Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008

Квантовый скачок от несчастья к счастью^{529}

Чем привлекателен Новый год? Тем, что появляется новое число. И только? И только. Надежды на то, что трудности и невзгоды останутся в прошлом году, основаны исключительно на магии чисел. Пусть всерьёз каждый отдельный человек в эту магию и не верит, но коллективное бессознательное ждёт: перемена числа приведёт к долгожданному счастью хотя бы в силу вероятности, ведь должна же когда-нибудь полоса несчастий кончиться, почему бы этому ни случиться в две тысячи шестнадцатом году? А коллективное бессознательное – штука посильнее «Фауста» Гете. Почему так легко овладевают массами идеи о том, что мы лучше всех, но все вокруг враги, и нам нужно терпеть и сплачиваться вокруг вождя? Да потому, что они, эти идеи, идут из времен палеолита и вошли в плоть, кровь и то самое бессознательное всякого индивидуума, и академика, и плотника, а более других – захребетника. Ему, захребетнику, страшно остаться без пропитания.

Правда, часть населения обзавелась и другими идеями, но узок круг этих отщепенцев, страшно далеки они от населения…

Однако ж и стремление к счастью есть стремление всеобщее, и опять же потому, что ведёт своё начало оттуда, из палеолита. Что во времена палеолита было счастьем? Поесть много и вкусно, и тут же предаться «нехорошим излишествам», утверждая своё место в иерархии.

Возьмём классический новогодний фильм, «Карнавальная ночь». Чем она тронула, трогает и будет трогать население, покуда есть электричество в сети? Замечательные артисты? Согласен. Весёлая музыка? Опять согласен. Хороший текст? В третий раз согласен. Но главное обращено не к сознанию, а к тому же коллективному бессознательному. На втором, на третьем плане все едят, а ещё больше пьют. Много и вкусно. Приглядитесь: на столах «Советское шампанское», вино, водка, коньяк и фрукты. Вот он, запечатленный на целлулоид, а затем переведённый в цифру рай!

Нехорошие излишества остаются за кадром, но всё указывает, что в свой черёд придут и излишества. Люди уже тёпленькие, особенно лектор общества «Знание», недаром он вызывает единодушную симпатию. А будь он голоден и трезв, то из фильма его, пожалуй, вырезали бы. Кому нужен голодный и трезвый лектор? Напоить, непременно напоить! Ну, и дать шоколадку или бутербродик на закуску, что мы, звери, что ли? В Новогоднюю ночь счастливы должны быть все соплеменники! И – чуда, мы хотим чуда! Скачок – и мы в дамках. Новый год, новый тренер, новый царь, новый рубль…

Увы, в макромире мгновенные переходы от одного состояния к другому маловероятны. Пусть кричат, что нужно прыгать, что пропасть в два прыжка не преодолеть. Ну, прыгайте, прыгайте. Девяносто пять процентов прыгунов рухнут в пропасть, образовав телами своими живой, вернее, уже мёртвый мост, по которому пять процентов и переберутся на ту сторону пропасти. Нет, всё-таки мост живой, поскольку и прыжок, и падение в пропасть есть отчасти фигура речи. Ложные надежды с последующим их разоблачением. Да и на той стороне нет ни молочных рек, ни кисельных берегов. Их, похоже, нигде нет, во всяком случае – нерукотворных.

С детских лет запомнилась мне история из «Мертвых душ» – книгу я одолел ещё до школы, более нечувствительно, читая как чичиковский Петрушка. Девять десятых смысла прошло мимо. Сейчас иное, сейчас я умный, сейчас я книгу понимаю, пожалуй, наполовину.

Итак: «Максим Телятников, сапожник. Хе, сапожник! пьян, как сапожник, говорит пословица. Знаю, знаю тебя, голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу: учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил по спине ремнём за неаккуратность и не выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом. А как кончилось твое ученье: «А вот теперь я заведусь своим домком», сказал ты, «да не так, как немец, что из копейки тянется, а вдруг разбогатею». И вот, давши барину порядочный оброк, завел ты лавчонку, набрав заказов кучу, и пошел работать. Достал где-то в три-дёшева гнилушки кожи и выиграл, точно, вдвое на всяком сапоге, да через недели две перелопались твои сапоги, и выбранили тебя подлейшим образом. И вот лавчонка твоя запустела, и ты пошел попивать да валяться по улицам, приговаривая: «Нет, плохо на свете! Нет житья русскому человеку: всё немцы мешают».

Написано почти двести лет назад, но найдите десять различий. Дать барину порядочный оброк? А как не дать, иначе мастерскую не открыть. Размер средней взятки в России – более полумиллиона рублей. Барин есть собирательный образ всех чиновников, но вскоре явится и де-юре: если есть поместья, есть дворовые церкви, появятся де-юре и просто дворовые. Накупил гнилых кож? Видно, и тогда было импортозамещение. И так далее.

Нет, помаленьку, на немецкий манер, день ото дня, крохотными шагами, ступенька за ступенькой – это не для нас. Придут, отберут, разрушат или обесценят иным способом. Ведь что есть условие успеха медленного роста? Стабильность ценностей. В «Капитале» написано (знаю, знаю, Маркс не сам выдумал, а цитирует Даннинга): «Обеспечьте десять процентов прибыли, и капитал согласен на всякое применение»

Но если рубль за этот год падает на сто процентов, о каком применении может идти речь? «Больной перед смертью икал? Это хорошо, это внушает надежды, что в две тысячи шестнадцатом году, глядишь, население перед смертью станет икать на пять процентов громче». Мрачный пессимизм? Скорее, просто результат наблюдений. Четверть века рубль – что мячик, скатывающийся с горы. Траектория его сомнений не вызывает: все ниже, ниже и ниже. Да, в отдельные моменты, налетая на кочку, мячик подскакивает – но всегда приземляется под точкой подскока. Курс либо опускается, либо падает, третьего не дано. Умные люди поняли это давно, «рубль не деньги, рубль бумажка, экономить – тяжкий грех», писал гений в ту пору, когда рубль, казалось, застыл во времени, и ежемесячный курс рубля, который публиковали «Известия» на последней странице, из года в год оставался неизменным. На то он и гений, чтобы видеть будущее. Нам бы хоть настоящее разглядеть, но и это не часто получается. Смотришь в книгу – видишь пепел.

Однако и предаваться пессимизму причин нет. Тому доказательство то же коллективное бессознательное. Уж если со времен палеолита общество худо-бедно выживает, можно предположить, что способность выживать заложена в нас изначально, и следует, не впадая в головное отчаяние, слушаться инстинктов. Есть и пить, пока на столе остаются продукты (отложив, однако, известную часть на семена и закваску). Работать, пока есть силы и место их приложения. Если не хватает на шампанское – читать Бомарше. Оживлять экономику посредством покупок всяких полезных в хозяйстве товаров, а с бесполезными можно и годить. Помня Горького, накупить книг, опять же полезных. Изучать новые ремёсла – дело это хотя и не простое, но и не особенно сложное, если браться всерьёз и найти толкового учителя. Самоучитель похуже, но лучше, чем ничего. Водопроводчики, таксисты, престидижитаторы и гадалки выживают в условиях, когда рафинированным искусствоведам по всем параметрам должен прийти конец. А – не приходит. Поскребешь водопроводчика или гадалку, и найдёшь вчерашнего искусствоведа. Переход из одного состояния в другое, пусть и не мгновенный, для живого человека всегда возможен. Главное – оставаться живым.

Кисть Репина^{530}

Будучи провинциалом до последнего условного рефлекса, в Петербурге я сначала иду в Русский музей, а затем в Эрмитаж. Потом, если останется время, навещу и Павловск, и Гатчину, и Царское Село, далее по списку, но Русский музей – это обязательно, даже если в город я заехал часа на три, на четыре.

Из маленьких картин в Русском музее мне более всего нравится «Мирная марсомания» Александра Васильевича Устинова, быть может, и потому, что приметил я её в ту пору, когда министром обороны как раз назначили тоже Устинова, правда, Дмитрия Фёдоровича.

А из больших картин меня неизменно поражает «Торжественное заседание Государственного совета седьмого мая одна тысяча девятьсот первого года» Ильи Ефимовича Репина. Смотрю и думаю, как персонаж Ильфа и Петрова, что да, что было время и были люди. Богатыри, не вы…

Нет, Налбандян Дмитрий Аркадьевич тоже впечатляет, титан, спору нет. А вон современники… Знаю, пишут нынешних правителей, не могут не писать, сыто место пусто не бывает, но как-то не попадаются эти картины на глаза. Может, не велено их показывать, время не пришло, может, и показывать нечего, или же это я в упор не вижу слонов официозной живописи, а только заседание совета федерации или другой запрос выдаёт не картины, а фотографии. И что там смотреть? Все в чёрном, лица кругленькие, глазки кругленькие, животики кругленькие, а вид и радостный, и пришибленный одновременно. Так мне видится.

Но возвращаюсь к «Заседанию Государственного Совета…»

Возможно, потому он мне так памятен, что с ним отчасти связана прелюбопытная (на мой вкус) история.

Итак, дневники Корнея Ивановича Чуковского (Николая Корнейчукова), год тысяча девятьсот одиннадцатый.

Собственно, собрались у Чуковского, как любили прежде говорить, передовые люди, цвет нации, совесть народа. И вот жалеют, что Столыпин жив. Плеве убит, Победоносцев умер в печали, а Столыпин живёт. Жить, впрочем, Столыпину оставалось недолго: разговор был в июне, а убили Петра Аркадьевича в сентябре.

Ну, и много это принесло радости Чуковскому, Репину или О. Л. Д’Ору?

Нет, как хотите, а чтение чужих дневников – штука архиполезная. Во-первых, после них писать свои кажется делом бесполезным и ненужным, всё уже написано до нас. Во-вторых, учишься любить «не то, что хочется любить, а то, что можешь, то, чем обладаешь» (взято из «Капитана Блада», приписывается Флаку Горацию Квинту, а по мне – так это переводчик, имени которого я, к стыду моему, до сих пор не могу узнать. У Квинта всё проще: «Levius fit patientia quidquid corrigere nefas»). В одна тысяча девятьсот одиннадцатом году Чуковский постоянно жалуется, пусть только себе: пишется трудно, платят мало, то и дело нехватки, и вообще! Почитал бы он собственный дневник за восемнадцатый год, так, думаю, и о Столыпине сразу бы стал иначе думать, и о нехватках, и о том, как это трудно – писать критические статьи о литературном Пинкертоне, подстегивая себя свежезаваренным кофе. Незнание будущего – великое счастье.

И когда я стою в Русском музее перед полотном Репина, то вспоминаю биографии изображенных лиц. Этого вместе с семьей расстреляли в подвале, тот успел эмигрировать, и доживал, глядя, как рушится и гниёт все то, чему он служил, а третий, везунчик, умер в собственной постели от болезни или просто от старости.

Вспоминаю и думаю: а вдруг именно поэтому и не пишет современный художник-академик полотно «Совместное заседание Совета Федераций и Государственной Думы»? Мало ли как обернётся.

Дело о гипсовых божках^{531}

А было так: давным-давно, когда царская власть сидела незыблемо на трехногой табуретке православия, самодержавия и народности, саратовский архиерей, известный своими подвигами не только в губернии, но и в столицах, отправился в поездку по епархии. Для ободрения и наставления паствы. Около маленькой, почти заброшенной деревеньки (были и в царские времена такие) у него сломалась коляска. День стоял непогожий, и его преосвященство заглянул в избу. На полке около божницы владыка увидел нечто поразительное, а именно – голову Зевса. Не мраморную, впрочем, а гипсовую. Но тоже удивительно. Захудалая деревенька – и древнегреческий бог. Что за странность?

Архиерей прошёлся по другим избам, и нашёл новых Зевсов, а ещё и Венер. Как ни спрашивал он крестьян – а владыка спрашивать умел и любил, – те ни словом не обмолвились, откуда у них языческие идолы.

Ну, молчали и молчали, покуда не угодили в тюрьму. Было возбуждено уголовное дело о секте самарских язычников, которые поклонялись богам Древнего Рима. Почему Рима, а не Греции, ведь Зевс – бог эллинов, а не римлян, разговор особый, я думаю, что причиной тому неприязнь к Римской вере вообще, и приязнь к Греческой вере опять же вообще.

Процесс обещал стать очередной победой скреп над бесовскими происками, но вдруг выяснилось, что никаких тайных алтарей нет, а есть обыкновенная уголовщина. Крестьяне той самой деревеньки убили заезжего торговца гипсовыми изделиями, а товар его поделили между собой. Стоило бедолаге ехать из Вятки в Саратов ради такого вот конца, или не стоило, судьба не гадала. Решено, и решено.

Сюжет этот до чрезвычайности похож на какой-нибудь роман из жизни монахини Пелагеи, однако нет, это не выдумка, а факт. Написал об этом Алексей Пешков, в то время ещё не пролетарский писатель Максим Горький, а фельетонист «Самарской газеты» Иегудиил Хламида. Псевдонимом он гордился, и ужасно обижался, что другие писатели его не принимали всерьёз. Было бы что принимать. Фельетон, он и есть фельетон, сатириком Иегудиил был плохоньким, юмористом площадным, но для Самары и этого довольно. А чего, собственно, вы хотите от фельетона по пятачку за строчку? Вот и писал он о губернаторе, архиерее, начальнике народных училищ, о пожарной дружине, земских больницах, в общем, обо всём понемножку. В пределах выделенной газетной площади.

Другой бы из этого происшествия соорудил роман, «основанный на реальных событиях», потом бы приспособил роман для сцены, опять же «на реальных событиях», а там и синема бы подоспела, но Иегудиил был молод, и считал долгом литератора народ будоражить, а не развлекать. А жаль. Одно другому ведь не помеха. «Будоражить, развлекая» — чем не лозунг для сознательного литератора в преддверии обрушения прогнившего режима? А режим прогнил наверное, стоит только найти и прочитать фельетоны Иегудиила. Издали всё как на ладошке видно, это лицом к лицу лица не разглядеть. И школьники бы изучали творчество Горького не по экстремистскому роману «Мать» (если и не занесли ещё книгу в список запрещенных, то занесут непременно), при всех своих достоинствах для школьника скучного, а по триллеру «Дело о Римской Секте», где следствие вёл бы милейший Яков Тейтель, который, в отличие от акунинского героя, не крестился, а остался в вере предков. Или, жалея потомков (а Максим Горький был человеком сентиментальным и порой слезливым), пролетарский писатель оставил сюжет нам, «кто найдёт, того и тапки»?

Но детективно-литературная история тут припёка. Смысл её много шире, нежели может показаться сначала.

Читаешь книги, слушаешь и даже общаешься с умными людьми, и удивляешься, откуда они идеи откапывают. На какую идею ни посмотришь, той и дивишься. Отвыкли мы от идей.

Прежде, если затевали какое-нибудь дело, обязательно старались подвести к нему идейную подпорку. Токвиль и Спенсер, Маркс и Ницше, на худой конец вспоминали Бердяева и Шестова. И не только вспоминали, а дополняли и развивали, пририсовывая себя к портретам классиков. Иной раз так пририсовывали, что за пририсовками основопложника разглядеть было мудрено.

Подпирали идеей, рисовали карту, прокладывали маршруты, устанавливали контрольные рубежи: выплавить столько-то миллионов тонн стали, построить электростанций на столько-то мегаватт, вернуть Австрию, Силезию и Мемель под родные знамёна.

Ныне тоже встречаются кое-какие идейки. Но если старые божки, несовременные и даже смешные, выполнены всё-таки из мрамора, нефрита, а то и золота, то нынешние – гипс и только. Ограбили заезжего человека, разделили его товар и теперь делают вид, что ведут линию с незапамятных времён. И в силу этого знают то, о чём простой обыватель не догадывается. Но с обывателем знаниями не делятся, потому что метать бисер идей перед обывателем не велит Заратустра.

На днях один провинциальный литературный журнал с почтенной биографией опубликовал воззрения одного философа (нарочно не называю имён, кто себя узнал, я не виноват). Суть воззрений проста: вся история указывает на то, что смысл собственного существования Европа видит в том, чтобы поработить Россию. А нам, уяснив это, следует затянуть пояса и пояса эти всецело доверить власти. Она, власть, знает, как следует поступать и сегодня, и завтра. Иной раз и на опережение сыграть (это не философ, это я, в пандан, творчески развивая). А если вчера что-то опять вышло не так, то лишь из-за умников, которых давно пора пороть на конюшне розгами по субботам, а наиболее упорствующих и в иные дни. Розги, понятно, сертифицировать в специальных учреждениях.

Обыватель читает, и, застигнутый врасплох (он, может, детектива ждал, а то производственного или любовного романа), ошеломляется. Только-только начинает сводить концы с концами, как его ошеломляют вдругорядь, а там и в третий раз так же точно.

Взять хоть кации и зации. Сто тысяч тракторов, и крестьяне будут нашими с потрохами, страну завалят съестными припасами, ещё и в Европу вывезем, мечтал один из вождей России. Нет, не вышло. Тракторов много, а с едой напряжённо. Электрификация улучшила быт и, посредством синематографа, настроение масс, но середняк продолжал колебаться. Коллективизация, решил другой вождь. Опять не то. Мелиорация, яровизация, химизация – всё оказалось нестойким, гипсовым. В штате Айова коровам эти кации и зации впрок, а в гваздёвской губернии коровки дохнут и дохнут. Вижу картину, как перед сном телят в Америке пугают: будешь плохо себя вести – придет бабай и унесёт в Гвазду.

Или компьютеризация. По паре компьютеров на школу, вот о чём мечтали двадцать лет назад. Рисовали приятные картины резкого роста успеваемости, даже раскрытия тайн вселенной. Будто наяву представлялось, как простой паренёк из хутора Малые Хрюшки и девушка из деревни Лисья Норушка благодаря компьютеризации набираются знаний, поступают в Московский университет, а после равняются с Ньютоном или Марией Склодовской.

Так-то оно так, но не там. Помогает компьютеризация, спору нет, но лишь если идеи натуральные, из мрамора, а не гипсовые слепки.

Про Сколково, про дальневосточный космодром, про северные и южные потоки, про лунные колонии и лекарства из проросшей картошки и вспоминать неловко. Как в доме повешенного говорить о верёвке.

Нет, отчего ж и не помечтать после обеда (особенно сейчас, когда обед с мясом, картошкой и пивом событие вполне реальное), как страна становится вдруг непобедимым «Наутилусом», погружается на страх врагам в глубины вековых скреп, где собирает несметные богатства, а между делом таранит злокачественные корабли известно каких держав. Пока люди мечты мечтают, люди действия действуют. Люки задраены, цистерны заполнены, страна погрузилась в глубины, но с богатствами пока не очень. Кто стоит у перископа, рассказывает остальным, какие ужасы творятся на поверхности. Бури, молнии, жирный пингвин робко прячет, а у нас тишь и гладь, а как продуем гальюны, так наверху станет ещё хуже, а у нас ещё лучше.

Одна беда: даже авторский «Наутилус» угодил в ловушку, и завершил существование на гибнущем острове среди пингвинов. Писательское чутьё не позволило Жюлю Верну придумать счастливый конец. Какое вам суверенное счастье, ребята? Кто добровольно выбрал дно, на дне и останется.

Как поумнеть, или Тайна Великой Книги^{532}

Любил я в детстве читать сказки. Какая попадётся, ту и читал. А попадались они частенько. Русские, белорусские, украинские, узбекские, сказки народов мира, авторские сказки…

Читал тогда, читаю и сейчас. И представляю: вот кабы был у меня ковёр-самолет, меч-кладенец, пятак неразменный (с поправкой на состояние отечественной экономики – неразменная тысяча), прочие чудесные артефакты, щедро разбросанные по сказкам. А что такое артефакт? Концентрат мечты. Хочется нагонять страх на врагов – придумывается меч-кладенец. Хочется быть душой общества – гусли-самогуды. Надоедает грязь и бездорожье – вот и ковёр-самолет. Я бы не отказался от вазы молодильных яблок, но увы… В аптеках, правда, предлагают бессмертин, неумрин, изгробаподымин и прочие инновационные разработки ученых пятой швейной фабрики, но я сомневаюсь. И боюсь, что сомнениями своими оскорбляю чьи-то чувства. Сейчас с этим строго.

Так или иначе, большинство волшебных вещей воплотились в жизнь, пусть порой и в ином облике: не сапоги-скороходы, а мопеды (слышал, пробовали и сапоги, но слишком велика нагрузка на суставы), не пятак неразменный, а платиновая карточка. Даже золотая рыбка есть – администрация президента. Она и скатерть-самобранку, и сапоги-скороходы, и всё остальное обеспечит. Кому нужно. Ну, так и в сказках артефакты не всем достаются, а самым достойным.

Сила, богатство, здоровье – много желаний у народов мира. Но не могу припомнить артефакта, прибавляющего ума. То ли память сдаёт, то ли сказка уж больно редкая.

Фантастика – другое (хотя фантастика суть та же сказка, только с психологическим обоснованием, она обязана объяснить, почему старуха хотела новое корыто, зачем царь прыгал в котёл с кипящим молоком и как скажется скатерть-самобранка на отечественном сельхозпроизводителе).

Фантастика предлагает либо сращение с электронно-вычислительной машиной, либо некое биохимическое воздействие на мыслительные процессы. И первое, и второе – от лукавого. Счастья не приносит. Сращение с ЭВМ чревато поглощением человека, подчинением его электронным партнером («Друг» Станислава Лема), а биохимическое воздействие довольно быстро выжигает мозг, и человек либо погибает, либо возвращается в первоначальное состояние за вычетом десяти или двадцати пунктов Ай-Кью.

Читаю книгу, а пуще смотрю кино про безграничные тёмные поля, и думаю: вот он, ответ на тайны, терзающие литературоведов и просто досужих людей! Почему человек пишет Великий Роман, а потом стоп, машина, и ничего, кроме, свистка, не получается? Да и свисток так себе, второе место на районном конкурсе.

Чего только не выдумывают: Великий Роман был украден (у кого?), Великий Роман написал тесть (с чего бы это вдруг), Великий Роман творил белогвардейский офицер, которого держали на цепи в подвале (и не в подвале вовсе, а прикованным к зелёному дубу у Лукоморья). И речь не обязательно о Шолохове – таких случаев немало. Да взять хоть Ярослава Гашека. Судьбой он чем-то схож с Чеховым, а чем-то полный антипод. Постоянно писал юморески в различные журналы, преимущественно в такие, где платят сразу. Принес юмореску, получил гонорар – и в пивную. Нужно опохмелиться – ещё одна юмореска, написанная прямо на коленке в трамвае по пути в редакцию. И так много лет. Тексты разные, на уровне советского «Крокодила». Иногда лучше, иногда хуже.

Обыкновенно люди, читавшие «Швейка», радуются, узнав, что в Чехии собрание сочинений Гашека составляет шестнадцать томов – и это далеко не полное собрание сочинений. Многое писал под псевдонимами, а что и когда, кто знает. Если Чехов с гимназических лет тянул на себе всю семью, родителей, братьев и сестру, то Гашек жил вольно. Порой бродяжничал, порой останавливался у знакомых, близких и не очень, и, уходя по-английски, иногда прихватывал что-то из вещей – не корысти ради, а чтобы заложить в ломбард по пути в пивную. Женившись, он какое-то время держался, но недолго: выйдя погулять с младенчиком, забыл его в пивной. Куда Чехову!

На войне Гашек дезертировал при первой возможности. Но в русском плену оказалось несладко – бараки, тиф, и Гашек вступает в Чехословацкий легион, сражается, и даже вроде бы получает Георгия на грудь (вроде бы – потому что серьёзных подтверждений нет). Потом к власти приходят большевики, и Гашек переходит на сторону большевиков, работая больше по газетной части, агитируя чехов вступать в Красную Армию. Потом, когда Красная Армия временно отступила из Самары, он покидает и Красную Армию (по легенде – самовольно пробирается в оставленный город, чтобы уничтожить некую картотеку). Блуждает по тылам, но, выйдя через три месяца к красным, возвращается к агитационной работе. Забыв о чешской жене, женится на русской. Опять служит в разных местах, якобы даже в чапаевской дивизии. Из России его направляют с женой в Чехию – раздувать мировую революцию. Но кода коминтерновские командировочные кончились, живёт литературным трудом.

И вдруг! Количество перешло в качество, но какое качество! «Похождения бравого солдата Швейка» пишутся быстро, набело, без правки, и с первой же страницы чувствуется разница со всем, написанным Гашеком ранее. Прежде была бижутерия, а это бриллианты чистой воды, ожерелье королевы. Книга навсегда.

И, по законам жанра, Гашек умирает, обрывая роман на самом интересном месте. Сюжет просится в сериал Limitless. Может, и увидим.

Возвращаясь к сказкам: если бы шагнуть в сторону и прибавить себе если не ума, то хотя бы способностей? Например, щучьим велением или инопланетным моделированием поместить под своды черепа мой компьютер с набором шахматных программ – и только (в сказке важна постепенность, головы дракону и то рубят по одной). Не сегодняшнему мне, сегодня читерством никого не удивишь, да и шахматы как-то меньше интересуют народные массы. Других забот достаточно. Нет, мне тогдашнему, пятилетнему мальчику, живущему в городе Кишинёве, на улице Фрунзе в доме двадцать восемь в одна тысяча шестидесятом году. Понятно, что никакого железа в голове нет. Не мешает, не греется, не излучает, не пеленгуется. Где-то в пространстве икс моделируется процесс, управляемый мысленно, и я, даже не закрывая глаз, вижу перед собой двумерную доску, фигуры и результаты анализа. В одну линию, в две, в восемь – как захочу, как это делается в современных шахматных интерфейсах. Причём, чтобы включить и чтобы выключить процесс, следует совершить ряд несложных действий – сложить два числа, выпить стакан сахарной воды и почесать правое ухо, всё в пределе трёх минут. Ах, да, моделированный компьютер не ломается никогда. Поехали?

Как изменится если не реальность, на это я и не претендую, но моя жизнь?

Летом одна тысяча девятьсот шестидесятого года я легко обыгрываю сверстников во дворе, обыгрываю и старших ребят, даже семиклассников. Легко, непринужденно, в комбинационном стиле (включаю «Deep Junior» с гамбитной библиотекой дебютов и соответствующими настройками).

Слава обо мне быстро выходит за пределы двора, распространяется по соседству. Приходят подивиться взрослые игроки, разрядники. Вундеркинд, как есть вундеркинд! Через месяц, много через три обо мне говорит весь город, люди любят хорошие вести.

Вызывает Важное Лицо (ВЛ) к себе Главного По Надзору (ГПН) и спрашивает, правда, что объявился шахматный вундеркинд? Правда, отвечает ГПН. Еврей? Нет, не еврей. Неужели молдаванин? Нет, и не молдаванин, русский. И хорошо играет? Нашего чемпиона разнес вчистую, неофициально, во дворе дома, за семечками. И когда он сможет сыграть с Талем?

Любая столица хочет хоть чем-то превзойти прочие столицы. В Кишинёве делали ставку на футбольную команду «Молдова» и ансамбль танца «Жок». С футболом как обычно, а «Жок» хорош. Но неплохо бы и шахматного чемпиона мира заиметь.

Не выйдет, сказал ГПН. Пять лет мальцу. Настоящая, взрослая партия длится пять часов. И так изо дня в день три недели или месяц. Никто его не подпустит к реальному турниру. Вот лет через пятнадцать, в крайнем случае, через двенадцать он выйдет на союзную арену, а раньше – нет.

Эх, вздыхает ВЛ, ну, подарите ему от меня книжку какую-нибудь, что ли.

И мне дарят «Приключения Незнайки и его друзей» с надписью: «Юному Васе от дяди Зиновия».

На следующий год дядя Зиновий переходит на работу в Москву, а мои родители переезжают в село под Воронежем, где я становлюсь лучшим игроком в школе.

Ну и что? В реальной жизни я тоже был лучшим игроком в школе. И во всех школах района, во всяком случае, считал себя таковым (на самом деле двое ребят играли не хуже, а, пожалуй, и лучше). Да и болтал я сверх меры, стал бы рассказывать и про доску, и про линии анализа перед глазами. Ребёнком я был простодушным, доверчивым, искренне считал, что на свете не было и нет лучшей для людей власти и т.п. Короче, был глуповат. И потому всё бы кончилось в закрытой лаборатории. Точка.

Так что если кто-нибудь знает артефакт, прибавляющий ума, прошу сообщить. Поумнеть никогда не поздно.

Два гусара, Бенкендорф и Чаадаев^{533}

В моем имении есть большой-пребольшой парк, в том парке большой-пребольшой дом, а в том доме – Кабинет Размышлений О Судьбах Отечества. И не беда, что имение, парк, дом и кабинет существуют лишь в воображении, напротив, именно воображение придает им блеск, размах и неуязвимость перед всякого рода бурями и потрясениями. Да и налогов платить не нужно.

А в Кабинете Размышлений О Судьбах Отечества стоит любимый диван. Над диваном два портрета. Справа – портрет Александра Христофоровича Бенкендорфа работы Джорджа Доу, слева портрет Петра Яковлевича Чаадаева работы Селиверстова. Не подлинники, но хорошие копии.

Под портретом Бенкендорфа – изречение в рамочке: «Прошедшее России было удивительно, её настоящее более чем великолепно, что же касается её будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение; вот точка зрения, с которой русская история должна быть рассматриваема и писана».

И под портретом Чаадаева тоже изречение в рамочке «Тусклое и мрачное существование, лишённое силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании… Мы живём одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мёртвого застоя».

В зависимости от настроения, я сажусь то под портрет Чаадаева, то под портрет Бенкендорфа.

Признаться, под Бенкендорфом мне покойнее. И сны снятся возвышенные, приятные, наполняющие гордостью и патриотизмом: то я рыбачу с лодки в Босфорском проливе, между поклёвками любуясь российскими флагами над Царьградом, то еду по Китайско-восточной железной дороге в роскошном салон-вагоне, а китаец-стюард в белоснежном кителе подает мне зелёный чай и говорит «ваше превосходительство» без малейшего акцента, то открываю амбулаторию в знойной Миклухомакландии, а облагодетельствованное население увлажняет слезами умиления и признательности черные ланиты… И даже если сон забросит меня в глухую индийскую деревушку, жители которой стенают под гнетом английского колониализма, стоит мне сказать «я русский», как меня начинают забрасывать цветами, мазать благовониями и нести на руках под радостные крики «Хинди, руси – пхай-пхай!»

А вот если снятся кошмары, как-то: за рубль дают полпенни, «поля усеяны телами мёртвых крав, кои валяются, кверх ноги вздрав», вельможи, согнав смердов в придорожную грязь, мчатся на самобеглых повозках немецкой работы, стреляя от избытка чувств кто в воздух, а кто и по сторонам, то, значит, я уснул головою к Чаадаеву. Поделом мне! Выбирать нужно сторону, если решил вздремнуть после обеда!

С момента публикации первого «философического письма» прошло почти сто восемьдесят лет. В сентябре будет ровно. Я и думал вспомнить о Чаадаеве в сентябре, но байка о Насреддине, халифе и осле (в этом трио я скромно выбираю роль осла) не позволяет откладывать «на потом». Нет у нас двадцати лет в запасе. У нас, быть может, и года-то нет.

За неполных два века, казалось бы, можно определиться, кто прав, Бенкендорф или Чаадаев? Наступило будущее, которое выше самого смелого воображения, или мы опять живём в самых тесных пределах настоящего и среди мёртвого застоя?

А разно живём. Вернее, по-разному воспринимаем. Что для одного мёртвый застой, для другого полный восторг чувств, именины сердца и торжество заветов. Одни, приземлённые материалисты, считают долю молока в пальмовой смеси белого цвета, другие, окрылённые духовностью, устремляются в небо и видят в сегодняшних невзгодах залог будущих свершений. Собственно, невзгод они тоже не видят. Какие же это невзгоды? Не хлебом единым жив человек. Не хлебом единым и мёртв.

Мой коллега считает благополучие страны в коровах. Почему в коровах, и сам не скажет: горожанин в третьем поколении, коров он никогда не держал. И родители его не держали. И даже дед с бабкой не держали, разве что колхозных видели. Прадед, правда, говорил, что среди колхозных была парочка своих, тех, что отобрали, так то прадед. А в шестидесятые можно было и своих держать. Сдашь положенное, а остальное сам пей, или продавай, никто не попрекнёт. Ан нет – переселились в город, стали токарями, инженерами и врачами.

Так вот, у коллеги даже график висит над диваном, отмечающий величину коровьего поголовья. У меня Бенкендорф с Чаадаевым, а у него график. Привязывает его к знаменательным датам. Так, в девяностом году двадцать миллионов коровок мычали в России (округлённо, Россия щедрая душа), в двухтысячном – двенадцать миллионов, а сейчас восемь. Не в коровах счастье, пытаюсь я объяснить знакомому. А в чём, спрашивает он. Может, в тракторах?

В нашем отношении к действительности, отвечаю. Мы ж не коровы, мы люди. Но отвечаю как-то неуверенно.

Нет, что менять отношение к действительности нужно, спору нет. Не застревать в прошлом. Прошлое – в утиль. Казалось бы, всего-то и заботы – снять портрет философа, оставшись в нерушимом союзе с жандармом, и жизнь тут же наладится. Даже рвать портрета не нужно, да я бы, пожалуй, и не смог порвать изображение человека, дружбой которого дорожили Пушкин и Грибоедов. Ещё не созрел – порвать. А вот убрать в серый простенок, между шкафом с немецкими философами (сто восемьдесят солидных фолиантов) и полочкой сменовеховцев было бы вполне в духе времени. И популярно, и доходно.

Хотя… Как ни велик кормящий чан, а не протолкнуться. Первый ряд занят матерыми секачами, да и второй, и третий ряды давно заполнены более прозорливыми членами общества. Вокруг них бегают тощие поросята, и если какая капля ботвиньи в результате случайного столкновения тяжеловесов вдруг вылетит из чана, то сразу же с полдюжины поросят с диким визгом «это моё!» подпрыгивают, стараясь эту каплю перехватить ещё в воздухе. Одному достается ботвинья в мизерных количествах, а у остальных порой из карманов пропадают ценные вещи. В толпе поросят попадаются такие престидижитаторы, что только диву даёшься.

Что ж, никто не мешает восхищаться видами на будущее без ботвиньи, то есть бескорыстно. Сидеть и повторят мантру «прошлое удивительно, настоящее великолепно, будущее превыше всех ожиданий». И всякое происшествие подвёрстывать к этой мантре. Радоваться, когда в злопыхателя кинут торт. Хотя почему непременно торт? Неужели нет предметов более дешёвых? А торт можно самим съесть.

Вот интересно, думаю я под Бенкендорфом, как повернулось бы колесо истории, если бы Гриневицкий метнул в Александра Освободителя не бомбу, а торт? Самый натуральный торт, на натуральном сливочном масле, пропитанный натуральным же коньяком? А ещё лучше – съел бы Гриневицкий этот торт сам, съел, облизнулся и пошёл бы записываться в уличный патруль. Уж он и в личность знал бомбистов, и тайные их сигналы распознавал бы сразу, опять же пароли, явки… Александр Освободитель же в тот вечер, оставшись живым и невредимым, даровал бы подданным Конституцию. Пусть куцую, но кому бы мычать…

Вообще же перевороты в сознании вытворяют с человеком скверные штуки. Да вот взять хоть поколения, учившиеся в советской школе. Для них Бенкендорф – шеф жандармов, а жандармы – те же черти с рогами. А бомбисты – однозначно герои. Гриневицкий, Халтурин, Каляев. У нас в городе и улица Каляева есть, и улица Халтурина. А улица Гриневицкого есть в Анадыре. Воля ваша, а это мина. Пусть проржавевшая, но если рванёт… У нас в городе старые снаряды находят постоянно. Как только начнут котлован рыть под новое здание, а то и ямку дерево посадить, так и находят. Ну, как сдетонируют? Не пора ли улицам дать имена славные, имена, при звуке которых сердце бы теплело, а взор постигал окружающее без гадких искажений? Проспект Бенкендорфа, улица Уварова, площадь Победоносцева? А там и князя-кесаря Ромодановского добрым словом помянуть, ведь нужное дело делал, измену искоренял?

Вот так предашься доброкачественным мечтам, а потом случайно увидишь Чаадаева – и словно обожжешься.

Нет, пусть висят над диваном. За спиной. Чтобы в глаза не смотреть. Оба герои, кавалеристы, в Отечественную войну являли чудеса героизма. А наступил мир – и развела жизнь.

Кто прав? Оба правы. Так бывает. Иной раз думаешь – только так и бывает.

Тайное общество «Круглая Земля»^{534}

Знание настолько же сила, насколько незнание – счастье. Нет, для человека рационального, твёрдого, привыкшего смотреть трудностям в глаза счастья в незнании нет, но много ли таких среди нас? Равно многие ли, зная наверное, что сулит нам будущее, становятся сильнее? Ведь нам нужно не любое будущее, а то, где мы бодры, веселы и здоровы. Но ждёт ли нас оно, такое будущее? С чего бы это вдруг? Уже самая природа человека после определённого рубежа не оставляет никаких надежд на бодрость и здоровье, но, как будто этого мало, и жизнь общества устроена так, что выдает на-гора то один повод для печали, то другой, а то и с полдюжины разом.

И потому незнание, предохраняющее нас от злокачественных предчувствий и бесплодных раздумий о бренности мира, есть дар богов. Пусть этот дар не счастье, а покой, по Пушкину примерно половина счастья.

Лучше всего, конечно, когда незнание выдается за знание. То есть то знание, которое приносит покой и довольство. Можно лежать на диване, или сидеть за компьютером, беседуя в духе Пятачка и Винни-Пуха:

Незнание любит обильные ссылки, звания и регалии. А как узнать, правдива ссылка, или это очередной нас возвышающий обман? Профессорам и просто кандидатам наук верить можно, особенно если верить хочется. Прочитаешь, к примеру, заявление академика ЕврАПИ о том, что американский миллиардер пересадил себе шестое сердце, и праведный гнев охватывает целиком: откуда он это сердце взял? не иначе, как у сирот обманом выменял на айфончик! Так нет же, не получишь ты сирот ни завтра, ни потом, а айфончики мы и сами как-нибудь придумаем, вот выдастся свободный час, и придумаем! Ещё и получше твоих!

Или вот ещё: если допустить, что Батый, Иван Четвёртый и Сталин – одно и то же лицо, то из этого следует, что никто никогда Русь не покорял, напротив, это Русь всех покоряла, да по доброте своей кормила и поила.

Но что делать с несогласными? С теми, кто лепечет что-то о раскопках, о радиоуглеродном анализе, или, напротив, о том, что и Батыя никакого не было, а были хитрецы, расхищавшие государеву казну под предлогом-де, что вот дань нужно в Каракорум везти. Кто бывал в Каракоруме, говорят, что никаких следов та дань не оставила. То есть совершенно.

По прошествии непродолжительного времени (хуже, если продолжительного) вдруг замечаешь, что собственно размышления о высоких материях позабыты. Все силы уходят на отстаивание истины перед профанами.

Может, ну их, профанов? То есть совсем ну? Пусть живут, как хотят. Погружаются в болото фальшивых истин. Пребывают в плену иллюзий. Спят на ложе заблуждений.

А мы, знающие, уйдем в тишину. Затворимся в башнях слоновой кости, а лучше современных, в тысячу этажей. Там, наверху, нет ни туманов, ни пыли. Вопли невежд не коснутся слуха, запахи тления не оскорбят обоняния. Звезды ближе и ярче.

Уйти лучше тайно. С детства мечтал состоять в тайном обществе. Примеров было два: тайное общество по наполнению ночами кадушек водой («Тимур и его команда») и тайное общество по формированию теневого кабинета в отдельно взятом городе («Двенадцать стульев»). Поначалу привлекало общество Тимура. Весело. Тайные сигналы. Звездочки на домах – мол, свои (я параллельно читал и «Хронику времен Карла Девятого» Мериме, и хотя не понимал, чем отличаются католики от гугенотов, но систему помеченных домов помнил). Готовность посильно помогать армии в любых испытаниях. Билетики «ДОСААФ», что два раза в год классная руководительница распределяла в школе, покупал на пирожковые копейки с пионерских лет (октябрят, кажется, не трогали), и до тиража мечтал, как выиграю автомобиль, возьму деньгами, половину отдам государству, пусть помогут Вьетнаму, а на вторую половину куплю телескоп.

А в старших классах пришла очередь Бендера с «Союзом меча и орала». В самом деле, как становятся секретарями райкомов, директорами школ и начальниками милиции? Не иначе их назначает партия. А партия начиналась как тайное общество, с явками, шифрами, расклеиванием прокламаций и эмиграцией вождей за границу. Вот бы, думал я, и сейчас… Стихи учил, «В Лонжюмо сейчас лесопильня» и «Над седой равниной моря».

Опять же масоны. Кто их знает, вдруг наш директор школы – масон? А министры? А члены политбюро? Их я знал и в лицо, и пофамильно, да как не знать, если в школе стояли стенды с ликами и фамилиями, и на демонстрации классу доверяли портретики членов Политбюро. А генсеков с премьерами (портретов на школу требовалось несколько) ученикам не доверяли: мало ли что, вдруг уронят, или подерутся портретами. Уронить Пельше и Кириленко нехорошо (я как-то уронил Шелепина, вернее, гвоздик выпал, и он сам слетел, так мне долго выговаривали, даже снизили оценку по поведению), но уронить Брежнева – это совсем нехорошо. Потому генсека и премьера несли учителя.

Но вопрос насчёт масонства я решить не сумел. У них-то ясно, у них ложа П-2, а у нас тайна. Знал лишь, что Александр Первый то разрешал масонов в России, то запрещал, что Бенкендорф и Чаадаев были членами одной масонской ложи, «Соединенные друзья», но то всё дело прошлое, а ныне – секрет. Впрочем, сомневался. У нас серп и молот, а не какой-то там мастерок. Серпом каменщики не работают. Серпом жнут. Значит, во власти у нас Жнецы. По счастью, открытием своим я не делился, а то неизвестно, вдруг это еще хуже, чем уронить портрет генсека.

Жил себе без тайного общества, но теперь чувствую, что потребность в нём назрела.

К примеру, Земля. Сказать, тем более написать, пусть в ЖЖ, что она круглая, да ещё вращается вокруг Солнца – что в гусарскую рулетку сыграть. Вдруг кто-нибудь оскорбится? И, оскорбившись, напишет Куда Следует? Сейчас с этим строго. А у меня роман потихоньку разворачивается, в смысле – литературное произведение большого объёма. Не то, чтобы уж очень большого, но наши соответствующие заведения для написания романов не приспособлены, да и я не Чернышевский.

Вот тут тайное общество и пригодится. Обсудить в кругу посвященных теорию эволюции, поговорить о перспективе схлопывания Вселенной и о множественности миров без оглядки на суму и тюрьму хочу не я один. Я и название придумал: тайное общество «Круглая Земля». Пароль – «Дарвин», отзыв «Коперник».

Осталось подыскать дом в тысячу этажей.

Дети банкротов^{535}

Есть два типа государств. Государство-сегодня и государство-завтра. В первом царь говорит, что дела у нас такие и такие. Приход, расход и прочие скучные вещи. Во втором царь говорит, как славно будет через три, пять, или двадцать пять лет, стоит только затянуть пояса, потерпеть и верить. За сегодняшний день спросу нет. Сегодняшние провалы и не провалы вовсе, а трамплин для прыжка в завтра. Нужно помочь братьям по разуму, навести порядок и перестроиться. Погодите.

Мы и годим.

А завтра (через три, пять, двадцать пять лет) говорят то же самое. Что удивительно – действует. В крайнем случае новый царь признает прежнего царя банкротом. Мол, тот царь был волюнтаристом, мечтателем или вражеским агентом. Зато я – душка. Подождите двадцать лет, увидите счастье!

Юное поколение доверчивых подданных готовится к светлому завтра. Изучает правила убранства апартаментов, осваивает навыки деликатного обращения, учится танцевать вальс-бостон и считает, что ей, молодёжи, страшно повезло. Пройдет чуть-чуть времени, и жизнь наступит совсем хорошая. Как в кино. Лучше. А о банкротстве не думает, к банкротству не готовится. Правильно делает. Думать о неизбежном, не имея возможности ничего изменить, следует в меру.

Беда одна: юность проходит. Что хуже, старость тоже проходит. И, сидя у разбитого колодца, начинают старик со старухой анализировать, а рыбка-то уплыла…

Помнится, слушая на лекции умные рассуждения о фазах капиталистического цикла и сопутствующих ему экономических и политических кризисах, я всё пытался приспособить эту теорию к реальной жизни. Иначе зачем она (теория, а не жизнь) мне, будущему врачу, гражданину первого в мире социалистического государства, государства, лучше которого нет, не было и не будет никогда? В самом деле, не отправят же меня со спецзаданием в Америку. Вряд ли.

Но историю я знал худо, историю любимого Отечества не знал вовсе (то есть перечислить даты съездов и пленумов разбуди в пять утра – перечислю, но не более того), и потому получалось, что учат меня политической экономии капитализма исключительно для общего развития. Чтобы не вырос сухим профессионалом, думающим только о поносах и читающим только про холеру.

Сухим – не вырос. Да и холера притихла. На время ли, навсегда, наверное не знаю, а панические настроения пробуждать не хочу. Политэкономия в частности и марксистская философия вообще представляются старым маузером С96. Для скрытого ношения непригоден, тяжелый, требует крепкой руки. Куда как современнее глок. И легче, и патронов в магазине больше, и под воду, и под воеводу. Да только у большинства – ни глока, ни маузера, одна вера в доброго царя. Так что одно дело – маузер или глок, другое – маузер или ничего. Сегодня предлагают ничего. Оно и дешевле, и проще, и себя не подстрелишь второпях. Хотя опасаются, конечно, другого.

Мне кажется, что кризисы не миновали и наше Отечество. Более того, в нашем Отечестве они закономерны. Что некие демоны играют с человеком, словно кошка с мышкой.

Взять кризис 1916 – 1922 годов (дата, конечно, зависит от того, какие книжки читаешь. Переносится на годик-другой в каждую сторону). Жила себе девушка, выучилась в гимназии, писала стихи и мечтала о высокой поэзии. Натура тонкая, деликатная. Почему нет? Признанные мэтры разглядели большой талант, а средства к существованию должен был обеспечивать полученный в наследство доходный дом. И крыша над головой, и арендная плата с жильцов. В другом случае – ценные бумаги. В третьем – магазины. В четвёртом – строевой лес. В пятом – фабрика. Эгалите и либерте – это хорошо, а деньги лучше.

Ан нет. Кризис. Банкротство. Рубль не деньги, рубль бумажка. Никакой арендной платы, дом национализировали, из квартиры выгнали, живи в дворницкой. Пока живи.

И жизнь превратилась в житие. Новая власть поэзию Серебряного Века не жаловала. Она и сам Серебряный Век не жаловала: кончилось время серебра. То-то радость нежити! Тут либо власть хвали просто и незатейливо, частушки, что ли, сочиняй, (и сочиняли, порой отличные получались частушки), либо даже и не знаю. Число проституток возросло на порядок, но если в царское время типичная проститутка была проституткой и более никем, то в двадцатые годы проституцией занимались в свободное от основной работы время. Проституция по совместительству.

Были и другие варианты. Эмиграция, реэмиграция, второе банкротство и финиш. У кого в Елабуге, у кого в Воронеже, у кого вообще в неизвестном месте. Каждому своё.

Банкротство страны происходило при жизни каждого поколения. Иногда явное, иногда прикрытое маскхалатом, а порой банкротство выдавалось за великий успех – мол, расчистили почву для бурного роста. И каждое поколение, после лет ожиданий столкнувшееся с банкротством, страдало и ахало – мы такие пушистые, такие мягкие, такие умные, готовились к светлому будущему, а нас в черную работу, землю копать, тапочками торговать на ветру, или опять же – проституция.

Что делать? Наплевать и забыть! Внуки банкротов, дети банкротов, сами банкроты, мы страдаем больше от ощущения неудачи, чем от реальных последствий её. Нужно поддержать и сомкнуться. Право на забвение должно касаться обещаний политика. Всё забыть под страхом кары! И тогда никакие банкротства прошлого не потревожат нашу юность. А юность будет вечной. Недавно объявили о новом рекордном росте продолжительности жизни. Лет через десять, много через двадцать пять мы станем бессмертными. А бессмертным временные неудачи не страшны.

Второй ковчег Ноя^{536}

Спасение генофонда планеты – дело, конечно, нужное. Но как быть со знаниями, накопленными человечеством? Следует ли их спасать тоже, и если да, то какие именно знания? Священные книги? Учебники? «Золотую рамку»?

Еще недавно казалось, что проблема решена. На крохотный, с мизинец ребёнка, носитель, можно уместить тысячи и тысячи книг, а если без картинок, так и миллион. И этими носителями можно набить хоть сундучок, хоть трюм. Учёные трактаты, чертежи парусников и межпланетных станций, художественную литературу, живопись, кинофильмы, музыкальные произведения, да что угодно можно упаковать и погрузить на новый, второй ковчег. Но каждодневный опыт подсказывает, что современные носители годятся только для современности. А за пределами её, вчера и завтра, они выглядят хрупкими и уязвимыми. Выбросит ковчег на дикарский остров, где нет ни электричества, ни компьютеров, вообще ничего нет, кроме деревьев и людоедов, и где в течение ста поколений потомкам Ноя будет не до музыки и кинофильмов – много ли проку в хитроумных носителях? Собственно, и плыть-то никуда не обязательно, дикарским островом может обернуться любой город, любая страна и Земля в целом.

Конечно, учёные люди говорят о неумолимой поступи прогресса, о том, что завтра мы будем знать и уметь еще больше, чем вчера. Но мало ли о чём говорят учёные люди на жаловании! Совсем недавно они были уверены в неизбежной победе коммунизма во всем мире, а сейчас либо стыдливо помалкивают, либо делают вид, будто вовсе не имеют к тем научным трудам никакого отношения. Что любопытно, ни один доктор наук не вернул свой диплом, ни один академик не выбросил на помойку академическую шапочку. Ну да, не все науки – общественные, некоторые даже считают, что общественные науки и вовсе не науки, а лишь агитация и пропаганда. А то, что и физики, и химики в рамках кандидатского минимума в обязательном порядке держали экзамен по марксистско-ленинской философии, то это превратность судьбы, дань условиям, способ показать лояльность. Время-де такое было. А мы что, мы всегда готовы. Велят физикам и химикам сдавать Закон Божий, будут и Закон Божий сдавать. Но это так, реплика в сторону.

Итак, вообразим, что информационное общество поразил новый потоп. Серия таинственных вспышек на Солнце породила всепроникающий ЭМИ. Или Земля попала в необычный метеорный поток. Или таинственный луч, направленный с далекой звезды, провел в солнечной системе генеральную уборку. Всё электрическое, а с ним и всё цифровое хозяйство планеты пришло в полную негодность. Дата-центры? Забудьте. Банковские карточки? Уже смешно. Е-книги, смартфоны, планшетники – наплевать и забыть.

И если даже природные феномены подобного рода в дикой природе отсутствуют, то неоспоримо есть враги. А враг, он на то и враг, чтобы вредить и портить. Сбросят на нас инфобомбы, мы на них сбросим инфобомбы. Все вместе бросаем инфобомбы на третьи страны – чтобы не было победителей. За информационной войной последуют войны ядерные, за ядерными – войны пороха, за войнами пороха – войны меча и арбалета, а там и до дубинок недалеко. В таком вот порядке.

Потому в преддверии информационной войны (не путать с войной агитпропа) стоит, пожалуй, построить ковчег знаний. Пусть будут высокотехнологичные носители, пусть. Авось где-то да уцелеет и генератор, и компьютер, и человек. Но нужны и носители, уже доказавшие, что способны выдержать сотни лет тёмных веков. Книги? Непременно книги. Но тут уж необходим строгий отбор. На сайте «проза.ру» сейчас около четверти миллиона писателей, пустить всех в ковчег? Ага, сейчас. Тут не в деньгах дело, каждый из них с радостью самоиздастся, но размеры ковчега ограничены. Ну, сотни книг. Даже тысячи. Но никак не миллионы.

Со священными книгами ясно. В ковчеге образца тысяча девятьсот пятидесятом это были собрания сочинений Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. В ковчеге восьмидесятого года Сталину места не нашлось, но положили несколько томиков в зеленой суперобложке, «Ленинским курсом» дорогого Леонида Ильича. Какие перемены будут сейчас, гадать не стану. Нынешние книгами нас не балуют. Уж не знаю почему, но не балуют. Строю предположения, но цена тем предположениям невелика.

Учебники – да. Учебники обязательно. Пособия по выживанию: как добыть огонь, как развести костёр, как поймать крысу. Отдельный раздел – охота на человека, и, соответственно, как уберечься от человека. Устройство деревенской кузни. Роем колодец сами. Восемь признаков моровых поветрий. Самопомощь при ранениях и переломах. Рожаем дома. Съедобные растения среднерусской полосы.

А изящная словесность? Ой, вряд ли. То есть Пушкина, Лермонтова и Льва Толстого положить-то положат, деньги, отпущенные на специальное издание, освоят, но мне кажется, что в пещерах будет не до Пушкина. Разве что костёр развести, но уже второе поколение выживших останется без великой русской классики. Вообще без беллетристики.

Опять же бумага не самый надёжный носитель. Даже самая лучшая бумага всё-таки горит в огне и размокает в воде, а то и просто теряется, тому пример Александрийская библиотека и библиотека Ивана Грозного.

Камни прочнее бумаги. Долговечнее. Но на камне многого не напишешь. Только самое необходимое.

И вот тут вопрос вопросов: что есть самое необходимое? Те, кто определяет бюджет, пожалуй, предложат высечь в камне «На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиберия», для них лучшего поступка и придумать трудно, но много ли проку будет от этого потомкам, кто его вспомнит, Тиберия, лет через десять после смерти императора? А вспомнят, так лучше бы и не вспоминали: придёт другой император, Тиберия из мавзолея выбросит, а камень повелит разбить и замостить им дорогу в светлое прошлое.

Высечь в камне мысли мудрецов, полагая их концентратом культуры? Так они, мудрецы, как раз восславить Тиберия и норовят. Мысли мудрецов прежних эпох? Будто тогда тиберии не водились. Тиберии всегда водились. Хотя если взять мудрецов гонимых, мудрецов не на жаловании, есть вероятность найти более пригодные для выживания мудрости, нежели восхваление тибериев. Хотя в каждой пещере, верно, будет свой тиберий, и потому хвалить тибериев будет лучшей линией поведения. Тут другое интересно: стоит ли воспроизводить мудрость, если она привела к потопу?

Не лучше ли покрыть камень загадочными каракулями, пусть потомки в каракулях сами отыскивают то, что ищут? «Слава Тиберию», как без этого, но ещё «Е равно эм це квадрат», «товар-деньги-товар», «мойте руки перед едой», а напоследок «уходя, гасите свет».

Атехногенная катастрофа^{537}

Катастроф мы боимся. Как не бояться? И даже если поблизости нет ни вулканов, ни океанов, ни полноводных рек, а про торнадо и землетрясения в Гвазде со времен Гостомысла ничего не слышно, остаются катастрофы рукотворные. Самолет с неба упадёт, атомная станция вдруг пыхнет, или на химическом заводе случится утечка газа. Заводы в стране ещё есть, электростанции тоже, да и самолет нет-нет, да и пролетит в небе над губернским городом Эн. И потом, границы для катастроф не преграда: упасть запросто может иностранный самолет, и атомных станций по ту сторону границы изрядно. Вот и рисует воображение ужасные картины недалёкого будущего, репортаж середины двадцать первого века: покрытая злой травой земля, грибы собирать, и уж тем более есть нельзя — отравлены, воду в реке пить нельзя – отравлена, да и воздух нечист, покупайте респираторы с нанофильтрами «Кислород плюс» и таблетки «Назлонесдох», инвалидам и пенсионерам скидка.

Жуть. Вот до чего доведёт родимую сторонку бесчеловечный прогресс. Если им злоупотреблять. И потому переключаешь разум на другую программу. На другой программе идиллия: избы, крытые соломой, но с каменными трубами, на крышах только аисты, никаких тарелок и проводов, рядом с избами дети помладше пасут гусей, а постарше – коров. Или лапти плетут. Окрест села поля золотой пшеницы, которую серпами жнут труженицы, а труженики на подводах, влекомых сивыми меринами, возят туда-сюда мешки, полные урожая. Над полями плывёт благовест, созывая сельчан к вечерней молитве, а в полночь лягушки в пруду дают концерты ночной страже, охраняющей мирный сон села Доброславного, вотчины доброго и справедливого боярина Руслана.

Согласитесь, вторая картина много приятнее первой. Прямо хочется поехать в то село на лето. Не работником, понятно, а дачником. Младшим гостем боярина Руслана. Пить натуральную колодезную воду, есть свежий, только из печи, хлеб (никаких имитаторов вкуса и синтетических разрыхлителей), ловить рыбу в чистой реке (попадается и стерлядь, а уж лещей, окуней и язей хоть руками бери), зайцы скачут по лесной опушке, а лесной мужик Тимофей готовит рогатину на медведя и зовёт «Вашбродь, пойдем, а? Матёрый медведище, уже троих гостей заломал!»

Однако за всей этой благодатью стоит другая катастрофа. Атехногенная.

Нет в селе сложной техники. Огонь есть, кузня есть – лошадей подковать, заступ или шкворень какой выделать, ну, и меч дружинный тоже. Но не более. И в уездной крепости Ра-Амонь техники тоже нет. И в столице Черной Земли, граде Вор Онеж, тоже. При дворе боярина, сказывают, от предков осталась самобеглая тележка Жип, но последний раз самобеглой её видел дед Пахом, тот самый, который умер за год до Синего поветрия. То есть очень давно. По великим праздникам боярин садится в Жип, а преданные нукеры хлещут бичами, подбадривая впряженных должников, не уплативших в срок налоги.

Лекарств тоже нет. Травница Кука пользует дарами природы, корешками да травками, да гонит при помощи двух тазов и ведёрка целебную гмызь, прогоняющую духов тоски и печали. Люди довольны. А если у кого диабет, подагра или другая господская болезнь, то нужно сходить на богомолье за три моря, и либо поможет, либо нет. Если вернёшься.

Чушь, да? Ах, как я хотел бы согласиться с этим. Чушь, морок, сказки бабки Куприянихи.

Но боюсь, что это вполне реальная картина если не этого века, то следующего.

Куда же делись техника, наука, инсулин с мельдонием?

Техника скончалась естественным путём. Отработала ресурс, и скончалась. А новую купить и не на что, и негде. Почему так вышло?

Вот почему.

Разные есть державные тайны. У каждой державы свои, но похожие друг на друга, как песни «Евровидения». Самая тайная из тайн это не пароль к ядерному чемоданчику, не дислокация УПС (Убежища Первой Сотни) и не размеры личного состояния государя императора. Самая тайная тайна – это умственный и физический состав подданных. Сколько в стране гениев? Просто умных людей? Людей обычных? Людей простоватых? Дураков? Больших дураков? Полных идиотов? В подушном выражении и в процентах.

Молчит статистика. Не даёт ответа. И не может дать. Тайна же. А для любознательной публики – нынче все равны, дураков теперь нет! Не всякий спел-чекер знает это слово. За дурака и в тюрьму сесть недолго. Оскорбление чувств.

Но можно и без статистики. На глазок. Прикинуть по числу грамматических ошибок на тысячу слов. По состоянию активного словаря. По уровню сложности арифметических, алгебраических и тригонометрических задач из учебника общеобразовательной школы. Наконец, по новшествам, меняющим нашу жизнь.

Девятнадцатый и двадцатый век были на эти новшества богаты. И всё ведь народным трудом, умственным и физическим – электростанции, телевизоры, кардиостимуляторы, интраокулярные линзы, кубики Рубика…

А в двадцать первом веке не всегда удаётся воспроизвести то, что удавалось в середине двадцатого. Выберут нового президента, и президент, пребывая в восторженности – всё теперь могу! – обещает добраться до Луны. Прыгнул раз – не допрыгнул, прыгнул два – не допрыгнул, и даёт задний ход, мол, зелен виноград, мы на Луне уже были, прыгнем сразу на Марс. Потом как-нибудь. Лет через двадцать. За двадцать лет всякое случиться может.

Многие ради спокойствия считают, что на Луну не летят только потому, что денег нет. Раньше, в середине шестидесятых, были, а теперь нет. Не замечают, что такое объяснение только нагоняет печаль: откуда бедность-то взялась? Не следствие ли она того же падения интеллектуального и физического уровня населения? Нет, поправляются, деньги есть, но расходуются они теперь на насущные, земные цели. Какие же цели? Больницы и школы закрываются, жилищным строительством занимается частный капитал, порой и на средства будущих жильцов, да и армия последние четверть века не сказать, чтобы купалась в деньгах: и танки, и корабли, и самолёты всё больше от дедушки.

Нет, думаю, не в деньгах дело, вернее, не только в деньгах. Просто не могут. Хотят, но не могут. Ни верхи, ни низы. Полуреволюционная ситуация в науке и производстве. Начнут электростанцию ремонтировать, пятьдесят лет электростанция работала как швейцарские часы, но вышел ресурс, или деньги выделили, необходимо освоить. И после ремонта как бабахнет! Да что электростанции, лифт починят капитально, или даже на новый заменят – и жди чего-нибудь нехорошего.

Можно, конечно, ввести право на забвение и в отношении научно-технических достижений. Во избежание нелестных сравнений Забыть напрочь, что летали на Луну, кто лично, а кто и роботов посылал. Постановка, трюк, павильонная съёмка. Исключить из школьной программы астрономию и прочие тяжёлые науки, оставить науки легкие. А если таковых нет, облегчить те, что есть. Что больше, Вася, серебряный рубль или медный пятак? Рубль? Клади рубль вот сюда, и садись, пять.

Подозреваю, что призыв к школе выпускать не творцов, а грамотных потребителей продиктован не коварным умыслом, а трезвым расчётом. Помилуйте, какие творцы en masse, если и учителя давно не те, и ученики не те, а преподавать тригонометрию – оскорблять чувства большинства. От ученика до министра. Творец – изделие штучное. И вообще, чего стараться-то, если умники норовят уехать куда подальше.

Ведь норовят, в самом деле норовят! Сегодня концентрация умных людей важнее концентрации банковского и промышленного капитала. Будут умные люди – будут и капиталы. Капиталы, как не обидно, перетекают туда, где умные люди. А если своих умных людей не хватает, не грех приманить чужих. Жалованием. Уважением. Возможностями для труда, возможностями для отдыха. Стоматология, школьные автобусы, если не самим умникам, так хоть детям. Укрепляясь, ослабляй конкурентов, хороша стратегия? Хороша. До поры, до времени. Но через какое-то время импорт истощится, обеднение урана станет явлением тотальным.

По счастью, надеюсь, последние умники смогут сделать переход от техногенного общества к обществу атехногенному по возможности безболезненным. Расселят мегаполисы, привьют если не любовь, то привычку к физическому труду, доведут (не спрашивайте как) численность населения до приемлемой для натурального хозяйства, и тому подобное. Наступит та самая идиллия – с пастушками, благовестом и отрядами Ночной Стражи.

Есть века низкие, есть века высокие, а есть средние. Средних, исходя из здравого смысла, должно быть больше всего. Потому – встречайте!

Отбросьте невозможное!^{538}

Весной особенно хочется куда-нибудь уехать. Или улететь. Взобраться на пригорок, взмахнуть руками – и сквозь тернии к звездам, на Лазурный берег, да хоть в соседнее село, где и травка зеленее, и девки веселее. Поют, пляшут, сарафаны яркие.

Тут, верно, работает инстинкт. Племени нужно пространство – так пойдем, посмотрим, вдруг и найдём новый лес, где и грибов, и шишек видимо-невидимо, а куниц, коршунов и волков нет вовсе. Хотя огонь едва тлеет, начинать сызнова жизнь не всякому хочется, пусть и чернозёмы хорошие, и реки, полные воды, и дождика в меру, и опять же девки шустрые, озорные и работящие. Хочется прийти на готовенькое. На благоустроенную территорию. С вручением ключа от квартиры на рушнике. И чтобы в квартире непременно деньги лежали, и вид из окна глаз радовал. На Женевское озеро, на Карлов Мост, на Каньон Дьявола – тут многое зависит от воспитания. «А из нашего окна площадь Красная видна! А из нашего окошка только улицы немножко».

Ну да, кое-где у нас порой люди по подвалам живут. Вот и мечтают – выйти и полететь. Или на поезде поехать. С размахом и шиком. Как товарищ Ким по России. Чтобы все остальные поезда по запасным путям хоронились, поднимаясь с колен. Ляжешь на диван, закроешь глаза – и это уже не просто диван, а диван из мастерской господина Галле, а в шум в ушах это не шум, а перестук колёс. Девятый вагон поезда «Алиса». А пожелаю закусить – пройду в десятый. Или камердинер принесет рюмку казённой «замшевой» водки, кусочек калачеевского сыра и тоненький кружок лимона из моей оранжереи. Всё наше, воронежское. Зачем мне коньяк?

Одна беда – железнодорожный путь в глухомань не заведёт. А мне порой хочется в те места, куда не ступала нога человека. Что ж, на то у меня есть воздушный корабль. Дирижабль. Вроде «Гинденбурга», только ещё лучше: новые материалы, новые моторы, новые навигационные приборы и электроника вообще. Кури – не хочу (да я и не хочу): подъёмную силу обеспечивает негорючий гелий, как первоначально и было задумано, но американцы ввели санкции против Германии, и гелий не продали. У нас этого гелия довольно на целый флот дирижаблей, но не в том дело. А дело в том, что лечу я, лечу, опытные аэронавты ведут «Пионер» по курсу (не «Гинденбургом» же называть наш воронежский дирижабль), учёные готовятся к исследованию очередного белого пятна – ботаники, зоологи, геологи, антропологи, археологи и энциклопедисты, – а преданный камердинер приносит кружку подогретого «Нарзана», в воздухе ничего крепче воды я не пью. Пьянит полёт. И никакого похмелья.

Вопрос лишь в том, где оно, белое пятно, находится. В старых книгах это Африка, или острова в Тихом океане, или южноамериканская сельва, или Антарктида. В общем, три года скачи, не доедешь. Потому я и лечу на дирижабле. Но зачем мне Африка и турецкий берег, если есть Россия? По-прежнему не знаешь, что там, за соседним лесом. Ну да, всюду люди, всюду жизнь, но жизнь сегодня заполнена либо трудом, либо пустяками настолько, что некогда на звёзды посмотреть. Какие звезды, если не доругался в фейсбуке! Да вот хоть наша губерния: чернозёмы, колосится пшеница, воют коровы – ах, нет, коровы мычат, но кто же тогда в полнолуние воет за околицей? – в общем, сельская идиллия, и вдруг оказывается, что здесь гигантское медно-никелевое месторождение. Нет, кому нужно, знали о нём и полвека назад, но население оставалось беспечным, мало ли что там, внизу, вдруг и алмазы есть. И очень может быть, что есть.

Но я лечу не за никелем, не за алмазами. Лечу за неведомым. Хочу найти то, не знаю что. Именно в этом и фокус. Покупаешь билет денежно-вещевой лотереи не потому, что хочешь выиграть «тапочки спортивные, белые, отечественные», и даже не автомобиль «Москвич – 408». Покупаешь билет в надежде столкнуться с неведомым.

Вот и я, и вся экспедиция летим за неведомым. В таинственное Зауралье и дальше. Посмотреть предместья Навь-Города. А вдруг там, на глубине, с незапамятных времён спит межгалактический скиталец Гхатанотхоа и проснётся лишь тогда, когда ему поднесут чашечку кофе со словами «Вставай, дружок, пора в школу!»

Или решить раз и навсегда тайну перевала Дятлова.

Всякий, верно, помнит детские страшилки про чёрную комнату в чёрном доме, комнату, где вечерами играет музыка, и куда по очереди идут люди, идут, чтобы не вернуться, но всё равно идут. Опять нелепое поведение? Для рассудительного взрослого человека, готового ради никеля и алмазов, вернее, ради стоящих за ними миллиардов, превратить очередное райское место в очередную помойку – нелепое. Подумаешь, чёрная комната, подумаешь, музыка, подумаешь, люди исчезают. Не пойду, и баста! Если уж очень сознательный – позвоню в полицию, полиция разберется.

А для открытой души (в детстве души открыты нередко) поведение это самое правильное: столкнулся с неведомым и хочешь это неведомое увидеть собственными глазами.

Опасно? Конечно. Что человек, щенки и котята убегают в дальние края в поисках неведомого (а не еды, миска с едой у каждого котенка есть и дома). Человек же куда любопытнее самого шаловливого щенка. Труд сделал из обезьяны человека? Отчасти да, но ещё и любопытство.

Экономическое обоснование поисков Северо-Западного прохода были лишь предлогом для Франклина: ему просто хотелось увидеть неведомое, увидеть в самом деле, а не в мечтах, как мне. Сэр Джон Франклин – это человечище прежних времен, но и тогда такие люди были редкостью, а теперь и вовсе перевелись. Или нет?

Увидеть неведомое и умереть? Ну, нет. Хочется остаться в живых, хотя бы для того, чтобы поведать другим. Желание поделиться увиденным тоже сделало из обезьяны человека. Речь, живопись, письменность – все для того, чтобы рассказать и показать.

Собственно, тайна перевала Дятлова мне известна. Теоретически. Применив знаменитый метод Шерлока Холмса «отбросьте невозможное, и то, что останется, и будет ответом», я пришёл к твёрдой уверенности: случившееся произошло… Нет, рано. Одно дело умозаключения, а другое – увидеть своими глазами и потрогать своими руками. Потому всё-таки стоит покинуть выдуманный дирижабль, купить билет на настоящий поезд, пусть и не такой шикарный, как «Алиса». Доеду до города Ивдель. Потом автотранспортом. Потом ногами. Не в одиночку, туда водят проводники. И вот я на перевале.

Подтверждением теории будет повторение того, что случилось с группой Дятлова. Так что запишу, отправлю рукопись в е-хранилище, и если случится то, что я предполагаю, рукопись выберется сама.

Или ещё пожить, что ли?

Пейзаж с ветряными мельницами^{539}

Во дни безмятежной юности я попал в музей изобразительных искусств. Будучи подростком малообразованным, но любопытным, я ходил от картины к картине, а потом, устав, сел на банкетку перед полотном средних размеров, на котором изображены были ветряные мельницы. На такую ерунду, как имя живописца, внимания я тогда не обращал. Верно, кто-то из не очень известных голландцев (очень известные голландцы тому музею были не по чину).

Сижу, отдыхаю, представляя, как шумит ветер, скрипят мельничные жернова. Или не жернова, но что-то определённо скрипело. Так я чувствовал, пребывая в дремотном состоянии. Не переносил я музеев в больших дозах. Пять минут, даже пятнадцать – куда ни шло, но затем мозг переполнялся впечатлениями. Срабатывал предохранитель, и я погружался в ментальный аквариум, куда и звуки, и видения почти не доходили.

– И откуда у них, сволочей, столько зерна? – сказал другой посетитель, ещё более чем я, сельского вида. Сказал и ушёл, а я начал думать. Действительно, сколько на картине мельниц? Одна, две, три… Восемь! Сколько перемалывает за час зерна, я не знал, но думал, что немало. Прежде ведь мельница не в каждом селе была. И ничего, хватало. А тут их целых восемь… И климат в этой Голландии скверный (я почему-то решил, что на полотне всё-таки Голландия), и тюльпанами всё заросло (у нас под Рамонью можно было найти целые поля диких реликтовых тюльпанов), и колхозов никаких нет, а мельницы мелют и мелют.

Ушёл из музея в раздумье, но понял: в картинах многое прячется, стоит только посмотреть внимательно. Как это сделал селянин.

Наша районная газета тогда называлась «Знамя Ленина». Не очень оригинально, но, думаю, такая была установка. Все районные газеты назывались схоже: «За коммунизм», «Знамя Ленина», «Ленинский путь», «Путь к коммунизму» или что-то вроде. Нас в третьем, что ли, классе, водили на экскурсию. Показали редакционное здание, дали заглянуть в кабинеты, но более всего меня заинтересовала типография. Небольшая, да и с чего ей быть большой: с тиражом в две – три тысячи она справлялась, а больше и не нужно. Газета малоформатная, вроде «Пионерки», только черно-белая. Печать была ужасной – буквы бледные, неровные, коленвалом, а фотографии представляли собой причудливую россыпь точек «представь себе». Но прямо на наших глазах отпечатали несколько экземпляров и раздали на память. Нас это воодушевило. Здорово ведь! Теперь мы знали, как делают газеты. Может, подумал я, когда-нибудь и меня напечатают.

Районную газету выписывали в каждой семье, ну, почти. Говорю ответственно – я на летних каникулах работал почтальоном и быстро заучил, кто что читает. Не в третьем классе работал, постарше, но время было неспешное, и кто выписывал «Работницу» в шестьдесят пятом, выписывал её и в семидесятом. Перемен никто не ждал и не хотел, разве небольших: достроить Саяно-Шушенскую гидроэлектростанцию, купить магнитофон или съездить на море. Но, собственно, это и переменами назвать трудно: и до войны строили электростанции и ездили на море (до войны в шестьдесят пятом было недалеко). Кстати, встречались люди, обычно пенсионеры, выписывающие районные газеты других областей и даже республик, их пересылали бандерольками. Проявление ностальгии? Не знаю.

Газета, на взгляд юного пионера, а потом и комсомольца, была скучна донельзя. На первой полосе перепечатки из областной газеты «Коммуна» (областные газеты тоже крестили под копирку, «Коммуна», «Коммунар», а для комсомольцев – «Молодой коммунар»). На последней – телепрограмма на три дня (принимался один канал, и довольно), творчество читателей: стихи, зарисовки, кроссворды. А внутри, на развороте – главное. Сводки с полей и ферм: сколько вспахали, сколько заборонили, сколько засеяли, сколько убрали. Процент готовности сельхозтехники. Надои, привесы, численность деловых поросят. И потому всяких знал, сколько молока от коровы получают в передовых хозяйствах, а сколько в отстающих. Позднее, уже в восьмидесятые, моему товарищу, как передовику производства, довелось поехать в ГДР, и перед встречей с немецкими бауэрами их инструктировали: смотрите, не проболтайтесь, что у нас рекордные надои три тысячи килограммов. Когда на вечере немецко-советской дружбы (товарищу, как и другим выездным, пришлось пожертвовать бутылку водки), вопрос о надоях встал, видно, вопрос этот был протокольным, товарищ возьми и скажи, что лично он надаивает от коровы пятнадцать тонн. А в високосный год – шестнадцать. Потом оправдывался перед сопровождающим, мол, за державу обидно. Но это к слову. А по делу: насчёт надоев, посевов и намолотов мы знали точно и в литрах, и в метрах, и в килограммах. Как знали и то, что главная заповедь земледельца – сдать хлеб государству. Не продать, а именно сдать. Платили за зерно по установленным расценкам, и практически все колхозы осенью оставались ещё и должны.

Зерно увозили на ток, а потом на пункты «Заготзерна», и к дальнейшей судьбе ржи, пшеницы и прочих злаков колхоз отношения, как правило, не имел. Потому не имел и мельниц. Муку привозили – если привозили – в сельпо из города. Или сами ездили в область и покупали кило блинной и кило простой – пирог испечь или лапшу сделать.

К хлебу отношение в деревне было смешанное. Были ещё люди, заставшие голод – и людоедские тридцатые годы, и суровые сороковые, на хлеб они разве что не молились. А может и молились. Тайно. А ещё хлебом кормили скотину. Скотина тоже кушать хочет, чем же её кормить, как не хлебом? Но подобное осуждалось: рисовали карикатурки, писали фельетоны, публиковали гневные письма трудящихся.

Странно, но чем ближе к полю, тем хлеб был хуже. Районный хлебозавод выпекал непривлекательные кирпичи, черствеющие и плесневеющие в первые же сутки. Другой мой товарищ, студент технологического института, объяснял это плохой мукой: дают, мол, в село то, что впору выкинуть, потому и хлеб такой. А отчего, спрашиваю, мука такая плохая? Мельницы портят? Нет, мельницы у нас нормальные. На электричестве. А на складах хранят её, муку, непотребно. То отсыреет, то ещё что случится.

Впрочем, в городе хлеб был получше. И вкуснее, и хранился не день, а три. Те же, кто побывали в Москве, рассказывал сказки – что булки в Москве и мягкие, и сладкие, а ржаной хлеб духовитый, словно из печи. Словно из печи – выражение из старых времён, хлеб в деревнях пекли редко.

И потому пейзаж с ветряными мельницами отозвался печалью. Верно, много в этой Голландии хлеба, и не везут всё зерно в Амстердам, не сдают государству, а сами, на местных мельницах смелют муку, напекут хлеба и съедят вместе с картофелем и голландской селёдкой.

И теперь, когда я читаю победные реляции о замечательных урожаях, думаю: а как у нас с мельницами? С мукой? Соскучился я по вкусному духовитому хлебу, хоть и не в деревне живу, а в городе, и Снейдерса от Кукрыникс отличить могу. Пусть и не сразу.

Дон Кихот и гибридная реальность^{540}

Вопрос по ветряным мельницам я впервые встретил в детской книге. Лев Кассиль, «Вратарь республики»:

Далее Фома признаётся, что мысль эта не его, а вычитана у Честертона. Да и разговор о мельниках и мельницах был затеян лишь затем, чтобы «срезать» интеллигента, поскольку разговор тот имел место на катке, и никаких мельниц поблизости не наблюдалось.

Сервантеса я в те годы не читал. Знал понаслышке, что есть-де у него книга о Рыцаре Печального Образа, который сражается с ветряными мельницами. Даже пару раз брался за книгу, но откладывал: мало приключений и много рассуждений. Вкусы же мои класса до шестого, да что до шестого, до десятого, были просты и безгрешны: хорошая книга должна читаться весело и легко, никаких описаний и отступлений. Потому Сервантеса отложил, но иллюстрацию запомнил.

И думал не только о мельницах, но и о мельниках. Положим, бить классового недруга – дело правильное. «Не нужно нам монахов, не нужно нам попов, бей спекулянтов, души кулаков» (и вовсе не Шишков, а Третьяков!), но, разбив мельника вплоть до высшей меры социальной защиты, на кого оставим мельницы?

А на беднейшее крестьянство и оставим! Не боги горшки обжигают, крестьянин подумает, подумает и мельницу освоит. Научится. То есть станет мельником? Да, но нашим, социалистическим мельником. Мельником на зарплате. Ну, или за трудодни будет работать (трудодни успели уйти в прошлое, но я о прошлом и размышлял). Чтобы всё было честно, назначат весовщика, контролёра, учётчика, всех, опять же, из беднейшего крестьянства. Да и вообще, урожай в область увозят, а там, в области, не маленькая кулацкая мельничка, а большая, огромная, фабрика муки.

На том до поры и успокоился. Прочитал Сервантеса. Прочитал «Возвращение Дон Кихота» Честертона. Прочитал «Гамлет и Дон Кихот» Тургенева. Приник к источникам.

«Дон Кихота» я перечитываю раз в пятилетку. Или десятилетку. И с каждым прочтением вижу, что мир, описанный Сервантесом, к нам всё ближе и ближе. Вот уже и герцоги появились, и Церковь с заглавной буквы и никак иначе, и смекалистый мужичок стал губернатором на Острове, который никакой не остров, а как бы.

Но что защищал, за что сражался Дон Кихот? За светлое феодальное прошлое? Вряд ли. Все познания о рыцарстве у Дона Кихота книжные, из рыцарских романов. Книги создают гибридную реальность куда лучше, чем хитрые очки, шлемы, перчатки, кресла и педали. Очки и перчатки меняют ощущение, книги – мышление. Очки, если что, и снять недолго, а попробуй избавиться от прочитанной книги! А уж если этих книг много, и все они дудят в одну дуду, то они формируют ментальность, как бинты – стопы знатных китаянок средневековья.

Это отлично понимали вожди Советского Союза, и потому книги тех лет были оружием, и оружием массового поражения. Тексты, написанные чуть лучше, или чуть хуже, били по площадям, порождая в умах гибридную реальность, которая вытесняла реальность обыкновенную. Такое уж свойство второй сигнальной системы. Да и сейчас человек спрашивает, мол, кому верить, телевидению с инфляцией в десять процентов или кошельку, похудевшему вдвое? Раз спрашивает – наш человек! Не наш, понятно, верит своему кошельку, а не казённому телевидению.

И тот, кто горлом встаёт на защиту генералиссимусов и комиссаров госбезопасности, защищает именно гибридную историю, а не историю реальную. Потому биться будет до последнего пробела.

Вот и Дон Кихот видит в мельницах великанов, в медном тазе – чудодейственный шлем, а в каторжниках – угнетённый люд, который нужно немедленно освободить. Видно, в детстве он читал хорошие книги.

Главная ошибка Дон Кихота не в том, что он воевал с мельницами, а не с мельниками. Главная ошибка Дона Кихота в том, что он делал это в одиночку. Ему бы провозгласить рыцарство единственно верным испанским учением, создать гвардию, рыцарский орден, и не самому громить мельницы, а насылать на них отряды возмущённых селян и горожан – мол, почему хлеб не раздают даром? Согласно заслугам перед Орденом?

Может, у Кихота ничего бы и не получилось. Но попробовать стоило. И начать ему, пожалуй, нужно было бы с того, в чем он был докой – с книг. Затеять издание Рыцарской Библиотеки. Выпускать серию «Пламенные рыцари», в которых превозносить достоинства Амадиса Галльского, Сида и Роланда, а о недостатках умалчивать. Ну да, нарком, то бишь рыцарь такой-то заразил сифилисом половину наркомата, другой рыцарь без кокаина не садился на коня, третий завел гарем малолеток-дворяночек, но в книгах этого нет, значит, нет вообще.

Издавать и газету «Путь к Граалю». Прочитав её, воспитанные на «Пламенных Рыцарях» люди будут знать наверное, что прежде хлеб стоил грош за фунт, сено – алтын за воз, а бензин – пять копеек за литр. И горе тому, кто усомнится в ценах, пусть даже сомневающийся жил в те времена. Тем хуже для него, если жил! Очернитель, испанофоб, продавшийся дикарям Вест-Индии. На поединок выйдут вряд ли, а донос накатают, пусть и с ошибками.

Хотя… Хотя Дон Кихот, пожалуй, предвидел последствия — перерождение рыцарей в толстосумов, а оруженосцев в казнокрадов. Потому и странствовал лишь с верным Санчо.

Одного рыцаря Испания выдержит.

Карандаш и Книга Судеб^{541}

Журнал погодных наблюдений положено заполнять карандашом. Такие записи с годами не выцветают, не растекаются при намокании и не выгорают на солнце. Это сказал начальник одной метеостанции, а уж он-то знает своё дело.

Не то, чтобы я был с ним знаком лично, нет. Прочитал интервью в газете. Печатное слово твёрже устного, доверия к нему больше. И потому я тут же купил в близлежащем гастрономе простенький набор: два карандаша, точилка и резинка. Семьдесят восемь рублей всё удовольствие. То-то Чехов бы удивился.

Последние двадцать лет от руки я пишу только по служебной надобности. А для собственных нужд либо на память надеюсь (зря), либо использую е-письменность. У меня в столе сотня дискет 1.44 хранится. Давно пора выбросить, но руки не доходят. И что-то внутри зудит: не смей!

Есть флешки, винчестеры, а теперь и облачные сейфы. Но я понимаю, что всё это может исчезнуть моментально. Обоснуют запрет на закупку электроники и будут показывать в новостных программах, как бульдозеры давят планшетники и ноутбуки, а флешки мешками в огонь бросают. Или введут суверенный рунет с платным трафиком. По просьбе правообладателей. По рублю за мегабайт. Скачал полуторагигабайтную авишку – плати полторы тысячи рублей. Тут пиратству и конец придёт. А ведь можно и за килобайт по рублю брать! Тогда и книжным флибустьерам наступит чёрная смерть.

Заклинания, что у нас это невозможно, что поломаются и привычки обывателей, и бизнесы предпринимателей – пустое. Никогда привычки обывателей и бизнесы предпринимателей не останавливали от решительных переломов – национализации пивных и парикмахерских, ликвидации мужика и как класс, и как личность, и прочая, и прочая, и прочая, «тому в истории мы тьму примеров слышим». Не утверждаю, что будет именно так. Но какую-то гадость придумают непременно. Во имя человека и на благо человека.

Потому карандаш соединяет прошлое с будущим. Им даже в невесомости можно писать без хлопот. Странно, что в медицине карандаши не в почёте, более того, истории болезни и прочую медицинскую документацию требуют заполнять именно чернилами. Пусть выцветает, растекается и выгорает. А вот если бы карандашом, да больничные листки…

Ладно, у метеорологов свои правила, у нас свои. Сколько я читал жалоб на врачей, мол, прыгнул братан с балкона, ну, ради смеха, какая там высота, шестой этаж, привезли мы его в реанимацию совершенно здоровым, а он взял, да и умер наутро от невнимания алчных хапуг в белых халатах. Повесить, непременно повесить! А часто ли население требует казнить метеорологов? Не часто. Вот что значит карандаш, а пуще – резинка.

И я взялся за резинку. Подчищать историю жизни.

Кем я хотел стать в детстве? Оригинальностью не отличался: космонавтом, и не просто космонавтом, но активным озеленителем Марса. Покрыть Марс садами – яблоневыми, грушевыми, вишнёвыми. Мне и Марс в телескоп виделся вишенкой. Смородину и малину тоже не забыть. Ну, и цветочки всякие, тюльпаны, георгины, гладиолусы. Подсолнухи тоже хороши, и красота, и досуг широких масс трудящихся.

Но как-то не сложилось.

Беру карандаш, резинку и Блокнот Судеб. Аккуратно – будем считать, что аккуратно – стираю неудачные строки и вписываю новые. Нет, не себе. Леониду Ильичу Брежневу. Он охотой увлекался, автомобилями, звездами золотыми, а я ему пристрастие выработаю к звездам небесным. Устрою в отрочестве встречу с Циолковским. Константин Эдуардович порой умел производить впечатление ошеломляющее. Далее. Одного конструктора от автокатастрофы уберегу, другого от пыток. От тюрьмы не сумею, резинки не хватит историю Отечества переписывать, но одного человека от конкретного палача смогу. Ах, да, ещё сделаю так, чтобы Вернер фон Браун попал в плен не к американцам, а к нашим. В принципе ведь могло подобное случиться, была историческая развилка, пусть и случится. И руку фон Браун не сломает, и скрипочку ему подарим трофейную, и с Дунаевским познакомим. Не жалко. Фон Браун нам не помешает. Ах, да, Эйнштейна, Гейзенберга и Тьюринга я тоже переселил в Россию в тридцатые годы. У всех кризис, экономическая катастрофа, а мы каждому кафедру. С перспективой НИИ. Квартирный вопрос – не вопрос, «Дом на набережной» наполовину заселён иностранными специалистами. Не жалуются, я постарался. Каждому в подарок от казны радиоприемник «6НГ-1», пусть знают, что есть такой город – Воронеж. И газеты доставляют на выбор, по одной на квартиру. Хочешь «Таймс», хочешь «NZZ», а иные выписывают и чешскую «Национальную политику». С опозданием на сутки, но это не страшно.

А люди труда, сумевшие за восемь лет пройти путь от идеи до реализации в металле атомного подводного крейсера «Акула», сумели бы построить и большой межпланетный корабль на ядерной тяге. Было бы задание, финансирование, контроль и учёт.

Устроил необходимые предпосылки, и сам трюх-трюх, не в медицинский институт, а в сельскохозяйственный. У нас в Воронеже отличный сельскохозяйственный институт. Дореволюционное здание, когда институты не только считались храмами науки, но и выглядели соответственно. Замечательные учёные. И стану я создавать космические сорта яблонь, груш и клубники. Клубнику – это для космических станций. А что, и замахнёмся! Яблони и груши решил выращивать в индивидуальных тепличках-пирамидках. Деревья-то маленькие, как в приполярье. Под колпак накачать садовую смесь (углекислота, кислород, азот), плеснуть водицы, добавить клубеньковых бактерий, горох прорастить – и собирай урожай. Да, и картошку тоже. И грибы. Марсианские дрожжи. Дрожжами теми кормить пещерных карпов, живущих в тёплых озёрах, омывающих навь-города Марса.

И жизнь началась совсем хорошая.

Написал всё это карандашом (блокнотами меня медпредставители одарили), поставил точку, перечитал и расстроился. Ну что это за привычка такая, личные проблемы решать в мировом масштабе? Если нужна кружка молока, то не у молочницы купить, даже не корову завести, а осуществить всемирное обобществление коров с распределением надоев на справедливых началах. Если папенька высек однажды за попорченную осетровую икру (подумаешь, пару ложек от трехфунтовой банки и отковырнул, она невкусная оказалась, икра, в десять лет-то), то непременно свергнуть царя и опрокинуть весь ненавистный строй, при котором детей секут розгой. А если робок, ленив и тяжёл на подъём, в ход идут Марс, яблони в цвету и счастье всего человечества, но на другой планете и за казённый счёт.

Хоть карандашом пиши, хоть ручкой, хоть вилами по воде. Итог один.

Новое решение дорожного вопроса^{542}

Мне и сейчас нравится «Глубинный путь» Николая Трублаини, а в школьные годы я от него был в полном восторге. Во-первых, тайна, во-вторых, шпионы, в-третьих, школьник, придумавший, как из Москвы во Владивосток добраться за ночь. Не самолётом, а поездом. Прорыть тоннель, да не простой, а глубинный. По хорде. Взять спицу и проткнуть глобус.

И всякий москвич теперь в командировку едет, как на праздник. А уж о жителях Владивостока и не говорю. Или взять армию: сегодня дважды краснознамённая танковая дивизия груши околачивает, в смысле помогает колхозникам убирать урожай, а завтра она в полном составе на высоких берегах Амура (между Москвой и Владивостоком, понятно, есть и промежуточные станции). И всё тайно, чтобы враги не пронюхали.

Когда же слушал разговоры взрослых о плохих дорогах, то думал: может, на поверхности они и плохие (а по мне, дороги, как дороги, велосипед едет, что ещё нужно?), но там, внизу, на глубине в сорок километров, проходит великолепная автострада и рельсовый путь. Ночью прислушаешься – и паровоз гудит, и колёсный перестук. Нет, конечно, я понимал, что никаких подземных тоннелей нет, но жизнь и фантазия переплетались самым причудливым образом. В семь лет, в тысяча девятьсот шестьдесят втором году верить в наступление коммунизма в году восьмидесятом было простительно. Бесплатная коммуналка, бесплатные троллейбусы и трамваи, бесплатная еда. В семь лет даже в бабу Ягу верить можно. Но в тысяча девятьсот семьдесят втором году, в семнадцать лет, верить в скорое наступление рая на земле мог лишь человек, от земли оторванный напрочь. Но в школьных сочинениях и ответах у доски приходилось делать вид, что веришь. И потом – каждая советская семья получит отдельную квартиру к двухтысячному году! На каждый приватизационный чек каждый гражданин получит эквивалент двух автомобилей «Волга»!

Примечательно, что планка постоянно снижается: сначала обещали мировую революцию и коммунизм на планете, затем коммунизм в отдельно взятой стране, потом квартиру, потом автомобиль (два!), а потом и вовсе светлой целью будущего объявили возвращение в прошлое, к уровню тринадцатого года. Две тысячи тринадцатого. Измельчала фантазия. Но и в мелочах никто никому не верит, а только делает вид. Почему бы не сделать вид, что существуют подземные дороги? Только притворяться не для школы, партии и правительства, а для себя?

Постарше, на уроках географии, я разглядывал атласы. И школьные, и обыкновенные. Интересовал Крайний Север, Север серединный, Сибирь, Дальний Восток и просто глухие места, которых в Советском Союзе было преизрядно. Глухие – это те, где нет дорог ни железных (красная линия), ни автомобильных (серая линия). Как же они там живут, без дорог, без тоннелей (к этому времени я уже представлял, сколько стоит километр подземной дороги, а ещё – сколько этот километр прослужит без повседневного ухода и ремонта).

Северный Морской Путь и Речная Навигация! Сначала караван судов, ведомый атомными и обыкновенными ледоколами, приходит в заполярный порт, а потом речные пароходы развозят грузы по великим и не очень рекам. День прихода парохода для жителя заполярья, да и просто глухого местечка праздник, не менее важный, чем День Конституции.

Во-первых, еда. Мука, конфеты, чай, масло, яйца. Да, раз в году привозят яйца, и едят их долго. Пока не кончатся. Это мы тут на материке привередничаем, смотрим дату, а северяне люди крепкие. Ну, и опять же мерзлота, природный холодильник (я так думал).

Второе – выпивка. Вино, тем более пиво, возить накладно. Даже водку накладно. Спирт! Крепостью в семьдесят градусов. Человек с Севера рассказывал, что они его разбавляют прямо в организме: глотнут спирт и сразу же запьют водой. Или не сразу. От привычки зависит.

Потом одежда, обувь, мебель, нитки-иголки, тетрадки-карандаши, книги. Ну, и прочее. Это для личного потребления. А основное, конечно, везут для производства. Механизмы, запчасти, горючее, всего не перечислишь, да и нельзя: государственная тайна.

Как же там живётся, спрашивали мы Человека с Севера. В общем, ничего живётся, подумав, отвечал он. Трудно, не без этого. Но сразу видно, кто дело делает, а кто так… активист. И что, спрашивали мы, что с активистами не так? А ничего, отвечал Человек с Севера, мрачнел и уходил. Верно, пить спирт: на детях, даже старшеклассниках, пить было нехорошо.

Ну, ладно. Пусть не всё на Севере романтично, и главная беда Севера не тяжёлый труд и суровая природа, а вот эти активисты. Но ведь живут же без дорог? А здесь, при дороге, при хорошей северной пенсии (напомню, время – начало семидесятых), при свежих продуктах, яйца так прямо из-под курицы, – тоскуют по Северу. Не сказать, чтобы круглый год, но иногда. Или не по Северу, а по молодости, по товарищам, по будущему. Сейчас-то ни молодости, ни будущего, товарищи потерялись. Поневоле загрустишь.

Но это всё романтика. Сопли, как говорил Человек с Севера. А что по делу? А по делу вот что.

Если беда наша – дороги, то, может, они нам просто не впрок? Есть люди, которые физиологически не принимают молоко, выворачивает их, нет у них ферментов для переваривания молока. Можно давать замещающие ферменты, а можно просто отказаться от молока. И ничего страшного не случится.

Так вот, может, нам просто отказаться от дорог? Если на Севере без них живут, может, и нам жить можно? И не просто жить, а жить припеваючи?

Значит, так. Питание. Никаких проблем. Картофель, огурцы, чеснок, яблони и черешня, куры и кролики, коровы и козы – всё, что душа пожелает. Включая виноград. И это под открытым небом, без теплиц. А с теплицами, думаю, и в Заполярье можно помидоры выращивать, по марсианской технологии, под конусами. Даже легче, чем на Марсе: воды вдоволь, атмосферное давление нормальное, а что почва бедновата, так человек сам удобрениями и управляет! А уж у нас, на чернозёмах, даже и смешно вспоминать об удобрениях. Опять же коровы, свиньи, козы и кролики. Следовательно, продукты подвозить нужды нет.

Второе. Выпить. С этим ещё легче. Зерно есть, сахарная свекла есть, картофель есть, для белоручек – сахар. Только совершенно беспомощный человек в таких условиях может требовать завоз алкоголя. Единственное, что смущает – производительность самогонных аппаратов. Три литра за один проход явно избыточно. Вот если бы литр, а лучше четвертинку!

Одежду и обувь тоже прежде шили если не в каждой избе, то в каждом селе. Возродим! Домотканое полотно прочно и гигиенично, а если кому-то люб городской ситец, в уезде есть фабрика. Коробейник принесёт, или на ярмарку сходить, ярмарки в уезде два раза в году.

Машины и запчасти? Кузни, мастерские, система ЧПУ, включая 3D-принтеры и 3D-сканеры решат проблему если не полностью, то почти. Ну, а что вдруг понадобится – можно перевести и по воздуху. Вертолетом шумно и дорого, а вот дирижаблем в самый раз. Современный дирижабль и сядет, где захочет, и взлетит, и безопасен в пожарном отношении.

Нет, какие-то дороги, конечно, будут. Подвести урожай с поля в село, переправить продналог из села в город. Но дороги небольшие. Восьмой категории. Две телеги разъедутся, с нас и довольно. Речной транспорт – плот, лодочка, баржа, бурлаки.

Ну да, города-миллионники похудеют. Двадцать тысяч, тридцать тысяч, княжеский дворец, управа, тюрьма. Нормально. А высвободившееся население уйдёт на село.

А как же путешествовать из Петербурга в Москву и обратно? Тут останется чугунка, пусть. А из Воронежа в Липецк? По ней, по дороге восьмой категории. А то и пешком по тропинке. Да и зачем путешествовать? Родных навестить? Через три-четыре поколения все родные окажутся в пределах поместья одного барина, много – губернии. Остальные забудутся. От вольных, бежавших на Дон (или куда будут бегать национал-предатели, курбские, солоневичи и азимовы) отрекутся. Пойти на богомолье? Если стар и немощен, барин отпустит, иди себе, кормись милостыней, ночуй, где придётся. Суждено, так дойдёшь до святого места, а не суждено, потеря невелика.

Зато враги никаких революций учинить не смогут. И блицкриг не проедет. Вообще ничего не проедет, кроме гоголевской тройки.

От отсутствия дорог одни выгоды: упадёт потребность в ГСМ, больше можно будет продавать за валюту. Сократится покупка автомобилей, назло Фордам, Порше и Ситроенам. Ослабнет вплоть до нуля влияние западных идей. Люди будут знать, что есть барин, есть наместник в губернии. Говорят, ещё есть царь в Москве, но многие уже сомневаются и в существовании царя, и в существовании Москвы. Выдумка. Опиум для народа. Германия, Великобритания и прочие копенгагены – уже чистая абстракция. Пространство Лобачевского.

Если приглядеться, выгоды, порождаемых отсутствием дорог, неисчислимы. При отсутствии недостатков. Ну, почти отсутствии.

Упадёт промышленность? Но разве кем-то непреложно доказано, что развитие промышленности есть конечная цель развития человека в частности и человечества в целом? Разве где-то записано, что мы непременно должны сжечь всю нефть и выплавить всю медь с никелем? Разве не важнее сохранить то, что мы уже имеем, а если удастся – вернуть то, что имели когда-то?

Важнее. На том пока и поставлю точку.

Системные требования^{543}

На коробочке с программой обыкновенно указывают системные требования: такая-то операционная система, такой-то процессор, столько-то ОЗУ, столько-то свободного места на диске. В двух вариантах – минимальном и рекомендуемом.

Минимальном – это как пенсия. Мол, мы тут с товарищами посоветовались и решили: пенсионеру хватит ста двадцати долларов в месяц. Проживёт как-нибудь. Перебьётся. Впрочем, средняя пенсия целых сто пятьдесят долларов, и если кому-то начислили меньше, то сам и дурак. Не там работал. Или не тогда. Или не на тех. И потому надень намордник, встань на колени и радуйся. Ты и этого не стоишь.

Программы минимальными требованиями удовлетворяются редко. Как бы работают, но зачастую именно как бы. Задумываются то на минуту, то на десять, а то и вовсе выйдет куда-то, не известив страдальца. Как врач в районной поликлинике. Когда будет принимать эндокринолог? Эндокринолог в отпуске. В декретном. А что делать? Записывайтесь к участковому. И ждите, ждите, ждите.

Вот и сидишь, ждёшь, когда программа конвертирует, посчитает, подобьёт итог. Кино распадается на элементы, а потом и вовсе является синий экран. Как нечистый дух. Раз является синий экран, два является – как намёк пенсионеру, что пора и честь знать.

Нет уж, хочешь жить и работать хорошо, то смотри на рекомендуемые требования, и умножай их на два, а если средства позволяют, то и на четыре.

Если программа не вписывается в конфигурацию системы, особого отторжения это не вызывает. Не вписывается, значит, не вписывается. Поищем денег, а не найдём, то вернём прежнюю версию. Или поищем на стороне. А уж если нужно для дела, будем экономить на завтраках, продадим что-нибудь ненужное, сократим зарплату и приобрётем то, что велено приобрести, потому что новая обязательная программа зачастую есть именно приказ что-то срочно купить. Что делать, мир усложняется, и взимает с нас за это дань. Но спасибо за то, что пишет о системных требованиях.

Нужно бы это применить не только к программам компьютерным, а и к другим. И не только программам.

Сегодня мы все по умолчанию считаемся одинаковыми. Ну, почти. Дозволяется различаться возрастом. И потому на книгах, фильмах, тех же программах порой ставят знак, с каких лет – можно. Верхний предел – восемнадцать, кажется. Покупать водку по закону ещё нельзя, а всё остальное можно.

Но мнится, что ограничивают доступ к книге ли, фильму или программе исходя не из производительности системы пользователя (по-простому, не по-научному – ума). Цель ограничения иная, уберечь неокрепшего человека от непотребства. Секс, мордобой, излишества всякие нехорошие. Ну, а с восемнадцати лет пусть. Хотя… Вспоминаю ту же игрушку, «День Победы». Интересная игрушка. Я теперь не только маршалов, а и генералов второй мировой войны узнаю в лицо. Но заменять алый флаг гитлеровцев на триколор – перебор. Этак и Гитлера прикажут забыть. А кто помянет – того в экстремисты.

Что нам свастика, когда продукты давят бульдозерами и показывают всем – мол, смотрите, завидуйте. Это что такое, спрашивает ребенок маму. Вырастешь, Саша, узнаешь, отвечает культурная и осторожная мама.

Но забудем непотребство хотя бы на время. Сам факт отсутствия маркировки за пределами совершеннолетия не является ли просчётом, а то и виной производителей интеллектуальной продукции – всяких там писателей, композиторов, живописцев и кинорежиссёров? Идёшь, положим, в кино, хочешь приятно провести полтора или два часа, платишь немалые деньги, а выходишь, и чувствуешь, что тебя обманули. Разве это кино? Муть серо-буро-малиновая, а не кино. Не смешное. Не страшное. Хотят какие-то люди, и разговоры разговаривают не поймёшь об чём. Хорошо бы деньги назад стребовать, а если и за моральный ущерб взыскать, было бы совсем славно.

Или книги. Недавно мне попался отзыв читателя на роман, увы, не мой: «Замечательная книга. Веселая, легко читается, никаких ненужных отступлений и описаний». И как солнце сквозь тучи пробилось: вот как нужно писать! Если, конечно, хочешь, чтобы население за твоими книжками с ночи в очереди стояли.

С музыкой и живописью, подозреваю, то же самое.

А была бы на книге метка… даже не знаю, какая. Ай-Кью? Так это подлая выдумка наших врагов. Может, законодательно обязать три вида обложек? Если словарный запас автора книги до пятисот слов – обложка зелёная, бери без страха. Если до тысячи – жёлтая. Не дрейфь, прорвёмся, хотя возможны и потери. А если обложка красная, значит, словарный запас свыше тысячи слов, а за этим всякое может укрыться. И тысяча сто, и две тысячи, и даже пять. В общем, брать бери, у нас свободная страна, но не жалуйся, если поставим на учёт.

Правильные люди давно принимают в расчёт возможности покупателя. Особенно, когда в продукт вкладываются большие деньги. И потому прежде, чем придумывать сюжет, следует подумать, кто это будет читать и смотреть. Обыкновенный человек? У которого и процессор двести восемьдесят шестой без математического сопроцессора, и ОЗУ один мегабайт, и винчестер на двадцать метров? Значит, так: никакой многозадачности. Сюжет линейный, как карандаш. И простой. Понимаешь, простой! Не нужно забивать покупателю голову. Там и так мало место. Уйдёт – не вернётся. А нужно, чтобы возвращался, и возвращался именно сюда. Как к себе домой. Чтобы всё был знакомо, и улица, и дом.

Отчего снимают сериалы? Идей мало? Идей у сценаристов довольно. Сколько потребуется, столько и будет. Но если взять тридцать фильмов с тридцатью разными героями, тридцатью сюжетами, то какой же труд потребуется от зрителя разобраться во всём этом? А если один герой на тридцать фильмов? Он зрителю становится родным уже к шестому эпизоду. Зритель знает его вкусы и привычки, кличку собаки, куда он прячет ключ, когда уходит погулять. Опять же на костюмах, декорациях, реквизите экономия. Чтобы зритель не заскучал, герой в десятом эпизоде может чёрную маску поменять на зелёную. Может завести новую подружку, а старая пусть выйдет замуж за миллионера. Но это уже признаки слабости – новые маски, подружки и собаки. Настоящий герой постоянен, и только время способно воздействовать на его облик.

Производители массового программного обеспечения побуждают человека развивать свою кремниевую половину (именно так, связь человека с компьютером прочнее и интимнее, нежели связь с другим человеком). Производители же массовой культуры, напротив, побуждают человека оставаться собой. Ни к чему привставать на цыпочки, лишнее. Можно даже вовсе на четвереньки опуститься, лишь бы было удобно.

Нельзя ли предположить, что если существует массовая культура, то должна быть и культура герметическая? Вопросы простые: а кто обеспечивает герметической культуре экономический базис? Чьи, собственно, интересы выражает эта герметическая культура? Какую цель преследует? С кем вы, мастера герметической культуры?

Не ответив на эти вопросы, трудно и даже опасно ступать на неразведанные земли. Думаешь, зелёная полянка – а это трясина, и только порою протяжный вой предупреждает усталого путника: берегись!

Или это обыкновенная выпь, Botaurus stellaris, которая находится под угрозой исчезновения на территории Москвы?

Путешествие из Воронежа в Москву^{544}

Какое путешествие? Путешествие – это хлопоты, тяготы, а иногда и приключения. Но нет занятия обыденнее, нежели сесть вечером в поезд, отходящий из Воронежа, а утром проснуться, въезжая в Москву. Одни берут в дорогу книгу, другие планшет, третьи водку «Москва – Воронеж». По справедливости называться она должна «Воронеж – Москва», поскольку разливают и продают её на нашей, воронежской земле, да ладно, не стану придираться.

Можно выбрать и бюджетный вариант, автобус. Есть рейсы с заездом в Домодедово, что, согласитесь, удобно, а есть и без заезда. До станции метро.

Сторонники традиций летают самолётом. Мол, деды наши летали, отцы летали, и мы летаем. Зависит от вкуса и бюджета. С учётом пути в аэропорты, воронежский и московский, с учётом зависимости от погоды и прочих переменных, выгода во времени самая незначительная. Да и недёшево. Но положение обязывает: некоторые считают, что именно по воздуху должны перемещаться достаточно заметные личности, ведь они этого достойны, особенно если всё оплачено не из личного кармана.

Но каких-нибудь два века назад, да что два, полтора, на подобное путешествие не всякий и решался. Причина даже не в отсутствии поездов, автобусов и самолётов. Причина в потребности. Увидеть Москву и умереть – с чего бы это вдруг? Если нужно потратить время и средства, необходимы серьёзные основания. Без серьёзных оснований воронежцу ехать в Москву столь же странно, сколь и москвичу в Воронеж. Что москвич забыл в Воронеже? Какую пользу принесёт эта поездка?

Людей праздных, с лишними средствами и лишним временем полтора века назад в провинции было не так уж и много. Мало было, откровенно говоря. Крепостное хозяйство держалось трудом, прежде всего трудом помещика. Только отвернись – мужик тут же начнёт лениться, беречь силы для собственных нужд, пахать вполсохи, косить в полкосы. Глазок-смотрок, а передоверять хозяйство (своё, заметьте, хозяйство!) управляющему – верный путь к разорению. Тут не до путешествий. Разве что зимой, на ярмарку невест, да и то вряд ли. Отдать дочку за москвича мечтали или очень глупые, или очень уж богатые люди. Большинство браков заключались в своём кругу. Да и москвичи провинциальных невест не одобряли: какие у провинциалов связи? Разве приданым удивят. Но то, что в Воронеже считается капиталом изрядным, в Москве пустяки. В Москве, сказывают, деньги в очаг бросают из куража. И какие деньги! Деньжищи! Или в карты проигрывают. Сядут, и пока сто тысяч не проиграют, из-за стола не встают. А потом к родителям, продавайте имение, душу, что хотите, а чтобы к вечеру были мне деньги, не то застрелюсь и почтенный род опозорю. Вот и ищут приданого, да побольше, побольше, а сами слова доброго не стоят. Другое дело Петр Иванович: и чин немаленький, надворный советник, и поместье в сто сорок душ без долгов, зачем нам Москва? Провинциальные невесты, положим, думали иначе: высокие блондины-военные, чистые тротуары, модистки из Лондона и Парижа, оперы, балы, поэты, музыканты, и всё самого первого сорта! Нет, что ни говори, а многое, многое есть в Москве из того, чего в Воронеже никогда не будет. Но разумный человек не слушает невест.

Нельзя сказать, что воронежцы Москву вовсе не посещали. Посещали. Но преимущественно имея основательные причины. Учиться в университете – раз! Тетёнька выхлопотала место в канцелярии – два! Начальника перевели в Москву с повышением, и он зовёт самых лучших, доказавших преданность подчинённых – три. Мало? Тогда надежды. Не «в», а «от» – от провинциальной тоски и прозябания. Ведь не у всех же есть поместье с полутора сотнями душ. У некоторых вовсе никаких поместий нет. Некоторые даже не дворяне, а так… разночинцы. В Москве всегда кусок хлеба заработать можно, а повезёт, так и маслице будет. Хотя, правда, Петербург манил больше.

Но это те, кто уезжали надолго, если не навсегда. А были люди, постоянно жившие в Воронеже, и ездившие в Москву по делам, требующим личного участия. Большей частью делам торговым. О богомольцах писать не решаюсь, люди нынче обидчивые, моргнуть не успеешь – оскорбятся.

Вот и Иван Саввич Никитин летом одна тысяча восемьсот шестидесятого года посетил обе столицы, Москву и Санкт-Петербург. Слова Никитина удивительно напоминают слова Гуго Баскервиля и не утратили значения и в наши дни: «Если вы хоть сколько-нибудь дорожите своим душевным спокойствием, берите с собою как можно больше денег». Тому, кто вздыхает о предупредительности, услужливости и дешевизне, царящей на дорогах былых времён (как и о трехрублёвых коровах и копеечных курицах), полезно будет узнать, что за перетяжку колёс с Никитина в городе Ефремове взяли три рубля девяносто копеек, что обед, порция щей и порция жареной телятины с рюмкою водки, стоил девяносто копеек, и так далее. Деньги у Никитина были тяжёлые, потому и расставался он с ними тяжело, но, будучи торговцем вполне рассудительным, понимал, что без расходов не обойтись, и дело вёл с прибылью, хоть и умеренной.

Но увы и увы: в Москве и Санкт-Петербурге занимался он исключительно коммерческими делами, ничего возвышенного, поэтичного, и если кого и видел, так воронежских знакомцев. Никаких исторических встреч с коллегами по литературному поприщу не случилось. Некрасов, Добролюбов и прочие олимпийцы остались на Олимпе. Небожителями. Парки, дворцы, оперы и музеи остались непосещёнными, издалека узрел, и славно.

Иван Саввич огляделся, подумал и понял: и Москва, и Санкт-Петербург прекрасно обойдутся без воронежского книготорговца, будь он хоть трижды поэт. А трижды поэтом Никитин себя не считал. Потому, закончив дела, он поспешил обратно, в Воронеж, на половине пути встретив хорошего знакомого Михаила Фёдоровича Де-Пуле, спешащего в Москву, Санкт-Петербург и далее везде: в Воронеже Де-Пуле вряд ли бы дослужился до чина действительного статского советника.

Хомяк и Облако^{545}

«Не тот хлеб, что на полях, а тот, что в закромах», писали провинциальные газеты перед каждой битвой за урожай. Битв тех было множество, я и сам призывался на битву не единожды, потому поговорка в память врезалась глубоко. А ещё потому, что она, поговорка, хоть и неуклюжа (истинно народные пословицы и поговорки что пули, ничего лишнего), а верна. Мало на свете столь же печальных картин, как оставленный в поле урожай. Разве что брошенные собаки и покинутые деревни.

Но урожай полагалось (главнейшая задача тружеников села!) доставить не просто в закрома, а в Закрома Родины. Закрома эти находились от колхозов и совхозов в отдалении, и сотни тысяч грузовиков ежегодно из городов направлялись в сёла. Помогать в перевозке. Удобнее всего было задействовать армию: призывали военнообязанных как бы на сборы, и – вперёд. А иначе никак.

Собственно, районные, областные и краевые элеваторы были облачными хранилищами. Отвёз, сдал, получил документ – и трудись спокойно до следующей битвы. А уж государство решит, что ему с зерном делать. Может, помочь братскому народу, вступившему на Путь Построения Социализма.

Или взять сберкассы – тоже облачные хранилища. Была у людей привычка откладывать на светлый день. Не чёрный, а именно светлый, когда в дом придет Долгожданная Покупка – диван, телевизор, магнитофон, мотоцикл, а самые матёрые замахивались на автомобиль. А то просто хранить денежку, для быстрейшего наступления светлого будущего. Вор не страшен, пожар не страшен, хорошо! Смущает одно: деды хранили-хранили, отцы хранили-хранили, да и сами мы не без этого, а денег нет.

В общем, идея хранить где-то там, вдалеке, а не в собственном шкафу, возникла не сегодня и не вчера. Вспомнить хоть Салтыкова-Щедрина:

Умно? Мне кажется – гениально. И как удобно во всех отношениях!

Облака, впрочем, бывают разные, и те, кто может выбирать, отчего-то и кассу, и ключи предпочитают держать где-нибудь подальше, да вот хоть и в Панаме, считая, что так будет надёжнее. Есть в этом резон, нет – для населения не так важно, поскольку сумм, которые стоило бы везти в Панаму, у населения нет и не предвидится. Одна дорога чего стоит. Да и правда ли Панама много крепче отечества? Если верить опыту прожжённых людей, то правда, но правда малополезная. Все знают, что жить в хорошей десятикомнатной квартире в Москве лучше, чем в плохой однушке в Погиблово, а толку-то?

Урожай и касса – предметы материальные, следовательно, низменные. Населению же важней сохранить ценности духовные. У кого какие есть, тут уж не обессудьте.

С деловыми людьми понятно. Придут их проверять, увезут серверы Куда Следует, а им и горя мало. Вся потребная для бизнеса духовность – там, на облаке, за горизонтом. Счета, адреса, клиенты. База, определяющая надстройку. Оно, конечно, можно запретить, повелеть ключи держать в квартале, но деловые люди как-нибудь справятся. У них свойство такое – справляться. Кто не справился, тот не деловой.

Другое дело мирный обыватель. Не надо заводить архива? Действительно не надо? Понятно, что жизнь наша по преимуществу потребительская, и потому архивы, пожалуй, будут только сообщать о том, сколько и каких булок мы ели по будням и праздникам. В случае с Добролюбовым это, пожалуй, и любопытно (его письма к родным заполнены подобного рода деталями), но много ли среди нас Добролюбовых? Да и с Добролюбовым не всё просто, главное же – нужны ли Добролюбовы нашему Отечеству? Если не нужны, то и архивы их тоже не нужны.

С другой стороны, архив обывателей – те же ключи, позволяющие контролировать умонастроения масс, направлять в нужное русло, а буде необходимо пресекать, то и пресекать.

Пишет себе человек дома в тетрадке, что сомневается в том-то и том-то, и как его ущучить? Нет, конечно, можно прийти, взять тетрадку, да прочесть, только тетрадок в стране много, да и хлопотно это. Предположим, живёт человек на одиннадцатом этаже, а лифт не работает – это какое же здоровье требуется? Опять же читать… Скорость чтения поневоле накладывает ограничение. А если почерк плохой?

Вот если дневник в облаке, то всё упрощается. Ну да, чужому путь в облако как бы заказан. Но государство-то нам родное, и те самые органы тоже родные. Придут, посмотрят, и не нужно по лестнице без лифта подниматься, и не нужно страницы перелистывать, и читать будет программный чтец-референт, который и предоставит выбранные места переписки на предмет пристального рассмотрения и пресечения.

Кого отечески пожурят, кого высекут, опять же отечески, а уж если разложение до гангрены дойдёт, то отрежут и огнём прижгут во спасение организма в целом. Хорошо? Никаких сомнений! Ну, а котики, дружеские посиделки вокруг бутылки, или пляжные композиции – валяй, не запрещено.

С другой стороны, в облака мы забрасываем то, что не очень-то и жалко. Урожай? Так он колхозный. Свой мы дяде просто так не отдадим. Картошечку в подвал, соленья всякие, яблоки и груши – опять в подвал. В собственный подвал. Деньги? Представьте, что деньги у вас не нынешних жестяных времён, а прежние. Золотые пятёрки и десятки с Николаем Вторым на аверсе. Может, тысяча рублей золотом, может, десять тысяч. Вы их точно в банк отнесёте, не передумаете? Или закопаете безлунной ночью в саду?

Да и документы, архивы то есть. Одно дело фотка «Я и Нюся в Ялте», здесь секретов нет. А вот карту сада с заветным крестиком, указывающим на николаевские червонцы, поди, не на бесплатный облачный диск поместите, а, распечатав (с соответствующими поправками, вводящими в заблуждение лихих людей) на бумаге, передадите под большим секретом наследнику.

Бумажные и жестяные деньги придумывали и прежде, но пустили в ход лишь тогда, когда убедились, что население к обману готово, и никаких медных, а паче золотых бунтов не будет.

То же и с облачными хранилищами. Сначала придумали систему, по которой даже скромный аптечный пункт или бакалейная лавка должны вести документацию, измеряемую в гигабайтах, затем убедились, что население покорно, и – несите ключи к нам.

То есть, опять же, оно и правильно, и хорошо, и удобно, и безопасно. Я роман новый прямо на облаке пишу, чувствуя себя отчасти небожителем. А если вдруг кто прочитает до публикации, так тому и быть. Мы божьи, и тексты наши божьи.

О деньгах^{546}

Однажды уральский промышленник Демидов то ли поднёс государыне, то ли ей же в карты проиграл корзину серебряных рублей. Государыня изволила пошутить, мол, чья чеканка, моя или твоя? Демидов ловко выкрутился, сказав, что все мы, матушка, твои, и всё, что у нас есть, тоже твоё.

Таков исторический анекдот. Как положено, государыни в нём разные, то Анна Иоанновна, то Елизавета Петровна, а то и Екатерина Алексеевна, да и с Демидовыми тоже ясности нет, Анкифий, или Прокофий. И неважно это. Серебра в тех рублях было достаточно. Никто не жаловался.

Важно другое.

Пробую представить сегодняшнего богатея (ФИО в родительном падеже подставьте сами), подносящего (ФИО в дательном падеже опять подставьте сами) корзину свежеотчеканненых рублей. Пробую, и не получается. Не всякий нынче и подберёт случайно упавший рубль, особенно если тот упадёт в грязь. Упал, так лежи! А уж дарить корзину рублей чеканки две тысячи шестнадцатого года самому (ФИО в дательном падеже опять подставьте сами) – это оскорбление. Толстый намёк: каков царь, таков и рубль. И за меньшее можно поплатиться (кажется, получился каламбур), и прежестоко поплатиться.

Не то, чтобы я особенно жалел сегодняшних богатеев. С чего бы это вдруг? Да и не нужна им моя жалость, они сами кого хочешь пожалеют, мало не покажется, нечего и в крематорий отнести будет. У нас в Воронеже крематорий решили построить, и напирают, что к восемнадцатому году как раз успеют; вот я и думаю, почему именно к восемнадцатому, что нас ждёт в восемнадцатом году, футбол или что-то ещё? И жалею народ, как без этого. Главное занятие интеллигентного человека – печься о народе. Это служит оправданием собственной инертности, безволия и лени: как я могу думать о работе и карьере, когда страдает народ?

Человек, верящий в науку и прочитавший шкаф-другой научно-популярных книжек (а таких немало, я сам такой), задаётся вопросом: работает ли сегодня формула «товар – деньги – товар», если товар натуральный, а деньги мнимые? А «деньги – товар – деньги», когда опять-таки натуральный товар подпирается мнимостью уже с двух сторон? Порой присмотрятся – в самом деле, никакого товара нет. Вроде был, бумаги подписывали, а – нет. Но деньги освоены.

Если на секунду забыть о политкорректности, придётся признать, что с деньгами творится нечто странное. Население Земли составляет семь миллиардов человек с изрядным хвостиком. Так вот, полагаю, что миллиарды можно смело отбросить, а деньги есть только у хвостика. То есть все мы, входящие в эти семь миллиардов просто безденежные доны, безденежные смерды и просто безденежные. Ну да, за труд порой дают понюхать чужой шашлык, а порой не дают и этого. Не страшно. Перебьёмся, не привыкать. Выживем, было бы здоровье. Это как вертолёт: покуда работает мотор, он в воздухе, а со сломанным мотором чего ж и ждать-то? Обходимся мнимыми деньгами. И мнимые деньги, если они есть, способны сделать траву зеленее, воду мокрее, а солнышко ярче. Что жаль, так это невозможность их, мнимые деньги, запасти впрок в тучные годы на годы тощие. Морок нестойкий, ветерок подует, он и рвётся в клочья. Вместе с деньгами. Уж как перелистываешь журналы в поисках маленьких хитростей, советов, того, что называется лайфхаком, а всё как-то не то.

Хотя бывает и то. Давать призрачные деньги в рост под два процента в сутки – замечательно! Напомню, у Достоевского старуха процентщица брала по пяти, а то и по семи процентов в месяц, а тут все шестьдесят! Чем не лайфхак? Или вот Воронеж опять обсыпало рекламой (преимущественно формата А4) некоего кооперативного общества, готового спасти и приумножить деньги, выплачивая вкладчикам изрядный процент. Правда, для этого нужно предварительно потратиться и вступить в это кооперативное общество, так тем ведь и лучше! Я не просто возьму ваши деньги, я вас за это ещё и приплатить мне заставлю! Замечательный лайфхак.

Одно смущает: без содействия власти подобное не сделаешь. Она, власть, должна отворачиваться, когда я буду выбивать из должника проценты, это первое, и должна заявлять печатно и экранно, что у нас рынок, свобода, каждый имеет право давать деньги под большие проценты, и брать их, разумеется, тоже. Вот сигареты на прилавок выложить нельзя, хоть и рынок, и много чего нельзя, а два процента в день – можно!

И потому умные люди творчески развили формулу. «Деньги – власть – деньги», и «власть – деньги – власть». Товар в этом варианте формулы лишний, и именно потому товарное производство в загоне. Деньги и здесь мнимые, но количество побеждает качество. Некоторые их даже в вёдра и тазики складывают, по полмиллиарда в чулане держат, чтобы лишний раз в банк не ходить. Что банк, пустое банк, вчера был, а сегодня уже и нет.

Как-то сохранить мнимые деньги, вероятно, можно. Мнимыми же способами. Но это требует такого напряжения сил, что не всякому по плечу. Скорее, по плечу пяти процентам населения, и то при условии, что будут учиться этому делу настоящим образом.

А как быть другим, да вот хоть мне? На помощь приходит Карл Маркс: «Несравненно проще и надёжнее метод собирателя сокровищ, который хранит у себя свои 100 ф. ст., вместо того чтобы подвергать их опасностям обращения».

Поступать нужно точно так, как советует гений. Купить сто фунтов стерлингов, отчеканенных при жизни Маркса, с профилем королевы Виктории. Можно и десятки Николая Второго, по содержанию золота они весьма близки. Завернуть в холщовую тряпицу, тряпицу поместить в горшок, а горшок зарыть в безлунную ночь в саду, меж корней яблони или иного дерева на глубине метра, а то и двух. Нет сада – в лесу. Дома ни-ни, мы не в Лондоне. Главное, не забыть передать тайну потомкам.

Внуки и правнуки будут вам очень признательны.

Кабы у меня было сто фунтов стерлингов или сотня николаевских десяток, я бы так и поступил. Но увы. На нет и суда нет. Пожалуй, я закопаю сто рублей чеканки этого года. Соберу и закопаю. Назло.