять теннис, опять домино, опять прогулки. Часто велосипедные, с детьми. В Царскосельском пруду он раз за разом купает слона.

Семья в восторге. И, конечно, смотры и парады: казаки, гусары, уланы, железнодорожники, пулемётные команды. Выучка отменная. Гостил король Саксонии, назначивший Николая шефом Второго Саксонского артиллерийского полка и подаривший по такому случаю соответствующий мундир. Навестила и рамонская сестрица Ольга.

В общем, лето удалось. Лучезарные дни. Никаких мрачных предчувствий, никаких туч на горизонте. Случился один лишь пустяк, такой, о котором и писать-то совестно, но Николай всё-таки написал: английская эскадра, проходящая мимо, подняла волну, от которой царскую яхту сильно качало. Сейчас, задним числом, в этом можно разглядеть предзнаменование. Однако собственные дредноуты, готовящиеся к вступлению в строй, притупили досаду.

Возможно ли отсюда, из двадцать первого века, изменить судьбу царской семьи, а пуще — Российской империи? Хотя бы на бумаге? Пробуют многие. Посылают туда, в июнь четырнадцатого, героев на все руки, от боевых капитанов до офисных клерков. С чертежами автомата Калашникова, котировками Лондонской биржи и результатами скачек. Читал даже, как послали целую флотилию во главе с тяжелым авианесущим крейсером, но уже не царю в помощь, а сразу товарищу Сталину (а Ленин во время описываемых событий пребывал в эмиграции).

Флотилия — это серьёзно. Я вряд ли мог бы сделать больше. Разве что посоветовал бы с дивана: мол, Николай Александрович, не спешите идти в наступление, потяните со вторым фронтом годика два, а лучше три. В следующей войне союзники поступят так же. Вот только не знаю, послушался бы меня царь. Чего скрывать, народ в то лето скучал по победной грозе. Чтобы громы, молнии и веселье грозных россов. Манифест, объявляющий войну, был встречен публикой восторженно, особенно теми, кто на фронт не мог попасть ни при каких условиях.

Впрочем, офицеры тоже ликовали. Дамы старались целовать руки царственным особам, мужчины кричали ура. От армии ждали решительного наступления, чтобы взять Берлин прежде союзников, и лучше бы до осенней распутицы.

А если бы и послушался? Если бы Самсонов и Ренненкампф окопались на границе под лозунгом «Чужой земли не нужно нам ни пяди»? Глядишь, тогда бы Франция пала в четырнадцатом, Италия выступила бы на стороне Центральных держав, и в пятнадцатом году бои шли бы под Харьковом. Или нет? Не знаю, не знаю. Кто я такой? В военном деле — нуль. Лучше послать туда министра обороны. Ладно, нынешний министр и самим пригодится, но если отправить предыдущего? Вопрос интересный: усилил бы тот, предыдущий, российскую армию одна тысяча девятьсот четырнадцатого года? Или нет?

Но зачем думать о прошлом, когда есть настоящее? Ведь в настоящем нет-нет а и увидишь черты вековой давности: ласковый Крым, народная жажда громов победы, ликование восторженных дам, нищета сельских учителей (да и городские не сказать чтобы процветали). И потому резонно предположить, что в две тысячи сто четырнадцатом году какой-нибудь диванный мечтатель или, напротив, целый полковник тоже захочет помочь России четырнадцатого года. Теперь уже две тысячи четырнадцатого. Подсказать, чего ни в коем случае делать нельзя, а что нужно сделать обязательно. Подстелить соломки в особо опасных местах. Интересно, на что способны попаданцы будущего?

Полагаю, им будет проще достучаться до главы государства. У попаданца двадцать второго века будет телефон прямой связи: кому хочешь, тому и звонишь. На самый секретный, самый защищенный номер. Да что номер, телефон будущего соединяет прямо с головой выбранного субъекта. Связь для попаданца из будущего не проблема. Проблема — что сказать. Передать чертежи автомата Калашникова образца две тысячи девяносто девятого года вместе с секретами гибких пуль? Но производство магазина гибких пуль в нынешних условиях обойдется дороже оперативно-тактической ракеты, и потом, если дойдет дело до войны, пить боржом будет поздно: автомат не поможет. Показать на карте новые месторождения природного газа, нефти или, чего уж мелочиться, сразу шиншилия, сиречь естественного философского камня? А вдруг станет только хуже? Упадут цены на золото и нефть или соседи позарятся на богатые месторождения и начнут войну? Или внезапно разбогатевшие губернии ничтоже сумняшеся решат, что хватит кормить Центр? Как говорят, лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Выиграем пешку, даже коня, но получим мат в четыре хода.

Нет, я точно не гожусь в тайные советники ни вождей прошлого, ни вождей настоящего: нерешителен, склонен к рефлексии, автомат Калашникова начертить не сумею, и вообще… Хотя попаданец из будущего, вполне возможно, будет человеком цельным, не ведающим сомнений. И звонить будет в тихом режиме. Это тоже звонок прямо в голову, только голоса звонившего не слышно вовсе, а кажется, что возникшая мысль до последнего бита своя собственная, выстраданная, плод ума, убеждений и опыта.

Потому делаю что могу. Приглядываюсь и прислушиваюсь. Изучаю мимику, жесты, слова. И фантазирую, кто из современных политиков находится под влиянием попаданца двадцать второго века. Или, чем чёрт не шутит, есть попаданец во плоти. Иногда кажется, что вычислил. В эти дни я сплю спокойно: всё будет хорошо, соломки приготовлено изрядно.

В другие же ночи одолевают сомнения: ну как нас оставили без поддержки будущего — и казённой соломы на меня не хватит? Может, этим летом стоит самому заготовить её, и побольше? А как?

Молчит ночь.

Небрежное исполнение обязанностей как образ жизни и смерти несвободного человека^{459}

После очередного падения «Протона» слово наконец вылетело, и слово это — саботаж. И, кажется, вылетело не только слово, но и дело. Уголовное. Долетит ли это дело до середины Днепра (или, с учётом изменившихся границ, до середины Усманки), ещё бабка надвое сказала. Сколько их, дел, при резвом попутном ветре вылетает под звуки фанфар («фигурант взят с поличным при получении взятки в десять миллионов долларов») и лопаются, словно спесивые лягушки, забрызгав доверчивых товарищей из прессы…

И не то беда, что лопаются: беда в падении доверчивости. Раз забрызгают, два забрызгают, а в третий раз доверчивые товарищи и отшатнутся. Сколько ж можно на химчистку тратиться! Не все отшатнутся, пять процентов стойких приверженцев составляют верную гвардию любого крупного лжеца, мошенника или людоеда, но сегодня требуется не пять процентов, а пятьдесят пять. Или больше. Вот и стремятся дела превратить в делишки, которые лучше обделывать без фанфар, тишком да ладком. Сдуть лягушку, не доводя до греха: этому орден и отпустить к внучкам в Рио-де-Жанейро, того назначить послом в Швумшвумбазию без права переписки, а третьего перебросить на озеленение Луны с неясным пока бюджетом. А в результате — никакого саботажа.

Но вдруг он есть, саботаж? Существует объективно? Гайки, прикрученные там, где не требуется? Пустая четвертинка в топливном баке? Разбавленный гептил? Перепутанные при пайке провода? Ветошь на сенсоре? Выдранные с мясом микросхемы, которые вдруг да пригодятся в домашнем хозяйстве?

Ведь падают ракеты, и громко падают. А сколько саботажа тихого, неслышного, и в силу этого как бы несуществующего.

Если напрячь память, то можно вспомнить, что саботаж — это «сознательное неисполнение кем-либо определённых обязанностей или умышленное небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата». Статья 58 — 14 старого УК РСФСР. Но вдруг происходящее есть не сознательный акт, а инстинктивный?

Крепостной мужик по указу императора Павла обязан был трудиться на барщине три дня в неделю. Фактически — четыре, а то и пять: трудовые почины с мест организовывать умели всегда. Потому он старался работать на барина экономно, сберегая столько сил, сколько сможет. Выйдет барин в поле, смотрит, и душа радуется, как здорово, от зари до зари, машут косами мужички. Но полей-то у барина много, и пока на одном поле работа кипит, на других — еле теплится. Были, конечно, и контролёры, да что контролёры: хорошие контролёры хороших денег стоят, а денег всегда жалко. Да и не поставишь над каждым мужиком по контролёру.

А после барщины человек старался уже для себя. Из остатков работал, из сэкономленных сил. Получалось не очень чтобы замечательно, даже при прохладной работе силы всё-таки расходовались, задор иссякал, но уж лучше так, чем никак. Нет, были и совестливые, богобоязненные крестьяне, которые на барина работали истово, до последней капли пота. Но у них сил на свою полоску оставалось совсем уж мало, потому и сам такой, и потомство его жили впроголодь. Выходило, что при крепостном праве эволюционное преимущество получали люди, работавшие на барина с прохладцей. Затем династия Романовых рухнула, и отдельных Салтычих-крепостниц сменила колхозная бессознательная Салтычиха. Тут уж указ Павла Петровича игнорировали откровенно, со смехом и матерком. Не прежнее время! Семь дней в неделю отдай колхозу, взамен получая право на жизнь, палочки и возможность после работы при свете звёзд поковыряться в огородике. Опять тактику поведения диктовала стратегия экономии сил. Дери глотку, подхватывай почины, но силы береги на свое хозяйство, пусть оно и с гулькин хвост. Иначе вымрешь. Вон их сколько повымирало, никак в счёте не сойдутся.

Лагерная жизнь с присущей ей мудростью подвела черту: «Губит не малая пайка, а большая».

Власть, конечно, с притворством боролась. Подогревала трудовой энтузиазм как могла. Снимала фильмы про весёлую колхозную жизнь, принимала указы (наиболее известен «указ семь–восемь»), но комедиями сыт не будешь. После смерти Набольшего Чучуха ударилась в другую крайность, распустив узлы до полной развязности. Идёшь в полдень восьмидесятого года двадцатого века по колхозу — и редко встретишь совершенно трезвого человека. Совершенно пьяные, впрочем, тоже нечасты. Граммов по сто, по сто пятьдесят принял — и на смену! Свобода!

Но эволюционная инерция есть штука до конца не познанная. Разогнанный маховик никак не желал остановиться. К прохладной работе добавилось яростное воровство. Тащили всё. Помню казуистический случай: странная язва у больного в паховой области. Долго гадали, что да как. Решили, что причиной тому гангренозный герпес. Четыре недели стационарного лечения. При выписке больной признался: нёс с завода в кармане штанов пузырек серной кислоты. Ничего, пусть будет. С воровством боролись особым методом: не желая признавать размах краж, воров переименовали в несунов. Несуны — это ж совсем другое дело!

Ну а чтобы с мясокомбината мясо вынести домой, нужно это мясо в колбасу недовложить («недовложение» — еще один эвфемизм воровства). Семья, где один несун работал на мясокомбинате, а другой — на сыроваренном заводе, опять имела эволюционное преимущество перед семьей людей с чистыми руками и тощим кошельком. Эволюционное преимущество сильнее и воспитующей роли родной партии (вот тоже словечки: «воспитующая роль», да и «родная партия» как-то странно звучит), и уголовного кодекса, и даже проникновенного писательского слова. Дальше — больше. Если борьба за то, чтобы минимальная зарплата сравнялась с прожиточным минимумом, завершилась изменением способа подсчёта прожиточного минимума, то и борьбу за качество ракетостроения стоит вести путем изменения понятия успешного пуска: оторвалась ракета от земли — ну, значит, успешно взлетела. Бороться с саботажем, играя на понижение, легко. Двоечные знания русского языка считать хорошими, браслеты от туберкулеза объявить инновационными, не имеющими аналогов нигде кроме, а повальное закрытие больниц — мерой, направленной на безусловное улучшение качества жизни.

Не подходит? Заказчик требует, чтобы спутник доставили на согласованную орбиту? Тогда начинайте с минимальной заработной платы. Чтобы обеспечивала хотя бы простое воспроизводство. Без этого ничего не получится. Нет, на коротком отрезке истории можно вылепить людей, практикой собственной жизни подтверждающих ту или иную идеологическую установку, но сменится поколение, много два, и где те люди? В легендах. А останутся те, чьё сознание определено бытием. На заводах, в поликлиниках, конструкторских бюро, полиции, авиации и животноводстве.

Или же всё сложнее и глубже, и правомочен тезис о том, что саботаж будет расти по мере развития научно-технического прогресса? Одно дело плохо подковать коня, другое — подкинуть лишнюю гаечку в многомиллиардный «Протон».

В любом случае особых надежд на коренной поворот отечественной космонавтики в ближайшие годы питать не стоит. С чего бы это вдруг? «Протоны» будут падать немного реже или немного чаще обыкновенного, а потом падать перестанут и уйдут в историю, как часы «Командирские», фотоаппараты «Смена», самолеты «Ту-144» и автомобили «Москвич».

Бреющий полёт: всё ниже, и ниже, и ниже^{460}

Не хочется становиться в позу пророка (есть опасность так в этой позе и застыть), но боюсь, что ЕГЭ ждёт судьба незавидная. Либо оставят от него только рожки да копытца, либо вовсе разобьют на мелкие осколки. Такова судьба зеркал правды, изделий, секрет изготовления которых считается давно утерянным, но время от времени они всё-таки являют себя миру: то ли новые зеркальщики нарождаются, то ли старые из подземелий выходят, а может, зеркала правды сбрасывают с неопознанных летающих объектов те самые существа, которые с рожками и копытцами — себе на потеху, нам на страдания. Действительно, история зеркал полна мрачных, порой кровавых тайн: вспомнить хотя бы эпопею мурановских мастеров, вывезенных во французскую спецмастерскую, этакую золочёную шарашку времён Людовика Четырнадцатого, Короля-Солнца. Ну да не о Франции разговор.

Единый государственный экзамен, при всех претензиях к нему, сквозь пыль, грязь и паутину всё же показал состояние образования в России. И состояние это сильно отличается от нашего представления: мол, мы если и не самые умные во вселенной, то где-то рядом.

Самая читающая, самая размышляющая, кроссворды решаем на раз-два-три — чего же боле?

И тут — как непристойный звук во время торжественной церемонии раздачи слонов: ЕГЭ показывает, что мы не очень чтобы очень. Даже родной язык знаем плохо. А уж всякие математики — лучше и не смотреть.

Виновато во всем, конечно, зеркало. То есть ЕГЭ. И напряжение от него невероятное (некоторые даже в петлю лезут), и вообще — не учитывает ЕГЭ особенностей личности экзаменуемого. О напряжении, кстати, твердили всегда. Можно вспомнить «Дневник провинциала в Петербурге» Салтыкова-Щедрина:

Интересно, а если бы сейчас обязали сдавать ЕГЭ по латинскому языку, каковы были бы успехи? Вопрос, разумеется, риторический.

Тут бы с русским языком что-нибудь придумать.

И придумали: снизили пороговую норму по русскому языку — с тридцати шести баллов до двадцати четырех. Признаюсь, в баллах этих я не разбираюсь, потому спросил знакомого учителя. Тот ответил, что прежде аттестат могли получать двоечники, а теперь — и «единичники» тоже.

Да официальные лица и не отрицают: если придерживаться когда-то принятых критериев, то аттестата лишились бы сотни тысяч выпускников. Или даже миллионы. Смотря какие критерии брать: гимназические, советской школы, российской школы прошлого года или российской школы нынешнего. Признавать реальное число неуспевающих по основным предметом есть политическая близорукость, если не сказать — диверсия: ведь столько лет неуклонной заботы партии и правительства никак не могут привести к отрицательным результатам. Значит, дело в чём-то другом. А в чём? Неужели вместе с саботажем ракетным существует саботаж образовательный? Вдруг в учительских рядах окопались враги и нарочно учат детей неправильному правописанию? Тут, понятно, непременно следует поработать соответствующим органам, и если что — за ушко да на солнышко: смотрите, все смотрите на учителей-вредителей! Эти вредители нарочно составляют вопросы ЕГЭ таким образом, чтобы весь мир думал, что мы глупеем год от года, и тем самым наносят ущерб светлому образу нашей державы, принижая успехи и выпячивая отдельные недостатки, которых у нас давно нет.

Ещё версия: причина в процессе обеднения урана, то есть миграции активной части общества. Теперь уже те, кому это по средствам, стремятся получить за рубежом не только высшее, а и среднее образование. И даже начальное. И потому состояние начальной, средней и высшей школы в России есть прежде всего процесс регулирования денежных потоков, а не подготовки качественных специалистов. Всё равно качественный специалист будет стремиться туда, где лучше ему, а не начальству, так зачем российскому образованию работать на дядю Сэма и прочих персонажей времён Кукрыниксов? И так сойдёт.

Реплика в сторону: знакомый доктор, заведующий хирургическим отделением центральной районной больницы, рассказал, что за четырнадцать лет работы ему ни разу не пришлось лечить кого-либо из руководства района. Не министров, не губернаторов, а всего лишь районных бояр. То есть совершенно. Не то чтобы руководство не болело; нет, болеет оно так же, как и руководимый им народ. Но лечиться едет сразу в область. К чему им районная больница? Ах, да, был случай (не анекдот): у руководства щенилась сука, и моего знакомого за полночь позвали для оказания надлежащей помощи, поскольку главный ветеринар в это время был на пляжах Испании, а акушер-гинеколог сказался пьяным.

Вернусь к теме. А что если никакой политической подоплеки в снижении уровня всеобщего образования нет, а то, что мы видим, как раз и есть показатель реально обретённого общедоступного образования? Если, скажем, всех нас вдруг запишут в футболисты, уровень футбола у нас, боюсь, снизится (хотя некоторые считают это невозможным). Ну, не могу я хорошо играть в футбол. Даже плохо не могу, хотя и поиграл бы, представься такая возможность. Но играть в футбол, плясать гопака, импровизировать на скрипке или изображать на холсте вождей маслом со всех не требуют. А сдавать ЕГЭ требуют со всех. Отсюда и душевные неурядицы, и неудовольствие начальства (по мере сил стараюсь избегать совсем уж иностранных слов, а то есть проект за всякие когнитивные диссонансы автора штрафовать, и крепко штрафовать).

И потому возвращение к старому дедовскому способу, когда оценку ученику ставит учитель, есть мысль разумная и дельная. Учитель оценит ученика всесторонне: кто его родители, ближайшие родственники, каковы их намерения, и поставит оценку не сплеча, а после длительного, порой многолетнего раздумья.

Или же идти нынешним путём: снижать пороговые значения ЕГЭ, затем снижать планку вузовских экзаменов, кандидатских и докторских диссертаций… Нельзя же отобрать дипломы у половины учителей, врачей и прочих ботаников только потому, что они плохо знают латынь, да и всё остальное. То есть отобрать-то можно, да к кому народ пойдёт лечиться, учиться и собирать гербарии?

Футбольный чемпионат мира как модель Суверенного Судного Дня^{461}

В Бразилию я не поехал. Далеко, опасаюсь океанской качки, в самолетах пугают тарифы и террористы, не забыть о тропических болезнях, прыгающих под окнами длиннохвостых ягуаров, плюс фавелы, подобные Гримпенской трясине, где бесследно исчезают не в меру любопытные иностранцы, на лучших проспектах города крадут ноутбуки и читалки, добавлю тропический климат, непривычное движение светил по небосводу, таинственных и грозных существ в подземельях Амазонии, к тайнам которых я неосторожно прикоснулся. А ещё денег мало.

Поэтому я остался дома. И дешевле, и виды изумительные. Включил телевизор, и смотришь футбол высокой чёткости, не вставая с дивана. Нет, смотреть футбол, не вставая с дивана, можно и в Бразилии, но лететь ради этого в другое полушарие кажется мне решением, экономически сомнительным.

И вот смотрю я на экран, смотрю, и начинаю понимать, что футбол во многом отражает суть нашей жизни. Малопредсказуем, жесток, великодушия чуть, и на судью надежда невелика. То явный пенальти не назначит, то назначит явный непенальти, а уж сколько промахов мелких, не всякому заметных… Особенно это понятно при замедленном повторе с трёх, а то и с пяти камер. Ну вот же, вот, всё видно, наступили на ногу в штрафной площади, повалили на землю, ещё раз наступили, неужели судья этого не видит? Или подкуплен?

Не подкуплен, а ограничен в силу чисто биологического происхождения. Две ноги для передвижения, два глаза для наблюдения… Вот если правосудие будет осуществлять кибернетическая система, тогда и придёт долгожданная правда на футбольное поле.

Но в большинстве произведений на тему кибернетической правовой системы (поскольку о конкретно футбольной юстиции пишут мало, беру вопрос целиком) последняя предстает штукой неприятной: невиновного человека осуждают за убийство дюжины или около того человек, в то время как человека, совершившего эти убийства, наказывают штрафом за переход улицы в неположенном месте. Или награждают. Не верит коллективное бессознательное (а писатель – лишь репродуктор этого коллективного бессознательного) в гуманность механического правосудия. И это правильно: какая же может быть гуманность в механизме. Нонсенс. Важнее другое – коллективное бессознательное вовсе не верит в земное правосудие, и вот это уже перегиб. Главное, что под правосудием понимать. По Далю, по Ушакову, по конституции Российской Федерации, по мнению тракториста Ивана…

Вернусь к футболу. В записи или в прямом эфире мы видим то, чего судья не видит. Но можем ли мы быть уверенны, что картинка передаёт объективную реальность? Вдруг некто генерирует реальность суверенную, отвечающую задачам управления той или иной матчевой встречей? Нет уж, пусть лучше судья полагается на свои глаза и держит их открытыми, нежели доверяет механизму, и глаза закрывает патентованной гугль-повязкой. Классическое изображение богини правосудия, в сущности, как раз и посвящено главному противоречию системы: наличию механизма для точного измерения степени вины (весов), и наличию повязки на глазах, чтобы на прибор не смотреть, а слушать, что скажут старшие. Услышит «одиннадцатиметровый штрафной удар» – так тому и быть.

И если судья, совершая ошибку прилюдно, на глазах ста тысяч зрителей и трех миллиардов телезрителей, после матча в ответ на попрёки только пожимает плечами, ошибся, так ошибся, что говорить о судьях, выносящих решение в маленьких залах по делам, о которых достоверно известно двум, трём гражданам, или вовсе никому? Им-то чем руководствоваться? Законом, только законом. Ну, и тем, что скажут старшие.

Старшие – это не всегда «the Great Old Ones», хотя в части случаев подсказка приходит прямо от них. Но когда «the Great Old Ones» заняты, спят или просто временно не существуют, их место занимают старшие рангом пониже, потом ещё ниже и ещё. Вплоть до недотыкомок. В зависимости от масштабов дела. Одно дело судить чемпионат мира по футболу, а другое – чемпионат районных больниц по шахматам, состав команды два человека. Но даже последнее доверяют человеку, а не кибернетической системе. Вероятно, вопрос в результате. Стали в школах во время ЕГЭ включать камеры и прочие системы сканирования, и результат не заставил себя ждать. И результат неблагоприятный. Глупеем! Если бы каждого обязать носить на себе включенный смартфон с фиксацией аудиовидеоданных и представлению их киберсистеме в автоматическом режиме, то и тут, как с ЕГЭ, представление наше об уровне правосознания населения, особенно того, что вверху (то, что внизу, сомнений не вызывает) резко бы изменилось. И опять, боюсь, в нежелательную сторону. Пришлось бы срочно скорректировать понятия (ну, или законы), иначе лишимся управления, а это гораздо хуже жизни по лжи. Павел Иванович Ягужинский говорил «без подданных останешься, Государь», но под ними, похоже, подразумевал имущественно значимый класс, то есть ту же администрацию. В этих видах внедрение электронного судопроизводства будет иметь последствия, сопоставимые с апокалипсисом терминаторов. Может, никакого восстания Скайнета не было, просто в этот день начало действовать киберправосудие по утвержденным сверху правилам: око за око, вор должен сидеть в тюрьме и прочие политнекорректные и неприемлемые в высшем свете установки. Недаром в фильме упоминается Судный День. Нет, нет и нет. Судный День для всех – явление недопустимое. Другое дело суверенный Судный День, когда учитываются заслуги перед Отечеством разных степеней, и, что важнее, трудноформулируемые, быть может, даже не формализуемые отношения, как-то: родство душ, единство взглядов, общность биографий – и не обязательно в прямом смысле, чаще даже не в прямом, а в переносном, и настолько переносном, что и помыслить страшно.

Потому лучше опять вернемся к футболу. Что, если те или иные наказания (свободный удар, штрафной удар, карточка желтая, карточка красная, карточка чёрная) проводить путем опроса телезрителей? Если телезрители могут назначать лучшего певца на «Евровидении», то почему бы не им не назначать пенальти? Даёшь, понимаешь, народовластия, сколько сможешь взять. Важно не погрязнуть в деталях, потому подробный прожект готов представить по первому требованию начальства, сейчас же кратенько. Необходимо делать паузу в пять секунд плюс одну. Пять секунд – это как раз то время, когда порывы души преобладают над мелочной рассудочностью. То есть мнения, поданные в первые пять секунд, отсекаются! А вот шестая секунда – то, что нужно. Шесть секунд – не так и долго. Очень короткая реклама. Пятьдесят раз за матч – всего-то пять минут. Столько уже сегодня добавляют ко второму тайму. При этом мнение зрителей стран, участвующих в игре, не учитывать! Для вящей объективности. А учитывать не более тысячи голосов представителей стран, имеющей сертификат А (сборная входит в топ-десятку), пятисот от представителей стран с сертификатом «Б» (это с одиннадцатого по двадцатое место), и сотни – с сертификатом «С» (двадцать первое – тридцатое). Все остальные страны имеют сертификат «Д» и десять голосов на всех. Придётся подсчитывать менее двух тысяч голосов разом, что для современных технологий сущий пустяк, а если и не пустяк, то нет таких крепостей, с которыми не справляются бюджетные миллиарды. К тому же, в конечном итоге, за всё заплатит зритель, покупая умный телевизор и глядя рекламу во время общенародного судопроизводства.

Нет, конечно, можно и по старинке жить. С существующей системой «закон – дышло». Изредка, в густой туман, блеять из-за кустов, а выпадет случай прогнать волков – пренебречь. И даже встать грудью на их защиту. Ибо считается, что эти волки уже сытые, а перебить их – набегут новые, голодные.

Но я сомневаюсь, что тех ли, этих ли волков можно насытить в принципе. Спустя самое короткое время волчий голод возвращается, и горе нам, овцам, горе!

Может, зря я не поехал в Бразилию? Взял бы потребительский кредит, и сгинул бы вслед за Персивалем Хариссоном Фоссетом…

Продукт категории «Б» для народа категории Икс^{462}

Покупаю сосиски. С громким названием «Премиум Ультра Мясные» или вроде того. Всё бы хорошо, да одно нехорошо: на упаковке чётко напечатано «Продукт категории Б». Сразу охватывает уныние. Что ж я за человек такой, раз ем сосиски этой категории? Если по прежнему верно утверждение «мы то, что едим», то, очевидно, я человек той же категории. «Б».

Нет, я, разумеется, в институте изучал гигиену питания, да и сейчас интересуюсь составом продуктов, доступных как пациентам, так и собственному холодильнику. Разные продукты обостряют разные болезни. Одним нельзя глутамат натрия, другим вредна соя, у третьих аллергия на пальмовое масло, список предлинный. Потому знаю, что категория «Б» для сосисок означает, что мяса (именно мяса, а не молотой шкурки, хрящей и прочих отходов) в них должно быть не менее шестидесяти процентов. В теории. Не так уж плохо. Бывает куда хуже – сосиски категории «В», «Г» (однако!), даже «Д» (подозреваю, полное).

И всё-таки царапает. Могли бы как-нибудь поделикатнее сообщать, «сосиски вегетарианские», что ли. Или короче: «постные», «полупостные». Ведь большинство людей, включая тех, кто никогда не открывал брошюру под названием «Конституция Российской Федерации», убеждены, что все они равны между собой. И, следовательно, для всех них продукты должны быть одной категории. Желательно высшей, но можно любой, если страна в беде и несчастье. Главное, что бы и сосиски, вместе с радостью и бедой, были на всех одни.

Конечно, убеждение неверное. Уравниловка – мечта человека, стоящего в основании общественной пирамиды, человека, которого давят все, а сам он никого давить не может. Может лишь терпеть. Однако стоит ему подняться этажом выше, как тут он начинает считать себя ровнее тех, кто внизу. Но и добравшись до вершины, до места среди серебристых облаков, с наивной мыслью о всеобщем равенстве люди окончательно не расстаются. Облачный человек даже пытается время от времени воплощать равенство в жизнь. Граф, будучи богатым землевладельцем, вдруг начинает пахать землю и выносить собственный ночной горшок. Глава государства, шесть дней в неделю отправляющий на профилактический расстрел потенциальных противников, в свободное время поливает на даче цветы и носит на общекремлёвском воскреснике деревянные предметы. Или пишет (даёт поручение написать) самую справедливую в мире конституцию. Не беда, что конституция получается скорее художественным произведением, послеобеденными мечтаниями, изложенными на бумаге, нежели реальной конструкцией. Потом, когда дела пойдут лучше, когда, наконец, откроется под Воронежем месторождение шиншилия или, на худой конец, алмазные копи, глядишь, её удастся согласовать с реальностью. Пусть не сразу, пусть постатейно, но удастся.

Впрочем, кто их, правителей, знает. Заявляли же умнейшие люди, что простонародье в благоденствии портится, и правитель, жалеющий розги и не строящий тюрем, не жалеет государства. А вот чем больше государь порет, вешает или рубит головы, тем больше поротые его обожают (Иван Грозный, Петр Великий, Иосиф Сталин). У повешенных и безголовых, правда, не спросишь.

Но порку, равно как и повешение, следует упорядочить. Пороть по графику, а не по вдохновению. Установить частоту и очерёдность. Одних следует пороть раз в год, других ежемесячно, а третьих можно и каждую пятницу – это если никакой вины за ними нет. Виноватых же пороть отдельно, позволительно и кнутом. А чтобы так называемые невиновные не противились, нужно внушать с малых лет: порка – почётная обязанность каждого подданного категории «Б» и далее по алфавиту. Что и сделано, и сделано отменно. Лучшими инженерами человеческих душ. Сегодня порка преимущественно ментальная, задействованы не розги, а телевидение, радио, интернет – ради массовидности. Результат не менее впечатляющий, чем от розог и шпицрутенов. Некоторые настолько свыклись с поркой, что без неё жить не могут. Что важно, удалось выработать привычку к само- и взаимопорке. Выпорют друг дружку на каком-нибудь форуме, и ложатся спать с мыслью, что не зря день прожили, а послужили интересам державы.

Вернусь к сосискам. Как индикатор социального статуса сосиски не менее информативны, чем разноцветные штаны. Иногда общество просто не дорастало до штанов, но и тогда вожаки забирали лучшие части сообща добытого мамонта. Что не съедали – продавали соседнему племени. Питекантропы попроще довольствовались рулькой и подкопченными ребрышками, слабым и немощным доставались легкие и селезёнка, отщепенцы же обходились рогами, копытами и щетинкой.

Разделение общества происходит при первой же трапезе. Так было и, подозреваю, так будет. И если кто-то восстаёт против заведённого порядка, то лишь затем, чтобы сменить категорию сосисок на более питательную для себя, а не для абстрактного Васи Пупкина. Вася же Пупкин в результате пертурбаций с категории «Б» пройдется вниз по алфавиту, и хорошо, если остановится на «В». Взять хоть Великую Октябрьскую революцию одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Лозунги прекрасны: мир, равенство, свобода. Но стратификация общества началась в первые же дни новой власти, и началась именно с еды (сосиски – частный случай). С введения пайковой системы. Выдающиеся партийные деятели получали один паёк, видные – другой, революционные солдаты и матросы – третий, служащие, лояльные новой власти – четвёртый. Обыватели же не получали ничего. То есть совершенно. На свой страх и риск они отправлялись в близкие, а потом и далекие деревни, и повесть, написанная по горячим следам, уже названием приуготовляет читателя. Я имею в виду «С мешком за смертью» Сергея Григорьева (издана в двадцать пятом году прошлого века).

Но если и удавалось выменять пиджак, сапоги или серебряные ложки на крупу и сало, радоваться не спешили. Мешочников ловили на вокзалах чекисты, содержимое мешков честно делили, оставляя себе законную треть, а две трети передавали остальному государству. Мешочнику могли вернуть пустой мешок. А могли и арестовать. К чести работников щита и меча, расстреливали всё же редко: зачем резать курицу, несущую золотые яйца? Пусть обыватель опять отправится в деревню и опять принесёт в мешке что-нибудь съедобное.

Про пайки Ленинграда времен блокады говорено-переговорено, но не след забывать, что перестройка тоже затевалась как предприятие, обещавшее всем и каждому надлежащую порцию сосисок. Депутаты шли на выборы и клялись бороться с привилегиями, честно делить богатство страны поровну: один человек – один ваучер. Результат перед глазами. Поменялись ярлычки, но суть прежняя: руководителей национальных регионов смело приравняю к герцогам (с правом наследования), губерний – к маркизам, в районах правят графы. Множество мелкопоместных дворян, в распоряжении которых двести, сто, а то и двадцать пять душ. Олигархи пусть будут баронами, чем они хуже Ротшильда. А хоть бы и хуже.

Если есть герцоги и маркизы, должны быть и крепостные, это классика. Да, какое-то время земля находилась в небрежении, жили (да и поживём ещё лет пять, а то и семь) нефтью и газом, в крепостных настоятельной нужды не было. Так, немножко дворни для обслуги: кафтан подать, пятки почесать. Но сегодня, а пуще завтра продовольствие вновь станет основным и ценнейшим товаром на внутреннем рынке. На всех сосисок не хватит. Без «Мистраля» обыватель как-нибудь проживет, вот мясные санкции нагонят тоску. Станут возрождать национальное животноводство. Поневоле же придётся восстанавливать кузни и мельницы, заводы и фабрики. Понадобятся дешёвые и неприхотливые работники, желательно закреплённые за полем, свинарником или фабрикой. На роботов у меня надежда слабая: к каждому отечественному роботу нужно будет представить пару ремонтников. А заграничные могут повторить судьбу «Мистралей». Пообещают, а не пришлют. И не важно, если сегодняшняя сделка с «Мистралями» всё-таки состоится, «Мистралю» в свинарнике делать нечего. Важен принцип: если так уж получилось, что все кругом скинули маски и предстали в истинном виде, то есть коварными врагами, рассчитывать следует лишь на собственные силы.

Я уважаю народы Средней Азии. Верю, что они и с «Протонами» разберутся, и урожаи получат отменные. Но при всём уважении главный вопрос они не решат. Главный же вопрос таков: что делать с народами, населяющими Российскую Федерацию? Кормить даром нас как-то глупо, а в условиях продовольственного кризиса и невозможно. Перевести всех нечувствительно с категории «Б» на категорию «Д» и экономически выгодно, и последствия не замедлят сказаться. Покладистых и работящих вернут к серпу или молоту, остальные же повторят судьбу динозавров и питекантропов.

Отчего вымерли динозавры? От голода, от чего же ещё.

Портрет предателя на фоне эпохи^{463}

Желая утвердиться в патриотическом образе мыслей и уяснить завтрашнее направление литературы, даже и с практической целью, последний месяц я опять читал приключенческие романы сороковых, пятидесятых и начала шестидесятых годов. Читал вдумчиво, рядом с книгою пристроил блокнот, куда и заносил посетившие меня мысли, а более – междометия. Перелистав блокнот, ничего не понял («Sic!», «Архиточно!!!» и т.п.), но ведь делал же я эти пометки, значит, так было нужно. Перечитал вдругорядь. И сложилась в голове моей картина если не прекрасная, то цельная и непротиворечивая. Разбираюсь в текущей ситуации теперь много лучше, чем в мае месяце.

Кем я был в мае? Слепым котёнком, прекраснодушным мечтателем, в сущности же – гнилым интеллигентом. Но теперь я с гнильцой поборюсь, видит небо – поборюсь!

Тогда меня, помнится, расстроило заявление одного человека. Талантливого, и, одновременно, чрезвычайно практичного. Он призывал бойкотировать продукты сопредельных государств. Не сколько из политических расчётов, сколько из практических соображений. А соображения таковы: не любят там нас, самых справедливых людей на свете, несущих окружающим народам мир, свободу и процветание. Не любят, и потому хорошо ещё, если только плюют в сметану или творог. А могут и стекла толченого в масло подмешать, и гвозди в мармелад подсыпать, и просто яду капнуть в вино или горилку.

Поначалу-то я сомневался. Думал, гиперболизирует человек. То есть преувеличивает. А теперь думаю иначе. Очень может быть, что в масле стекло, а в горилке яд. Где гарантия? Нет гарантии. Вспомнились чешские события две тысячи двенадцатого года, когда отравленный алкоголь сгубил не одну наивную душу. Тоже, наверное, думали, что не может быть. Не в Чехии.

Но отказаться от продуктов, произведенных в сопредельных странах – только четверть дела. Сколько скрытых ненавистников пробралось на нашу землю, завернувшись в шкуры овечек, которые-де отбились от стада и очень, очень устали? Пробрались, устроились, и теперь планируют очередные чёрные дела.

Вот от страха я и начал читать старые книжки. То есть они только годом издания старые, а написаны будто сегодня, или даже завтра. Враги, кругом враги! Заокеанские империалисты и их европейские прихвостни живут единственной мыслью: как бы им навредить нашей Родине, какую бы каверзу подстроить. И, естественно, засылают к нам шпионов всех сортов: неуловимого «Призрака», таинственного «Двадцатого», жестокого «Лиса», коварного «Алхимика», подлого «Сову» – всех не счесть. Проникнув в Москву, Саратов или вовсе в Заволжск Полесский, шпион начинает вербовать подручных из числа коренных граждан. Тут самая низость и таится. Со шпиона какой спрос? Вражина есть вражина, за ушко да на вилы, вот и весь разговор. Но вот наши, казалось бы, люди, с кем ходишь по одним улицам и дышишь одним воздухом, почему они так легко записываются во враги? Нельзя ли выработать алгоритм, позволяющий упреждать перерождение нашего простого человека в пособника врага? Для этого, разумеется, следует изучить предателя на всём его неприглядном пути.

В раннем детстве он мало чем отличаются от остальных детей. Разве что жадностью. Своих игрушек никому не даёт, бережёт, предпочитает же играть игрушками чужими, ещё и заиграть норовит. В школе завидует хорошистам и отличникам, списывает у них, но при малейшей возможности на них же и доносит, порой облыжно: мол, Петя нарисовал морду на классной доске и сказал, что это директор. Частенько и сам ходит в хорошистах, до отличников всё же не дотягивает. После школы идёт не туда, куда нужно стране, а выбирает специальность, которая должна кормить, и кормить вкусно. Не всегда, правда, удаётся: и конкурс большой, и проходной балл высокий, а порой и получит диплом, да начальство развернуться не даёт. У начальство свои виды на вкусные места.

В общем, звёзд с неба не хватает, руки коротки, а жить красиво хочет.

Это положительный герой, увлечённый созидательным трудом, в еде неприхотлив, «у Ивана вдруг закружилась голова, и он вспомнил, что со вчерашнего утра ничего не ел», а будущий предатель любит поужинать где-нибудь в «Праге», «Пекине» или «Метрополе», да не один, а в компании. Котлеты по-киевски, венский шницель, грузинское вино, армянский коньяк, турецкий кофе…

И одежду покупает не в универмагах, а в комиссионных магазинах, предпочитая далёкое заграничье ближнему, а ближнее – отечественным плащам и пиджакам. Если на столе будут водка и коньяк, водка и ром, водка и кальвадос, выбор будет не в пользу водки. Прельщают звучные названия. Правдами и неправдами старается добыть билетик на кинофестивальный фильм, причем не польский, а французский или американский. В квартире, пусть это будет даже однокомнатная «хрущёвка», на стену вешает репродукцию Дали, выменянную по случаю за четверть самогона у художника-отщепенца. На столике у него журналы «Англия» и «Америка». В углу – приемник «Фестиваль», по которому он слушает «Голос Америки», «Би-Би-Си» и прочих шведов, а от «Ленинского университета миллионов» или «Сельского часа» нос воротит. Стрижется не за сорок копеек, как остальные, а в салоне, где, помимо кассы, нужно мастеру дать три рубля.

Такая вот красивая жизнь. Одна проблема: вечно не хватает денег. Действительно, три рубля туда, пять сюда, двадцать пять ещё куда-то. А на хлебные должности сажают других. Почему? Почему он, а не я, думает будущий предатель, глядя, как его начальником становится желторотый студент-заочник, племянник директора. Вместо того чтобы прямо поднять вопрос на профсоюзном собрании, будущий предатель задаёт его приятелям в ресторане. Тут-то он и попадает в шпионские сети. Шпион сочувствует, мол, да, не ценят у нас таланты, не могут пошить нормальные джинсы, не способны наладить выпуск жевательной резинки, кока-колы и пластинок-сорокопяток с горячими синглами. А вот в Америке он бы развернулся. Стал бы сначала менеджером, потом старшим менеджером, затем младшим партнером, а там, глядишь, и старшим. И всё время пил бы кока-колу, курил «Мальборо» и жевал «Ригли». Вот, кстати, у его знакомой есть лишняя пачка «Мальборо», не желаете ли получить? Как раз оказия удобная, передать ей книгу, а она вас сигаретами и отблагодарит.

И носит человек книги, свёртки, записки, а потом раз – и уже в пособниках. В книге меж строк была секретная инструкция особой вредности, в свёртке – бесшумные ядовитые патроны к шпионскому пистолету, а записка содержала код сейфа, что стоял в подвале гостиницы «Столичная» и хранил списки немецкой агентуры. Шпион ставил любителя красивой жизни перед выбором: добровольно продолжить сотрудничество или же пенять на себя. Пенять на себя любитель красивой жизни очевидно не желал, и подписывал обязательство работать на иностранную разведку. Взамен он получал номерной счёт в номерном банке, куда ему перечисляли валюту, за маленькие поручения – мало, за большие – много. Впрочем, насчет валюты приходилось верить на слово.

Предатель, руководствуясь наставлениями шпиона, с виду становился образцовым гражданином: из торгово-закупочного учреждения переходил на номерной завод, вместо «Праги» обедал в заводской столовой, одевался по моде фабрики «Большевичка», не пропускал ни одного субботника, и только дома расслаблялся – курил «Мальборо» по сигаретке за вечер, пил виски «Черный мул», не больше рюмки за тот же вечер, и тихонько слушал «События и размышления», мечтая, как купит дом в Майами и будет жить шикарно и беззаботно. Или устроится аналитиком «Голоса Америки» и будет анализировать и размышлять для всего мира.

На службе тем временем дела налаживались, предатель пользовался доверием начальства, и спустя пять лет был допущен в синий цех, где шли работы по созданию Машины Всеобщего Счастья. В этом и крылся главный замысел шпиона – испортить машину, переменив плюс на минус, чтобы нашу страну заполонили горести и беды, вражда и подозрительность, болезни и нищета. На всё был согласен предатель, но в решающие момент дворник Силантий, он же майор Иванов, решительно пресёк попытки предателя изменить существующий строй путем смены полюсов батарейки.

Мне кажется, что романы подобного рода вновь будут востребованы, и востребованы широко. Но, имея перед глазами замечательные примеры, их можно лепить, как пельмени. Конечно, придётся немножко изменить форму. Перелицевать. Осовременить обстановку. А, может, и не придётся. «Мальборо» уже спряталось под прилавок, за ним уйдут и «кока-кола» с виски. Здоровые силы общества переходят на квас. В кепке с американским орлом на улицу лучше не выходить. Заграницу постепенно закроют, первые и вторые шаги сделаны.

Никогда не разговаривайте с незнакомцами в ресторанах!

Хлорелла как дверь в светлое будущее человечества^{464}

На днях вдруг вспомнилась книга из детства. «Тяпа, Борька и ракета» (Марта Баранова, Евгений Велтистов, «Детгиз», 1962 год). В книге юный пионер построил ракету из куска водосточной трубы, горючим служили спички и кинолента, пилотом – собачка. До орбиты, правда, ракета не дотянула. Упала на пустыре. Зато собачка уцелела.

Помимо прочих подвигов, пионер-герой пытался жить хлореллой. В конце пятидесятых – начале шестидесятых эту водоросль пропагандировали почти как кукурузу. Она казалась особенно перспективной в преддверии тотальной колонизации Солнечной Системы. Кислород и еда в одной клетке, потому как клетка есть фабрика фотосинтеза высочайшей эффективности. И всего-то требуются вода, углекислый газ, солнечный свет и совсем немного солей. Но, не будучи пока космонавтом, герой книги разводил хлореллу в аквариуме, и, ставя опыт на себе, питался ею, тайно отдавая котлеты коту – чтобы мама не ругалась.

С кислородом проблема решилась нечувствительно: кислород от водоросли был неотличим от атмосферного. По крайней мере, в конкретной комнате. Но вот для замены котлет на хлореллу требовалась пионерская воля, усиленная знанием.

Почему бы и не есть хлореллу? В ней больше белков, чем в мясе. Неприхотлива. Урожайна. Правда, пищеварению мешает толстая клеточная стенка, но её можно измельчить наномясорубкой, обработать ферментами, наконец, скорректировать клетку с помощью генной инженерии. Хлорелла с тонкой липидной стенкой утратит навыки выживания в естественной среде, всякая козявочка съест её с удовольствием, но мы-то будем разводить её искусственно. В стерильных условиях. А для вкуса придумаем аромат мяса, идентичный натуральному. Космос того стоит.

Интересно, стал ли в итоге герой книги космонавтом, сумел ли он вырасти здоровым парнем, или победила хлорелла? В них, в космонавты, помимо прочего, отбирали и по внешним данным. Невысокие (в кабине мало места), крепкие (взлёт и посадка сопровождаются изрядными перегрузками), лёгкие (каждый килограмм на орбите становится золотым). Руки ценились длинные: инженеры проектировали «Восток» под себя, и не всякий космонавт запросто мог дотянуться до нужного рычажка или тумблера. Впрочем, в истребительной авиации все такими и были: крепкими, коренастыми, хваткими. Профессиональный вид. Да и прежде любой наблюдательный человек легко различал кавалериста и гренадера, пехотинца и танкиста, офицера штабного и офицера полевого. Среда есть сито отбора, военная среда – отбора вдвойне.

Любо, не любо, а государь должен заботиться, чтобы его подданные были не хуже, чем у государя соседнего. На случай войны. Численность может в значительной мере нивелировать индивидуальные качества, и всё же здоровый и бодрый солдат есть оплот всякой процветающей империи. А если солдат слаб телом и пал духом, то перспективы у государя и державы нехороши. Предадут, призовут варяга, и распадётся империя на дюжину княжеств. Иная империя – и на пять дюжин.

Так было вплоть до двадцать первого века. Машины теперь – не чета старым. Сидишь в безопасном бункере и управляешь умной машиной. И управляешь-то в общих чертах, направление задаёшь, цель, а всё остальное кибернетическая система берёт на себя. Дроны станут разносить пиццу? Сомневаюсь. Пицца с доставкой в обеденный зал, мощностью в сто граммов тринитротолуола плюс гайки на десерт – покорно благодарю, я уж как-нибудь по старинке. Сам пирожков напеку. С капустой, с грибами, с яблоками. Не барин. Уже и хлебопечку купил.

Но не важно, будет ли это пицца, бомба или просто конфетти с неба. Главное, что требования к кибер-пилотам меняются. Ни рост, ни вес не играют определяющей роли. С виду посмотришь на него – ботан ботаном. А на дроне – двадцать четыре звездочки, по количеству уничтоженных террористов и членов их семей.

Рано или поздно роботизация коснется всех видов и родов войск. Вернее так: не коснётся, а перестроит под себя. Полностью. И тогда встанет вопрос: если рост, вес и прочие антропометрические качества военного человека потеряли значение, нельзя ли их оптимизировать? То есть сделать максимально экономичными, удешевить солдата во всех его проявлениях?

Перед монитором будет восседать не толстяк с пиццей и кока-колой, а худенькое существо, клюющее изредка таблетки предварительно гомогенизированной и кофеинизированной хлореллы. И запивающее таблетки глотком обыкновенной восстановленной воды. Рост метр пятнадцать, вес двадцать два килограмма, суточный рацион восемьсот сорок калорий. Соответственно и расходы на обмундирование и снаряжение упадут на порядок. Вместо квартиры индивидуальная зона, пенальчик 1.3 х 1.3 х 1.8 метра. Потребуются коллективные спортплощадки, любительские театры или иные, пока неизвестные способы поддержания тонуса и духа в элементарных членах общества, но всё это будет на порядок дешевле сегодняшних. Никаких излишеств, борьба с роскошью, от каждого по способностям, каждому по минимуму. И потихоньку мир опять расслоится.

Опять – потому что расслоение мира, стратификация, кастообразование происходит постоянно. Рассматривать сегодняшнее состояние как высшую и, главное, окончательную ступень развития – ошибка. Какие свидетельства того, что она окончательная?

Ну, да, сегодня развитые страны живут в ситуации, когда активное меньшинство кормит, поит, обувает, одевает и даже развлекает пассивное большинство. Рабочие места зачастую создаются для занятости населения буквально: чтобы люди меньше по улицам болтались, а больше сидели под присмотром и надзором. Польза для народного хозяйства от них та, что вреда мало, и только. Но почему все думают, что так будет продолжаться если не бесконечно, то достаточно долго? С чего бы это вдруг? Неужели пример Советского Союза пропал зря? А ведь Советский Союз прежде других пришел к финишу (возможно, промежуточному) ещё и потому, что в смысле общественных отношений, пожалуй, был более развит, нежели другие страны. Более, а не менее, как пытаются представить сегодня.

К чему волноваться и печалиться? Считается, что достаточно родиться в стране золотого миллиарда, или как-нибудь вписаться в эту страну, как жизнь устроится на поколения вперед. Нет, будут свои проблемы – вместо желанного новенького «Мерседеса» многим придётся довольствоваться десятилетней «Шкодой», жить в муниципальной квартирке с видом на помойку, не выходить из дома без травматика или газового баллончика, но уж о чём, а о куске хлеба в буквальном смысле задумываться не придётся. Дадут хлеб – по талонам, купонам, прочим пособиям. А будет хлеб, будет и песня.

Но если всё не так? Если сегодня – тот момент истории, что последующими поколениями зовётся золотым веком, и момент этот на исходе? Он сменится на век каменный для одних, бронзовый для других, железный для третьих и полное небытие для четвёртых, которые и составят подавляющее большинство. И делать-то для этого ничего не нужно. Именно ничего. Сесть на пенёк, съесть пирожок, приготовленный прошлыми поколениями, покорившими и освоившими Сибирь, и смотреть, как социальная эволюция будет преобразовывать мир. Уже преобразовывает.

Мы-то думаем, что это вывих истории, регресс, вешаем ярлыки национализма, фашизма, сепаратизма, происков атлантидов, а это просто работают естественные механизмы регуляции социума. Либо всеобщий Детройт, либо изгнание захребетников из улья и борьба с обеднением урана. Но, в отличие от средних веков и даже века двадцатого, научная составляющая превалирует над традиционным «убей или умри».

Генная модификация продуктов – половина дела. Другая половина – генная модификация человечества. Разделение на сословия будут закреплены генетически. Правящие сословия станут гигантами, теми, о которых писали в былинах «Махнет правой рукой – улица лежит, махнет левой – переулочек». На всякий случай. Да и приятно, думаю, скакать, меняя опять-таки былинный коней, по горам и по долам, вплавь пересекать Босфор, голыми руками валить быков и медведей. Большой фараон, средние наркомы, крохотные крестьяне. Зачем крестьянину быть большим, если вся его задача – нажимать кнопки в нестандартных ситуациях (в стандартных они нажмутся сами)? Силовики-воины станут предельно функциональными: те для управления боевыми механизмами, другие для тайных операций, третьи научатся читать мысли ближайших сподвижников государя. Труженики превратятся в людей-наладчиков, людей-конструкторов, людей-агрономов, физиологически адекватных выполняемой роли. Воплотится мир Уэллса, который он разместил на Луне.

Даже трутни будут. Процентов пять от популяции. Генетический резерв. Опять же на всякий случай. И по внешнему виду, и по характеру поведения они будут отличаться от остальных настолько, что вообразят себя иным, высшим видом, баловнями судьбы, богами, изгнанными с небес. Питаться будут амброзией (подозреваю, что это – та же хлорелла), жить в заповеднике (Эдем, Олимп, Крымский полуостров или целая планета Земля). Кто-то вновь откроет рычаг, винт, законы плавучести, другой будет сочинять триллеры из жизни царей, третий отправится в плавание вдоль побережья и увидит множество диковин, четвертый начнёт чертить на земле квадраты и треугольники, но это случится потом. Очень нескоро.

Луна, ишак и падишах: стоит ли ждать милостей от природы?^{465}

Рассказывают, что однажды знаменитый гроссмейстер думал над первым ходом сорок минут. Впоследствии он объяснял это тем, что размышлял о следующей партии. В этой-то исход ему был очевиден.

Прежде я гроссмейстера (Давида Бронштейна) не понимал. Считал, оригинальничает. Я и теперь не уверен, что понимаю, но сам чувствую насущную потребность сесть и подумать над будущим. С текущей партией, похоже, всё ясно.

Из множества задач, стоящих передо мной, я выбрал одну. Полёт на Луну.

Где я, а где Луна. На первый взгляд – маниловщина, бегство от реальности. Но во время второго взгляда до меня дошло: не научусь рассуждать и действовать, как гражданин, так и буду кружить по оврагам, коими так богата наша губерния. Признаться, поднадоело кружение. Не одну пару ботинок стоптал, а толку чуть. Нет, в частном плане всё не так уж скверно, даже наоборот, и гневить судьбу опасно. А с другой стороны – это как радоваться вкусному обеду уже после столкновения «Титаника» с айсбергом. Обед ещё в желудке, даже на языке, предвкушаешь десерт, а палуба кренится и кренится. И хочется написать памятку, предупредить если не капитанов (куда мне!), то пассажиров, на какие пароходы следует брать билет, а на какие лучше бы сдать, пока не поздно.

Но от философий вернусь к реальности. К Луне.

Планы известны: к тридцатому году наш человек должен Луну облететь, а к сороковому – стать на поверхность, и стать крепко, обеими ногами. Если, конечно, найдутся деньги.

Предположим, найдутся. Но нужно понять, отчего в шестидесятые годы до Луны добрались за десятилетие, а полвека спустя, имея несравнимый с шестидесятыми опыт космических полётов, запрашивают ещё четверть века. Прежде всего на ум приходит байка о Насреддине, ишаке и падишахе. За двадцать шесть кто-нибудь, да умрёт. Может, вся троица. Не полёт главное, а процесс освоения денег. Примеров кругом множество. Но мало ли что приходит на ум. Не всякое лыко в строку. То, что лежит на поверхности, не всегда отражает суть проблемы.

Да, в две тысячи сороковом году мы (те, кто доживёт) будем читать воспоминания политических и экономических руководителей лунной программы. Оттуда, из Лондона или из Рио-де-Жанейро, они расскажут нам о том, как старались, как очень старались осуществить полёт, ночей не досыпали, но кризисы и потрясения, спровоцированные внешними и внутренними врагами, прошлись катком по заветной мечте. На то они и руководители – объяснять свои неудачи чужими происками.

Стоит задаться вопросом: а кто, собственно, будет строить лунные корабли в сороковом году? Если считать, что расцвет конструкторского творчества приходится на возраст от тридцати до сорока лет (ещё сохраняется дерзость мысли, и уже есть авторитет, чтобы дерзость воплощать в металле), то ясно, что конструкторы сегодня ходят в школу или в детский сад. Генеральные конструкторы плодотворно работают и в шестьдесят лет, и в семьдесят, но им необходима опора на поколение тридцатилетних.

Для того чтобы планы покорения Луны не остались пустыми прожектами, следует стимулировать не только космическое машиностроение, а и образование. Идея очевидная. Власть её всецело поддерживает. Ежегодно читаешь, что лучшего учителя губернии премировали, дали сто тысяч рублей. Это прекрасно, но как быть остальным учителям? А, главное, ученикам непремированных учителей? Да и сто тысяч раз в жизни, положа руку на прейскурант, не такие уж и большие деньги.

Кадры решают всё. С этим спорить трудно. Сегодня кадры, способные создавать космические корабли или столь же передовой продукт, всё чаще и чаще решают перебраться к западу от Эдема. И перебираются. Официальная статистика с разбивкой по интеллектуальным потенциям мне неизвестна, думаю, что такой статистики для общего пользования вовсе нет, сужу навскидку: активные и умные дети знакомых (не банкиров и чиновников, у меня среди банкиров и чиновников и знакомых-то нет, а дети инженеров, врачей, учителей) вдруг оказываются в Берлине, Праге или даже Стокгольме. К доводам рассудка – профессиональные перспективы и тому подобное, ¬последнее время присоединяются веления инстинктов, требующих, чтобы организм был к еде поближе, а от войны подальше. Пошло, цинично, непатриотично, так ведь инстинкты.

Но всё это не так и страшно, покуда утечка кадров восполняется их притоком из народных масс. Уедет из Москвы Сикорский – приедут в Москву из провинции Туполев, Илюшин и Королёв. Казнят Тухачевского, Якира и Блюхера – вот вам Жуков, Конев и Рокоссовский (понятно, фамилии приведены «в качестве маленького примера», как говорил товарищ Сталин). Народ, как источник, казался неиссякаемым, вечная кузня кадров работала бесперебойно. Ради того, чтобы и впредь было так, стремились (не исключаю, что преимущественно в мечтах и планах, но стремились): пусть образование будет не только в столицах, но и в провинции, вплоть до каждого села. Или наоборот: образование должно плясать как раз от сельской школы, а столицы пусть обеспечивают бриллиантам ума достойную оправу.

Но власть говорит и говорит, а школы гаснут и гаснут. И я подумал: вдруг дело не в неведении власти, а, напротив, в хорошей информированности? Вдруг образование перестало отвечать на инвестиции талантами? Давай деньги, не давай, а Туполевых с Королёвами больше не становится? Потому и не дают, что не в коня корм. И причина не в политике, а в биологии.

В природе бывает, что в один год уродится вишня на славу, таскать, не перетаскать, а потом – семь лет по вишенке. Или вдруг расплодится саранча и пойдёт волной по стране, оставляя после себя выеденную землю. А на следующий год пропадает. Всплеск активности вида.

Двадцатый век стал всплеском интеллектуальной активности человека. Космос, генетика, кибернетика и прочее. Мы, подобно владыкам саранчи, и раскатали губу: сейчас-де получим таблетки долголетия, фотонные двигатели и каникулы на Марсе. Не получается? Виноваты учителя – плохо учат. Хорошим учителям – дополнительную миску каши, плохим – кнут и карцер.

А дело не в учителях. Просто целинные земли, дававшие невиданные урожаи в первые годы эксплуатации, утратили целинность, и теперь не урожаи, а горе. Высыпать на лучшее из тысячи полей мешок удобрений в надежде, что остальные поля захотят стать лучшими на будущий год и потому дадут урожай сам-сто? Не помогает.

Народ, в течение веков отрезанный от образования, представлял собой своего рода целину, благодарно откликнувшуюся на внимание пахарей. Школы, даже простенькие, давали отличную отдачу. Но ураганы разметали плодородный слой почвы по странам и континентам. Или даже выдули его в космическое пространство. Что, если результаты ЕГЭ отражают не плохую работу учителей (учителя, очень может быть, работают не хуже прежнего), а восприимчивость масс к обучению?

Политкорректность и общие тенденции просвещенного гуманизма требуют одинакового внесения удобрений и на пахотные земли, и на скалы. Более того, призывают вносить удобрения преимущественно на скалы, с целью ликвидации социального неравенства. Мол, сыпьте, сыпьте, а скалы ответят добром если не сейчас, то когда-нибудь. Встроятся в среду чернозёмов, воспримут их нравы и обычаи в ответ на заботу давать хорошие урожаи.

Увы. Проверять умственные способности людей, пожалуй, пока позволительно, но публиковать результаты уже рискованно: запросто прослывёшь реакционером, фашистом, или того хуже. И потому определять уровень интеллектуального состояния общества приходится лишь косвенно: по снижению пороговых значений ЕГЭ, по числу ошибок на тысячу слов текста, по скорости перемещения из Воронежа в Симферополь. В девяностом году прошлого века, помнится, подобное перемещение заняло у меня чуть больше часа. Ну да, изменились политические реалии. Но политические реалии отражают интеллектуальный уровень населения, не так ли?

Перестраивать систему образований кардинально? Тут ста тысяч рублей не хватит. Нужны солидные вложения на столетия. А многие ли знают, в какой стране будут жить через год, при этом не сделав и шагу?

Остаётся надежда на чудесный случай. На гения, который, во-первых, возникнет в результате счастливого сочетания хромосом, во-вторых, прикипит к России и не уедет, несмотря на посулы и соблазны, к нашим врагам, и, в-третьих, найдётся покровитель, промышленник, князь или сам царь, который соблазнится идеей заатмосферных колоний и снарядит флотилию из трёх каравелл, способных преодолеть земное протяжение и на гравитационных парусах устремиться к Луне, Марсу и дальше.

Мир без колоний: как это было, и что из этого вышло^{466}

Предположим (слово, предупреждающее, что пришло время вымысла), что никто из евразийских завоевателей так и не смог покорить Африку, и потому само слово «Африка» старались не употреблять, заменяя более-менее отвлечёнными определениями. Так, в римских хрониках её называли «Чёрным Континентом», где «Чёрный» подразумевало «страшный». Другое название Африки – «место, откуда не возвращаются». Третье – «там, куда Макар телят не гонял». А вообще-то в приличном обществе про Африку не вспоминали вообще, говорили о ней лишь специалисты африканеры. Ведь не говорят же в приличном обществе об особенностях вскрытия трупов, пролежавших в собственной квартире два жарких летних месяца, а среди судмедэкспертов хочешь, не хочешь, а приходится.

Из Африки, действительно, почти никогда не возвращались – и это в лучшем случае. Снаряженная Карлом Пятым экспедиция, восемьсот человек, высадилась на побережье Алжира и продвинулась в глубины Сахары на шестьдесят миль. В Испанию вернулось сто пятнадцать человек, больных той болезнью, которую позднее назвали Великой Пиренейской Лихорадкой, унесшей в могилу две трети населения Испании. Это для красоты говорится «в могилу», на самом деле часть умерших удалось сжечь, но большинство послужили пищей для крыс, собак и прочей фауны полуострова. А парижский понос тысяча восемьсот первого года? А лондонская чума тысяча восемьсот сорокового? Московский мор семнадцатого?

Всё дело в том, что в Африке свирепствовали инфекции, к которым туземное население худо-бедно приспособилось, вот как мы к дизентерии или гриппу. Болеем, порой тяжело болеем, но умираем всё-таки редко. Но для чужаков-евразийцев африканские инфекции оказались смертельными буквально. Из сотни человек заболевали девяносто девять, и половина из заболевших умирала в первую неделю, четверть – в первый месяц, и все остальные – во второй месяц болезни.

Вот такое обоснование причины, по которой Африка избежала евразийской экспансии и была предоставлена сама себе.

Тож и с Вест-Индией. Экспедиция Колумба сгинула. Посланная сорок лет спустя флотилия адмирала де Кейроса вернулась в Лиссабон одним кораблем из восьми, и принесла с собой Синюю язву, уполовинившую население Португалии. По счастью, спустя год болезни не то, чтобы теряли силу, а просто исчезали, а то бы Евразия превратилась в совершенную пустыню. Но и случившегося оказалось достаточно, чтобы принять строжайшие карантинные меры. Дальние плавания объявили тягчайшим преступлением. Постройка крупных судов возбранялась даже и в военных целях. Конструкция рыбацких лодок не допускала их выживание уже в пятибалльное волнение. Вот до чего боялись места, откуда не возвращаются. Потому жили скромно. Чай, слоновую кость и индийские пряности доставляли не морем, а сухопутными караванами, и потому тот же чай был воистину царским напитком. Чашка чая из рук императора являла собой великую милость, дающую право на потомственное дворянство. Впрочем, император подданных чаем баловал редко.

Ученые знали, что Земля круглая, что вращается она вокруг Солнца, что к югу от Европы есть большой континент, и к западу от Европы – другой, на карты были нанесены контуры побережья. И всё. Свирепые лихорадки отбили охоту снаряжать экспедиции на счет испанского короля. Встречались отчаянные головы, верившие, что эти лихорадки неспроста, что дальше, в глубинах континента, существуют богатейшие города, в которых дороги мостят изумрудами, тротуары выкладывают серебряной плиткой, а лёд зимой посыпают золотым песком, но уже то, как они представляли себе ледяную зиму в экваториальных областях, заставляло трезвомыслящих людей держаться от авантюристов подальше, а то и кричать слово и дело. Известны, по крайней мере, шесть состоявшихся походов Туда – Стеньки Разина, Васьки Ермака и других лихих голов. Никто не вернулся. Сумасброды не терялись, утверждая, что пропавшие нашли воистину рай и потому просто не захотели возвращаться. Но отсутствие пруфлинков и тогда сводило на нет любые предположения болтунов.

Как жила евразийская цивилизация без Африки, Америки, Австралии и островов Океании? Если в нашей реальности та же Америка сыграла роль предохранительного клапана, области, куда перебралась наиболее активная часть нонконформистов, то в её отсутствии напряжение в Евразии, пожалуй, могло только повыситься до значений, сопровождаемых грозовыми разрядами революций, религиозных войн и войн обыкновенных. Но судьба Евразии, оставшейся без колоний – отдельный разговор. Сейчас речь об Африке.

Африка и Вест-Индия, не говоря уже о землях Южного полушария, оставались белыми пространствами. Евразийские учёные посылали в сторону Чёрного Континента радиосигналы. Никакого ответа.

В конце двадцатого или начале двадцать первого века под эгидой Вселенского Собора была сформирована Первая Научная Экспедиция. Огромный радиоуправляемый дирижабль «Пётр Великий» нёс на своём борту два десятка дронов поменьше, как воздушных, так и сухопутных. Были ещё и дроны водоплавающие. На всякий случай.

И вот под рукоплескания миллионной толпы москвичей и гостей империи, дирижабль покинул эллинг ходынского поля и двинулся к югу с крейсерской скоростью сто пятьдесят вёрст в час. Пересёк море Чёрное, в Царьграде его дозаправили, устранили замеченные в полёте шероховатости, проапгрейдили наземные дроны до версии 3.11 и уже цареградская толпа рукоплескала воспарившему над Босфором воздушному левиафану, символу славянской науки, мира и прогресса.

И вот летим это мы, летим (как водится, в обстановке строжайшей секретности на радиоуправляемом дирижабле находилась тайная команда из пяти человек, включая автора: в пути всякое может случиться, пять пар умелых рук плюс светлые головы никогда не помешают), глядим в стороны и вниз. Миновали Средиземное море. Всё честно: рыбацкие лодки дальше, чем на десять миль, от своего берега не отплывают, хотя и толкуют некоторые ученые о расширении безопасного коридора до восемнадцати или даже до двухсот миль. Показался алжирский берег, а за ним – страшный, неизвестный мир. Мир, куда не ступала нога эксплуататора, работорговца, легионера, миссионера, охотника, геолога (далее продолжайте по вкусу).

Африканские народы, не испытавшие ужасов атлантического капитализма, какие вы? Во что развились, представленные естественному ходу истории?

Ни заводских труб, ни орошаемых полей, ни плотин, ни мостов. Дорог, впрочем, тоже нет.

Мы снизились до двух вёрст. Чистота воздуха изумительна, но мы, покидая кабины (тройная система фильтров), надеваем костюмы биологической защиты, и не зря: анализ забортного воздуха показывает наличие пыльцы. Пыльца, судя по всему, принадлежит неизвестным растениям. Кто знает, они просто растут, или растут в человеке? Хотя здесь солнце палит немилосердно, и лучи его, как в видимом, так и в невидимом спектре, должны разрушать болезнетворные начала – бактерии, вирусы, грибы и прочее. Биолог убежал в лабораторию, запустил аппарат-анализатор.

Мы смотрим вниз. За ночь пролетели пустыню. Странно было лететь над пространством, оправдывающим свое название «чёрный» – нигде ни огонька.

Тем больше волнение.

Африканские леса – сплошной зеленый океан. Мы спустились ещё ниже, теперь до версты. Обнаружили реку и летим вдоль русла. Люди Евразии любят селиться вдоль рек. Если жители Чёрного Континента похожи на нас, можно надеяться на открытие поселения.

Открытие не заставляет себя ждать: на берегу реки мы видим деревеньку, видим людей! Но, Николай Угодник, что это за деревенька! Стоящие на сваях хижины из плетёного тростника. Ни улиц, ни площадей, ни производственных помещений. Полная гармония с природой. Хорошо бы спуститься вниз, поговорить с ними, посмотреть глаза в глаза, но капитан, напротив, поднимает наш корабль на высоту в шесть вёрст. Приборы и с такой высоты позволяют рассмотреть аборигенов, но ракурс не самый удобный.

Мы посылаем малый дрон, но, похоже, даже тихий звук пропеллера заставляет аборигенов насторожиться. Тогда капитан выключает винты, и дрон висит в воздухе, как простой микроаэростат. Наступившая ночь скрадывает его, а сверхчувствительные камеры и микрофоны передают картину ночной жизни деревни.

Она проста: все запираются по хижинам.

Ночью в деревне хозяйничают огромные чёрные кошки, по виду родственные индийским леопардам. В поисках добычи они разгребают кучи мусора, но, не найдя ничего утешительного, пытаются проникнут в хижины, и, видит Николай Угодник, порой успешно: ни огня, ни огнестрельного оружия у туземцев попросту нет.

Дальше мечтайте сами. Мне рамки колонки не позволяют. Разве что роман напишу, «Пять недель на дирижабле «Петр Великий». Суть видна уже сейчас: будучи отрезанной от Евразии, Африка не узнала бы колониального гнёта и осталась бы на той ступени, на которой её застал Ганнона и другие античные мореплаватели. Но свободной от Евразии. А свои царьки – это святое. Хотят, милуют, хотят, казнят, хотят – живьём едят.

Или я ошибаюсь, и Африка, будучи свободной, явила миру не плеяду, а целую галактику учёных, писателей, композиторов, шахматистов, архитектурные шедевры Чёрного Континента потрясали Европу, а смартфоны типа «там-там» позволяли переговариваться со всем миром, не прибегая к помощи операторов связи?

Кстати, готовится вторая экспедиция, на усовершенствованном дирижабле «Екатерина Великая». Для полёта в Вест-Индию. Попробую устроиться историографом. Отсижу карантин на острове Рудольфа, и попробую.

Кто боится Ивана Хлестакова?^{467}

Сегодняшнего школьника «Ревизор» озадачивает. Из-за чего, собственно, переполох? Почему волнуются чиновники? Едет ревизор, и едет. Такая у него работа. Приедет, понюхает, соберёт положенную мзду – и уедет обратно. В Санкт-Петербург.

Ведь в уездном городе, описываемым Гоголем, царят тишь и благодать. Образец для всех остальных уездов России. Чиновники – совершенно невинные люди. Да вот хотя бы городничий, глава административно-полицейской власти. Ну да, у него шуба, у супруги шаль – за счёт купцов. Смешно. Дары чистого сердца, и только. У нынешнего городничего жена возглавляла бы банки и рынки города, дочка – транспорт и коммуналку, и всё – совершенно законно. Миллионами ворочали бы, а тут – шаль. Да за подобное бескорыстие награждать нужно.

Почтмейстер, читающий частную переписку? Сегодня это его прямая обязанность. Пусть не почтмейстера лично, а специально на то назначенных людей.

Про больницы и школы упоминать как-то неудобно. И тогда, и сейчас государство считало их чем-то вроде запятых: ставить положено, но можно и пренебречь.

Судья, Аммос Фёдорович, берущий взятки борзыми щенками, и вовсе чудак. Щенок, он и есть щенок, один стоит другого, спросите у Швейка.

И, разумеется, унтер-офицерская вдова, которую высекли так, что два дня сидеть не могла. Бабы на базаре драку учинили, вот унтер-офицерской вдове и досталось за нарушение общественного порядка. Правда, унтер-офицерскую вдову гражданские власти сечь не имели права. Будь она простой бабой, партикулярной, другое дело. Но всё же – мелочь. В крайнем случае, город штраф заплатит. Ни Кущевок, ни смертных пыток в полицейских участках, ни убийств тех же купцов, не желающих расстаться с бизнесом, за городничим нет.

Инакомыслия за ними опять же не водится. Какое может быть инакомыслие? Все чиновники города – люди верные, не знающие сомнений. Капитал к зарубежным врагам не переводят, недвижимости в стане тех же врагов не имеют, дети живут здесь, в городе. Государя любят всей душой. Если бы Держиморда на пару с Уховёртовым провели бы опрос общественного мнения «ты за царя, сукин сын, или в Сибирь?», уверен, что императору отдали бы сто процентов голосов. От чистого сердца отдали бы. Даже без Сибири. Кого ещё, кроме Николая Павловича, мог представить российский патриот на престоле в тысяча восемьсот тридцать пятом году? Никого не мог.

Ах, да. В вину городничему, казалось бы, можно вменить то, что в городском трактире продавали сёмгу, а в богоугодном заведении Хлестакова кормили лабарданом, то есть треской. Но и треска, и сёмга бывают не только норвежского происхождения. Российские рыбаки тоже дело знали. Да и вообще, в те далёкие времена царь в тарелку подданных не заглядывал. Не до того ему было.

Остаётся одно: война. И судья Ляпкин-Тяпкин, и почтмейстер Шпекин уверены: война близко, потому ревизор и хочет проверить, нет ли где измены. Городничий, правда, сомневается: какая в уездном городе измена, если поблизости никаких чужих государств нет.

Но сегодня нет, а завтра, глядишь, и есть.

Крымская война случилась через семнадцать лет после премьеры «Ревизора». Итог известен. Хотя, подозреваю, не очень-то сегодняшнему школьнику и известен. В общем, так: император Николай Павлович вознамерился освободить братьев-славян, дать им независимость от Османской империи. Чтобы показать, что Россия настроена всерьёз, Николай оккупировал Молдавию и Валахию, и до того бывших под протекторатом России. Турцию он, быть может, и запугал, но подгадили атлантиды, прежде других – англичанка. Воевали, воевали, навоевали следующее: рубль обесценился вдвое, из Бессарабии пришлось уйти, о покровительстве славянам на время забыть, а черноморский флот – то, что от него осталось – затопить и нового не заводить. Погибших со всех воюющих сторон — полмиллиона человек или около того. Половину потеряла Россия.

Но это случилось позже. В тридцать шестом году Крымская война казалась невозможной не только городничему. И потому всерьёз вариант с изменой рассматривали лишь двое: судья и почтмейстер. Может быть, провидцы? Есть у нашего царя всякие люди…

Местоположения города, где волею автора происходит действие, Гоголь не указал. Но по косвенным признакам не исключено, что находится он в Воронежской губернии, которая расположена вполне себе между Санкт-Петербургом и Саратовом, стоит лишь посмотреть на карту искоса. Как раз по пути Хлестакова. Вот он в тягучем чернозёме и застрял. Не в Воронеже, Воронеж всё-таки город губернский. Застрял где-то рядом. В Анне, Борисоглебске или даже в Гвазде. Если описывается наша губерния, тогда ясно, что война совсем не так далеко, как мнится городничему. Рядом война. Совсем рядом.

Но какой с городничего спрос, он думал о своём. Не снимут ли с позором и без пенсии. Не за дело, какое может быть дело. Просто бывает и так: должность городничего понадобилась троюродному племяннику важной персоны. Тут уж подметай улицы, не подметай, высечена унтер-офицерская вдова или, напротив, награждена именными часами с репетиром, значения не имеет. Но из Санкт-Петербурга посылать в неназванный, но явно отдалённый уезд – это слишком. Из губернии другое дело, из губернии может быть. Но в губернии у городничего есть свой человек, Андрей Иванович Чмыхов, который прямо пишет – инкогнито из Петербурга. Следовательно, не тот калибр. Из Петербурга по Гвазде не стреляют.

Как хотите, а рациональных причин для волнений ни у городничего, ни у всей честной компании нет. Есть причины иррациональные.

Первая – фантастическая.

Да, промахнулся городничий. Сам себя запугал. А и немудрено: с виду Хлестаков фитюлька, а ковырни поглубже, вдруг и миллионщик, ногой дверь в любой министерский кабинет откроет. Задавит на улице обывателя, только головой покачает: краску оцарапали. Разве не знал о таких молодчиках городничий? Знал. Знал, что такого в наказание могли отправить на месяц-другой в захолустье, чтобы поостыл, пока волна уляжется.

Фантастический по меркам девятнадцатого века рассказ о том, как ничтожество умоляли департаментом управлять, фантастичен лишь покуда ничтожество оставалось ничтожеством. А если то был человек родовитый, великий князь или императорский племянник – случалось, и управлял. А ну как Хлестаков – незаконный сын Павла Петровича и Анны Лопухиной? Ведь о внебрачных детях Павла Первого ходили слухи, и упорные слухи. Называли то одного, то другого. Можно только гадать, какими подробностями слухи обрастали на пути в провинцию.

И вдруг в профиле Хлестакова городничий видит черты Павла! Как там у Гоголя: «тоненький, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без царя в голове… Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно».

А? Каково? Похож! Если Хлестаков – отпрыск Павла, тогда всё, всё предстанет в ином свете, и хвастливые рассказы о петербургской жизни моментально станут правдивыми. А лёгкость ума с переходом в завирание – это наследственное.

Вторая же причина – страх.

Будучи сам уездной властью, городничий бессознательно боится власти в мировом масштабе, подспудно понимая, что если здесь в его воле высечь унтер-офицерскую вдову, то в столице его самого запросто могут высечь, и хорошо ещё, если только высечь.

«Ревизор» написан и поставлен к десятилетию восстания (путча, мятежа, как угодно) декабристов. Совпадение? Процесс декабристов был у многих на уме, да и вообще в те времена люди отличались памятью и на хорошее, и на плохое. Клубок разматывали тщательно: вслед за злодеями первого разряда препарировали злодеев второго, затем третьего разряда, захватывая родственников, знакомых, однофамильцев. Вот какую измену имел в виду Ляпкин-Тяпкин, прикрывшись войной для цензуры.

Поскольку декабристы были не только князьями и графами, напротив, основную массу заговорщиков составляло дворянство средней руки, вполне вероятно, что среди родственников осужденных оказались и Антон Антонович Сквозник-Дмухановский, и Лука Лукич Хлопов, и Артемий Филиппович Земляника – словом, все герои комедии. Дворянство – штука такая, «все друг другу сыновья или даже крестники». И каждый день городничий гадал: не пришёл ли его черёд держать ответ за троюродных братьев? Вдруг те, к примеру, писали ему письма, сами по себе пустячные, а если посмотреть под определённым углом, то очень даже не пустячные? Выйдет недоносительство, за которое, пожалуй, не казнят, но сослать могут. Вот и живет городничий день за днём в ожидании дознавателя из Санкт-Петербурга, и видит в каждом проезжающем человека с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками. Живёт, не признаваясь в страхе ни семье, ни другим чиновникам. Из суеверия. И только о крысах может перемолвиться. С крысами, впрочем, к Фрейду.

Гоголь, кстати, повторил эту ситуацию, ожидание следствия, во втором томе «Мёртвых душ», и повторил много откровеннее, нежели в «Ревизоре», но до развязки (ареста Тентетникова) не довёл. А если и довёл, то сжёг.

Власть любит быть страшной, хочет быть страшной и умеет быть страшной. Особенно в России. Не зря в гимне поётся «царствуй на страх врагам…» Оно, конечно, так и нужно, пусть враги трепещут, но ведь врагов определяет само начальство. Вдруг и приверженцев – определит? Городничего, почтмейстера, попечителя богоугодных заведений?

Те, кто кричали «доложите Иосифу Виссарионовичу!!!», пока их волокли на расстрел, или даже славили товарища Сталина в процессе такового, покушались на святое. На догмат непогрешимости власти. Если власть указала перстом Вия – «вот он!», оправдываться нельзя. Лучше каяться, авось скидка выйдет – так, или почти так воспитывается население со времён Ивана Грозного, а, думаю, и задолго до него.

Что обидно, скидки если и выпадают, то обманные. Как в магазине: задерут цену втрое, а потом пятнадцатипроцентной сбавкой завлекают. Так и в жизни: пригрозят пятнадцатью годами, дадут двенадцать – надень цак и радуйся.

Посреди мрака в поисках пожизненной гарантии^{468}

Как я радовался, приобретая первый светодиодный фонарик. Так, верно, радовался Чичиков первой мёртвой душе. Я порой воображаю, как это случилось: дорога, холерный карантин, и вдруг у случайного попутчика, штабс-капитана Врублевского, умирает человек. И умирает-то вовсе не от холеры, а просто – напился до поросячьего образа, свалился в лужу, в ней же и захлебнулся. Кабы не карантин, неприятность, и только. А с карантином шутки плохи. К тому же штабс-капитану внимания к себе привлекать никак нельзя: то ли в полковую кассу руку запустил, то ли командирскую жену соблазнил, или, напротив, отверг, в общем, гонятся за ним полковые мстители, возжелав стреляться через платок.

А штабс-капитан не то, что через платок стреляться не хочет, он вообще сторонник все острые проблемы улаживать путём ожидания срока давности. Вот Чичиков и предложил обставить дело так, будто бы штабс-капитан продал ему своего человечка, ну, скажем, за пятьсот рублей ассигнациями (а в действительности наоборот, приплатил рублей пятьдесят), и тогда смерть эта капитана никак касаться не будет. Так и поступили. Ну, а уже потом Чичиков уверил кого нужно, что утонул в луже вовсе не его Петрушка, его Петрушка жив и здоров, утонул же какой-то неизвестный, скорее всего, беспачпортный бродяга, которому лучше бы беспачпортныйм бродягой и остаться. А иначе могут подумать, что через карантин ходит кто попало, тем самым нарушая предписания начальства. Позднее Чичиков придумал Петрушке и облик, и привычки – чтение всяческих книг, и даже неизбывный специфический запах, но это уже было потом. А поначалу он просто светился от радости.

И я светился. Даже и буквально. Ужо, думаю, начну жизнь совсем красивую. Кругом тьма, возгласы «куда идти», да «что делать?» – и здесь я с фонарем. То-то обрадую общество.

Признаюсь, к фонарикам у меня слабость с детских лет. С Кишинёва. Тогда ещё проводились затемнения, то есть учебная светомаскировка. У кого были плотные шторы, те особенно не переживали, но другие, в мирные вечера обходившиеся легкомысленными занавесочками, вынуждены были сидеть впотьмах. А как сидеть, если ждёт книга, выпрошенная на ночь «Аэлита» или «Собака Баскервилей». Керосиновая лампа считалась слишком яркой и светила во все стороны, в том числе и в окно на радость врагу, а вот китайский фонарик на цилиндрических, или, как их почему-то называли, круглых батарейках, был в самый раз. Особенно под одеялом.

Два минуса только было у фонарика: лампочки перегорали довольно быстро, а новые сумей, купи. И батарейки, кругло-цилиндрические, садились тоже быстро, и тоже сумей, купи. Кишинёв конца пятидесятых хоть и столичный город, но с товарами народного потребления случались перебои. Да и денег у дошкольника было, прямо скажу, мало, даром что читал «Собаку Баскервилей».

Потом я из кишиневских дошкольников перешёл в гваздевские школьники, воронежские студенты, тульские и тёпло-огарёвские начинающие врачи, воронежские врачи умеренно опытные – а с батарейками продолжало лихорадить. Да и с лампочками тож. Знающие люди советовали за батарейками ездить в Елец, но в предперестроечные годы предприятие это выглядело сомнительным.

И хотя давно уже нет желания ночь напролёт просидеть над новой книгой, разве что часов до двух, до трёх ночи, но фонарик для чтения – штука практически необходимая. Найти в темноте е-книжку, не наступив на собаку. Или гулять в темноте с собакой, не наступив на книжку. Или не на книжку. Иногда на такое наступишь, что – фу…

В общем, обрадовался я. При мощности светодиодов в один ватт аккумуляторов должно было хватать надолго, а уж самого фонарика – и говорить нечего. Пятьдесят тысяч часов. Да если по пять часов в день, к примеру, пользоваться, то на десять тысяч дней. Почти тридцать лет. Пожалуй, фонарик меня переживет.

Ага!

Я оказался много живучее фонарика. Штук двадцать уже пережил, или около того. То корпус рассыплется, то светодиод перейдёт в стробоскопический режим, а то и просто не загорается, и всё тут.

Должен признаться, что фонарики я покупаю недорогие, за тысячу рублей, а чаще рублей за двести или триста. Советовали купить настоящий, фирменный фонарик, за двести долларов, а не рублей, вон там, за углом, парень продаёт по пятницам, но двести долларов отдать за фонарик сразу мне жалко. Вот кусочками, по десять долларов – другое дело.

И я погрустнел. Опять обманулся в ожиданиях. А ведь пора бы и привыкнуть. Подвохи буквально каждые двадцать шагов, если не чаще. И ведь справляюсь с подвохами: кредитов под два процента в день не беру, деньги под сто процентов в год финансовой компании не несу, в офисные работники без всякого опыта, но с хорошей зарплатой, не устраиваюсь. А как хочется!

Но помню: вторая сигнальная система есть система введения в заблуждение. Потому должен бдить.

Сколько, помнится, встречал я панегириков книгам толстым и тонким. На века, мол, написаны! Никогда не забудем! Бесценный роман прозаика такого-то украсит сокровищницу мировой литературы! Не прошло и тридцати лет – забыли напрочь. И тонкие книги, и толстые. Стыдно вспоминать, хотя я ни хвалебных отзывов, ни, тем паче, величайших романов не писал. Достаточно того, что читал.

Некоторые из тех романов в девяностые годы спешно изъяли из библиотек. Теперь-то, полагаю, жалеют. Зряшный труд. Одни плохие книги списывать, другие покупать. Круговорот халтуры в природе, причём халтуры любого сорта: халтуры потребительской, халтуры творческой, халтуры политической. Всё сшито на живую нитку, но всё притворяется нерушимым, вечным и бесценным. Бесценная жизнь, пожизненная гарантия…

Впрочем, уже и не притворяется. На мобильнике честно пишут, что рассчитан на два года службы. В случае гибели человека во время прохождения службы в армии (работы у станка, выезда к больному), сколько получит семья в поддержку оставшимся? Вот столько и стоит бесценная наша жизнь.

Пора бы и привыкнуть к хрупкости обещаний. Нерушимые союзы, тысячелетние рейхи, единственно верные учения единственно верных учёных, универсальный пятновыводитель и планшетки, с помощью которых дети станут красой школы и надеждой человечества – всё это реклама, цель которой уговорить раскошелиться либо на старый товар, либо на новый. Либо же, если увернуться в силу определенных причин вы не можете, и парень за углом навяжет свой товар силой, создать впечатление, что вам невероятно повезло оказаться в нужное время на нужном углу, хотя из этого угла живым выбраться, возможно, и не получится. Но разве в этом дело?

Человек без футляра: холодно и страшно^{469}

Жил когда-то учитель греческого языка Беликов, и был он примечателен тем, что всячески старался отгородиться от мира. Нет, не так. От мира норовят отгородиться многие, но не о каждом напишет Антон Павлович Чехов. А о Беликове – написал. Может, и не было никакого Беликова, а просто придумал его автор, но вряд ли. Литературоведы перечисляют тех, кто мог послужить прототипом (начиная с брата Ивана), а я думаю, что Беликова Чехов писал с себя. Конечно, не с фотографической точностью, просто перенёс на бумагу свои сомнения и страхи. Да вот хотя бы насчёт женитьбы: серьёзное дело, над которым Чехов размышлял, пожалуй, до последнего дня. Как и Беликов.

Да и вообще… Хорошо существу толстокожему, с копытами, с клыками, да ещё когда слой сала в пядь, как у матёрого кабана, если не привирают охотники. О природных хищниках и не говорю. А худосочным людям даже босиком пройтись трудно. И грязно, и гадко, и стекло битое всюду валяется, бутылки давно никто не собирает. Что ж, упрекать человека, что он на ноги футляры одевает, туфли, кроссовки, сапоги?

А голова? И солнце на неё светит, и дождь, бывает, кислотный льёт, и бьют по ней дубинками или телевидением – как обойтись без хорошего футляра?

Вот и мечтает маленький розовый человечек о волкоустойчивом домике, сложенном из волкоустойчивых камней и снабжённом волкоустойчивыми окнами и волкоустойчивой дверью. Где-нибудь подальше от волков. Лучше бы в Англии, поскольку сказочка-то английская. И пусть себе мечтает, с мечтой как-то легче живётся.

Но футляры, те, что существуют не в мечтах, а на самом деле, ужасно непрочные. Какие волки: мышка бежала, хвостиком задела, футляр и разбился. Все ухищрения Беликова не спасли его при самом пустяковом столкновении с толстокожими (а что Варенька из породы толстокожих, представляется очевидным). Взял и расстроился, а от расстройства умер. Так решили окружающие. Я, впрочем, думаю, что во время падения с лестницы он получил травму, которая и стала причиной смерти. А поскольку вызвал падение толчок в спину (толкнул Беликова, если вспомнить, брат Вареньки), то речь идет о причинении смерти по неосторожности. Человек – существо хрупкое, а толстокожие зачастую чрезвычайно неосторожны по отношению к другим.

Но что делать, если от природы нет ни клыков, ни рогов, ни даже копыт?

Животных спасает узость кругозора. Если отсутствует само понятие «будущее», то и страха перед будущим нет. А настоящее, что настоящее? Ешь травку, жёлуди, китайскую лапшу, что кому положено, жуй – и радуйся.

Хотя хомяки, суслики, пчёлы, все, кто делает запасы на зиму, так ли уж они просты?

Понимание, что наступит следующее мгновение, заставляет к этому мгновению готовиться. Строить дом, в доме минус первый этаж, можно даже минус второй, и запасов, запасов побольше. Только построить такой дом здесь и сейчас способны от силы процентов пять населения. Остальным мешает и нехватка средств, и отсутствие крепости духа. Ну когда его строить, после работы, по выходным? Где? Нет уж, проживу в многоэтажке. Все живут, чем я лучше.

В глубине души многие сознают, что да, планктон, что да, по течению, что да, безвыигрышная лотерея, но что делать? Не погружаться в глубины души, вот что.

Ненадёжность всяческого рода футляров демонстрируется регулярно. То банк лопнет, то туроператор решит, что хватит с него, устал, то работа растает по причине успехов внешней политики, то просто в темноте упадёшь в яму, сломаешь что-нибудь, а больницу-то и закрыли. Сиди в яме и жди, пока само заживёт.

И потихоньку от футляров стали отказываться. Быть может и потому, что на футляры нет средств. Учитель Беликов худо-бедно, а жил в отдельной квартире, имел слугу – многие ли сегодняшние учителя могут похвастаться прислугой?

Привыкли жить налегке. Голышом. Зато с иллюзией, будто теперь-то уж от иллюзий избавились окончательно.

Встретишь, бывало, в судебном репортаже упоминание того, что доказательством преступных намерений подсудимого послужил телефонный разговор двенадцатилетней давности, и думаешь: э! а ведь двенадцать лет назад кем был подсудимый? Ни разу не оппозиционером, а лояльным предпринимателем малой руки, которых в любом райцентре дюжины. Неужели проницательные правоохранительные органы предвидели, что через много лет человек свернёт на кривую дорожку, и сделали прослушивание загодя? Или прослушивали всех предпринимателей от мала до велика из принципа?

Сегодня, когда возможности хранения и каталогизации записей увеличились на порядки, пожалуй, на порядки выросло и число наблюдаемых. И если кто-то в эту секунду посмеивается над каким-нибудь майором или подполковником Ивановосидоровым, то зря: станет через пятнадцать лет (а хоть и через пять) Ивановосидоров Спасителем Нации, и эти насмешки припомнит как самому болтуну, так и всей родне его до седьмого колена.

Но не думает человек о будущем. Не хомяки мы, не суслики, а мотыльки. Гуляешь по бульвару, и отовсюду бла-бла-бла – это народ по мобильникам общается. И не хочешь, а слушаешь. Такое, бывает, услышишь, что не знаешь, и что делать. Поневоле вспоминаешь разговор Достоевского с Сувориным. Напомню на всякий случай. Они рассматривали гипотетический случай: что делать, если случайно услышишь о готовящемся покушении на царя. Идти в полицию, или нет? И оба решили – не идти!

А вот я бы – донёс, нет? В Воронеже цари не живут, но если бы?

Прислушиваюсь к себе, и с ужасом понимаю – донёс бы! Во-первых, я не Достоевский и не Суворин. После этого остальные пункты можно и опустить, но всё же приведу. Итак, во-вторых, сама мысль об убийстве человека, хоть бы и царя, мне противна, в-третьих, мне хорошо известно, чем эти цареубийства кончаются, и, наконец, в-четвертых, копошится подленькая мысль, что царь, узнав о таком деянии, пожалует меня генералом. Можно от литературы.

Пустые мечты? Так это мой футляр – мечтать, и, чаще всего, попусту.

Ладно. Вернусь к реальности. Выплыли сведения о том, что миллионы почтовых ящиков взломаны. Выплыли – и тут же опять погрузились на положенную глубину. Мне кажется, сегодня каждый понимает: ни о какой тайне переписки, будь то почта электронная, обыкновенная или дипломатическая, речи и быть не может. Равно как и о тайне банковских вкладов. Покупку, сделанную электронной карточкой, запросто поставят в вину лет через пять, поэтому топор, вилы и прочий инвентарь двойного назначения я бы покупал за наличные. А то доказывай потом, пиши в кассационной жалобе, что средство для розжига костров, сорок рублей бутылка, я покупал именно для розжига костров, а не для изготовления коктейлей третьего вида.

Именно поэтому не за горами предложение о полной отмене наличных денег с переводом населения на исключительно безналичный расчёт.

Но, полагаю, разговорами и ограничатся: слишком уж привыкли брать наличными. Любителей борзых щенков и прежде были единицы, а уж сегодня, когда с собакой в городе просто некуда пойти, даже Ляпкин-Тяпкин задумается.

За чем стоит очередь?^{470}

Не всякий талантливый человек талантлив во всём. Примеров тому тьма и в истории, и в современности. Пушкин оказался весьма посредственным бизнесменом: надумал издать «Историю Пугачёвского бунта», получил для этого ссуду от казны в счёт будущего жалования, двадцать тысяч рублей, но тираж, три тысячи экземпляров, остался нераспроданным. Пушкин находился в зените славы, имя его на обложке, казалось бы, гарантировало успех, ан нет, не получилось. Одни убытки.

А тут людям приходят сообщение от оператора, мол, так и так, приходите в полночь в салон, купите новый гаджет – и приходят, и покупают. Со страшной силой. Даже бегом. При том, что и старый гаджет не так уж и стар, да и новый не столь уж и нов. Если сравнивать с Пушкиным, то это как купить свежее издание «Евгения Онегина», отпечатанное чуть большим шрифтом с добавлением трёх строк многоточий. А дома на полках у каждого покупателя уже стоят четыре прежних издания.

С Гоголем тоже подобное случилось. Выпуская в свет «Выбранные места из переписки с друзьями», он был уверен, что книга «доставит мне в избытке деньги», однако избытка не случилось. Случился конфуз: Белинский и печатно не пощадил Николая Васильевича, а в знаменитом письме назвал Гоголя «проповедником кнута, апостолом невежества, поборником обскурантизма и мракобесия, панегиристом татарских нравов». Частное письмо чудесным образом стало общеизвестно. Белинский в те годы был флюгером, повелевавшим ветрами. Он не только указывал читателям, чего тем не следует читать (это бы ладно, пусть), он и писателям указывал, чего не следует писать.

Получив нежданный реприманд, Гоголь пал духом, потерял уверенность и в себе, и в близких. Написанное незадолго до смерти письмо Белинского (так принято писать – «незадолго до смерти», реально же Белинский прожил ещё почти год) оказалось гибкой пулей. Не удивлюсь, что и второй том «Мёртвых душ» Гоголь сжёг под влиянием Белинского, да и умер тоже не без оного.

Между тем «Выбранные места…» стоит читать и перечитывать сегодня, в двадцать первом веке. Вроде и крепостное право отменили, и грамотность почти повсеместная, а всё ж нет счастья и покоя как в душе, так и на лице, напротив, в последний год вылезло какое-то ожесточение (какое-то – в смысле «по не вполне ясной причине»), и я даже не рискую читать фейсбук, не приняв перед этим известного успокоительного: люди, которых я и люблю, и уважаю, и талантам которых завидую всем спектром зависти (которая бывает не только чёрной и белой, но и жёлтой, и зелёной, и прочих цветов), вдруг мёртвой хваткой хватают друг друга за горло, норовя придушить, или даже загрызть былого товарища. Страшно, и я, несмотря на принятые заранее меры, спешу спрятаться в книгу, прикрыться шахматной доской или просто прогуляться. Последнее лучше всего.

Чтение «Выбранных мест…», а следом переписки Гоголя и Белинского, погружение в глубины прошлого даёт перспективу будущего. На мой взгляд, не самые розовые перспективы (опять о спектре), но и не угольно-чёрные. Если мы двести лет ходим по кругу, отчего бы ещё не походить те же двести лет? С одной стороны, это довольно тоскливо, с другой – уж лучше ходить по кругу, чем лежать на глубине метр восемьдесят сантиметров от поверхности земли. Во всяком случае, покуда ходишь кругами, есть надежда выйти на новое место. Споткнешься, или павшее дерево перегородит дорогу, или волки погонятся, и поневоле побежишь в неведомый край. Лёжа под землёй никуда не выйдешь наверное.

Можно читать и современных писателей, критиков и просто экспертов, но у Гоголя с Белинским перед ними есть одно неоспоримое преимущество: они неангажированы, не ждут орденка или чина ни от тех, ни от этих. И лайки им сегодня не нужны. И не оглядываются на то, кто их отфрендит. Тогда-то, пожалуй, оглядывались (но превозмогали), а сегодня – нет.

Но увы, трижды увы. Как-то всё выходит, что за Гоголем с Белинским на базар не спешат. За гаджетом спешат, и в полночь ломятся в лавку, а за Гоголем – нет. Хотя тут даже и платить не обязательно, поскольку и Гоголь, и Белинский – общественное достояние. Зашёл на сайт, и читай. По крайней мере, сегодня. Правда, всё чаще и чаще в ответ на клик появляется надпись, что «Доступ к сайту запрещён (зпт) Роскомнадзор (тчк)». Порядок знаков препинания наводит на размышления, но общее впечатление – дежа вю. Уверяю, ни порнографией, ни секретом изготовления зажигательных снарядов я не интересуюсь, хочу лишь почитать тексты более или менее известных людей, которые ещё десять лет назад были прописаны на телевидении. И хотя с телевидения их выписали, но на свободе оставили. И – нельзя!

Я помню песню про кривые ходы, которые роет подземный умный крот, и научился ходить в обход, но кто мешает завтра принять закон об административной, а то и уголовной ответственности за посещение запрещённых сайтов? И примут, если не решат покончить с проблемой радикально.

Если вчитаться, то легко заметить: у Белинского и про Роскомнадзор тоже есть. И у Роскомнадзора про Белинского. Письмо к Гоголю запретили и к печати, и к цитированию, и к самому чтению. Ослушников наказывали не на шутку, дело «петрашевцев» тому подтверждение. Быть может, и потому сегодня народ за Белинским не ломится. За гаджетами готов хоть в полночь, а за Белинским нет. Да и вообще за книгами. Знакомый рассказывал, что в ближайшем гипермаркете, где он работает, есть уголок с дешёвой литературой, преимущественно детективами и фантастикой со стоков. Не то, что не покупают – даже не воруют!

Положим, он преувеличивает. Иногда покупают. Но гаджеты покупают чаще. В чём причина? В том, что в сфере книжного бизнеса управляющие слабее управляющих из сферы гаджетов? Или просто не нужны ни Гоголь, ни Белинский, вот хоть тресни, а не нужны?

Читатели со стажем помнят, как в восьмидесятые годы прошлого века тоже с ночи очередь занимали, чтобы подписаться на приложение к «Огоньку» или иную книжную серию. Иметь в доме книги было престижно тогда, иметь в кармане фирменный гаджет престижно сегодня. Завтра, быть может, стыдно будет выходить в люди без пистолета. Кто попроще, обойдется китайской репликой «ПМ», кто посолиднее, возьмёт с собой «Беретту», крутые парни предпочтут крупнокалиберный кольт под патрон «магнум», а люди утончённые будут в полночь идти в оружейный магазин за Walther PPS LE с кобурой из кожи аллигатора.

Эпидемия М: версия происходящего^{471}

Последние недели в Воронеже то и дело опровергают слухи о начале эпидемии лихорадки Эбола. Ну да, пишут в газетах и говорят с экранов, есть у нас заболевшие студенты из Нигерии и подобных ей стран, но болеют они обыкновенной простудой. А что провели дезинфекцию в общежитии, больнице и поликлинике, так это для общего блага.

В других городах, верно, тоже неспокойно – в смысле измышлений и слухов. Синематограф в России популярен, а фильмов про страшные эпидемии немало. Поэтому то там, то сям появились публикации о том, что вирус Эбола России не страшен. У нас не Либерия. И санитарная культура повыше, и с канализацией получше, а ещё есть санитар Мороз, который придёт, и все неприличия, которые кто-то кое-где у нас порой в лифтах, подъездах и подворотнях устраивает, заморозит в камень. Вместе с вирусом.

И это радует. Хотя Глубинный Скептик, которого я подхватил, когда тонул в Чёрном Море летом шестидесятого года (история давняя и к делу не относящаяся) зудит, напоминая о статьях в центральной печати восьмидесятых годов прошлого века, посвящённых эпидемии СПИДа. Нашему народу СПИД не страшен, поскольку ни гомосексуализма, ни наркомании как массового явления, в стране нет, и вообще, на свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия, потому люди могут спать спокойно.

И спали.

Но, как оказалось, всё было не просто. И наркоманов сыскалось изрядно, и гомосексуалистов тоже, и мороз не помог, и даже бесплатная раздача волонтёрами шприцов и презервативов (акция «колитесь и …» ну, сами понимаете) не оказала ожидаемого действия. Или оказала. Растет число зараженных вопреки заверениям, прогнозам и ситуации в Западной Европе, которую патриоты иначе, чем Гейропой не зовут. Вот странно: Гейропа там, а СПИД растёт здесь. Не иначе, происки и подтасовки. Но вдруг и вирус Эболы окажется столь же коварным?

Не удивлюсь, если скоро в аптеках окажутся в продаже инновационные препараты, разработанные отечественными учёными и рекомендованные для профилактики Эболы. Может, уже продаются, да я прозевал. Надо будет поспрашивать.

Перечитывая истории различных эпидемий, замечаешь, что каждая эпидемия физическая, эпидемия, в основе которой находится вирус, бактерия или иной микроорганизм, почти всегда сопровождается эпидемией ментальной, эпидемией, которая болезненно преобразует психику населения. Обыватели, до того пребывавшие в безмолвии по причине благоденствия, становились возбужденными, и активно занимались поисками виновных в распространении мора. Ловили и били смертным боем врачей, студентов, евреев, одиноких женщин, почтальонов, евреев, служителей карантинных постов, католиков, грамотеев, водоносов, евреев…

И не только в какой-нибудь Малой Подколзинке, а и в столицах били, били, били. Хорошо, если находился смелый и решительный государь, который, накинув шинель на плечи, мог выйти на площадь и гаркнуть «Вот я вас, сволочей!» – и народ моментально возвращался в безмолвие.

А если нет? Если государь прятался за стенами, или, того хуже, прихватив пожитки или без оных, бежал в сопредельное государство?

Но ещё больше меня занимают эпидемии, когда ментальный фактор в наличии, а материального нет. То есть ни чумы, ни холеры не наблюдается, а массы людей ведут себя, как поражённые недугом. В данном случае – недугом умственным. Взять хоть плясунов. В средние века тысячи людей составляли пляшущие цепочки, заполонявшие целые города и откалывающие такие антраша – не каждый танцор сумеет. Под музыку и без неё. Попляшут в Кёльне городе – пойдут в Страсбург. Или в Прагу, где, собственно, и стоит собор Святого Вита, очень красивый, особенно ночью (увижу ли вновь?). Или в Мадрид, где танцевали тарантеллу, причем танец считался и признаком болезни (тарантизма), и способом избавления от неё. Но пляски – ничего. Попляшут, и перестанут. Или переведут на коммерческие рельсы, получив в итоге аэробику.

А вот флагеллантство – от него следует держаться подальше. Брали кнуты и пороли себя и тех, кто окажется поблизости, пороли всерьёз, до мяса. Так что тарантелла после этого невинная забава.

Были и иные эпидемии, и отнюдь не только в средние века. К примеру, эпидемия смехачества в Танганьике тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Стоило туристу ранним утром, идя на рыбалку, показать туземцу палец – и всё селение покатывалось со смеху. Уже и уберёшь палец, и уйдешь на озеро порыбачить, на закате вернешься – всё лежат, смеются. Сил нет, а ножкой дрыгают.

Крамольные мысли приходят в голову. Марксизм, конечно, наука серьёзная. Всяко солиднее, чем побасёнки ни о чём, которые пытаются навязать обывателю сегодня. Мол, всё плохое в мире происходит по воле Подкроватной Буки. Такие определения и постулаты, как классовый антагонизм, борьба угнетаемых с угнетателями, присвоение прибавочной стоимости, захват земельной ренты, необходимость создания партии – всё это сегодня предано анафеме. Нет, сегодня иначе: на этой стороне реки наши, на той – чужие. Наши – умные, красивые и добрые. Чужие – глупые, уродливые и злые. И, конечно, злые и глупые спят и видят, как покорить добрых и умных. Вот и весь курс политических наук двадцать первого века для населения. Мне он кажется слишком уж простым. Но если населению нравится, что ж, так тому и быть.

Вернусь к марксизму. Вполне возможно, что и классовый антагонизм, и роль партии, и «верхи не могут, а низы не хотят» – объективные истины. Но вдруг для революции требуется дополнительный фактор, а именно ментальная эпидемия (назову её для наукообразности эпидемией М)? Стоит вспомнить, что в разгар революции планету Земля поразила эпидемия испанки. Не будь испанки, как знать, вдруг да и удалось бы Антону Ивановичу Деникину взять Москву, а России стать центристской республикой или конституционной монархией?

Или знаменитый тридцать седьмой год: что, если тотальная шпиономания объясняется не только и не сколько политической обстановкой, а преимущественно ментальным нездоровьем населения, и призывы «ищи в соседе по коммуналке врага» пали на благодатную почву? Обидно, да? Хочется чувствовать собственное величие, пусть это даже величие злодейства, а тут подсовывают какую-то болезнь.

Но проверить стоит. Возможно, причина эпидемии М кроется в вирусе, встроенном в геном. Под влиянием каких-либо причин – внешней инфекции, вспышки на Солнце, временном разломе, гравитационном шоке и т.п. вирус активизируется, туннелизируя сознание и – вуаля, извольте получить мировою войну, революцию или битломанию. В зависимости от уровня социального иммунитета.

Таблеток против эпидемии М у меня нет. Полагаю, стоит вернуться к дедовским рекомендациям: умеренности в еде и питье, физзарядке, обтираниям и обливаниям холодной водой. Стоит избегать праздности, уклоняться от посещений мест скопления людей, проявлять разборчивость в выборе газет, телевизионных каналов и Интернет-ресурсов. Очень помогает чувство брезгливости. Если оно у кого-то ещё сохранилось.

Теледум (фантазия былых времён)^{472}

Однажды погожим осенним днём, когда лето ещё не решилось окончательно отступить, а зима только строила планы атаки, Константин Эдуардович Циолковский пришёл к Дмитрию Ивановичу Менделееву. Время подгадал, чтобы после обеда попасть: Дмитрий Иванович после обеда добрее становился.

Пришёл, лакей провёл его в гостиную.

Константин Эдуардович шаркнул ножкой и говорит:

– Вот, Дмитрий Иванович, я тут одну штукенцию изобрёл.

– Опять, поди, цельнометаллический дирижабль, Константин Эдуардович?

– Нет, поменьше. В кармане умещается. Как вам, быть может, известно, по причине слабости слуха я лишён возможности пользоваться телефоном.

– Сочувствую…

– Да и денег нет, компания втридорога дерёт только за сам факт наличия проводов в квартире, а говоришь ты, молчишь, никого не касается.

– Что ж… Дело новое, средства потребны огромные, да и оператор связи с царём на охоту ходит, через собак породнился…

– И поэтому я изобрел приспособление для передачи и приема мыслей на расстоянии. Совершенно без проводов, – и Циолковский достал коробочку размером с пачку папирос «Зефиръ».

– То есть изобрели особый телефон?

– Нисколько не телефон, поскольку ни слушать, ни говорить тут не нужно. Тут нужно думать, и потому я назвал своё изобретение «Теледум».

– И он действует?

– Действует. Достаточно приложить корпус «Теледума» к височной части головы и мысленно, повторяю, мысленно представить адресат, а потом опять же мысленно, чётко и внятно к нему обратиться, как адресат тут же воспримет посылаемую ему теледуму.

– В самом деле?

В ответ Циолковский молча прижал коробочку к виску.

– «Цельнометаллический дирижабль есть вернейшее средство покорения пространства»… – произнёс Менделеев и рассмеялся:

– Это вы, батенька загнули. Такие утверждения требуют доказательств.

– Я бы и доказал, отпусти мне казна средств на изготовление прототипа.

– Ладно, не будем возвращаться к старым спорам. А на каком расстоянии действует ваш телефон, простите, теледум?

– У меня не было возможности провести опыты, но теоретически дистанция не ограничена.

– И в другой комнате я услышу ваши мысли?

– Что в комнате, я полагаю, и на Луне услышите!

– Луна далеко, а вот комната рядом, – Менделеев из гостиной переходит в столовую.

– «Дмитрий Иванович, прикажите подать чаю» – раздался его голос. – А если ещё дальше?

– Извольте.

Менделеев, закрывая за собой двери, прошёл в кабинет.

– «Дмитрий Иванович, так как же насчёт чая?» – теперь его голос был едва слышен. – «Можно с бубликами, сахаром и маслом».

Спустя минуту Менделеев вернулся в гостиную.

– Как я вижу, мыслепередача здесь односторонняя. Вы можете передавать мне свои мысли, а я вам нет.

– Это только потому, что теледум у меня в единственном экземпляре. А если бы второй был, один у меня, другой у вас, мы могли бы обмениваться мыслями вот так, как сейчас разговариваем. Причем, повторю, на любом расстоянии. Вы здесь, в Санкт-Петербурге, а я у себя, в Калуге.

– Это было бы замечательно. Но почему вы захватили только один аппарат?

Циолковский потупился:

– Жалование, понимаете, ничтожное, целый год искал средства на один аппарат.

– Так ведь царь говорит, что учителям теперь платят по-царски. Рублей триста в месяц, а то и пятьсот.

– Какое! Двадцать два рубля сорок копеек. И то, пока получишь, душу вытрясут: «Боже, Царя храни» каждое утро школу петь заставляют, отчёты ежедневные, отчёты еженедельные, отчёты ежемесячные – о нравственном росте подведомственных учащихся. Да ещё три рубля ежемесячно собирают на комиссии всякие – стол проверяющим накрыть, адрес поднести, пыль в глаза пустить.

– Прискорбно, прискорбно. Но это, допускаю, в одной Калужской губернии временные трудности, а в других процветание, – поскучнев, сказал Менделеев.

– Уж не знаю, как в других, а только средств на второй аппарат у меня нет. Мне бы от Академии Наук вспомоществование рублей хотя бы в пятьсот, я бы тогда представил два или даже три действующих образца. Потом, с переходом на массовый выпуск, цену можно будет снизить вообще рублей до двадцати за теледум.

– Вы позволите? – Менделеев протянул руку, в которую Циолковский поспешно вложил аппарат.

– С одной стороны, пятьсот рублей для академии не такая уж непомерная сумма. С другой – время неподходящее. Рецессия, экспортные цены падают, импорт дорожает. Царь Ливадию переустраивает, хочет из Крыма подобие Африки сотворить. Чтобы крокодилы, слоны, жирафы бегали. Опять же промышленники деньги просят на освоение Китая, черногорки тоже на миллионы рассчитывают (но это между нами), в общем, деньги будут, но не ранее семнадцатого года. До той поры придётся терпеть. Или искать мецената.

– Есть тут пяток меценатов. Один из Германии, другой из Северо-Американских Соединенных Штатов, третий, ясно, англичанин, четвертый француз, а пятый не то китаец, не то японец, я их всё время путаю.

– С иностранцами вы осторожно. Они, иностранцы, наобещают с три короба, изобретение присвоят и скажут, что так и было.

– Я осторожен…

– Да и жандармы наши начеку. В измене обвинят, сошлют в Сибирь шиншилий добывать, и тогда, поверьте, ваша учительская жизнь в Калуге раем предстанет.

– Я верю.

Дмитрий Иванович со всех сторон рассматривает теледум.

– Коробочка ваша, похоже, непрочная, гнётся?

– Не должна, Дмитрий Иванович. Я её из экономии оловянной сделал, но всё же с чего гнуться? Не гвозди ведь забивать придумана.

– А вот мы попробуем… Ладно, а если так? – Менделеев зажал теледум дверью и навалился всем телом:

– Видите! Согнулся!

– Но ведь это же аппарат умственный! Штука тонкая, рассчитанная на деликатное обращение!

– Нет, нет, и нет! Идите и поработайте с вашей коробочкой. Добейтесь настоящей прочности, тогда и поговорим.

Циолковский забирает искорёженный теледум и уходит. О чём он в это время думает, неизвестно.

Менделеев глядит ему в след, потом смотрит на дверь:

– Ах, какую дверь попортил! Людовик Четырнадцатый! Рублей в триста ремонт встанет! Чего не сделаешь ради науки! Ладно, пора на заседание правления Шведско-датско-русского телефонного общества…

(Автор напоминает, что вышеприведённый текст не более, чем фантазия. Менделеев, Циолковский и Царь суть вымышленные лица, не имеющие ничего общего с реальными историческими фигурами)

Альтернативная служба: фантазия на темы будущего^{473}

Невидимую черту между современным обществом и обществом ближайшего будущего пересекли неощутимо. Просто утром объявили, что отныне и навечно Земля стала ассоциированным членом Галактического Содружества. Со всеми вытекающими последствиями. Правда, какие именно последствия, и откуда они будут вытекать, не сказали, ограничившись бодрым заверением, что «хуже не будет».

Действительно, обыватель поначалу ничего и не почувствовал. Галактическое Содружество во внутренние дела Автономии Земля (так отныне на политической карте именовалась планета) не вмешивалось. Формы правления, хозяйствования, культура, спорт, образование, здравоохранение, народное искусство и искусство элитарное – всё оставалось в ведении соответствующих институтов нашей планеты. Хотите выборы раз в четыре года? Извольте. Хотите пожизненного президентства – да пожалуйста. И не докучайте более с пустяками.

Сторонники теории заговора, однако, были настороже. Ждали. Вот-вот начнут качать с Земли воздух, воду, нефть, газ, шиншилий, а то и ядро целиком вылущат, взамен подсунув всякого рода дрянь. Некоторые даже клялись, что видели уходящие к звёздам трубопроводы, по которым нашу планету покидали ценные ресурсы. Показывали фотографии, на которых либо нельзя было разглядеть вообще ничего, либо ничего из заявленного: ни неба, ни труб. Либо же и небо, и трубы присутствовали, но это были трубы котельных, заводов и прочих вполне земных объектов.

Однако период ожидания длился недолго: Галактическое Содружество издало указ о введении на Земле всеобщей воинской повинности, по которому всякое существо мужского пола обязано было отслужить на благо Галактического Содружества два земных года по достижении двадцати одного земного же года. Служба же в армиях земных не учитывалась и в зачёт не шла. Для пацифистов и иных категорий землян вводилась альтернативная служба: это когда за себя в армию посылался охотник, в смысле – доброволец, уже отслуживший в Галактическом Содружестве.

Поскольку перед первым призывом, намеченным на первое февраля две тысячи пятнадцатого года, таковых не оказалось, служить пошли все. И дети министров, и дети миллиардеров, и немощные, и даже альтернативно одарённые в умственном плане. Спрятаться ни на личной яхте, ни в стенах Канатчиковой дачи не удалось никому. В полночь по Галактическому времени (которое отличалось от московского на один час к востоку) все призывники исчезли из мест своего пребывания, тем самым положив конец сомнениям о существовании Галактического Содружества в принципе. А сомнения были, поскольку само Галактическое Содружество проявляло себя лишь пиктограммой на телеэкране, а тексты от имени ГС читали обыкновенные земные дикторы или их е-модели (в случае России это был Левитан).

Следует отметить, что служба в армии Галактического Содружества была если не добровольной, то и не бесплатной: военнослужащие или члены их семей, указанные в заявлении призывника, получали определённые суммы, которые, как подчёркивалось, были одинаковыми для всех, будь призывник из Нью-Йорка, Бергена или отдалённого памирского аула. Правда, существовало одно «но»: поскольку Галактическое Содружество не выставляет свою валюту на биржу, и даже неизвестно, что собой представляет эта валюта, расчёт шёл через правительства стран, чьими подданными оставались призывники, а уж как эти правительства распределяли полученные суммы, дело третье. Известно лишь, что призывник Бергена получал жаловании на сорок процентов больше, чем призывник Детройта, а о том, получал ли что-нибудь призывник памирского аула, знали лишь его близкие. Никто, впрочем, не жаловался.

Ах, да, для жителя воронежской области сумма, по заявлению министра обороны, составила сорок две тысячи триста шестнадцать рублей, а то, что жёны или родители призывников получали впятеро меньше, то не вина министерства. Деньги перечислены, а куда ушли, туда и ушли. Возможно, проблемы в нецелевом использовании средств, но, в любом случае, деньги остались на Земле. Замминистра по финансам публично пообещала отчитаться в каждой полученной от инопланетян копейке, но лишь после того, как её запланированному ребёнку исполнится двадцать один год, до той же поры у неё буквально нет ни одной свободной секунды. Мать есть мать.

В течение двух лет земляне гадали, как будет происходить демобилизация: вернётся ли солдат в место призыва, или как? А если он в это время ехал на поезде? Летел в самолёте? Да просто занимал гостиничный номер с девками?

Последовали разъяснения: демобилизованные будут размещены в специальных пунктах-демобилизариях, устроенных Галактическим Содружеством в местах постоянного проживания демобилизованных от уезда и выше.

И точно: в полночь первое февраля семнадцатого года за одно мгновение на площадях, пустырях или пустынных улицах возникли шатры, из которых повалили молодцы в форме. Форма как форма. Береты красные. Но в шатрах плюс двадцать, не замёрзнут.

Посмотрев по сторонам, они начинали расспрашивать прохожих, где они, да как они здесь оказались.

Выяснилось, что никто, ни один человек о прошедшей службе не помнит ничего. Вот он поднимает стакан водки на проводах – и вот он стоит в шатре посреди рамонской площади среди десятков демобилизованных. Два года выпали напрочь.

Спешно собранные медкомиссии не углядели следов ранений. Демобилизованные вернулись в том же виде, в каком призывались. Даже лучше. Близорукость, косоглазие, кариес и энурез остались где-то на просторах Галактического Содружества. Впрочем, ни развитой мускулатуры, ни необыкновенных навыков, ни спасительных рефлексов выявить не удалось. Впечатление, как сказал один эксперт, пожелавший остаться неизвестным, будто эти два года они занимались канцелярской работой, но сидели на хорошей диете. Возможно, даже на хлорелле.

Потом, правда, воины начинали вспоминать, как брали Чёрную Крепость, как помогали Сталину в борьбе с предателями, как выручали принцесс из драконьего заточения, но спрос на подобного рода мемуары был исчерпан ещё десять лет назад.

И всё бы хорошо, только вернулись не все. Пять процентов призыва, по словам представителей Галактического Содружества, продолжили службу на контрактной основе, о чём и уведомили соответствующие органы своих стран по форме 286 ГС.

А что, можно и контрактником служить? Ещё как можно, ответили представители ГС. Практически без ограничений. Потихоньку пойдут звания, а спустя двадцать пять лет военнослужащий становится полноправным гражданином ГС

А деньги?

А деньги, покуда не станете полноправными гражданами Галактического Содружества, будете получать здесь, на Земле. Ну, и суточные на повседневные расходы в галактической валюте. Много суточных? Много не бывает, но вообще-то в самый раз.

Тут-то всё и началось.

Сразу в трёх чтениях был принят «Закон о несостоятельных должниках», по которому лицо, задолжавшее свыше определённого предела и не вернувшее долг в срок, помимо его воли можно призывать на службу в войска Галактического Содружества на срок, обеспечивающий погашение задолженности. Для этого всего-то и нужно было заполнить заявление на гербовой бумаге Галактического Содружества, приложить копии документов, доказывающих существование долга, сложить в коричневый конверт и бросить в специальный ящик, установленный у входа в каждый райвоенкомат. И всё. Прячься, не прячься, ты в армии, парень.

Далее был создан контингент этих самых несостоятельных должников. Ну, это-то просто: миникредиты на любые цели. Взял двадцать пять тысяч на скутер или телевизор, а через полгода должен уже миллион. А миллион рублей – тот самый порог, после которого воленс-ноленс, а ступай в армию по заявлению заимодателя. Конечно, микрозаймы – приманка для легковерных. А вот от задолженности по квартплате, задолженности по налогам на движимость, недвижимость и интеллектуальную собственность (законодательный шедевр!), от задолженности за озеленение, дератизацию и борьбу с тополиным пухом уйти не мог ни один гражданин, особенно после того, как ввели солидарную семейную ответственность до четвёртого колена. Частные конторы выкупали долг, от своего имени посылали должника на службу, а плату за нее забирали как на погашение долга, так и себе за хлопоты.

Впрочем, так было в России. Говорят (точных данных у меня, понятно, нет), что Северная Корея, помимо обязательной службы, не дала Галактическому Содружеству ни одного солдата. А некоторые страны, наоборот, контрактную службу в армии ГС вписали в Книгу Законов и Понятий как почётную обязанность подданного. Все доходы, разумеется, шли в фонд правителя, как бы он не назывался, Великим Гением, Отцом Разума или же Дающим Жизнь Каждому.

Поначалу ситуация в глаза не бросалась, поскольку нужно было достичь двадцати одного года, потом отслужить срочную, и только затем, попав в сети кредиторов или налоговой службы, уйти на бессрочную службу ГС. Потому что как-то так хитро получалось, что солдат служил, а долг рос: проценты на обслуживание, проценты за погашение, проценты за ведение…

Но к двадцать пятому году двадцать первого века случилось то, что описывается, как гендерная революция: на десять женщин двадцати – тридцати лет приходилось два и две трети мужчины.

Дума быстренько приняла закон о многоженстве, как исконно русском укладе (вспомнили даже князя Владимира), но законом сыт не будешь. То есть не сыт, но… Надеюсь, вы поняли.

О том, что было дальше, расскажу в другой раз. Если позволят обстоятельства.

Клады наших кощеев^{474}

Декабрь сорок второго в Сталинграде выдался невесёлым. Чувство удачи, везения и могущества, которое было вернулось летом, исчезало на глазах. Самые прозорливые, пожалуй, уже понимали: Сталинград для них волчья яма, ловушка, из которой выхода нет. Понимали, но помалкивали: свой же брат солдат и донесёт Куда Надо. Немецкий агитпроп, стараясь представить чёрное белым, изощрялся на тему мирового заговора, целью своей поставившего порабощение Европы и передовых народов Азии.

Возглавляли мировой заговор, понятно, жидовствующие янки, первыми их пособниками были себялюбивые англичане, а русским, белорусам и прочим народам СССР отводилась роль пушечного мяса, все они должны были сгореть в пламени войны, развязанной олигархами-эксплуататорами во имя своекорыстных интересов. Ну, а Германия, сплотив вокруг себя свободолюбивые нации, билась за лучшее будущее человечества, и исход битвы мог вызвать сомнение лишь у предателей, трусов и паникеров, польстившихся на сребреники заокеанских выродков.

Агитпроп второго порядка, а именно – пресса оккупированных (в терминологии самих агтипроповцев – освобожденных) территорий тщательно переводили передовицы немецких газет, а на третьих или четвертых полосах давали волю собственному творчеству, разумеется, в отведенных пределах.

Писали заметки о славных немецких солдатах, делящихся пайками с брошенным Советами на погибель гражданским населением, о добрых немецких докторах, спасающих русских детишек от дифтерита, аппендицита, скарлатины и бронхита, и, разумеется, о величайшем гении, поднявшим Германию с колен и сделавшей её непобедимой: «когда мы говорим Гитлер, подразумеваем Германия, когда говорим Германия, подразумеваем Гитлер».

Творчество журналистов, сотрудничавших с оккупационным режимом, есть вещь прелюбопытнейшая, но для широких кругов малоизвестная. А ведь было, было. На захваченных территориях тут же возобновляли работу местные издания, иногда поменяв названия, а иногда и нет. Газетные тиражи порой шестизначные. «За Родину» (Псков), «Новый путь» (Смоленск), «Донецкий вестник» и т.д. Порой и кадры оставались прежними от редактора до фотографа. Ну, и писали, как привыкли, приспосабливая прежние лозунги, передовицы и стихи к новым реалиям. Дело нехитрое, только платите.

Платили, кстати, так себе. Оккупационными марками.

Но и солдаты германской армии, и жители оккупированных территорий цену газетам знали. И до войны, и во время войны, и после войны одни читали между строк, другие всё подряд, третьи вообще ничего не читали, а использовали газеты больше для бытовых нужд.

Речь сейчас не о газетах. В преддверии Рождества и Зимней Грозы (операции по деблокаде гитлеровских войск) считалось необходимым поднять боевой дух войск. Как? Газеты, конечно, штука нужная, но куда веселее солдату, когда в кармане пачка денег, а на груди блестит медаль. Вот и послали в Сталинград самолет, который вёз жалование целой армии за три месяца, а также ящик с железными крестами и дубовыми листьями. Но самолет, вылетев из пункта Х, в пункт С не прибыл. Видно, был сбит по дороге. Или сам свалился. Некоторые даже полагали, что летчики решили сдаться в плен, а так это было, нет, кто знает.

Во всяком случае, солдаты и офицеры остались без жалования. Честно говоря, оно им было и ни к чему: немецких магазинов в Сталинграде не было, равно как и других, а что можно было взять силой, силой и брали. Опять же кто поумнее, переписывали денежные аттестаты на родных. Но командование решило порадовать и рождественской премией. И – профукало эту премию. Потеряло. Расстроились солдаты столь явным проявлением неспособности командования выполнить поставленные цели. Знали бы они, что будет с ними дальше…

Я, впрочем, думаю, что многие знали, но гнали это знание прочь. Не всегда ведь знание – сила. Ну, знает рядовой Шмидт, что русские вовсе не трусливые слабосильные идиоты, а Гитлер вовсе не величайший гений всех времён и народов, знает, а что может сделать?

Но это – нулевой цикл повествования. Первые три странички романа. Говоря языком специалистов – экспозиция.

Основное действие развернётся знойным летом две тысячи десятого года. Сушь. Жара. Мелеют реки и озера. И вот в одном пересохшем болотце в трехстах километрах от Волгограда и пятидесяти от ближайшего уездного центра обнаружили самолёт, судя по всему, пролежавший здесь со времен второй мировой войны. Об этом свидетельствовал характерный крест на фюзеляже и надпись готическим шрифтом «Der Schwarze Prinz». Ясно, что это был тот самый пропавший самолёт с воинским жалованием. То есть ясно читателю. Сами же герои романа, студенты-биологи на практике, о войне имеют знания приблизительные, а о пропавших сокровищах и вовсе ничего не слышали. О сокровищах Стеньки Разина слышали, а об этих – ни полслова.

С трудами и смекалкой они вскрыли самолёт, попугались скелетов в немецкой форме (в болотах, в отличие от рек, тем более, морей, тела сохраняются долго) и нашли клад. Сундучок с крестами и листьями. И бочонки, полные золотых рейхсмарок.

Стоп. Ври, да знай меру.

До сих пор я прямо ли, косвенно, а описывал историю, случившуюся в Крымскую (Восточную) войну тысяча восемьсот пятьдесят третьего – пятьдесят шестого годов. Во время знаменитого шторма четырнадцатого ноября пятьдесят четвёртого года у берегов Балаклавы потонуло множество судов, среди которых был и HMS Prince с грузом необходимых для армии вещей.

Но прошло время, и HMS Prince превратился в «Чёрного принца», а к грузу обмундирования и снаряжения добавились бочонки с золотом, жалование армии. Суммы варьировались в зависимости от фантазии. Куприн не без иронии называет сумму в шестьдесят миллионов рублей золотом. Другие были скромнее, но в любом случае речь шла о тоннах.

И вот в декабре тысяча девятьсот двадцать третьего года приказом ОГПУ за номером 528 была сформирована Экспедиция подводных работ особого назначения (ЭПРОН). Золото искали всерьёз. Правда, не нашли. Скорее всего, его и не было. С чего вдруг решили, что оно там есть?

Но доставать старые деньги, деньги девятнадцатого века, смысл был. Золото, серебро – они и сегодня в цене.

А вот деньги века двадцатого… Что делать моим студентам с миллионами рейхсмарок, если допустить, что они были прекрасно упакованы и сохранились? Коллекционерам разве продать? Но столь ли велик спрос на рейхсмарки, или даже оккупационные марки? О монетах и речи нет, в войну рехсмарки чеканили из цинка и алюминия, металлов не самых дешёвых, но до золота не дотягивающих, и много не дотягивающих. Самолёт ими вряд ли грузили.

Потому для интриги придётся придумать какой-нибудь загадочный артефакт. Маршальский жезл, который был послан Паулюсу. Именно на жезл, а не на Паулюса возлагал надежды Гитлер, говоря, что немецкие маршалы никогда не сдаются. Может, это и не жезл был вовсе, а Гунгнир, копьё Одина. Или фрагмент этого копья. Далее история может идти двояко: путём мистическим, всякая нацистская оккультика сегодня в моде. И путём приключенческим: копьё Одина, как археологический предмет, и безо всякой чертовщины представляет собой исключительную ценность.

А деньги, что деньги… Сегодняшние деньги в значительной степени есть психологический феномен, не более. Возьмите билет банка России, у кого какой случится. Какие-то буквы, какие-то цифры, обозначение номинала и сообщение, что «подделка билетов Банка России преследуется по закону». Всё. Почему вы (мы, я) решили, что эта бумага обладает ценностью? Где вы видите хотя бы намёк на обязательства обменять её на золото, серебро или даже на цинк с алюминием? Ценность рубля есть исключительно субъективное ощущение индивидуума, которое пресекается в любую минуту, которую сочтёт выгодным государство.

Государства – как гипнотизёры. Есть посильнее, есть послабее. Они, гипнотизёры, могут подтрунивать друг над другом, могут даже ругаться поносными словами, но истинную цену их умению покажет эстрада, в случае денег – обменный курс. Если за бумажку государства А дают сорок бумажек государства Б, ясно, чья гипнотизерская сила лидирует, а чья отстаёт на третий круг. И тут опять два решения: либо тренироваться в престидижитации и гипнозе (сколько уж тренируются, тренируются, а толку никакого), либо вернуть деньгам реальную стоимость хоть в золоте, хоть в квадратных метрах земли, хоть в спичках.

Выберут, конечно, третье: оставят всё, как есть.

И это бы неплохо. Плохо, что как есть – не получается. Изменения видны невооруженным глазом. Загривок чувствует конфискационно-деноминационную реформу.

А советы, о том, как сберечь деньги, если посмотреть сухой остаток, сводятся к тому, что следует разменять крупные купюры на мелкие. Или наоборот. Результат равнозначен. Всё будет хорошо.

Обнищание как тормоз космической экспансии^{475}

Путешествуя по векам и странам, хотя бы с помощью дивана и домашней библиотеки, постоянно узнаёшь что-то новое, пусть и не обязательно полезное в домашнем хозяйстве. А иногда и полезное. Как развести огонь и приготовить свежеубитого фазана без помощи спичек и зажигалок. Какие части слона наиболее вкусны. Какие способы общения с воротилами биржевого рынка наиболее эффективны в Северо-Американских Соединенных Штатах. И тому подобное.

Возникает, правда одно «но». Если старые книги снабжались обильными комментариями, иллюстрациями и предисловиями, из которых можно было узнать взгляды современной марксисткой науки на проблемы колониальной политики Франции середины девятнадцатого века, то книга сегодняшняя зачастую представляет лишь авторский текст, и не более того. И приходится, к примеру, читая «Трех Мушкетеров», самому переводить ливры в экю и пистоли. Оно, конечно, неромантично, как-то по-бухгалтерски, но и сам Дюма, и его герои отводят деньгам немало места на страницах романов, так отчего бы и не посчитать. Опять же в старых изданиях романов о капитане Гаттерасе, Робинзоне Крузо и тому подобных чрезвычайно подробно описывались разного рода снаряжение и провиант, сколько фунтов пороха, пуль, топоров и ножей хранилось в каждом сундуке, выброшенном штормом на берег необитаемого острова. То есть читателя брали в плен реальности: смотри, у нас всё честно. Топор был в сундуке, а третий бочонок пороху подмок, потому пришлось на выстрелах экономить и для мелкой дичи изготавливать лук и стрелы – с подробным описанием процесса.

Лук и стрелы – ещё ничего, а вот когда в «Таинственном Острове» Жюль Верн описывает получение и использование больших объёмов (десять литров) нитроглицерина – верить не стоит. Правда, сайт, на котором описывались ошибки писателя и способы их исправления, вдруг оказался заблокированным: «Доступ к сайту запрещен, Роскомнадзор».

И правильно. А вдруг получится? Десять литров нитроглицерина разнесут вдребезги и незадачливого химика, и полквартала вместе с ним. Ну, не полквартала, но всё равно много. Да и вообще… По сходной цене кое-где у нас порой покупает тол, добываемый из снарядов времён второй мировой войны, которые до сих пор регулярно находят в Воронеже, стоит лишь начать рыть котлован для очередной стройки. Тут тоже элемент риска высок, но все же тол постабильнее будет. Если за семьдесят послевоенных лет не взорвался, авось, и дальше взрываться не будет. Всё это, конечно, аматёрство. Специалисты же предпочитают С-4 в заводской упаковке. С гарантией.

Это я к чему пишу? Это я к тому пишу, что писатели реалистической школы стремились воссоздать обстановку, максимально приближенную к действительности. Чтобы если бедняк, то до урчания в пустом животе, и никаких роялей в кустах в виде друга-миллионера, готового по первой просьбе предоставить дворец, штат слуг и автомобиль «Испана-Сюиза» для розыгрыша самодура-хозяина. Не удивительно, что и в денежных расчётах старые писатели придерживались точности: сколько денег задолжал Раскольников, да сколько процентов брала старуха за заклады (по сравнению с нынешними ростовщиками, наводнившими страну объявлениями «Нужны деньги? Сюда!» – сущий пустяк).

Но сами деньги меняются столь быстро, что не только луидоры и двойные пистоли – рубли-то никак не сосчитаешь. Скоро, как в Германии Ремарка, придется подсчитывать курс рубля дважды в день. Или трижды. При том, что жалование и пенсии будут опять выплачивать с полугодовым опозданием. Или около того.

Действительно, кто богаче, граф Монте-Кристо или капитан Немо, лорд Дункан или лорд Рокстон, Френсис Морган или Сергей Привалов, кардинал Мазарини или суперинтендант Фуке, или, быть может, Александр Меншиков? Вопрос не простой, интересуют ведь не деньги, как таковые, а то, что можно на них сделать. Лорд Дункан мог позволить себе отправиться в кругосветное плавание на поиски капитана Гранта, а Саня Григорьев – увы, не мог. Александр Меншиков сумел посадить на трон свою креатуру, а суперинтендант Фуке нет (впрочем, оба кончили одинаково). Капитан Немо мог строить подводный крейсер, а Константин Циолковский не нашёл пятисот рублей на модель цельнометаллического дирижабля.

И потом, читая о прошлом, мы всегда, сознательно или бессознательно, думаем о настоящем. Вот тот же Александр Меншиков, друг царя и первый казнокрад, больше он воровал, чем казнокрады нынешние (фамилии которых я не буду называть, ибо казнокрадов у нас нет, а есть лишь литературные фантазии)? И не в относительных величинах, а в абсолютных?

Кажется, чего уж проще: перевести рубли на золото, и сравнить. Но сводить деньги к золоту вряд ли уместно. Золото всё же вещь нестабильная. Возьмут, да и откроют способ получения его из морской воды, как сделал это Фриц Габер. Правда, в итоге оказалось, что он немножко ошибся, но вдруг бы и не ошибся? Что тогда? Или просто откроют Воронежскую Гравитационную Аномалию, причиной которой явятся золотые жуки, массово расплодившиеся на глубине двести-триста метров, и чьи останки за миллиард лет в пересчёте на чистое золото составят двести миллионов тонн. Нет, деньги, пожалуй, стоит привязать к земле, площадь которой за последние тысячелетия если и меняется, то незначительно. Понятно, земля земле рознь, одно дело Кемская волость, другое – Рамонский район, но всё-таки сопоставить болотистое бесплодье с знаменитым чернозёмом можно. Таблица коэффициентов какая-нибудь, или индекс Гея (не того, который «Гей, славяне!», а от слова Гея – Земля). И, соответственно, государство может выпустить денег в строгой зависимости от количества и качества земли, которой оно обладает. И всё. Никаких суррогатных денег быть не должно. Расстрел у рабочего стола. В одной руке маузер, в другой – конституция (и это, понятно, не более, чем литературная фантазия). Хочешь печатать деньги – колонизируй Луну. Ещё хочешь – осваивай Марс. Но в целом приходится обходиться тем, что есть.

Трудовой теории стоимости привязка денег к земле не отрицает, напротив: «лишь мы, работники всемирной, могучей армии труда, владеть землёй имеем права, а паразиты – никогда»!

Смущает лишь то, что с ростом населения страна богатеть не будет. Беднеть, впрочем, тоже. Но каждый житель окажется беднее.

А разве сейчас не так?

Сегодняшний гражданин США, Японии, Китая или Индии точно ли богаче своих дедов и прадедов? Да, у него есть айфон, возможно, автомобиль, замшевый пиджак – три, но богатство ли это?

Почему в прошлом веке СССР мог финансировать пилотируемые космические полеты, исследования Луны, Марса, Венеры, а сегодня РФ это не по средствам? Говорят, престиж, пыль в глаза США пускали. Ага, и гидроэлектростанции – пыль в глаза, и заводы с фабриками – пыль в глаза, и школы с больницами – пыль в глаза, и армия, ВВС и ВМФ – пыль в глаза, и синхрофазотроны – пыль в глаза, и строительство жилья для бедных – пыль в глаза?

Так куда же эта пыль делась сейчас? Кого трясти?

Быть может, причина проста, потому мы её и не замечаем. Не хотим замечать.

А причина в том, что обеднели мы. Почти обнищали. Численность населения выросла, и поддержание уровня жизни, обеспечивающее лояльность и покорность, отнимает всё больше и больше средств. Не до фотонных двигателей, когда майдан на носу. Вот и экономим на том, на чем пятьдесят лет в Гвазде не экономили: счётчики на воду, счётчики на газ, счётчики на воздух (и ведь понятно, что ни мыться, ни готовить, ни дышать мы больше, чем раньше, не стали, а если вдруг стали, то это хорошо, то это нужно всячески поощрять, а не душить). Если в тысяча девятьсот семидесятом году никого не волновало, что в комнате у меня горит две стоваттные лампочки, одна под потолком, другая в торшере, то сегодня – низзя! А почему, собственно, нельзя? Мы что, обеднели? И, слыша уклончивые ответы, понимаешь: да, обеднели. Конечно, лампочки тут же перемаркировали из стоваттных в девяностопятки, но я взамен перегоревших всё-таки ставлю пятиваттные диодные, якобы вечные (во всяком случае, обещающие светить много дольше, чем мне по статистике осталось жить), но это так… больше из любопытства и привычки к послушанию. Как можно сэкономить электричество, ветер или звёздное небо? Гляжу я на Луну, не гляжу, износ её не меняется. Другое дело – дуть за кордон газ и нефть, тут разорение очевидно. Но меня не спрашивают совершенно. Ещё и гордятся: новую трубу для выдувания построим, что сделает нас лучше и сильнее нас же прежних.

Хотелось бы примера улучшения, но молчит Русь, не даёт примера.

Замок для границы^{476}

В раннем пионерском детстве прочитал я книжку, и с тех пор жизнь моя изменилась невозвратно. Названия, правда, не помню. Автора тоже. Зато помню содержание. Про пограничника Карацупу и его верного пса Ингуса.

Служил Карацупа, как и положено пограничнику, на границе. Где-то на Дальнем Востоке, на заставе с ласковым названием «Полтавка» Гродековского погранотряда. Полтавку-то запомнить легко, и крупа, и пьеса, и опера, а вот с Гродековским погранотрядом пришлось потрудиться. Ничего, выучил. Был резон: на той заставе Карацупа задержал тьму шпионов, диверсантов и злостных контрабандистов, общее число которых указывается разно. Сто двадцать девять шпионов Карацупа собственноручно убил, триста тридцать восемь задержал. Непонятно, однако, следует ли убитых вычитать из числа трёхсот тридцати восьми, или, напротив, складывать. Если складывать, то получится четыреста шестьдесят семь нарушителей границы. Полк, не полк, но полноценный батальон.

На картах советских времен заставу найти я не сумел, да оно и не удивительно: для глобуса или школьного атласа объект во-первых, неподходящ по масштабу, а во-вторых, секретный. Топографические же карты, предназначенные для населения, в те годы мне не встречались, да и на них вряд ли отмечали погранзаставы, опять же из соображений секретности.

И я задумывался: что там, за «Полтавкой», находится, почему шпионы лезут и лезут, несмотря на грозящую смерть или долгие годы лагерей? Москва далеко. Академгородков, космодромов и атомных полигонов в те годы на Дальнем Востоке тоже не водилось, а о шиншилии в ту пору я даже не догадывался. Потому считал, что дело в принципе. Коса и камень. Какой-нибудь шпионско-белогвардейский генерал решил: либо белогвардейщина победит Карацупу, либо Карацупа победит белогвардейщину. Поскольку генерал не своей жизнью рисковал, а чужими, у шпионско-белогвардейских генералов такое в обычае, то и шли волна за волной злобные, но обречённые диверсанты на участок патрулирования Никиты Карацупы и его верного Ингуса.

То было время титанов: Стаханов давал за смену четырнадцать норм, Дуся Виноградова работала на двухстах шестнадцати ткацких станках, потому сотни задержанных и убитых шпионов на этом фоне казались делом, вписывающимся в общую стратегию. Больше, лучше, смелее!

И если у Стаханова и Виноградовой были последователи, старавшиеся догнать, а то и перегнать признанных мастеров социалистического труда (их ещё называли «маяками»), то и у Карацупы, думаю, тоже были сослуживцы, хотевшие достойно выглядеть в социалистическом соревновании по ловле нарушителей границы (а соревнование такое велось непременно). Хотя превзойти великого пограничника они, кажется, не смогли (кажется – потому что граница, в отличие от ткацкой фабрики, есть предприятие секретное, да и на ткацкой фабрике в тридцатые годы тоже висел плакат «не болтай!»), но работали на совесть. Если Карацупа задерживал шпионов сотнями, то его сослуживцы, верно, десятками. Что тоже немало. Тому шпионско-белогвардейскому генералу, думаю, пришлось не сладко. Над генералом ведь тоже начальство стояло, результата требовало, а тут – сотни задержанных, а то и убитых агентов. Что говорит о слабой боевой подготовке шпионов. Тот генерал, поди, экономил и на патронах, и на физподготовке, и работе с компасом и картой не учил. Найдёт какого-нибудь голодающего бедолагу из безработных эмигрантов антисоветской направленности, посулит ему денежку, если тот взорвёт мост или завод на советской стороне, укажет рукой направление к границе – вот и вся подготовка. И галочек в журнале наставит: столько-то часов на стрельбу, столько-то на радиодело, столько-то на джиу-джицу, столько-то командировочных. А деньги, предназначенные на подготовку шпионов и проведение терактов, себе в карман положит.

Впрочем, завираюсь. Это я сегодняшний так думаю, а тогда верил, что генералы, даже шпионско-белогвардейские, прежде денег ставят дело. И те же книги, описывающие разведшколы врага, подтверждали, что обучали кандидатов в шпионы и диверсанты всерьёз. Стрелять, драться на ножах, прыгать по крышам, лгать, убеждать и запугивать слабодушных. Оружием, патронами, картами и документами снабжали в меру потребности. Учитывая это, подвиги Карацупы представляются ещё весомее.

Хотя куда уж весомее, если за три первых года службы он предотвратил контрабанды на шестьсот тысяч довоенных рублей. Судьба захваченной контрабанды мне неизвестна, но уверен, что пошла она на нужды народного хозяйства через спецраспределители, отсюда и оценка в рублях.

И так я увлёкся Карацупой, что даже подумывал о том, чтобы проситься в пограничники. Старался развить нужные навыки: читать следы на земле, различать запахи, определять подозрительных людей по одной только походке.

Но тут вдруг стало мне казаться, будто преследует меня чёрный человек. Из совсем уж детского возраста я вышел, было мне лет десять, и в подкроватного буку и зашкафного шершавчика я почти не верил, но часто казалось мне, что слышу за спиной частое собачье дыхание и легкие, крадущиеся шаги человека. И хотя в те годы от воронежского села до границы хоть три года скачи, не доскачешь (это сейчас дети живут в ожидании обстрела, бомбёжки или прямой интервенции), но таинственный призрак донимал меня не на шутку. Карацупа, осенило в мгновения ужаса.

А вдруг легендарный герой – оборотень, волкодлак? Ведь не зря же пишут, что Карацупа понимает язык животных, различает сотни запахов, может бежать и двадцать, и пятьдесят километров, работает в одиночку и в одиночку же берёт в плен или уничтожает банды до десяти человек. И такой человек (человек ли?) решил, что я шпион. Или диверсант. На худой конец – контрабандист. И хочет он меня приплюсовать к тем ста двадцати девяти. Для ровного счёта.

Подумав понял: не может такого быть, ерунда. Ведь он же наш, советский, а не какой-нибудь буржуй. Скорее, он присматривает за мной, вот в чём дело! Чтобы я ненароком не свернул с прямого и светлого пути на кривую тёмную дорожку. Не проболтался незнакомцу о каком-нибудь секрете, польстившись на редкую марку, значок или книжку приключений.

Но и секретов никаких я не знал, и незнакомцы, раздающие значки или книги, мне не попадались. Мне и знакомцы-то такие не попадались. Возможно, потому и не попадались, что чуяли – за моей спиной стоит сам Карацупа с верным Ингусом.

Так я и жил – в ужасе и спокойствии одновременно.

Уже потом, в позднекомсомольское время, когда я смотрел подвиги разных техасских рейнджеров и канадских конных полицейских, ни на одно мгновение не покидало меня чувство превосходства: что нам ваши придуманные рейнджеры, когда у нас есть Карацупа. И думалось: отчего же не сняли хороший фильм, а то и полноценный сериал о великом пограничнике? И врать ничего не нужно, бери отчёты погранзаставы, переводи на язык киноэкрана и снимай, снимай, снимай. Сто двадцать девять уничтоженных диверсантов – и за каждым своя история…

Нет, что ни говори, а без таких людей мир неполный. Не хватает таких людей. Особенно сейчас, когда страна вновь оказалась в кольце врагов, а население размякло, привыкло к комфорту, ежедневному питанию и сказкам на ночь. Пустую бутылку не поднимут, лежащего человека обойдут. На дверь меньше двух замков не ставят!

Требуются люди, и не простые люди, а подлинные маяки. Чтобы как Стаханов – по четырнадцать планов за смену. Как Паша Ангелина – и сама трактором овладела, и сотни подруг привела на МТС, оторвав от частнособственнических интересов. Ну, и как Карацупа, разумеется. Чтобы ни один наркоторговец не прошёл мимо погранзаставы, не заплатив жизнью или длительным лагерным сроком.

Но нет Карацупы, и потому наркотики продают почти открыто. Знающие люди утверждают, что «почти» – лишнее. Кому нужно, купит дозу в новом для себя городе в течение часа без проблем. Были бы деньги.

Может, пора наладить выпуск если не киберпограничников (с человеком пока сложно, а Карацупа вообще феномен), то хотя бы киберингусов? С модулем неподкупности и контуром беспощадности калибра семь целых и шестьдесят две сотых миллиметра к врагам родного государства? Учитывая, что границы теперь практически всюду, а собаки из мяса и костей требуют мяса (опять же часто заграничного, своё-то откуда взять, то мор свиной, то голод телячий), идея выглядит многообещающей. Дать государственное поручение соответствующим структурам, финансировать частные корпорации в том же Сколково, вдруг да и выйдет польза. А то кого не спросишь, в чём великая польза Сколкова, никто толком и ответить не может.

Выйдешь на улицу, глянешь на село – а рядом он. Киберингус, недрёманное око наших спецслужб. И сразу спокойно на душе. Граница на замке, а ключ от замка на дне моря-окияна.

Хорошо-то как!

Магия мира^{477}

Плюсы системы, при которой главной ценностью является земля, очевидны. Нет смысла в промышленном капитале. Следовательно, не нужно и производить что-либо сверх необходимого. Небольшое, но современное производство не станет уродовать природу. Начнется жизнь, как на страницах Толкина. Или Уэллса, только без морлоков.

Минусы, впрочем, очевидны тоже. Потребуется революционная смена привычек. И сокращение численности населения на несколько миллиардов, всего и заботы. Но ничего невероятного в подобном сценарии нет. Законам физики не противоречит. Законам общества тоже. Мало ли изводили людей ради тех или иных идей?

Если верно утверждение, будто при известном уровне развития технология неотличима от магии, то верно и обратное. Высокую технологию очень легко принять за магию, если, разумеется, развит настолько, что в неё, магию, веришь. Подобная ситуация показана задолго до Артура Кларка: в «Старике Хоттабыче» Лазаря Лагина от одна тысяча тридцать восьмого года почтенный джинн то и дело принимает за своих магических врагов патефоны, автомобили, радиоприемники, дирижабли, резиновые свистульки «уйди-уйди» и тому подобные достижения современной технологии. Сегодня поводов для недоразумений было бы больше: как-никак, а прошло ещё семьдесят шесть лет, появились цифровые фотоаппараты, мобильные телефоны, кино покинуло плоскость и стало объёмным (ну, на первый взгляд), а на далёких планетах и кометах, собирая разведданные, копошатся маленькие умные механизмы.

Мы, в отличие от свежевыпущенного Хоттабыча, знаем, что причиной тому не магия, а наука. Завтра, пожалуй, будем уже не знать, а верить. Что будет послезавтра, можно только гадать, а гадание есть скорее область магии, нежели науки. Единственное, что можно предсказать, это то, что жизнь меняется порой совершенно непредсказуемо.

Кто бы три века назад рискнул предсказать исчезновение такой привычки, как нюхание табака? Нюхали ведь, и нюхали с упоением. Мастеровые изготавливали и сам нюхательный табак, и всякого рода табакерки, от заурядных до весьма ценных. Можно сказать, произведений искусства. Государь, бывало, подумает-подумает, да и наградит верного подданного табакеркою в пятьсот рублей. А теперь и табак нюхают редко, и табакерки современные в качестве наград не употребляют. Помнят Павла Петровича Романова.

Изменилось общество. Даже обладание вещами утратило былую значимость. Не полностью, нет, но сегодня даже у среднего обывателя во владении столько вещей, что он часто забывает, где какая у него лежит. И каких вещей только у него нет! Авторучек по полдюжины имеет. Курток замшевых три, магнитофонов импортных, опять же, несколько. Что магнитофоны, когда от автомобилей с трудом уворачиваешься: и во дворах они, и на тротуарах, а уж на проезжей части просто не протолкнуться. Если во время старика Хоттабыча десять километров по Москве можно было проехать минут за пятнадцать, то сегодня такой результат обеспечить способна разве что магия. И это означает, что вещь, как статусная величина, день ото дня утрачивает позиции. Кого сегодня удивишь часами, мотоциклом или джинсами? При всех издержках и недочётах последние годы есть золотые годы потребления. Не думаю, что годы растянутся на век, на век текущего благоденствия не хватит. Пользуйтесь, пока есть возможности. Ешьте вилкой, читайте, смотрите и слушайте, что пожелаете, говорите хоть с Австралией и носите однодневные контактные линзы. Можно.

И при всем при том для большинства людей нет различия, магия управляет смартфоном или технология. Не всё ли нам равно? О физических процессах, благодаря которым работают гаджеты, большинство имеет настолько смутные представления, что не будет особым преувеличением сказать, что этих представлений вовсе нет, или они представляют собой набор слов, мало чем отличимых от заклинаний: «электричество», «радиоволны», «гигагерцы». И потому вздумай вдруг одна часть человечества лишить другую часть планшетников, смартфонов, интернета и часов, смогут они это сделать без особого труда. Достаточно лишь прекратить распространение новых предметов, а старые через год, два, пять, много двадцать пять лет станут диковинкой, а через сто двадцать пять лет – сказкой вроде ковра-самолёта, семимильных лаптей или шапки-невидимки.

За развитием технологий стали как-то забывать о развитии общественных отношений. А они, общественные отношения, никуда не исчезли. Свобода, равенство и братство неизбежно уступают место новым феноменам, которые, как водится, часто есть хорошо забытое старое.

Недавно в одном из российских изданий была опубликована статья-рекомендация, как правильно увольнять прислугу. И несколько дней статью эту обсуждали не то, чтобы очень уж бурно, но всё-таки оживлённо. Обсуждали не по сути написанного, верны рекомендации или нет. Волновал сам факт фиксации существующего положения. Гласное признание того, что в России классовое общество. Что есть господа с одной стороны, и есть слуги с другой.

Отвыкли в двадцатом веке говорить о слугах, напротив, в язык вошли выражения «у нас слуг нет!» и им подобные. Слуги, конечно, были. Равно как и господа. Но и те, и другие в советские годы вслух произносить этого стыдились. И оттого и слуги были как бы не вполне слуги, и господа не то, чтобы до конца господа.

Теперь признали. Уже хорошо. Полагаю, поняли, что слуги у нас не очень, чтобы очень. Того же разлива, что и врачи, учителя, полицейские, распространители бесплатных газет и прочее население. С той же школой, с тем же образом мыслей. Но, поскольку служба их востребована не малоимущим населением, а сливками общества, ожидаются изменения. Ведь именно хорошие слуги станут в ближайшем будущем статусными символами. По слугам, а не по автомобилям, можно будет отличить выскочку, скоробогача на неполное поколение, от подлинного хозяина жизни.

И потому в обществе, где ценностью является не бумажки и даже не золото, а земля и только земля, как и во все времена, будут а) хозяева, б) слуги и в) все остальные. Но, в отличие от прежних веков, судьба последних неясна. Не требуются десятки миллионов крестьян для обработки российской земли, рубки леса, заготовки грибов или плетения лаптей. Следовательно, помещику не нужны тысячи душ. Разве из человеколюбия. Да и добыча нефти, о которой последние двадцать лет только и говорят, скорее есть дурная привычка, нежели жизненная потребность. Вроде нюхательного табака. Если её, нефть, будут расходовать исключительно господа и исключительно ради личной пользы, в отсутствии индустриального общества объём добычи можно сократить во много раз. Тек зачем тридцать миллионов нефтяников и газовщиков? Хватит и пары тысяч. Армия? Полк пожизненных бойцов в экзоскелетах плюс батальон дронов («драконов»?) стоят миллиона взбунтовавшихся мужиков с косами и вилами, для которых военторги закрыты навсегда.

В число эксплуатируемых ещё нужно попасть. И никаких морлоков. С чего бы это вдруг? Слуги будут жить в комфорте, сравнимом с комфортом господ. Большинству же населения предстоит превратиться в аналог пояса Койпера. Ни Солнцу, ни планетам этот пояс не нужен. Вращаетесь где-то на периферии системы, и вращайтесь. Лишь бы орбиты не пересекались.

Правда, люди не планетоиды. Хотят есть. И потому, в зависимости от принятой идеологии, они могут содержаться в относительно пристойных условиях, а могут быть рассеяны по оврагам, горам и прочим неудобьям, то есть землям, не имеющим в настоящий момент хозяйственного значения, с напутствием «живите, как сумеете, и чтобы на глаза не показывались». Если же хозяйственное значение вдруг возникнет, например, в оврагах захотят выращивать стручковую хлореллу (помимо урожая ещё и укрепляющую стены оврага, а со временем и вовсе ликвидирующую его), как их, овраги, тут же очистят от нежелательных обитателей.

Иногда я думаю, что мы и сегодня живем по схеме «господа, слуги и все остальные», просто в мягком варианте. И тому, кому довелось родиться среди всех остальных, очень трудно пробиться не только в господа, но и в слуги. Поскольку общество не только классовое, но и кастовое. Родился никем – никем и останешься. Только в мягком варианте тебя и ликвидировать будут мягко. Например, закрытием больниц в целях оптимизации населения. Или школ. Пора бы законодательно оформить то, о чём всем известно, но говорить как-то не принято (как и о слугах). Что школы (и больницы) не случайно разные, что они и должны быть разными, даже если бы страна купалась в деньгах. Нужны три вида школ. Одни школы для господ. Другие для слуг – здесь учиться труднее всего, слишком предметы важные. И, наконец, основная масса – школы для остальных. Школы, где бы немного учили божественному, немного – истории в её сегодняшней редакции. Умению складывать и вычитать в пределах двадцати. Читать короткий текст большими печатными буквами («Не влезай – убьёт!). Пение тоже не стоит забывать. Господам может понравиться: едешь по своей (заметьте – по своей!) земле, а девки хором озорные частушки поют. Или мужики с горы «Вечерний звон» затянут.

Красиво ведь!

И-Матрица: в предвкушении счастья^{478}

Собственно, почему Матрица должна быть коллективной? С чего бы это вдруг? Или создатель, прочитав «Поднятую целину», решил, что так удобнее – направлять разом всех туда, куда требует насущный момент? Но если окружающий мир не более, чем кибернетическая иллюзия, не всё ли равно, в какую сторону двигаться, если стороны условны, и Северный полюс можно превратить в Южный даже задним числом?

Пожалуй, это был отвлекающий момент. Крик «держи вора» на базаре вековой давности, когда живое чувство народа позволяло надеяться, что вора и в самом деле схватят и тут же накажут. Сейчас иное. Никто хватать не станет. Себе дороже. Сейчас только и думаешь, как бы с базара унести милорда глупого или, на худой конец, маршала Блюхера, дойти благополучно до дома, лечь на диван и открыть заветный томик Матвея Комарова «Повесть о приключении английского милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фредерики Луизы».

Открыть и погрузиться в мир необыкновенный:

«Среди самого прекраснейшего дня в один час темная туча покрыла чистое небо; облаки, как горы, ходят и волнуются, подобно черному морю, от жестокого ветра; гром, молния, град, дождь и сильная буря, соединясь вместе, во ужас всех живущих на земли приводило».

Как хотите, а я уверен, что Булгаков читал Комарова, и хорошо читал. Вот и я почитаю.

Но вернусь к Матрице. Она может быть индивидуальной во-первых, и прерывистой во-вторых. То есть пожил в мире Матрицы час или восемь, а потом вынырнул в мир натуральный, то есть в этот. Вынырнул, чтобы поесть, поработать, поспать, погулять с собакой, поскольку собаки в мир Матрицы идти пока не желают.

А потом опять погрузился в мир Матрицы.

Да, сегодня индивидуальные Матрицы («И-Матрицы») далеки от совершенства. Но кто сказал, что совершенство Матрицы есть непременное условие победы над реальностью мира натурального? Люди часами просиживали перед маленькими экранами телевизоров «КВН», глядя зачарованно на иную, нежели своя, жизнь, а современные И-Матрицы намного превосходят возможности тех телевизоров. Шлем виртуальной реальности, перчатки виртуальной реальности, руль и педали виртуальной реальности, наконец, капсулы виртуальной реальности – это доступно или почти доступно уже сегодня. Почти – потому что кто-то кое-где у нас порой живет в условиях денежной недостаточности (политкорректная замена грубых слов «бедность» и «нищета»). Порой недостаточность острая, порой хроническая, но суть от этого меняется мало: нет возможности приобрести перчатки виртуальной реальности, и даже обыкновенные перчатки тоже не всегда доступны. Но недостаток аксессуаров виртуальной реальности компенсируется невыразительностью реальности натуральной. Что у нас в натуральной реальности? Серое небо, грязный воздух, тёмные одежды, хмурые лица, грубые слова, невыразительные здания, мусор на улицах и во дворах… От подобной реальности и прыгают кто в большие экраны солидного десктопа, а кто и в маленькие, не больше, чем у «КВН», экранчики смартфона. Едут в трамвае, а смотрят не по сторонам, не друг на друга, а в эти пятидюймовые окошки И-Матриц.

Конечно, смотрят не все. Но динамика сомнения не вызывает: три года назад смотрели меньше, десять лет ещё меньше, а двадцать пять не смотрели вовсе.

И матрицы не вполне индивидуальные. Интернет их объединяет, и, следовательно, объединяет и людей. Некоторым образом. А что, если вместо Интернета натурального создать Интернет виртуальный? Вам кажется, что вы заходите на сайт «Компьютерры» или в «Одноклассники», а на деле провода идут в никуда, и вай-фай ограничен вашим жильем. И сайт «Компьютерры», и «Одноклассники», и «Миры Варкрафта» и всё остальное либо уже готовеньким лежит на ваших винчестерах, либо моделируется (включая этот текст) опять же силами вашего компьютера. Искусственный интеллект вытесняет интеллект натуральный, подобно тому, как соя вытеснила мясо, а кожзаменители вытеснили натуральную кожу (опять же не везде, но тенденция очевидна).

А как же социальные сети, друзья по фейсбукам и живым журналам? Искусственные интеллекты, не более того. Не так уж и трудно создавать твиттер-творения – калейдоскопический метод, метод дельфийского оракула или какой-нибудь иной способ. Но можно возразить, что я с этими людьми встречаюсь и в реальности, они подтверждают то, что писали в твиттере. Только это возражение толковать следует иначе: это вы думаете, что встречались в натуральной реальности, а она, реальность, была виртуальной. Тест Тьюринга номер два: вы не можете отличить натуральную реальность от искусственной. Не об этом ли писал Чжуан-цзы: «Человек ли я, которому снится, что он бабочка, или я бабочка, которой снится, что она человек?»

Стоит учесть, что мир И-Матрицы совсем не обязательно будет обладать полномасштабной детализацией. Достаточно, как на киностудии, обозначить фасады. Те же книги – закачать пару тысяч реальных книг, больше всё равно не прочитаешь, а остальное формировать калейдоскоп-методом. Получится ерунда – ну, и отложит пользователь роман в сторону. Будто мало мы откладываем в сторону книг сегодня, прочитав лишь пару страниц и поняв, что это вроде картонной колбасы на витрине универсама.

Зато как было бы приятно в мире И-Матрицы не только узнать о триумфальном успехе Роскосмоса в деле изучения кометы Чурюмова-Герасименко, но и самому принять участие в высадке на поверхность. Тот факт, что совпадение с натуральным миром будет не полным, не должен волновать. Мало ли у нас несовпадений!

Мы полагаем, что сегодня подобное невозможно. Мощности не те. Такое создалось мнение. Возможно, оно и так. А возможно, иначе. Как известно, одна из уловок дьявола – доказать всем, что дьявола не существует. Ну да, четыре, шесть, восемь ядер нужны компьютеру лишь для того, чтобы делать ровно то, что делали PC AT, только немножко медленнее. Ага.

Хотя наверное утверждать не стану. Что ж, придётся подождать. Не думаю, что ждать придется долго, поскольку польза от И-Матрицы очевидна для всех. Она позволит индивидууму почувствовать себя хозяином своей судьбы хотя бы в иллюзорном мире, это раз. И-Матрица и будет тем самым клапаном, который сохранит котёл государства от революционного взрыва, это два. И, наконец, этот клапан каждый подданный будет устанавливать себе на свои же деньги, что подтолкнёт развитие промышленности, торговли и сферы обслуживания, это три.

Я куплю непременно. Очень уж хочется на Марсе побывать.

Если сбудется мечта…^{479}

Нельзя сказать, что открытий мало. Много, даже очень много. Я даже не о тех, за которые Нобелевскую премию дают. Ведь и кандидатская диссертация, а пуще докторская, тоже представляют собой открытие, кандидатская – поменьше, а докторская – полновесное. А поскольку кандидатов и докторов с каждым годом всё больше и больше, особенно среди чиновничества, то насчет открытий можно быть спокойным: сколько нужно, столько и откроют.

Но всё-таки, всё-таки… Заждался я открытий школьного масштаба. Тех, которые помещают в учебники физики пятого или шестого класса наряду с законом Архимеда и законом всемирного тяготения. Вряд ли докторская диссертация начальника транспортного цеха того стоит. Я читал, «Некоторые аспекты уменьшения боя тары при транспортировке от места производства до пункта продаж в свете новой экономической политики». Или что-то вроде. В отличие от бессмертного произведения Жванецкого – серо и скучно, и для учебника не годится совершенно. Да ещё, подозреваю, и плагиата в ней процентов девяносто, девяносто пять.

Но унынию не поддаюсь, напротив. Так помещики после отмены крепостного права, проедая выкупные свидетельства, подбадривали себя: «Нет денег – к прибыли!»

Вот и я уверен, что со дня на день случится нечто, достойное учебника. Возьмут, да и создадут Вечный Двигатель.

И я представляю, что сбылась вековая мечта человечества, и Вечный Двигатель утвердился на нашей планете.

А будет это так: двадцать девятого ноября две тысячи четырнадцатого года в одном из бесчисленных гаражей Соединенных Штатов Америки китайский эмигрант с зеленой картой собрал прототип Вечного Двигателя (в дальнейшем – ВД) мощностью в десять киловатт. Будучи человеком мечтательным, искренне верящим в долг интеллигента перед народом (верно, уродился в прадеда, русского студента, осевшего в двадцатом году в Харбине), он объявил ВД общественным достоянием и разослал чертежи на десятки сайтов, где любители поработать головой и руками делились секретами изготовления различных, полезных и не очень, устройств для дома, дачи и огорода.

Поначалу всерьёз ВД не приняли: ведь каждый знает, что ВД не может быть, потому что не может быть никогда. Но, поскольку воплотить в металле ВД было и не сложно, и не дорого (хватало сотни долларов, а если поискать на свалке, то и вовсе даром), а любопытство есть отличительная черта домашнего изобретателя, через неделю более чем в пятидесяти странах мира насчитывалось несколько сотен работающих ВД – и это только тех ВД, о которых было объявлено во всеуслышание на тех же сайтах и форумах.

Сенсация! Ученым пришлось давать объяснения.

Из объяснений следовало, что, во-первых, ВД таковым не является, поскольку из-за износа механических частей рано или поздно он выйдет из строя. Хотя, поскольку движущихся деталей в нём нет, это произойдёт не скоро, особенно если укрыть ВД от дождя, снега и пыли.

Во-вторых, ВД не черпает энергию ниоткуда, а стоит в одном ряду с ветряной мельницей и мельницей водяной. Только использует он не ветер и не воду, а время. Существует множество мест на земле, где нет водяного потока, да и ветер дует непостоянно, время же течёт везде и с силой неумолимой, поэтому ВД можно поставить где угодно. Исследуемые образцы преобразуют время в электроэнергию, но можно сначала заставить ВД вращать колесо, а уж от вращающегося колеса получать ту или иную выгоду, если в том возникнет нужда. Как влияет ВД на время, неизвестно. Вероятно, тормозит, но насколько замедляется время при выработке, к примеру, гигаватт-часа электроэнергии, неизвестно, требуются длительные и кропотливые эксперименты.

И, наконец, ВД не без недостатков: для достижения мощности в один киловатт требуется масса элемента Ch (попросту бруска железа, а Ch изобретатель произвёл от слова China) в шестнадцать килограммов. Следовательно, установка мощностью в десять киловатт будет весить не менее ста шестидесяти килограммов только за счет элемента Ch, и килограммов десять на всё остальное, а установка в сто киловатт – тонна и шесть центнеров с лишком, так что на автомобиль ставить ВД проблематично, а на аэроплан – практически невозможно.

В ответ русский умелец Иванов переделал свою «копейку», уместив под капот ВД, электродвигатель и сопутствующие детали. Да, ста пятидесяти километров в час переделанная «копейка» не давала, она и пятидесяти километров не давала, поскольку ездила лишь просёлочными дорогами окрест деревни, где жил Иванов. Но тридцать пять, а на ровных участках дороги и все сорок показывала легко, при этом не требуя ни капли бензина.

Следом Иванов показал и трактор «Беларусь», естественно, переделанный под десятикиловаттный ВД. Трактор не потрясал мощью, пахал как в довоенные времена (когда счёт вёлся на пятнадцатисильные машины), зато прекрасно обходился без горючего. Хоть круглый день паши, хоть круглый год.

На собственном дворе Иванов установил ВД помощнее, поскольку плюс-минус сотня килограммов его не пугала. Пятьдесят киловатт. Этого хватало и на быт, и на теплицу, и на курятник, и на свинарник. Затраты на домашнюю станцию составили двадцать пять тысяч рублей, большая часть из которых ушла на хорошую электропроводку. Зато отпала нужда проводить газ – двести тысяч. Не говоря уж об оплате самого газа и электричества.

Власть среагировала с опозданием, но решительно. Телевидение заполнили передовые российские учёные. Физики объясняли, что при неконтролируемом использовании ВД возможны катастрофы вплоть до превращения планеты в черную дыру. Медики говорили, что в результате воздействия полей ВД люди обязательно заболеют белокровием, перхотью, простатитом и прочими напастями. Экономисты же утверждали, что распространение ВД есть удар по экономике нашей страны пострашнее, чем существование Запада с Востоком вместе взятые. И, судя по виду, не врали.

Сразу в трех чтениях был принят закон, устанавливающий уголовную ответственность за несанкционированное изготовление ВД лицами, не имеющими государственной лицензии. Одновременно было объявлено о проекте строительства на острове Врангеля супер-ВД мощностью в 10 гигаватт, что вдвое превышает мощность Братской ГЭС. Вместе с этим были подняты тарифы на газ, отопление, электроэнергию и цены на бензин – чтобы компенсировать резкое снижение закупок энергоносителей прежними партнерами, оказавшимися эгоистичными негодяями.

Впрочем, мы давно об этом подозревали.

Даже Северная Корея моментально перешла на коллективные ВД. В Китае, вспомнив эксперимент с домашней выплавкой чугуна, бросили клич: «Каждая семья в месячный срок обеспечит себя ВД!» – и выполнили его досрочно.

Датский премьер-министр публично пересел с велосипеда на ВД-мобиль мощностью в те же десять киловатт, и раскатывал по Копенгагену на скорости в сорок пять километров в час. Появились ретро-модели ВД-мобилей, напоминающие скорее кареты, высокие и просторные, нежели стелющиеся по земле спортивные автомобили с двигателями внутреннего сгорания. Как ни странно, скорость перемещения по городу и у первых, и у вторых была одинакова.

Январские события, упоминать о которых сейчас неуместно из-за возможных парадоксов, помешали провести закон о запрете ВД на территории России в жизнь. Так и остался на бумаге.

Но полного коллапса экономики удалось избежать. Всё-таки от нефти полностью не отказались: авиация, военная техника, любители современных автомобилей и мотоциклов, другие потребители нефтепродуктов продолжили закупки нефти, правда, по другой цене и в других объёмах. Но зато мы стали экспортировать железо, недаром Курская Магнитная Аномалия признана самым мощным в мире железорудным месторождением. Причём экспортировать решили не руду, а готовый продукт – блоки Ch мощностью в десять, двадцать пять, пятьдесят и две тысячи киловатт – последний аккурат занимал одну железнодорожную платформу.

Международный форум физиков, прошедший в Берне, пришел к выводу, что на основополагающие свойства пространства-времени влияет любая форма энергии, вне зависимости от способа её получения – будь то костер на поляне, АЭС или ВД, но покуда мощность не достигнет десяти в восьмой степени ватт на объем в один кубический метр, обнаружить это влияние существующими методами невозможно, и попусту тревожиться не стоит.

Вот тут-то и началось самое интересное как для планеты в целом, так и для России в частности. И, как водится, на самом интересном месте я и обрываю рассказ, а то ведь можно и заиграться, перестать платить коммуналку и заправлять автомобиль.

Кстати, задача для того же школьного учебника недалекого будущего: если в четырнадцатом году цена на нефть снизилась на треть, как изменилась стоимость бензина?

А то фантастика, фантастика… Вот где фантастика!

Копирэффект^{480}

Спираль есть фигура прогрессивная. Развитие общества идет по спирали, и рано или поздно весь мир придет к победе коммунизма. Но мы придём раньше других. По крайней мере, так учили в школе значительную часть населения России.

Но спираль сыграла извечную шутку, перебросила нас на другую сторону витка, и вот мы опять попали в капитализм. Этот капитализм не чета прежнему, дореволюционному: радио, телевидение, компьютеры и прочая аппаратура преобразили его почти до неузнаваемости. Да и некому узнавать. Поколения, помнящие Николая Александровича Романова и Вторую Отечественную войну, давно ушли. Уходят и поколения, помнящие Третью (Великую) Отечественную войну, Иосифа Виссарионовича и дорогого Леонида Ильича. А поколения сиюминутные, пришедшие на смену, заняты делом. Кто каким.

Но у родителей и прочих предков осталось чувство, будто их обманули. А это нехорошо. Не то нехорошо, что обманули вообще. Нехорошо, что обманули в школе. Уж если школе не верить, тогда кому? Ведь и таблицу умножения, и правила орфографии, и географию с той самой историей учат в школе. Вдруг и географии нас учили неправильно?

Правильно. Для того участка спирали. Но ведь спираль спирали рознь. Одно дело штопор, другое – граммофонная пластинка, где звук записан на дорожке, спиралью сходящейся от края к центру диска. В первом случае спираль вертикальна (возьмем случаи традиционного использования инструмента), во втором – горизонтальна.

Кстати, у грампластинок (по крайней мере, фирмы «Мелодия») есть любопытное свойство: можно услышать звучание соседней дорожки. Проявляется оно преимущественно в начале записи или в паузах, когда за виток до начала песни или симфонии слышится слабый отзвук будущего, которое любители виниловых дисков называют копирэффектом.

Объяснений этому эффекту я знаю много, хороших и разных, но главное в другом: а вдруг можно услышать будущее не музыкальное, а социальное, то, что произойдёт на следующем витке развития? Для этого всего-то и нужно, что дождаться тишины – и прислушаться.

Или просто хорошо знать прошлое, то, что было витком прежде.

Читаю дневники Михаила Пришвина. Запись от шестого января одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года (Пришвину шестьдесят пять лет):

Или вот запись от шестнадцатого марта того же года:

И первая, и вторая записи относятся к эпохе, казалось бы, ушедшей безвозвратно. И сам автор считается писателем, старавшимся в коллекторы политики не лезть, а больше писать о природе, охоте, да ещё для детей. Может быть, именно благодаря этому он и был особенно чуток ко всяким проявлениям копирэффекта.

А вот запись от двадцать первого сентября следующего, тридцать девятого года:

Мдя…

Но более всего меня напугали следующие строки:

Напугали меня не Чехия и Гитлер, в конце концов, другое время – другие страны. Иное страшно: как-то так вышло, что в этом году я купил парочку фотоаппаратов и теперь редко выхожу на улицу без одного, а то и обоих.

И фотограф я плохой, и фотоаппараты простенькие, эконом-класса, и фотографировать особенно нечего, разве бомбардировщики в небе Воронежа или птичек на ветках.

Нет фотографической фантазии. Но почему такое совпадение с тридцать восьмым годом – с фотографией? Не означает ли оно, что и остальное совпадёт тоже?

Невольно откладываешь книгу. Кому хочется читать обстоятельства собственной гибели, зная, что это не фантастика, а копирэффект?

Хочется бодрости, радости, веселья. Но не из традиционного источника – бутылки, да и без прозака обойтись желательно.

Где взять?

А хоть у того же Пришвина. Сама его биография вселяет оптимизм. Прожил восемьдесят лет, пережив двух императоров и двух советских вождей, всю жизнь занимался любимыми делами – литературой, фотографией, охотой, автомобилями. Писал так, что читают и сегодня. Чем не позитив?

Да и в далеком тридцать восьмом его волновали не только политические события. Для детского издания написал он рассказ «Утёнок-стахановец», а Крупская (да-да, вдова Ленина) рассказ раздраконила. Ну и что? Переделал название на «Изобретатель», всего и трудов. И с фотоаппаратом ему повезло: он получил его из Германии, как бы в дар от немецкого журнала. «Лейку» с тремя сменными объективами. Другого бы сразу в шпионы записали, а Пришвину ничего, сошло. Не говоря уже о самих дневниках: в те времена многие даже думать боялись о том, о чём писал Пришвин, а он не только записывал, но и хранил (хотя письма Бухарина и сжёг, получив повестку явиться Куда Надо).

Страхи страхами, а жить нужно полнокровно – вот что я вычитал в дневниках. И стал подумывать, не прикупить ли парочку объективов – блинчик и портретник. Побаловать себя. А то ведь всякое может случиться: буду гулять, а рядом высадятся инопланетянин. Тут-то я не растеряюсь и войду в историю, как человек, запечатлевший Первый Контакт в высоком качестве (в отличие от смартфонщиков). Инопланетянин же, видя мои усердие и расторопность, наделит меня даром не только слышать следующую дорожку, но и видеть её.

Вот только дар это, или проклятие?

Иван Бездомный и квартирный вопрос^{481}

Воля ваша, а спроси меня кто-нибудь из разных вельмож, сенаторов, адмиралов, даже царей, о чём роман «Мастер и Маргарита», я бы, не задумываясь, тут же и ответил:

– О квартирном вопросе.

Школьников, студентов, научных сотрудников младшего возраста такой ответ, пожалуй, и возмутил бы. Какой там квартирный вопрос, квартирный вопрос – пустяк, роман о любви – во-первых, о Христе и Пилате во-вторых, и о нечистой силе – в-третьих. В зависимости от возраста и темперамента порядок может и меняться, кто-то на первое место поставит Пилата с Христом, а любви отдаст второе место, другой же первенство отведёт нечистой силе, а любовь задвинет в конец. Но вельможи – люди мудрые, и, пожалуй, со мной согласятся: жилищный вопрос есть движущая сила романа. Бытие определяет содержание.

Действительно, если читать роман, как обыкновенную историю, что бросается в глаза? Квартирный вопрос и бросается. Взять хотя бы фамилию одного из главных персонажей: Бездомный. Иешуа – бродяга. Или вопрос Берлиоза, неосторожно заданный Воланду: где тот будет жить? В квартире Берлиоза, где ж ещё. И Берлиозу срочно пришлось умереть. Квартирные крошки отмечают путь, по которому ведут читателя: вот Алоизий Магарыч, в надежде получить жилплощадь Мастера, пишет донос, вот Маргарита в порыве мщения обрушивает свой гнев не на критика Латунского, а на его квартиру. Как высшую награду, получает Мастер дом – увы, не в этой жизни, зато, похоже, в предгорьях Альп, а это почти так же здорово, как в предместьях Праги.

Сильная это штука – квартирный вопрос. Одним хочется жильё хоть какое-нибудь, другие мечтают иметь комнатой больше сегодняшнего, третьим же подавай по дворцу на каждом континенте.

На днях коллега печально рассказала о том, что сын собирается вернуться в родной Воронеж. Два года проработал в Москве, мечтал «в столице денег накопить и милый дом себе купить», но – не заладилось. Работал, как и в Воронеже, врачом, другой профессии не знал и не хотел. Жалование платили втрое против воронежского, порой выходило и больше, если здоровье не жалеть (и он не жалел), но и расходы оказались велики – съём квартиры, другое, третье. Как нарочно, он оказался доверчивым человеком, хранил сбережения в рублях, а, впрочем, возможно, и правильно делал: съёмная квартира для хранения валюты не лучшее место, нести же её в банк европейский далеко, а в российский страшно. Где кинь, там и сгинь – такова судьба бумажных денег России, а золотых давно нет. Так что на дом ему не хватит. На самую маленькую квартиру и то не хватит.

Но возвращается он по иной причине: закрытие московских больниц приведёт (и уже привело) к выбросу на рынок армии хороших специалистов. Предложение «возьмите меня, я хороший эндокринолог (гематолог, проктолог, невролог, гусекрад и тому подобное) хозяев клиник не радует: «мы теперь в эндокринологах, как в сору роемся». Основные сокращения впереди, а заработки падают прямо сейчас, а в пятнадцатом году упадут больше: число людей, способных раскошелиться на частную медицину, по прогнозам знающих людей, сократится. А съёмное жильё отчего-то не подешевело, как приходилось платить столько-то евро, так и приходится, а если где-то и сбавили (подскажите – где?), то самую малость. Так что москвичу с жилплощадью воронежец не конкурент.

Тут ещё с ним микроинфаркт случился, то ли от работы (семидесятичасовая рабочая неделя), то ли от каждодневных известий о дальнейшем падении рубля – и сколько таких инфарктов по стране?

В общем, к январю коллега ждёт сына домой. С одной стороны радуется, а с другой – опять стеснение, ведь за это время они с мужем привыкли роскошествовать в двухкомнатной хрущёвке.

Квартирный вопрос в «Мастере и Маргарите» важен, спору нет. Но ещё важнее, что массовый читатель проводит знак равенства между автором и его персонажами, чего делать (как и разговаривать с незнакомцами) ни в коем случае не стоит. Взять хоть знаменитое «никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!».

Ага, прямо сейчас и прямо сами. Написал это Булгаков, не отвертишься, но вложил сентенцию в уста Отца Лжи. Сам-то Булгаков просил, и просил не просто у сильных – у вождей! Писал Ленину, встречался с Крупской – как раз по квартирному вопросу. Трудности в работе привели к письму Правительству СССР, писал он и Сталину, и даже говорил с ним по телефону. Не просто так писал, а – просил. И получал просимое, которое, правда, частенько бывало с душком, «второй свежести», с неприятной изнанкой – как в «Обезьяньей лапке» Вильяма Джекобса. Но разве это не обыкновенное свойство даров сильных мира сего?

Или столь же знаменитое «Рукописи не горят». Опять слова эти произносит Воланд, Отец Лжи. Увы и увы, рукописи очень даже горят, а иногда и просто пропадают. Порою, впрочем, и находятся, как случилось с рукописью романа Чернышевского «Что делать», но это исключение, подтверждающее правило.

Каково было писателю посылать кому-нибудь рукопись в годы, когда пишущих машинок либо не было вовсе, либо были они редкостью (в СССР пишмашинки массово стали производить с тридцатых годов, но предназначались они преимущественно для казённых нужд). Пишешь от руки, стараешься, чтобы каждая буковка вышла разборчиво. Несёшь на почту, посылаешь ценной бандеролью с уведомлением о вручении – и вдруг рукопись пропадает. Бывало и домой придут за рукописями, заберут вместе с автором, и потом потомки ищут, ищут, ищут – и рукописи, и место захоронения. Прежде я был уверен, что времена те прошли безвозвратно, теперь же уверенность не то, чтобы поколебалась, нет. Она трансформировалась.

Бояться следует не того, что рукопись сгорит, или её конфискуют. Бояться следует того, что станет редкостью привычка к чтению – как стала редкостью голубятня во дворе. Тот самый сын коллеги, которого я уже упоминал, за два своих московских года не прочитал ничего, кроме пары гайдов по профессии. Некогда.

Выход он нашёл, стал не читателем, а слушателем: многие книги присутствуют в аудиоформате, в том числе и «Мастер и Маргарита». Для человека, проводящего в дороге два-три часа ежедневно – отличное решение. Но на слух не каждый заметит второй смысл романа, не говоря уже о третьем и четвёртом. С другой стороны, если этих смыслов нет, зачем напрягать зрение?

И, наконец, почти наверное есть люди, которые сказанное воспринимают лучше, чем прочитанное, кому лучше один раз услышать, чем десять раз прочитать. Хорошо бы провести солидное исследование – взять тысячу студентов какого-нибудь гуманитарного ВУЗа, половине дать роман на прочтение, половине – на прослушивание, а потом провести опрос наподобие ЕГЭ. Выяснить, кто лучше усвоил текст. Многие ли заметят то, что в главе тридцатой говорится о смерти Мастера и Маргариты (первый умер в палате сто восемь, вторая – у себя дома), а в эпилоге – об их таинственном исчезновении?

Поручили бы мне это дело, дали бы грант, и я бы справился с работой. Так мне кажется.

Ведь работа эта очень важна не только для будущего страны, но и для настоящего. Не секрет, что остаются до сих пор группы людей, не охваченные всеобщим энтузиазмом. Происходит это не из врождённой порочности этих людей, а из-за неточного подхода. Иному человеку вместо телевидения радио нужно. Или газета. Определить, кому следует смотреть телевизор, кому слушать радио, а кому читать газету – важное, ответственное, государственное дело.

Вероятно, подобные исследования проводили, но секретно. А нужно – явно.

«Сравнение восприятия «Мастера и Маргариты» в зависимости от формы подачи материала» лишь первый шаг, и шаг этот прошу поручить мне. Не всё же снимать сладкие пенки исследовательского варенья британским учёным.

У меня и ложка большая приготовлена…

Робинзоны — 2015^{482}

А ещё любил я в детстве робинзонады. Южные острова с кокосовыми пальмами и крабами, бочонки с порохом, сундуки с топорами, вилами и прочим инвентарём, единственная книжка с оторванной последней тетрадкой, часы, остановившиеся в момент крушения корабля, судовая касса, которую волна вдруг выбросила на берег, фитильное ружьё, абордажная сабля, чётки, компас без стрелки, четыре горошины, из которых позднее получится бескрайнее зелёное поле… Строй, мастери, сажай и сей!

Читать об этом куда как хорошо!

Сам Дефо шёл тяжело, видно, потому, что попался мне перевод, не адаптированный для юного пионера. В том переводе Робинзон то деньги считал, то молился, а потом опять и опять. На мой тогдашний взгляд – пустое дело.

Советско-пионерская робинзонада, «Пленники Барсова ущелья» Ананяна нравилась больше, до многократного перечитывания, быть может, и потому, что я был именно советским пионером. Или книги о полярниках – те же робинзонады. «Седовцы» Константина Бадигина, например. А «Жизнь на льдине» Папанина (тысяча девятьсот тридцать восьмого года издания, открывающееся портретом тогдашнего Сами Знаете Кого) как взяла в плен, так и не отпускает до сих пор.

Быстро я уяснил, что робинзонами становятся одиночки (герой Дефо), семьи («Швейцарский робинзон» пастора Висса), пионерские отряды и трудовые коллективы (вышеупомянутые Ананян, Бадигин и Папанин), а ещё – группы людей, друг другу чуждых. Например, «Кораблекрушение Джонатана» Жюля Верна, «Остров» Роберта Мерля и, конечно, «Повелитель мух» Голдинга. С двумя последними я бы в робинзоны не пошёл. Увольте.

Да только судьба ведь не спрашивает.

Сиди, где сидишь, не ищи приключений, они сами тебя найдут – если будешь плохо себя вести, или просто небесные светила направят их не в ту сторону, в которую бы нужно.

Кто такие робинзоны? Люди или группы людей, игрою обстоятельств оказавшиеся отрезанными от цивилизации, и потому терпящие те или иные материальные и моральные страдания. По-моему, так.

Отрезанными от цивилизации они могут быть по воле случая (натуральный Робинзон), по собственной воле (Хейердал на Фату-Хива) и, наконец, по воле чужой (Федор Толстой-Американец). А бывает, что в робинзоны записывали целые народы, ссылая их в места дикие и суровые, а, главное, отрезанные от цивилизации. Иногда даже пытаются робинзонировать целые страны, путем остракизма, блокад и санкций – тому пример Куба. К счастью, не все пляшут под одну дудку, и когда половина мира делала вид, что Куба как бы и не существовала, другая половина (хорошо, четверть) Кубе активно помогала – пела песни «Куба – любовь моя» и посылала транспорт за транспортом с необходимым инвентарём и даже более того.

Теперь же робинзонируется Россия. В силу и размеров, и ресурсов процесс этот длительный и неоднозначный, однако плоды его ощущаются уже сегодня. Прямо сейчас.

Люди, подобно Робинзону, делают всяческие припасы, отчасти по зову разума, отчасти из знания поэзии. «Рубль не деньги, рубль бумажка, экономить – тяжкий грех» (опять должен напомнить: это слова не самого Владимира Семеновича Высоцкого, а его персонажа, внезапно заработавшего немалые деньги бича). Люди запасаются крупами, телевизорами, холодильными шкафами, а кто может купить остров в океане – покупает и остров. Я и сам чуть было не поддался всеобщему азарту, хотел-таки приобрести давно задуманное, самогонный аппарат как бы немецкого производства. Производить «щепетнёвку», горькую настойку крепостью в пятьдесят шесть градусов. Ту самую, которая зело поддерживала казаков во время Азовского сидения, и рецепт которой был подарен казаку Гвазде Щепетню греческим лекарем Макропулосом в благодарность за освобождение от турецкого плена (долгая история, на сто сорок тысяч слов).

Оно бы и можно – производить, а дальше? Всё выпивать самому? Но сколько мне нужно, железнодорожную рюмку в день, не более. А остальное? Продавать? Но есть предчувствие, что через три дня, много через неделю придут люди в погонах и поставят перед выбором, которого не будет. Нет, реализация – не моё. Таланта нет. Был бы, так я уже давно бы и торговал, не дожидаясь всероссийского робинзонирования, и не занимаясь тем, чем занимаюсь сейчас.

Хотя мысль об аппарате совсем не отбрасываю. Просто по совету знающих людей, закажу агрегат у знакомого специалиста с секретного завода. Сделает так, что хоть на Марс лететь.

А сегодня я лекарств накупил, тех, без которых никак. Чего и вам советую – если, конечно, испытываете в лекарствах потребность. Ведь чем лекарства нынешние отличаются от лекарств полувековой давности? Тем, что лучше действуют, это раз, и тем, что пить их приходится всю оставшуюся жизнь, это два. Любой перерыв грозит обострением. А обострение – летальным исходом. Представьте себе самочувствие робинзона, когда он узнает, что необходимого Абракадабрина нет, и когда будет – неизвестно, потому что французским и немецким фирмам к робинзонам путь заказан. Чтобы знали, с кем дело имеют. Есть, конечно, и российские аналоги, но все они делаются из завозных субстанций-дженериков, а если и дженерики не завезут?

Вот я денежку на лекарства и потратил. И вышло-то всего ничего, запасец на год и два месяца. Впрочем, и это хорошо. Всеволновой приёмник у меня уже есть, «Ишим 003». Лопата тоже есть, и топор к ней. Потому в будущее смотрю уверенно, как седовцы. До следующей осени проживём, а прикажут задержаться в робинзонах ещё на год – задержимся, мы привычные.

Да хоть навсегда!

Зато потом будем о подвигах внукам рассказывать. Как построили сначала землянку, потом замок, а потом и дворец – всем дворцам дворец. Второго такого не будет, поскольку со строителями поступили согласно обычаю.

Оптимистическая новогодняя колонка^{483}

Выбор прост: либо мы через двадцать лет освоим Луну и Марс, либо через те же двадцать лет вернёмся к патриархальному образу жизни: в небе боженька, на земле – царь, в селе – барин, а за печкой – домовой.

Почему двадцать лет? Это – время максимальной позитивной активности условного поколения. А поколение не условное, а нынешнее поставлено на распутье. Направо двинешься – скрепы найдёшь, налево решишься – в революцию придёшь, а прямо идти – как раз на Луну и попасть.

Хотя это как посмотреть: известная картина Васнецова показывает камень, закрывающий прямой путь, и через который запросто не перепрыгнуть.

Значит, перепрыгивать приходится не запросто.

Недавно я видел (разумеется, в записи) старт ракеты «Ангара». Мощная ракета, много чего интересного может вывести на траекторию полёта и к Луне, и к дальним планетам. Ну, не сейчас, сейчас в космосе макет. В другой раз. Но ждать и откладывать до лучших времён рискованно: лучшие времена попросту могут и не наступить.

Препятствий тому несколько, важнейшие из которых, подобно музыке сфер, все слышат, но никто не реагирует, то ли надеясь на авось, то ли уже ни на что не надеясь. Первое – обеднение урана. То есть вымывание из народа наиболее активной его, народа, части. Взамен этой части, всяких физиков, музыкантов и просто неугомонных людей в страну приезжают те, кто приезжают. Нобелевских лауреатов среди них не замечено.

Возможно, прямо с понедельника всё переменится, и наиболее перспективные студенты лучших университетов Европы и США уже с четвёртого курса подпишут контракты с лучшими фирмами высоких технологий нашей страны. За рубли. Но вряд ли. Перспективы подобного сомнительны. Обеднение урана продолжается.

Второе. Предположим, что ишак окажется живучим, да и султан не подкачает, и лет через сорок, сорок пять российские космонавты будут способны – технически – высадиться на Луну.

А разрешение им дадут?

Это сейчас Луна, Марс и прочие планеты не принадлежат национальному присвоению. Но две тысячи четырнадцатый год (как и вся предыдущая история) показал, что международный договор – штука непрочная и соблюдается лишь до тех пор, пока это выгодно подписавшим сторонам. А если вдруг появляется выгода его нарушить – или лишь видимость выгоды – его тут же нарушают.

То ж и с Луной. Если на ней обнаружат полезные ископаемые, да ещё пригодные к применению, тот же гелий-три, Луну быстренько поделят по факту присутствия, и кто к делёжке не успеет, опоздает навсегда. Подобное уже случалось – с Новым Светом, Африкой, Океанией.

Полетит космический корабль к Луне – а ему приказ по открытой связи «Вы вторгаетесь в пространство Соединенных Штатов, следуйте за истребителем на вынужденную посадку». Или это будет пространство Великобритании, Франции, Японии или Китая. Завернут, корабль конфискуют, а космонавтов отправят четвертым классом на Землю.

И что прикажете делать? Жаловаться в ООН? Да будет ли к тому времени ООН? А если будет, найдется ли в ней место России? Был ведь прецедент с Лигой Наций. Да и сегодня – одни вот жалуются, а ООН только руками разводит, если допустить, что у ООН есть руки.

И тогда, лишившись сомнительного, но всё же прибыльного статуса народа-экспортера энергоносителей, ничего другого, кроме возвращения к скрепам, не останется. А скрепы известные – православие, самодержавие, народность. Пшеничные поля, уходящие за горизонт, свинья, блаженствующая в луже посреди села, благовест, разлетающийся окрест того же села, мужики, ломающие шапки при виде «мерина» господина управляющего, далее у Гоголя, Тургенева, Некрасова.

Хотя…

Нет, что тургеневских и некрасовских мужичков в народе найдётся достаточно, я не сомневаюсь. Вот с тургеневскими дворянами, боюсь, получится заминка. Долг, честь, присяга для тургеневских дворян были не пустыми словами, а руководством к действию. Сегодняшние же претенденты на дворянство руководствуются иными критериями. Это, скорее, Колупаевы и Деруновы Салтыкова-Щедрина. Но уж чем богаты…

И потому лучше камень преодолеть. Повременить с футболом, с мостом через пруд и высочайшим в мире бельведером, и строить ракеты. Позвать стариков, тех, кто знает, как делать «Энергию», ракету, аналог которой обещают создать через тридцать лет, приставить к старикам молодёжь посмышлёнее, для обучения. И, кровь из носу, стать вторыми первыми людьми на Луне.

Ну, а поскольку космонавтику на ровном месте не воссоздать, придется вспоминать, как строятся ГЭС, делаются ЭВМ, а там, глядишь, и управляемая термоядерная реакция покажется штукой решаемой.

Скажете, фантазия? И я так думаю. Но фантазия из тех, которую можно осуществить, хоть и непопулярными методами, перечень которых каждый знает (тут опять аналогия с музыкой сфер).

Но поскольку приближается волшебный праздник, отчего бы и не пофантазировать?