Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008

Дума о пятачке^{93}

Есть у меня вещи – и выбросить рука не поднимается, но и пользоваться ими вряд ли я когда-нибудь буду. Фотоаппарат "Зенит" с объективом "Гелиос", радиоприемник "Ишим 003", матричный принтер LQ-100, катушечный магнитофон, лыжи.

Вот хоть последнее, лыжи: сколько лет, как нет зим – снежных, лыжных, весёлых. Сейчас, в новогодье, мы с Афочкой, гуляя, больше стараемся не сугробы, а лужи обходить, потому что с виду лужа, а под ней может и люк отрытый спрятаться. Ищи потом, не ищи – одно.

А хоть и выпадет снег, как мне до лыжных мест добраться? Прежде садились на трамвай "тройку" и ехали в СХИ, но сейчас трамваи вымерли (не сами собой, понятно), а в "Газельку", маршрутное такси, с лыжами даже во сне не влезешь. Личный автотранспорт? Их у меня есть, но опять же лыжи в "Оку" никак не влезут. Ладно, не буду совсем уж прибедняться, есть и другой автомобиль, на букву длиннее (поэтому я и применил местоимение во множественном числе, "их"), но и в него лыжи не помещаются. А, главное, лыжные места давно застроены, и ехать пришлось бы далеко за город. По автотрассе "Дон", которая после каждого мало-мальски заметного снегопада попадает во все выпуски новостей – стокилометровые заторы, автобусы в плену стихии, голодные пассажиры едят кору придорожных деревьев, танки спешат на помощь…

Если уж совсем честно, мешают живот и лень, а то бы махнул в славное место Ханты-Мансийск, да и покатался бы на славу. Заодно бы и биатлон посмотрел бы наяву, а не через экран. Может быть, так и сделаю. Но ехать в Ханты со своими лыжами как-то странно. Там возьму, на месте. Вот пишу, а в душе-то знаю, что вряд ли. Живот животом, а главная помеха – отсутствие средств. Хотя, если задаться целью и накопить… К этому я ещё вернусь.

Другой реликтово-бесполезный предмет – профсоюзный билет. Его мне на днях вернули на службе, уж и не знаю, по какому поводу. Странная история. Был я в профсоюзе с тысяча девятьсот семьдесят третьего года, вступил нечувствительно, то есть незаметно для себя. Нас, студентов, чохом загнали в организацию – для массовости, думаю. Ну, и ради сорока копеек профсоюзных взносов. Это один студент сорок копеек в месяц, а шестьсот (курс) – двести сорок рублей. Курсов в мединституте шесть, следовательно, набегало тысяча четыреста сорок рублей в месяц, а за год семнадцать тысяч с лишком.

Знаете ли вы советский рубль? О, вы не знаете советского рубля! Всмотритесь в него и поймёте, насколько неуместен жест правительства, предложившего три российских рубля за один советский – впрочем, предложение адресовано только долгожителям (при продолжительности жизни в пятьдесят девять лет требуемые шестьдесят пять и в самом деле долгожительство. Кто не дожил, я не виноват). На советский рубль можно было вместо лекции сходить с девушкой в кино на дневной сеанс, да ещё угостить её и себя пирожным или мороженым. А на три российских можно… Не знаю. Отказывает фантазия. Так что семнадцать тысяч с лишком были суммой внушительной и стоили обмана: поскольку учеба в институте не является трудовой деятельностью и не входит в трудовой стаж, каков смысл включения студентов в профсоюз? А вот семнадцать тысяч и есть смысл.

За студенческими годами пошли годы службы (раз врач служащий, то, следовательно, он не работает, а служит), сорок копеек взносов сменились рублем, а то и двумя, но в девяносто третьем году (почти Гюго!) нам объявили, что профсоюз медицинских работников ликвидирован. При ликвидации активов члены профсоюза получили в виде компенсации по шоколадке. Не утрирую, так и было. Правда, я в момент раздачи сладостей находился в отпуске, и кто-то мою долю от профсоюзного имущества съел, не оставив и обертки.

Зато остался профсоюзный билет, который мне на днях и вернули – не знаю кто, просто положили на рабочий стол. Как новенький, корочка девственно блестит и пахнет по-канцелярски.

А ещё пишмашинка. Я её упаковал и спрятал на дальнюю полку – мало ли… Хорошая машинка. На ней буква Ё есть. Пишущий десятью пальцами легко объяснит, почему этой буквой часто пренебрегают. На клавиатуре она вынесена в крайнее левое положение, нажимается мизинцем, самым коротким пальцем. Поневоле приходится двигать всей кистью, чтобы дотянуться, от этого сбивается общая точность (особенно на стадии обучения десятипальцевому методу клавопечатания), потому предпочитают букву Е – она в центре клавиатуры и набирается пальцем указательным. Смысл же от смены Ё на Е меняется редко. Любимый пример Святослава Логинова, одного из ревнителей буквы Ё: "Кто смел, тот и смёл", но таких примеров немного, да и руки автоматически заменят выражение равноценным "Кто смел, тот и съел".

На механической же машинке ещё и усилие удара требуется, для мизинца, особенно для дамского, тяжёлое.

На второй моей машинке, электрической (её я не храню, отдал в хорошие руки) буквы Ё вообще не было.

А поскольку такие машинки закупались не только вольными литераторами, но и организациями, происходили всякие недоразумения. В мой фамилии буква Ё как раз присутствует. Когда пришлось собирать справки (что я там-то и тогда-то работал врачом, а не груши околачивал), с некоторых мест прислали ответ на Щепетнева без Ё. Думаете, пустяк? Эх, Карамзин, Карамзин…

Самое досадное, что изначально фамилия писалась Щепетнов (из донских казаков, станица Медвежья, хутор Моховой), да дед сменил о на ё для благозвучия.

Сегодняшний текст может показаться излишне растекшимся, но прошу учесть – это дума. Не как бы орган как бы народовластия (здесь неряшливое "как бы" вполне уместно), а род художественного произведения, отчасти и эпического характера. Народные украинские песни, затем романы, фильмы – все думы. Как причудлив язык и как беспощаден: дума по-украински ещё и "гадка", и хотя последнее относится как раз к мысли, но в голову приходит почему-то орган народовластия.

Сейчас новогодье, каникулы, так отчего ж и не растечься мыслью по древу, даже если правильно – "мысью". У кого мысли скакуны, у кого белки, но и к белкам я ещё вернусь. Позже.

Поскольку дума есть произведение эпическое, здесь вполне уместно сделать перерыв.

(продолжение последует)

Продолжение думы о пятачке^{94}

Старые вещи я не выбрасываю и потому, что надеюсь: лет через тридцать или пятьдесят они станут антиквариатом и украсят мою лунную келью. Не то чтобы я всерьёз надеялся прожить пятьдесят лет, но почему бы и нет? Устроят из Луны всемирный дом престарелых: пониженная сила притяжения облегчит старческие недуги, целебные пещерные грибы вернут слух и зрение, и сам барон Альцгеймер отступит, опустит руки (бароном он станет посмертно, в 2015 году). На Луну пенсионеров будут отправлять не ракетами (дорого) и не космическим лифтом (не успеют построить), а в пунктах перемещения. Пунктов этих будет изрядно, в каждой губернии свой, а в крупных и несколько. Перемещать будут с помощью ку-поля, открытого ещё в тысяча девятьсот пятом году, но долгое время остававшегося в тени радио. Энергия для создания ку-поля будет вырабатываться обыкновенным генератором, работающим на торфе, угле или мазуте – у каждого пункта перемещения торчит высоченная труба, из которой время от времени (да почти всегда) идёт дым, но в окрестностях урожаи чудесные, верно, побочный эффект ку-поля.

Подойдет определенный законом возраст, новоиспеченный пенсионер соберёт дорогие сердцу вещички и его за счет государства повезут на автобусе в пункт перемещения. Попрощается с родными – и до встречи на Луне. Оттуда, быть может, отправит письмо, в котором восторженно опишет прелести неземной жизни, а вообще-то там будет настолько интересно, что тратить время на переписку или "Скайп" будет некогда. К тому же радио, как мешающее ку-полю, будут применять только в интересах государства.

Туда, на Луну, я бы взял и копилку, гипсовую кошечку или свинку. Для гармонии. В такие копилки в стародавние времена бросали медяки: дети из бедных семей копейки и двушки, а кто побогаче, так целые пятачки. Моя нынешняя дума как раз о них, пятачках. В шестьдесят первом году богатеи крепко пожалели о своем выборе: денежная реформа оставила одно-, двух- и трехкопеечные монеты в обращении, приравняв копейку старую к копейке новой, а вот пятачки безжалостно отвергла. Многие, впрочем, надеялись, что Никита Сергеевич опомнится и вернет пятачки к жизни, и даже указ такой пишет долгими вечерами, но – не сбылось. Ладно, бережливые люди закопали старые монеты в землю и начали собирать новые – блестящие, с пуком колосьев вместо единичных колосков.

Человек человеку не сколько волк, сколько белка, что растекается по древу. Все мы немножечко белки, норовим создать запас на зиму: орешков, грибов сушеных, капусты квашеной, иногда в натуральном виде, а чаще в денежном эквиваленте. Вот и мне бы копилочку, в которую я бы складывал денежку на поездку в Ханты-Мансийск, где, помимо Кубка Мира по биатлону, состоится ещё и шахматная олимпиада. Не с Луны ж ехать, далеко, да и со времен экспедиций американцев оттуда никто не возвращался. Ехать нужно, покуда обеими ногами стоишь на Земле.

Но – устарела копилочка, устарела безнадежно. Что мне в неё бросать?

Деградация денег прослеживается на монетах довольно наглядно: царские пятаки – любо-дорого смотреть, советские – так себе, а нынешние вызывают одно лишь недоумение. К чему они? Если раньше пятачку равнялась одна поездка на метро, то сколько их, измельчавших, нужно сейчас? А купить журнал?

И приходит догадка, что обещанное коммунистами отмирание денег некоторым образом наступило. То, что мы имеем (или не имеем, что хуже) – не полноценные деньги, а так… очень кратковременные обязательства, которые следует как можно скорее реализовать, иначе пропадут. Да вот хоть компьютер, который красуется напротив окна на рекламном щите: та же конфигурация в декабре стоит на десять процентов дороже, нежели в ноябре. Конечно, мы – страна особая, наши новогодние и рождественские распродажи характеризуются взлётом цен, но прежде это касалось преимущественно еды и коммунальных платежей, но не компьютеров устаревших моделей.

Впрочем, возможно, это всего лишь флуктуация – с компьютером. Но откладывать деньги, хоть пятачки, хоть тысячные купюры – дело явно вредное. Обеспечить спокойную старость путем накопления в сбербанке ли, в гипсовой ли хрюшке, нереально, и я заранее боюсь: вдруг проект переселения пенсионеров на Луну задержится? Чем жить буду? Гнать мысль о старости из головы, и только? Это не выход. Вкладывать деньги? Куда, во что? В акции? Плавали… В знания? Так знания обесцениваются не менее стремительно. По ДОС и Win 3 я прочитал толстенные руководства, но сегодня те сведения лишь загромождают память, поскольку ни мне, ни кому другому ни к чему совершенно. То же можно сказать и о медицине: не пополняя запас знаний каждодневно, очень быстро скатишься в болото. Поэтому вложить раз и навсегда никак не получится. Ага, вот ещё: вкладывать деньги в здоровье. Не бывает. В болезнь да, в болезнь уйдет всё, но это уже не вложение, а выложение – если, конечно, есть что выкладывать.

Ситуацию наглядно показывают те же сберкнижки: отложил человек в восемьдесят пятом году на старость десять тысяч, старость пришла, ну и?

Лопнули накопления, "лопнули и забрызгали товарищей из прессы". Какое основание думать, что с нынешними деньгами будет иначе?

Следует сознавать, что платят человеку за труд (да за что угодно) мыльными пузырями, и потому вместо "у.е." следует читать "м.п."

Часто употребляемое выражение "золотовалютные резервы" кажется мне неравнозначным, все равно что "мухокотлетные". Золото отдельно, а валюта отдельно!

Обозначать ценность отечественных мыльных пузырей в пузырях импортных есть лукавство, ведь и доллар, и евро – те же очень краткосрочные обязательства. Золото – другое дело, и потому рецепт возвращения в реальность прост: привязать деньги к золоту (или биметаллической, триметаллической корзине). Если рубль при Николае Втором любой мог обменять на 0.7 граммов золота, то нынешний рубль легче миллиграмма. Отсюда и пляшите, сопоставляя цену труда. Два мира, две системы…

Но от соприкосновения с благородным металлом пузыри лопнут очень быстро, мгновенно, и выяснится, что большая часть экономики не более, как раздутая мыльная капля. Такого отрезвления видеть до налаживания системы перемещений в Лунный мир никак не хочется.

О пятачке-монетке пока всё. Хотелось бы рассказать о Пятачке – друге Винни Пуха, "Тайна Пятачка или Кто вы, доктор Милн?", но прежде нужно побывать в Лондоне.

Пойду, поищу хрюшку…

О пользе волшебства^{95}

Хочется стать другим. Выше, быстрее, сильнее окружающих – во всех смыслах. Они окружили, раскатали губу, а напрасно. Запросто, голыми руками нас не возьмешь, да и в варежках не очень. Меж пальцев проскочим, попутно нанося урон живой силе и технике чужих.

Генная инженерия если и обещает подобное, то неопределенно. Когда-нибудь, что-нибудь, кому-нибудь. А вот фантазия… Приятно помечтать, будто можешь по желанию стать необычайно проворным, за секунду успевать то, на что у всех уходит минута или час. Или обрести невидимость и неслышимость. Или летать усилием мысли, причем усилием незначительным, не тяжким. Помыслил – и взлетел к облакам со скоростью аэроплана времён первой мировой войны. Быстрее некомфортно. Можно закутаться в аэродинамический антирадарный плащ, и потом…

А что – потом? Как использовать на благо народного хозяйства или в личных целях возможность перемещаться в воздушном пространстве России и сопредельных (а хоть и весьма отдалённых) стран? Разбрасывать на поля удобрения? Переправлять контрабандную водку? Фотографировать тактические и стратегические объекты вероятного противника? Охотиться на оленей? Вызволять заложников из неволи? И реально получается, что профессиональный путь летуна лежит (или летит?) либо в криминал (героиновый курьер или наемный убийца), либо в спецслужбы, остальное – любительство. То есть, конечно, можно и над тайгою летать, пожары высматривать, почту доставлять, но все это лучше делают спутники и вертолеты. Или вот умение проходить сквозь стены, тут опять либо криминал, либо антикриминал. Невидимость тож. Чтение мыслей? Ясновидение? Огнеупорность?

Задумаешься. И обратишься к специалистам.

Грезить самому вовсе не обязательно, существуют профессиональные мечтатели, литераторы (грезуны – как вам неологизм?) и каждую возможность промечтали не по разу. Отряд ВДВ (сержанты Рурик, Трувор, Синеус) попадает в Средневековье, где наводит порядок или растворяется в потоке интриг и междоусобиц. Или, к примеру, переместись инженер Иванов в тысяча девятьсот тридцать шестой год с чертежами и даже образцом автомата АК-47, какова судьба ждала бы того инженера, Советский Союз и всё человечество? Вдруг обвинили бы его во вредительстве, злонамеренной попытке ослабить мощь вооруженных сил? Расход боеприпасов велик, три секунды тридцать патронов, а и точность, и дальность, и разрушительность выстрела много слабее, чем у винтовки времен императора Николая Второго или кайзера Вильгельма (опять же второго).

Да что автомат… Дунканизм принес миру пятьдесят миллионов убитых плюс неисчислимое число покалеченных физически и духовно. До сих пор даже в России, потерявшей невесть сколько народа, есть люди, впитывающие мужененавистнические идеи из зловещего труда "Май Лайф". Знали бы их отцы и деды…

А если взять, да изменить историю? Где-нибудь году этак в тысяча девятьсот двадцать первом пригласить Айседору Дункан в Россию, поручить ей создание Академии Танца, в общем, направить энергию в мирное русло. Пусть танцует, а не создает батальоны валькирий. Мужа найти весёлого, денег подкинуть на богемную жизнь. Наконец, если добром не получится, применить специальные меры, но спасти человечество от фиолетовой чумы, начавшей свой смертельный танец в двадцать девятом году. Хотя есть и такое мнение: не только свято место пусто не бывает, но и злое тож. И место танцовщицы Дункан занял бы кто-нибудь другой, хоть музыкант Миллер, хоть авиатор Линдберг, хоть мистический живописец Гитлер.

Или: помог бы нашей стране современный компьютер с набором общедоступных программ, перемести его, компьютер, в год московской олимпиады?

Долгие годы экспорт компьютеров в Советский Союз сдерживался особыми запретами: мол, высокопроизводительные агрегаты русские станут использовать с целью нанесения ущерба безопасности Соединенным Штатам Америки и другим заинтересованным сторонам. Предел производительности разрешенной к вывозу техники был на уровне Pentium 2. Сегодня в распоряжении частных лиц миллионы компьютеров куда более мощных. Откликнитесь те, кто может нанести этот самый ущерб безопасности. Ну да, время от времени жалуются на российских хакеров, похитивших некие суммы из неких банков, но здесь я вспоминаю рассказ Зощенко: сторож магазина украл бутылку водки и круг колбасы, а под это хищение списали столько добра, что натура сторожа не выдержала, и тот сознался. Вспомнил ещё: на сайте Пентагона, кажется, помещали всякие обидные слова и выражения. Но их, эти выражения, и на заборе писать можно. Выходит, не в процессорах дело.

Может, ну их совсем, шапки-невидимки, сапоги‑скороходы и ушки-подслушки? И в спецслужбах, и в криминале процветают отнюдь не невидимки, стенопроходцы и самолёты. Главное – личность: ум, воля, характер. Если они на высоте, то и летать нужды нет, а если духом слаб, то так и останешься курьером или сержантам на побегушках (полетушках), покуда не подстрелят в самое неподходящее время.

Однако польза от чудесных способностей или чудесных вещей есть, и немалая: о них можно мечтать, писать книги, снимать фильмы, и в этом плане скатерть-самобранка способна прокормить не одно поколение грезунов.

И я к чудесам вернусь ещё не раз. Вот хоть скатерть‑самобранка: постелил её давеча, а она всё ругается, ругается, ругается…

Последний декрет Ильича^{96}

Веселья не было, одно лишь ощущение: время тратится бестолково, напрасно, оскорбительно глупо. Десять дней, которые и мир не потрясли, и радости не доставили. Положим, потрясать мир не самое неотложное дело, иное – осветить его, очаровать, наконец, просто убрать мусор, которого накопилось изрядно. Но – праздник, а в праздник следует пить, гулять и наслаждаться жизнью.

Первый день нового года я исправно пытался следовать этой программе, но быстро скис. Действительно, что за фантазия – устроить десятидневные общенародные зимние каникулы? Если невтерпеж облагодетельствовать население, устройте их в мае: кто огородом займётся, кто ремонтом, кто просто гулять будет по цветущим улицам, но зимой… Темно, холодно, скользко, тяжелая одежда давит, тяжёлое небо давит втройне.

Почитать? Две новинки лежат на тумбочке у дивана, "Весь мир театр" Акунина и "Turn Coat" by Jim Butcher. Начал первую, театральный детектив, дошел до середины и отложил. Не то расположение духа. Начал вторую, детектив чародейский. Тоже не в коня… Ощущение, будто шампанское пьешь в подворотне (конь, пьющий шампанское в подворотне – тот ещё образ).

Набрался духа и дошёл до стоматологической поликлиники. Здесь, несмотря на новогодье, работали, и зуб, нижнюю правую семёрку, вернее, то, что от неё осталось, удалили на раз. Всё мероприятие, включая дорогу туда и обратно, заняло сорок пять минут.

Академический час – и мир преобразился.

"Чертовски хочется работать", говаривал в таких случаях один забытый ныне политик.

Мне же захотелось читать. Впрочем, чтение и есть моя работа, по крайней мере, её существенная, хотя и незаметная невооруженному литераторским навыком глазу, часть. Что читаю, разумеется, заметно. Не видят, что это если не тяжёлая, то напряженная работа, и запросто просят почистить картошку или сходить в магазин за хлебом (а я и рад, поскольку есть уважительная причина отдохнуть).

Но прежде, чем взяться за книгу, выглянул в мир.

В новостной ленте – очередной призыв (приказ? директива? пожелание?) президента: бандитов уничтожать жестко и систематически. Немного странно. Не так давно конституционный суд подтвердил право бандитов на жизнь. Какое бы жестокое и циничное преступление не было совершено, какие бы неопровержимые доказательства вины не были представлены, суд вынести смертный приговор не может. А вот без суда, без следствия, на глазок – не только можно, но и должно. Понятно, у войны свои правила, на поле боя процесс не устроишь. Смущает лишь то, что войны нет. То есть не то, чтобы смущает, наоборот, радует, зачем мне война? И кому нужна война? Просто хочется определенности: война есть или войны нет? Игры со словами я и сам люблю, но есть ситуации, когда эвфемизмы неуместны.

Как все-таки долговечны классики! "Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины,– ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!" – эти слова учат (или, во всяком случае, заучивают) в школе, обрывая мысль на самом интересном месте, ибо далее следует: "Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома". Тургеневские слова актуальны сейчас ничуть не менее, нежели полтора века назад.

Язык и в эвфемизмах проявляет суть: посчитайте, сколько грознорычащих букв "р" в одном-единственном слове "контртеррористическая".

Я взял стремянку и полез на верхние полки моих книжных шкафов. Там, в вышине, на господствующих высотах дислоцированы Особо Важные Книги.

Никого не издавали так много и не читали так мало, как Владимира Ильича Ленина. А напрасно. Напрасно издавали многомиллионными тиражами, напрасно не читали от корки до корки. Лучше меньше, да лучше. Изучать новейшую историю России без основательного знакомства с Лениным трудно, скорее, вообще невозможно. Ленин был и остается одной из крупнейших и наиболее загадочных фигур двадцатого века. Именно загадочных. Советские биографии Ильича, все эти бесчисленные тома ленинианы, немилосердно пропитанные мёдом и сахарным сиропом, дают картину поверхностную, схематичную и ущербную. Литераторы, историки на окладе – чем они занимались десятилетиями? Служили? Прислуживали? Соблюдали правила игры.

Постсоветские биографии, напротив, пропитаны уксусом, горчицей и полынью (правила игры переменились), а всё равно поверхностны и схематичны. Но и тогда и сейчас было доступно главное – сам Ленин, его слово, его язык. Но в силу того, что ленинских произведений было очень уж много, глаз их не замечал, а мозг не осмысливал. Любой руководитель сколь-либо заметного калибра держал в своем кабинете собрание сочинений Владимира Ильича, либо красно-коричневое четвёртое издание, либо тёмно-синее пятое, так называемое "Полное Собрание Сочинений". Их я видел и у главного врача центральной районной больницы, и у директора сельской школы, и у председателя колхоза. А телевизор показывал и министерские кабинеты, и генсековские. На стене портрет Ильича, в шкафу – книги. Традиция, административный стандарт. Но эти книги пахли мёртво, как пахнут все книги, что нераскрытыми стоят десятилетия. А когда их раскрывать? Повседневной текучки, что у директора школы, что у главврача, а более всех у председателя колхоза столько, что не Ленина – Пикуля полистать некогда. Язык чётко фиксировал разницу между Пикулем и Лениным. "Я вчера до глубокой ночи читал "Нечистую силу" Пикуля, на три дня-то и дали по большому блату" – говорили в курилке. "Я в этом году обязуюсь изучить "Материализм и эмпириокритицизм" Владимира Ильича Ленина" – докладывал с экрана сознательно-показательный слушатель "Ленинского университета миллионов", рабочий или колхозник.

Эх, граждан-товарищ-барин! Если открыть Ленина не по распоряжению начальства (сейчас и не сыщешь такого начальства), а просто из интереса, открыть и начать читать, то откроется такая бездна, куда "Нечистой силе"…

Начинающим (и не очень) шахматистам опытные люди настоятельно рекомендуют разбирать партии Великих Чемпионов – Капабланки, Алехина, Ботвинника. Любому человеку, так или иначе затронутому общественной жизнью, стоит читать и перечитывать Ленина, опять и опять. Чтобы не наступать на грабли, а лучше их, грабли, размещать на пути конкурентов, оппортунистов и ренегатов.

Спектаторам-любителям, комментаторам жижу тоже не мешает быть в теме.

И даже просто любознательным людям, всем, кто не хочет идти впотьмах, то и дело вступая сами знаете во что.

Почему же тогда эти книги у меня на далёкой полке, к которой без стремянки не пробраться? А на всякий случай. Умный человек заметил: если ты вглядываешься в бездну, то и бездна вглядывается в тебя. И, верно, оттого-то главврачи и председатели колхоза предпочитали держать книги за стеклом книжного шкафа. Сила этих книг такова, что может изменить человека, подчинить его, поглотить целиком, разве что косточки останутся – для пьедестала. Особенно действует ленинское слово на человека слабого, внушаемого, доверчивого. Как тяжкий груз, одному мускулы разовьет, другому – грыжу.

Я-то крепкий, твердокаменный, неколебимый, но меры предосторожности принимаю.

(продолжение скоро будет)

Усмиритель Хаоса или Последний декрет Ильича — 2^{97}

Что за прелесть дебютные декреты Ленина! Кроткие, ясные, общепонятные! Петербург заполнен солдатами, ещё больше солдат в пригородах. Ждут их фронт, окопы, вши и смерть, отсюда нежелание воевать и желание послать подальше борцов за войну до победного конца во имя долга перед союзниками. И тут — "Декрет о мире". Лучшего декрета солдатам представить просто невозможно, и всякий, выступающий против большевиков, а, следовательно, и против декрета, ставит себя в положение самое неприятное. Воевать хочешь? Так сам и воюй, если что задолжал союзникам, а мы навоевались, хватит.

Сомнения колеблющихся призван разрешить "Декрет о земле". Она, земля-кормилица, передается крестьянам в вечное пользование. Потому следует спешить, а то поделят угодья без тебя, жди следующую вечность, чтобы исправить ошибку. И армия превратилась в толпу взбаламученных мужиков, спешащих домой, к делёжке земли.

Понятно, что декреты издавались от имени Совета Народных Комиссаров, но столь же понятно, что Ленин в то время и был Советом Народных Комиссаров.

Но я не о первых декретах. О последних.

Ленин — не гений разрушения, он не раздувает мировой пожар революции, напротив, достигнув главного — власти, Ильич стремится упорядочить стихию, загнать джинна в бутылку. Для построения государства необходим порядок, и Владимир Ильич стремится к порядку всегда и всюду. Хаос, партизанщина, самоуправство и анархия — враги государства, и, следовательно, с ними нужно бороться всеми возможными методами, порой и самыми жёсткими.

Тысяча девятьсот двадцать второй год. Жизнь понемногу налаживается. Гражданская война в прошлом — хорошо. Военный коммунизм стал призраком — очень хорошо. НЭП ежечасно и ежеминутно порождал нэпманов, а с нэпманами возвращались ситный хлеб и гурьевская каша — пока понемногу, но погодите года три-четыре, увидите.

Но четырех лет у Ленина не было. Не было и трёх. Болезнь, что долгие годы кружила неподалеку, подступала вплотную. Ещё в предвоенном тринадцатом году Ленин пишет Горькому, одному из немногих людей, перед которыми Ильич снимал маску твердокаменного лидера-большевика: "У меня невзгоды… нервы малость шалят…"

Сейчас о Ленине пишут всякое, но никто покамест не называл его ипохондриком и нытиком, напротив, по мере возможности он скрывал недуги: вождь не имеет права болеть.

Но они, недуги, переросли пределы скрываемого. Дикие головные боли, расслабленность членов, онемение языка посещали его все чаще и чаще, а уходили неохотно, оглядываясь: "Мы вернемся… Ужо…". Ленин помнил последние годы отца — и делал выводы. Илья Николаевич прожил пятьдесят четыре года. Следовательно, можно было предположить, что тысяча девятьсот двадцать четвертый год станет для Ленина рубежным.

Покуда и мозг, и руки, и речь ещё повинуются, Ленин спешит. Война кончилась, что будет определять повседневную жизнь обывателей в мирное время? Уголовный кодекс. Именно он есть преграда разгулу хаоса. Борьба с хаосом предстоит беспощадная. И Ленин последние дни относительно здоровой жизни посвящает усовершенствованию УК, расширению статей, предусматривающих смертную казнь. В пряники Владимир Ильич верил слабо, пряники лишь подпитывают разгул толпы. Иное дело арест, петля или пуля. За что только не следовало казнить граждан России! За заключение убыточных сделок, за самовольное возвращение из-за границы, за дезертирство и т. д. и т. п. Откроем сорок пятый том ПСС:

Спустя два дня спешное добавление:

Следует помнить, что написано это в мирное время, после разгрома контрреволюции на всех фронтах.

Смертную казнь как противовес хаосу изобрел не Ленин, какое. Вздохи и слёзы о России, "которую мы потеряли", не должны заслонять действительность. Потерянная Россия за прянично-сусальным фасадом скрывала кровь и насилие. Если в 1908 году число казнённых во Франции равнялось шести, в Великобритании — тринадцати, в Австрии и вовсе за целый год никого не казнили, то в Российской империи число казненных вышло четырехзначным. Не был Николай Второй ни мягким, ни добрым, ни заботливым, ни снисходительным, ни беспечным. Революционеров ненавидел люто, за сочувствие к революции вешал и стрелял, стрелял и вешал. Да, не сам, а руками верноподданных, но разве в этом дело?

Ленин работал теми приёмами, которые ему дало общество — и продолжал то, что было начато до него.

Столыпин требовал двадцати лет развязанных рук, после чего миру явится Великая Россия. Ленин, а затем и Сталин воплотили мечты Столыпина в жизнь. Методы, возможно, и не совпадали полностью, — а, быть может, и совпадали? Подавление политических свобод, форсированная индустриализация, модернизация деревни, и в результате к тысяча девятьсот сороковому году Россия — сверхдержава. Жесточайшее испытание второй мировой войной она выдержала, в отличие от извечных соперников. Германия и Австро-Венгрия раздроблены, Великобритания трещит по швам, в сравнении с ними СССР — великан, о чем, собственно, Столыпин и мечтал. А воскресная курица на крестьянском столе — дайте время, дойдет и до неё (и ведь дошло!).

Потому считать Ленина этаким выдающимся из общего ряда поклонником террора вряд ли уместно. В те годы ставку на террор делали все, Ленин лишь срывал словесные завесы с сути. Разумеется, своё слово сказала и болезнь, приведшая к акцентуации личности.

Карать хотелось всех и вся:

Далее из другой оперы, но тоже любопытно:

Неаккуратность, необязательность, разгильдяйство доводили Ленина до бешенства. Каждое поручение приходилось контролировать и перепроверять, расстрелянные же работали ещё хуже нерастрелянных, вернее, совсем не работали. Это требование расстрелов и арестов за малейшую провинность начинало утомлять даже ближайших соратников. Хаос если и отступал на шажок, то лишь в присутствии Ильича. Стоило отвернуться, и беспорядок брал молниеносный реванш.

Трудно сказать, ждала ли Ленина участь Павла Петровича, убиенного ближайшим своим окружением, но болезнь парадоксальным образом продлила его жизнь. В Горках, куда по рекомендации врачей был направлен Ленин, был создан режим "охранительного торможения" — Ильичу не сообщали волнующих новостей, старались вообще отгородить от мира, создавая иллюзию, что без Ленина время остановилось.

А потом остановился сам Ленин.

Ловцы мгновений^{98}

Любой монарх, заняв трон, среди неотложных, первоочередных задач не забывал запечатлеть себя для потомков, более того – для Истории. Лучшие художники королевства добивались чести перенести образ горячо любимого монарха на холст, затем наступала очередь инфант, эрцгерцогов, великих княжон и прочих членов Семьи.

За монархом тянулась и титулованная знать, что обеспечивало лейб-художникам стабильный доход. Важно было не упираться в реализм и выставлять заказчика в надлежащем ракурсе: плечи пошире, бюст покрупнее, глаза поярче, а всякие недостатки переносить на оборотную сторону профиля.

Зато столетия спустя потомки, развлекая гостей, могли показывать своих прапрадедушек, какого-нибудь Хьюго Баскервиля или Михаэля фон Дорна, что порой приводило к самым неожиданным результатам.

Знать второго, а то и третьего разряда обходились подручными средствами, художников брали попроще и подешевле, иногда даже из своих же крепостных, что и экономию гарантировало, а порой и прибыль давало: портретист обеспечивал потребности окрестных помещиков, у которых среди своих крепостных талантов кисти и холста не обнаруживалось. За портреты расплачивались то бурой свиньей, то саженью дров, то бочонком солёных огурцов, а иногда художника одалживали и просто по-соседски, даром. Что за портреты выходили из-под кисти доморощенных Веласкесов! Бездна экспрессии, смелость нескованного академическими установками таланта, зоркий народный глаз… В двадцатом веке черные искусстволюбы охотились за сельскими иконами. Думаю, сегодня портреты господ Свиньиных и Простаковых стоят никак не меньше артелеписных икон, только где их теперь найдешь, те портреты? А ведь, если покопаться, то и сыщется хоть что-нибудь.

Девятнадцатый век явил миру фотографию. Дагерротипы – это живопись для бедных, язвили художники, но и самые богатые люди не отказывали себе в удовольствии запечатлеться на бумаге научным способом: во-первых, быстро, не требовалось многодневных сеансов, во-вторых, можно было отпечатать сразу несколько портретов, послать и двоюродной тетушке, и троюродной племяннице, что, безусловно, способствовало укреплению родственных связей и, наконец, это выходило современно, созвучно эпохе. Что ещё важнее, фотографическое ателье "Шулейкин и сыновья" было открыто не только для дворян. Любой подданный империи, скопив необременительную сумму, мог осчастливить родню портретом, который бережно хранился в специальных альбомах или просто на стене в рамочке.

Со временем стен стало не хватать, особенно после изобретения моментальной фотографии и портативной фотокамеры. А когда стоимость "лейки" или "Смены" стала общедоступной, тут-то ящик Пандоры и распахнулся, и птички из него полетели стаями. Фотографировали все – поначалу горячо и вдохновенно, со временем тяга к кнопке остывала, но всё равно число фотоснимков становилось трёхзначным, а потом и четырёхзначным. Ни "хрущевки", ни "брежневки" на своих стенах вместить такое количество изотворчества не могли (а тут ещё подоспели ковры), да и фотоальбомы пухли не по годам – восьмой том "Хроники Багрова-внука", девятый, пятнадцатый… Но фотоальбомы – это у людей педантичных, большинство же собирали карточки как попало и куда попало. Повсеместное распространение пунктов проявки и печати только усугубило положение: теперь уже не нужно было запираться в темной комнате, составлять проявители, фиксажи – отдал плёнку, заплатил, и забирай, сколько нащёлкал.

И тут, как дар ангела – цифровая фотография. Никаких фиксажей, ни кислых, ни нейтральных. Никаких плёнок, маленькая флэшка вмещает тысячи кадров. Только щёлкнул – и смотри результат.

Ручеек фотодокументов превратился в полноводную реку. Философски настроенный человек выбрал бы из реки дюжину фотографий, а остальное направил бы на круговорот информации в природе. Но философски настроенных людей мало. Все эти бесконечные изображения младенцев на разных стадиях агуканья, кошечек, дачных домиков-домов-дворцов, Турции, Канары, Антарктиды ("Я и Везувий", "Я и Эверест", "Я и Гефсиманский сад") должны существовать вечно, словно рисунки Леонардо да Винчи или кумранские рукописи. Их хранят на дубль-винчестерах, переписывают на ДВД-диски, помещают в интернет-ячейки – и всё равно тревожатся: ну, как фотографии пропадут вследствие всемирного катаклизма или ещё какой незадачи.

В связи с этим я придумал (может, запоздало, как велосипед) новый гаджет, фотоаппарат "Всегда начеку".

Ведь что ценно в любительской фотографии? Не качество изображения (хотя год от году оно и растёт), не художественное решение композиции (тут дело хуже, куда гляжу, то и жужжу), а уникальность события, будь то столкновение самолета с небоскребом или посадка на Красную площадь "Сессны" с бедовым тинэйджером на борту. И хотя камеры теперь вмонтированы в телефоны, пока сообразишь, пока достанешь, пока нажмешь кнопку…

Фотоаппарат должен работать постоянно! В виде обруча-руматки (в честь Руматы Эсторского) на голове. Два широкоугольных объектива, один спереди, другой сзади, обеспечивают полный обзор, снимают ежесекундно и – что главное – передают изображение сразу на удаленный и трижды защищённый сервер, потому кража руматки бессмысленна.

Вот так с рождения до смерти каждый миг жизнь гражданина окажется запечатлён, отсортирован, сохранён.

И это дает такие перспективы, что я срочно ставлю точку – перевести дух.

(продолжение будет)

Прогулка под присмотром^{99}

Десятки тысяч электронных глаз следят за москвичами, гуляют ли те по улицам, кормят ли голубей в скверах или соображают на троих в малоприспособленных для того местах. То, что ещё полвека назад считали чёрной утопией, страшилкой для трусоватых либералов, незаметно вошло в жизнь, угнездилось и пустило преглубокие цепкие корни. Теперь его выкорчевать столь же сложно, сколь и хрен с огорода. Нравится, не нравится – кушай, да нахваливай.

Заявлено, что камеры наружного наблюдения выполняют важную роль в профилактике преступлений. Порой, правда, камеры не работают, халтурят, или, говоря языком элиты, "гонят туфту", но это лишь потому, что дело новое. Мы присутствуем при первых шагах. Восемьдесят тысяч зорких глаз на Москву (или сколько их там) – это лишь начало. Когда их, глаз, станет миллион, а лучше – десять миллионов, вот тогда жизнь изменится радикально. Может быть. Профилактика преступлений, борьба с терроризмом и ликвидация бандитов – задача нужная, жалеть денег ли, щепок, или гражданских свобод ради этого не рекомендуется. А хоть и будешь жалеть, всё равно не поможет. Поэтому лучше возглавить великий почин и установить камеры наблюдения за свой счет во дворах, в подъездах, в квартирах. Отчасти уже: на каждом ноутбуке есть и микрофон, и веб-камера. Ещё чуть-чуть, и терроризму станет бесповоротно худо, и он исчезнет или, по меньшей мере, превратится в редкость такую же, как конокрадство в пределах Садового кольца.

Но стационарные камеры наблюдения – это день сегодняшний, завтра устареют. Вот тут-то и пригодятся индивидуальные камеры-руматки, о которых я писал в прошлый раз. Каждый гражданин будет носить камеру, обеспечивающую круговой обзор и предающий сведения в Центральный Информаторий. Уж тогда-то ни один проступок точно не останется незамеченным.

А если человек не захочет обзаводиться "руматкой"? Не захочет – заставим. Как заставили обзавестись паспортом. Паспортную систему России революционеры клеймили, как реакционную, помогающую царизму держать народ в узде, и в тысяча девятьсот восемнадцатом году отменили. Личность человека удостоверяла хоть справка домкома, хоть профсоюзный билет (помните, Остап вручил таковой Воробьянинову на имя Конрада Карловича Михельсона). В тысяча девятьсот тридцать втором году паспортная система начала реконкисту, человек без паспорта становился не вполне равным человеку с паспортом. Сейчас паспорт обыкновенный потихоньку начинают менять на паспорт биометрический – бертильонаж, отпечатки пальцев, хромосомную палитру поместят в микрочип для удобства населения. Следующим этапом будет паспорт тотальный, всеохватный: помимо прочего, он будет фиксировать в реальном времени и местоположение индивидуума, и изображение всего, что его окружает, то есть та же "руматка" плюс система глобального позиционирования плюс банк биометрических данных. И технически, и экономически уже сегодня подобное вполне достижимо, а если и недостижимо, то сюда-то и направят усилия разработчиков-нанотехнологов. Сети 4G, 5G, 6G… Всё окупится, за всё заплатят сами васюкинцы, поскольку и автогражданка, и коммуналка доказали: люди будут платить столько, сколько проставят в квитанции, несогласными вполне можно и нужно пренебречь. Всё для блага общества, разве безопасная жизнь не стоит затрат? В принципе, можно сделать "руматку" неотъемлемой частью человека, вмонтировав в обруч искусственный водитель сердечного ритма. Естественный водитель ритма, располагающийся в сердце и отвечающий за непрерывную его работу, по достижении паспортного возраста разрушат путем простенькой операции, а его роль будет выполнять кардиостимулятор, навсегда связанный с паспортом нового поколения, "руматкой". Без паспорта сердце гражданина просто перестанет биться. Разумеется, отдельные группы населения – вожди, сотрудники силовых ведомств, гвардейцы и армейцы от подобной процедуры будут освобождены во избежание нежелательных последствий, но военным жить без паспорта не привыкать.

И тогда наше существование станет ясным и безопасным. Никто не побоится выпустить ребёнка во двор, оставить без присмотра открытый автомобиль, да просто выйти погулять по вечернему городу. Золотой век!

Единственное, что смущает – "руматка", обруч на голове может внезапно слететь от резкого движения, а это нехорошо.

Впрочем, почему её носить непременно на голове? Можно и на шее, а объективы сделать на стебельках, а-ля речной рак.

Не верится?

Но кто верил в сто тысяч электронных глаз полвека назад?

О совпадениях^{100}

Герои детективных романов в совпадения не верят. Если городской совет отдал выгодный подряд на невыгодных условиях подозрительной фирме, семейное состояние городского головы умножилось, а журналист, пытавшийся опубликовать разоблачительный материал, вдруг умирает от редкой болезни, значит, впереди триста-четыреста страниц увлекательного расследования, по окончании которого Шерлок Холмс растолкует своему биографу Ватсону изначально скрытую, но безусловно существующую взаимосвязь между этими и многими другими событиями.

Но жизнь много затейливее детективного романа, и в ней происходит такое, что требует целой бригады Холмсов, усиленной Прониным и Пафнутьевым. И, вполне возможно, они сделают вывод: совпадение, леди и джентльмены, совершенно невинное совпадение. Подряд не такой уж и выгодный, условия вовсе не плохие, а журналист с детства страдал идиосинкразией к яблочному пирогу с медом и сливками.

Ладно, оставим подряды Чичикову и Коробочке.

А как вам такое совпадение: Иван Александрович Гончаров долго и трудно пишет роман "Обрыв", роман, который должен явить собой magnum opus, вершину литературного творчества писателя. И вдруг в романе Ивана Сергеевича Тургенева "Дворянское гнездо" он видит если не копию, то явное подобие своего произведения. Другой роман Тургенева, "Накануне" ещё более поражает Гончарова. Как? Почему? Это же всё мое!

Дело усложнялось и тем, что писатели того времени имели обыкновение читать друг другу вслух, а если друг далеко, то пересылать по почте или с оказией свои произведения ещё до публикации, проверяя на коллегах верность слога, характеров, сюжета, прося советов и исправлений. Не был исключением и Гончаров, поверявший собратьям по перу, в том числе и Тургеневу, замыслы "Обрыва" вплоть до мелких деталей. Иван Сергеевич не раз пенял Ивану Александровичу на слишком уж неторопливую работу, призывал поскорее завершить "Обрыв" и осчастливить отечество новым шедевром. Но автор "Обломова" и сам был отчасти Обломовым, к тому же, вынужденный служить, работал над романом от случая к случаю, уделяя творчеству столько времени, сколько мог. Тургенев же, как человек свободный и финансово независимый, уделял литературе столько времени, сколько хотел. То ли услышанное нечувствительно усвоилось Иваном Сергеевичем, то ли по иной причине, но и сам Тургенев ощущал, что да, сходство есть, и даже выпустил некоторые сцены, слишком уж созвучные гончаровским. Это не помогло, разгневанный Иван Александрович потребовал справедливости – и получил её в виде третейского суда. Судьи, свои же братья-литераторы, пришли к выводу, что имело место совпадение: поскольку произведения основывались на реалиях нашей, российской жизни, то и общие места в них получились самым естественным путем.

Совпадение, и только!

Практический вывод: поскольку все писатели живут на одной и той же планете и описывают, как правило, один и тот же вид Хомо Сапиенс, следует полагать, что плагиата вовсе не существует. И если читатель замечает, что историю, подобную моей, он встречал там-то и там-то, я только горжусь – значит, правильной дорогой иду, сегодня вслед за великими, а завтра, глядишь, и опережу на шажок (на самом деле, конечно, хочется быть совершенно оригинальным, но не переходить же ради этого на "дыр, бул, щил"? И потому впредь прошу считать совпадения незлокачественными).

Но все-таки читать друг другу главы неопубликованных произведений сейчас стали реже, чем раньше.

Или другое известное совпадение: два лидера революций, февральской и октябрьской, родились и провели детство на родине того же Гончарова, в городе Симбирске. Владимир Ильич Ульянов и Александр Федорович Керенский – оба дети педагогов, оба окончили гимназии с золотой медалью, оба юристы… Нет, такое встречается и сейчас, когда во власти земляки, но все-таки Санкт-Петербург двадцать первого века много крупнее Симбирска девятнадцатого, а, главное, нынешние лидеры – преемники и продолжатели друг друга, в то время как Керенский и Ульянов – непримиримые политические противники (хотя отцы их были в хороших отношениях и даже, говорят, дружили). И дни рождения у них почти одинаковые: Ульянов появился на свет двадцать второго апреля по новому стилю, европейскому, Керенский – по старому, российскому. Кто придал детям импульс, выведший обоих на высочайшую орбиту? Ангел власти ли пролетел над Симбирском? Или, напротив, жил в те время чернокнижник, заклявший Володю и Сашу смертной клятвой? Или дело в педагогических способностях Федора Михайловича Керенского? Тайна рядом, близко, не нужно лететь на Марс или подкапываться под Антарктиду – а не дается в руки. Самым удивительным будет, если исследования приведут к выводу, что судьба двух вождей есть простое совпадение. Но для этого они должны осуществиться, исследования, кропотливые, полномасштабные и открытые. За давностью лет положение о государственной тайне на данный случай, полагаю, не распространяется. Или распространяется?

Тогда оставим исторических вождей и вернемся к современникам.

Четвёртую резус-отрицательную группу крови европейцы имеют редко, из ста человек один. Вероятность, что у двух колумнистов одного издания, "Компьютерры", эта редкая группа крови совпадет, невелика. Однако случилось! У коллеги Голубицкого четвёртая резус-отрицательная, и у меня тоже. А ведь узнал я об этом (о группе крови Голубицкого, свою-то я знаю давно) совершенно случайно, из реплики на форуме. Но что выяснится, если поспрашивать и остальных компьютерровцев?

Или лучше не трогать, поскольку давно известно: есть тайны, прикосновение к которым убивает…

Кто не спрятался^{101}

То, что астероиды могут врезаться в нашу планету, придумали не в Голливуде. Стоило геоцентрической системе строения мира дать слабину, как тут же возникли и страхи: если Земля - не уникум, поставленный Создателем в центре вселенной, а одна из многих планет, то никакой гарантии её вечного и безмятежного существования нет. Всякие незаконные кометы и тёмные астероиды возьмут, да и столкнутся с нами, что тогда?

Писатели-гуманисты народ пугать не спешили и предпочитали изображать картины скорее смешные, чем страшные, взять ту же "Охоту за метеором" Жюля Верна. Мало того, иные литературные герои нарочно притягивали астероиды, как естествоиспытатель Матиссен из повести Андрея Платонова "Эфирный тракт". Естествоиспытатель этот жил на хуторе под Воронежем и силою одной только мысли пытался управлять мирозданием, покуда по рассеянности не истощился до летального исхода, заодно погасив звезду и повредив Млечный Путь. Вот это, я понимаю, размах! Надеюсь, отечественные кинематографисты воспользуются материалом и создадут что-нибудь грандиозное в деревенском стиле, а то всё Голливуд да Голливуд, право, даже за державу обидно. Мы и последствия столкновения с астероидом изобразим куда правдивее – и дешевле. Стоит только выехать в некогда цветущее село и снять клуб, школу, больничку, разрушенные до основания безо всяких там "затем".

Но даже если в кино не ходить, всё равно тревожно. Сообщают, что то один астероид летит мимо Земли, то другой, но тон и выражения такие, что боишься – а вдруг не мимо, вдруг ошиблись учёные, и небесная дура угодит прямёхонько в Гвазду? При относительной скорости хотя бы пятнадцать километров в секунду и массе в миллион тонн (а это крохотный астероид диаметром около ста метров) энергии выделится столько, что весь наш знаменитый чернозём улетит безвозвратно в космическое пространство, если просто не превратится в холодную плазму. О людях не говорю, люди – дело наживное.

И потому я с понятным опасением заглядываю в ленту новостей (иногда я её распечатываю и воображаю себя генсеком у телетайпа). То один год называют, то другой, но ясно – столкновение не за горами. Как говорил герой Тэффи, "ну и кё фер? Фер-то кё?"

В аптеках, допустим, появятся противоастероидные таблетки, маски, очки, но вряд ли они помогут. Голливудские персонажи отправляются в горы, но зачем? От цунами прятаться? А потом? Да если волна дойдет до Гвазды, прячься, не прячься – не поможет. У нас-то и гор никаких поблизости нет.

А что делают люди состоятельные, для которых невозможного мало? Если верить фильмам, идут под землю. Но я фильмам не верю. После хорошего столкновения по планете прокатится волна землетрясений, и все эти убежища сплющит и перекорежит восемь раз. Да и сидеть хомячком в подземелье, ждать лисы… Для деятельного человека это малоприемлемо. Построить сейсмоустойчивый поселок для элиты, окруженный рвами, ежами и неприступными стенами, заполненный на восемь этажей вниз оружием и боеприпасами, чтобы отбиваться от голодающего населения и всяких мятежных полковников? Может быть. Где-нибудь в горах, там лучше контролировать подходы, или на гористом острове (вот так ляпнешь невзначай, а выяснится – раскрыл государственную тайну). А, может, стоит вообще переждать в море? Говорят, цунами опасны у побережья, а посреди океана, вдали от твердой земли, лишь качнет немного, и только. И потому иметь хороший корабль, а в нужный момент установить на него достаточно мощное оружие (включая ядерное) – тоже заманчиво.

Из плавучих средств у меня только резиновая лодка "Нырок" – "как вы яхту назовете, так она и поплывет". Но причём здесь я? У кого яхта – крейсер, тот и есть реальная элита.

И всё же на Луне много безопаснее. Дворец на обратной стороне (чтобы гваздевский чернозем не долетел), вакуум-металлургия, пещерное грибоводство…

Мешает колонизации Луны – демократия! При сменяемости власти нет смысла затеваться со второй столицей, "запретным градом" на естественном спутнике нашей планеты. Четыре года, восемь, даже двадцать лет у власти едва ли хватит, чтобы построить комфортабельную лунную резиденцию. Вот если бы власть переходила детям и внукам! Ради них, ради сохранения рода стоит постараться. А так… В лучшем случае дети правителей переходят на третьи роли, в худшем их ждет тюрьма или бегство из страны. Усердствовать же ради чужого правителя и его семьи никто не станет.

И тут, мне кажется, угроза из космоса может изменить саму демократию, сделать её институты наследственными. Собственно, это потихоньку и происходит. Придёт Буш Третий, тогда и начнётся строительство Лунограда.

Подождём…

Перезагрузка, как она есть^{102}

Астероиды, что пули. Пулю, которую слышно, не бойтесь, она чужая, летит мимо. Ваша пуля молчит.

То же и с астероидом. Если много пишут о столкновении с тем или иным небесным телом, повернитесь на другой бок и спите спокойно. Или вчитайтесь внимательно в то, что печатают мелким шрифтом: астероид пролетит в трехстах тысячах ста двадцати километрах от поверхности Земли. Астрономия не экономика, ей можно доверять до сорок пятого знака после запятой. А, главное, можно проверить: установить соответствующую программу на компьютер, ввести полученные из открытых обсерваторий данные и – вуаля, как говорил мой школьный учитель (вот, кстати, ещё заказ: требуется простая, понятная кухарке или диванному интеллигенту программа для расчёта орбит небесных тел. Если мощности современного компьютера не хватает, можно задействовать принцип распределения).

Но если вдруг какой-нибудь километровый, а страшнее – сорокапятикилометровый Астероид Смерти (А-Смерть) нацелится на нашу планету, не ждите сообщений об этом ни по первому телеканалу, ни по каналу "Россия". Если и появятся там эксперты, то лишь для того, чтобы высмеять безграмотных паникеров и разоблачить дельцов от науки, желающих половить рыбку в мутной воде, нажиться на падении цен на недвижимость.

И лишь в последние минуты или даже секунды мы увидим падающее с неба нечто, и это будет действительно последнее, что мы увидим.

Разве плохо? Разве лучше три года волноваться и переживать, зная, что изменить-то ничего не можешь?

Пробираться из Гвазды в Австралию, а из Австралии на Шпицберген в надежде угадать безопасное место? Так они и пустят в Австралию… Да и потом, кто скажет, где опасно, где нет?

Ну, а правительство? Даже не наше, а пресловутое трансмировое, Большая Восьмёрка, Большая Двадцатка, Большая Тысяча? У них денег много, сил много, средств много, пусть спасают!

А – зачем? Зачем правительствам спасать подданных? Много ли нас, подданных, нужно правительству, чтобы оно продолжало оставаться правительством, а мы – подданными? Зачем мы вообще нужны правящей элите?

В системе реального товарного производства – понятно. Пахать, сеять, убирать, строить, готовить пищу, мести полы – в общем, выполнять разного рода физический труд, от которого можно отторгнуть прибавочную стоимость. Ещё народ должен армию и составлять, и содержать, чтобы наш укротитель… то есть, простите, элита, могла воевать с соседней элитой. Налоги выплачивать, ликующую толпу изображать, науки двигать, искусство развивать…

Но в постиндустриальном обществе, а пуще - в обществе проедания последних ресурсов, тут-то зачем лишние едоки? Пора экономить. Армия де-факто уже международная. Югославию, Ирак и прочие Афганистаны умиротворяют сообща, строители-пахари-лекари-пекари на наших землях давно тоже международные, расчеты в кондовой Гвазде ведутся с упором на доллары или евро, производительность труда позволяет одному с сошкой кормить не двух – сорок генералов. Да только сорок генералов перебор, интриги строить станут, политиканствовать. Элите нужно столько подданных, чтобы на их фоне чувствовать себя высшей и непревзойденной частью человечества – и только. Остальные – неизбежное зло, балласт, докука. А вдруг зло это можно уменьшить? Никаких "вдруг", можно! Следует начать игру сначала, сократив число подневольного люда до минимума. Ядерная война и чревата, и ненадежна, расплодятся полковники с тактическими зарядами, а и взгляды на то, кого бомбить и сколько, покуда разные. Могут возникнуть недоразумения. Другое дело - вселенский катаклизм, комета или малая планета. Не мы её придумали, не нам и отвечать. Переждать первые дни (месяцы) катаклизмов либо на космической станции, а ещё лучше – в запретном дворце на обратной стороне Луны (тем, кто считает, будто Луне тоже достанется, предложу Марс), а затем спуститься на грешную Землю и начать новую партию, в смысле игру. Кому Америку возглавить, кому Австралию, кому Египет… Это, понятно, условная схема, главное же – цивилизация не удалась, зашла в тупик, народишко дрянь, весь выродился, а не начать ли всё сызнова?

Станем возрождать обработку бронзы, железа, приручать и разводить сельскохозяйственных животных, в общем, претворять заветы Сида Мейера в жизнь. В подобных обстоятельствах люди элиты, вооруженные огнестрельным оружием, биноклями, микропрослушками, антибиотиками, кевларовыми жилетами и прочими дарами двадцатого и двадцать первого века станут не просто удачливыми политиками. Они станут божествами. Заманчиво, однако!

Но для этого требуется, чтобы в катаклизме погибло не пять или десять процентов населения, а девяносто, ещё лучше – девяносто девять, чтобы человечество было отброшено в каменный век. Для этого годится далеко не каждый астероид. Мы не можем ждать милостей от природы. Впереди дел много: провести расчёты, смоделировать процесс на суперкомпьютерах и в естественных условиях, изучить и выбрать подходящее небесное тело, создать средства управления им, установить эти средства и направить астероид на нашу планету (построив предварительно на Луне Запретный Дворец с необходимыми припасами всех видов). Разумеется, подаваться народу это будет с точностью до наоборот: мы-де боремся за спасение Земли от космической угрозы, а планетарные движители делаем, чтобы отвести астероид прочь. Возродится стахановское движение, забудут выходные и отпуска, вернётся карточная система, строители Лунограда (убежища для детей и беременных женщин) героическим трудом будут создавать новые проспекты и здания, невзирая на смертельные трудности, а отважный международный отряд астронавтов устремится к далекой пока что А‑Смерти устанавливать спасительные двигатели совместного российско-французского концерна. Весь мир будет с затаившимся дыханием следить "Вышло? Нет?".

Из милосердия объявят, что вышло, что путь А-Смерти пройдет рядом, но ничего плохого не случится, напротив, выпадет шанс полюбоваться редчайшим зрелищем. Правительство с тайных космодромов (океанские платформы) отбудет в Запретный Город. Народ, гордый своими свершениями, устремится на природу, чтобы на травке семьями и компаниями увидеть, как пролетит мимо А-Смерть (это, понятно, дань Голливуду).

А она не пролетит.

Она – прилетит.

Это и будет перезагрузка.

Гомункулариум^{103}

Жить стало лучше, живых стало больше. Впервые за много лет население России вместо того, чтобы исправно сокращаться, взяло и подросло. Чуть-чуть, то ли на десять тысяч, то ли на двадцать пять, но лиха беда начало. То есть, с учётом погрешности отечественной статистики, возможно, и не подросло, а даже сократилось, но опять же на чуть-чуть. Миллионных потерь нет. Во всяком случае, в две тысячи девятом году. В этом одни видят плоды забот нашего правительства, другие – плоды правительств чужих, создавших уже в своих странах такую весёлую жизнь, что народ устремился в Россию, тем самым преломив кривую исчезновения.

Но всё это покамест эфемерно и зыбко. Прирост в одну сотую процента человеку, знакомому с механизмом действия базарных весов, не кажется столь уж выдающимся достижением. Купил на рынке килограмм изюма, дома перевесил – семьсот сорок граммов. Вот он, звериный оскал общества обвеса и обсчёта. И начинаешь думать, что, собственно, делать. Не с изюмом, тут уж ничего не поделаешь. С населением. А вдруг его нужно много – обозначить присутствие в труднодоступных и потому необжитых, но богатых ископаемыми местах, например? Да мало ли какая нужда случится, всего не предугадаешь. Запас плеча не тянет, а запаса-то и нет. Нужно создать людской резерв. А как? За каждого ребенка пообещать удвоение родительской пенсии (мелким шрифтом: "по достижении родителем семидесятипятилетнего возраста")? Учредить нагрудный знак "Отец – герой" пяти степеней? Путем всенародного референдума внести поправки в конституцию?

Последнее – путь самый верный, знать бы только, что именно поправлять.

Детей европейские люди имеют мало в силу ряда причин, и скудость жизни в этом ряду стоит в хвосте. Не исключаю, что она, скудость, есть причина двойного значения, и трактуем её мы неверно. А верно трактовать не хотим из опасения, что ради повышения рождаемости власть возьмёт и пропишет скудость в невыносимом количестве, да ещё будет уверять, что это хорошо. Твердят же, что подорожание водки есть благо для населения, а для населения пьющего – благо тройное.

Причина падения рождаемости скрыта во мраке научных дискуссий, но, быть может, суть ее в том, что женщины взяли на себя мужские функции, а мужчины женские – нет. Действительно, человек есть существо млекопитающее лишь наполовину. Какое из мужчины млекопитающее? Смех один. Индустриальная революция привлекла женщин к станкам, лопатам, киркам, женщины массово стали ходить по горящим избам, останавливать скачущих коней, прокладывать Байкало-Амурскую магистраль. Чтобы они делали это в охотку, придумали эмансипацию: мол, женщина имеет право (читай – должна) работать наравне с мужчиной. Обратную сторону процесса – мужчина должен рожать детей – даже не стали обсуждать ввиду явной абсурдности. Но вдруг и казовая сторона эмансипации столь же абсурдна? Вдруг впрягать в одну телегу коня и трепетную лань есть преступление или даже глупость? Вдруг на самом деле женщина должна растить детей и вести домашнее хозяйство, а всё остальное – удел мужчин? Понятно, что подобные взгляды в конце девятнадцатого века считались ужасно отсталыми, а в веке двадцатом квалифицировались вредительством (кто ж будет строить Днепрогэс, если бабы останутся дома?), но сейчас, в двадцать первом веке, не пора ли набраться храбрости и признаться: эмансипация есть мышеловка без сыра! Женщин загрузили исконно мужской работой (врачеванием, педагогикой, торговлей, укладкой асфальта), платя при этом мизер от мужской цены, затем (второй удар) под лозунгом равноправия снизили расценки для мужчин до женских, в результате все работают от зари до зари, чтобы прокормить единственного ребенка, редко – двух.

Долой! Хватит, наэмансипировались! Даешь семейный очаг!

Понятно, отмене эмансипации будут противиться. В первую очередь промышленно-консервативный комплекс, а затем, как наиболее манипулируемая часть общества – мужчины. Отвыкли стоять у прилавка, укладывать асфальт и работать при ткацком станке.

Что ж, тогда у общества (а когда эмансипация окончательно расцветет в Индии, Китае и мусульманских странах, петух бездетности кукарекнет и там) есть и второй путь: довести эмансипацию до логического конца. Раз мужчины не рожают детей, то и женщины не должны рожать тоже. Потомство будут выводить в специальных фермах-гомункулариумах. Профессор Преображенский утверждал, что делать детей умеет каждая баба. Но, во-первых, баб теперь нет, а во-вторых, товар баба производит несертифицированный, на одного Ломоносова миллион Климов Чугункиных. Да и наука со времен Преображенского далеко шагнула. Не зря исследовали человеческий геном, не из праздного любопытства (не замечал я у государства праздного любопытства вообще). Ещё немного, и на поток поставят производство населения с заранее заданными свойствами: побольше покорности (с этим, положим, у нас и так хорошо), трудолюбия и готовности стойко переносить тяготы и лишения нашей жизни. А вот строптивость, способность к организованному отпору, борьбе за свои права искоренить вовсе, как деструктивные, внесистемные и маргинальные пережитки.

Никаких ущемлений гражданских свобод: каждый индивидуум будет иметь право продолжить род. Сдаете в лабораторию гомункулариума соответствующий материал, а на выходе получаете ребёнка, лишенного врожденных патологий и наследственных болезней, с добавочным, за счёт государственной программы, запасом активного долголетия: "лет до ста расти нам без старости" и, соответственно, без пенсии. Ни свинки, ни кори, ни коклюша – генетическая вакцинация по крайне льготной цене. Какой родитель откажется? У нового человека будет неисчерпаемый запас жизненного оптимизма, он обретет в труде смысл существования и уверует во всеобъемлющую мудрость партии и правительства. То, чего безуспешно добивались инженеры человеческих душ, исполнят инженеры генома.

Разумеется, создадут также эксклюзивные экземпляры класса "прима делюкс", где и с инициативой, и с прозорливостью, и с навыками управления, и с нестандартным мышлением, и с прочими полезными для элиты качествами будет в полном порядке.

Возможно, отдельные несознательные элементы уйдут в катакомбы, где будут пытаться породить мессию традиционным путем, но выйдет у них, нет – кто знает. Да и кому он нужен, мессия, когда повсюду праздник освобождённого труда, а просвещенные господа ведут народ в неведомые, но непременно светлые дали…

Дело трёх поросят^{104}

Началось это жуткое и загадочное дело самым обычным образом.

Мы сидели перед телевизором и смотрели мультфильмы о Винни-Пухе. Все три.

Потом, когда экран отдали прыгунам с трамплина, Первый Гость сказал:

– Да, умели в советское время за душу брать. Вот забугорцы этих Пухов нашлепали вагон и ещё вагон, а – не то. Русскому человеку зацепиться не за что.

– Три десятиминутки снимали четыре года – ответил Второй Гость. – Разве это темпы?

– Зато и вышли шедевры, – вступил в разговор Третий Гость.

С этим спорить не стали. Никому не хотелось записываться в низкопоклонцы перед забугорьем. Наоборот, взыграл патриотизм:

– Ну что нам телепузики, покемоны и этот… зелёный, большой и ухи в трубочку? – разошелся Первый Гость.

– Белая горячка, – неосторожно подсказал я.

– Сам ты белая! Я ж говорю – зелёный!

Разобрав на примерах особенности проявления белой горячки у жителей черноземного края, мы вернулись к мультфильмам.

– Пусть немного, пусть, но зато всё – чистое золото, – агитировал Первый Гость. – И очень обидно, что наше российское телевидение просто-таки капитулировало перед покемонами и этим… сиреневым с четырьмя ушами…

– Сиреневый – наш! – вступился второй гость, – он с Луны упал.

– Тогда конечно… Хотя… – и мы поговорили о влиянии на творчество кокаина, ЛСД и умеренных доз неразбавленной гваздевской гмызи, покуда Первый Гость не напомнил о главном:

– Где лесные путешественники, где ёжик в тумане, где сказка сказок, где кот-рыболов?

– Если ёжик иногда и забредает на экран, то вот трех поросят там днем с огнем не найдешь! У меня внуку скоро четыре стукнет, а он не знаком ни с Ниф-Нифом, ни с Нуф-Нуфом, ни с Наф-Нафом. Я так люблю Наф-Нафа, – опечалился вдруг Третий Гость.

– А я ещё больше люблю Наф-Нафа, – признался я – У меня даже сотня рассказов опубликована за подписью Нафферт.

– Примазываешься к славе, – неодобрительно сказал Первый Гость. – А тем временем синие аватарцы с перепончатыми ушами загнали славных поросят в такую резервацию, откуда чуням без нашей помощи нипочем не выбраться.

– А были ли вообще поросята? – возразил я. – Наши, советские Наф-Нафы?

– Как это – были ли? Конечно, были, или ты уже вообще в Иваны, родства не помнящие, подался? Неужели забыл, – и Первый Гость запел:

– Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк…

– Песню помню, а мультфильма советского не помню, – упрямился я. – Был американский, тысяча девятьсот тридцать третьего года, там и песню пели, и вообще…

– Вот откуда волчьи уши, из Америки растут, – сказал Второй Гость.

Я спорить не стал, а включил проигрыватель.

Восемь минут диснеевского мультика успокоили гостей.

– Ну, немного похоже, особенно музыка, – сказал Второй Гость. – Но в нашем мультфильме всё было лучше. И волк зубастее, и поросята симпатичнее, и домики их много краше, и Наф-Наф не в дурацком комбинезоне, а в традиционной поросячьей одежде – красной сатиновой рубашке в белый горошек, само собой, с пояском, при плисовых штанах, а на голове его была, стало быть, фуражка.

– Точно, – поддержал его Третий Гость, – а у Нуф-Нуфа, натурально, балалайка, а вовсе не скрипка. Где вы видели нашего поросенка – и со скрипкой?

– Это вы, ребята, с книжкой путаете.

– Была книжка, – согласился Третий Гость, – отличная книжка, но песню-то я из мультфильма помню: "Никакой на свете зверь, страшный зверь, хитрый зверь, не ворвется в эту дверь…"

– Книжку по нашему мультфильму и сделали, – поддержали его остальные, и я засомневался.

Позднее я спрашивал у самых разных людей – западников и славянофилов, либералов и государственников, бедных и богатых. Свинораздел проходил по сорокалетним: те, кому было за сорок, в большинстве своем отчетливо помнили советский мультфильм про трёх поросят, который видели в детстве и хотели бы показать внукам. Люди же помоложе мотали головой и переводили разговор на "Аватар".

Тут одно из двух: или мы имеем дело с массовой ложной памятью, когда книжка и радиопередача (или грампластинка) творчески переработались в головах и стали прекрасным отечественным мультфильмом без помощи киноплёнки, или же из нашей реальности взяли да и выкрали замечательный мультфильм. Второе страшнее: начали мультфильмом, потом под шумок Ильича представят мелким авантюристом эпохи Батьки Махно, а под конец и субмарину Революции, славный "Наутилус", выстрелом своим возвестивший миру новую эру, объявят вредной выдумкой Резуна-Верна.

Уж если с поросятами можно манипулировать, то с людьми…

Попроситься, что ли, в Комиссию по борьбе с фальсификацией Истории? На полставки, токмо ради трёх персонажей весёлой детской сказки – Ниф-Нифа, Нуф-Нуфа и Наф-Нафа.

Выбор^{105}

Принято считать, что в современную светскую школу детей посылают за знаниями, то есть за сведениями, полученными научным путём и прошедшими проверку практикой. На них, знаниях, обретённых в школе, и базируется мировоззрение большинства наших сограждан. Мировоззрение или то, что его заменяет. Ведь не каждая гусеница превращается в бабочку, иная так гусеницей и умрёт, другая обернется куколкой, да и уснет вечным сном. Вот и до мировоззрения не у всех доходит дело, часто вместо него присутствует некий свод правил, примет и привычек, помогающий оценить ситуацию и своё место в ней не на века – на минуты. Но нам обыкновенно пережить минуту важнее, чем спрогнозировать падение империи лет через двадцать пять, и потому факт, что мировоззрение не вполне сформировано, тревожит нечасто. Сойдёт.

Но точно ли школа даёт знания? Аттестат зрелости и сопутствующие документы удостоверяют, что такая-то или такой-то прошли курс наук, по которым достигли тех или иных успехов в цифровом (3, 4, 5) или словесном («удовлетворительно», «хорошо», «отлично») выражении.

И это замечательно. Вот только сомнение закрадывается – все ли пройденные науки являются науками? Хорошо математике. Школьник буквально на пальцах (вариант – на палочках) проводит эксперимент: что будет, если к одному прибавить один. Смотрит на результат, повторяет, опять смотрит, опять повторяет. Ни протеста, ни сомнений – два, безусловно, два, ничего, кроме двух. То же и в отношении вычитания, деления и умножения. Никто не подвергает сомнению истинность таблицы умножения, поскольку если не всю её, то основы он подтвердил опытным путём наверное.

Совсем другое дело русский язык. Ладно, М и А дают МА (тут помогает арифметика), а Ма плюс Ма приводят к Мама, это тоже бесспорно. Но почему «Жи» и «Ши» пишутся непременно с употреблением гласной «И», а не «Ы»? Какой такой эксперимент это доказывает? Произнесите хоть пять раз, хоть двадцать пять слово «Жир» – каждый раз услышите звук «Ы». Или слово «Парашют» – какое, к шутам, «Ю»? «У» и только «У»!

– Таковы правила, – говорит Мариванна. – Их умные люди установили, не чета тебе.

– То есть, я должен опираться на чужое мнение?

– Обязан!

Всякие истории о греческих, французских или тюркских следах в нашем языке убеждают мало. Какое мне, первоклашке, дело до галлицизмов?

Запятые – те тоже порой следствие обычая. Классический пример «Казнить нельзя помиловать» пугает своим одиночеством (нет, если подумать, можно найти и иные примеры, так ведь это думать нужно, а кому хочется?)

Уже в девятом классе, занимаясь на заочных подготовительных курсах одного из университетов (курсы очные от Лисьей Норушки находились далековато), я, выполняя задание по русскому языку, заключавшееся в помещении нужных знаков препинания в нужные места, распознал источник, взял книгу, да и расставил так, как напечатано. Оказалось, ни одного знака верно не выставил.

– То были авторские знаки, – ответил мне заочный консультант, – а ты пиши, как положено правилами.

Ага, подумал я, хорошо быть автором, но дальше развивать мысль не стал. Не хватало мировоззрения.

Собственно, к чему я веду? Орфография и грамматика лежат в орбите Веры, а не Науки. Мы пишем жи-ши не потому, что так диктует природа, а потому, что это предписано некими авторитетами, большинству из нас неведомыми и неинтересными. Веруешь в Жи-Ши, ступай с миром, не веруешь – вон из храма, еретик и неуч.

С этой точки зрения интернет-олбанская орфография есть аналог лютерова движения. По счастью, нравы смягчились, и за нетрадиционное правописание никто Варфоломеевскую ночь или осаду Ла-Рошели устраивать не собирается. Пока. Хотя как знать, отыщется свой Ян Гус или Савонарола, да и начнет священную войну всех против всех.

И тут наступает третья ночь школяра Хомы Брута. История. Является ли школьная дисциплина История наукой, или это опять суррогат веры? Проверяется ли история объективными и независимыми экспериментами, или истинность её положений основывается преимущественно, а то и исключительно на авторитете Отца Нации? Что есть истина? Первоисточники, текстовые документы? Но представим себе, что после падения Третьего Рима и окружающих цивилизаций (астероид ли, пандемия свиного Альцгеймера или вспышка сверхновой в окрестностях адронного коллайдера) население Земли сократится до миллиона человек, и лишь три-четыре тысячелетия спустя общество разовьётся до уровня, позволяющего иметь археологию. И вот те археологи раскопают следующие артефакты: фильм «Матрица», три номера газеты «Правда» за 1938 год и поэтический сборник Гваздевского отделения союза писателей «Тебе, Родина, наши сердца», изданный в 1981 году.

Ужо они понапишут диссертаций о нашей жизни!

Но не логично ли предположить, что современные учёные знают о прошлом не больше, чем археологи пятого тысячелетия постпотопья о нас?

Письменные источники – далеко не главный поставщик сведений. Куда больше хвалебных или ругательных поэм и романов о времени говорят могилы. Каково развитие скелета, состояние зубов, костей черепа, имеются ли множественные переломы, как они срастались, наконец, какие пули в черепах захороненных и где эти пули производили? Специалисту подобные детали говорят о сытом или голодном детстве много вернее, чем сотни стихотворений и картин с девочкой Мамлакат. И о взрослом возрасте тоже. Но покамест историю учат по книгам, а книги пишутся людьми ангажированными (любой из нас ангажирован хотя бы временем), споры учёных будут сродни спорам богословов, а уж простые волонтёры за незнанием риторики будут махать кулаками, и отчаянно махать.

Поэтому к выбору школы стоит подойти, как к выбору веры.

Впрочем, большинство не выбирает ни первого, ни второго. Куда родители отвели, там и выросли.

На постном масле^{106}

Не так давно в пору весеннего или осеннего призыва на экранах телевизоров появлялись озабоченные работники военкоматов и, сокрушаясь, рассказывали: будущий солдат в армию идёт настолько квёлый, что его требуется сначала откормить, прежде чем отправить на место прохождения службы.

Сейчас подобные сюжеты перестали попадаться на глаза: то ли решили, что негоже подобными выступлениями срамиться перед державами, то ли призывник сам взялся за ум и раздобрел собственными средствами. Или просто махнули рукой: квёлый, так квёлый, лишь бы по головам сошлось.

Зато в ближайшие дни телевизор нас порадует зрелищем, сродни античному: Олимпиада! Гармония духа и тела! Вот где они, Аполлоны и Артемиды, во всей красе!

Начнутся соревнования, и это не просто спор Петра и Ганса, кто быстрее, выше, точнее. Тут спорят и технологии. Увы, в технологиях Россия – не фаворит. У биатлонистов и лыжи, и палки, и мази, и патроны, и винтовки – всё от заграничного производителя. Интересно, хоть ниточка отечественная на себе есть? Да что на себе, флаг Родины свой, или сделан в Китае?

Так что технологические соревнования мы, боюсь, проиграли ещё до старта.

Далее спортивная фармакология. Сгинь, нечистая, не хочу и думать, что опять… Сгинь, сгинь и ещё раз сгинь!

Зато какие у нас люди!

А какие?

Человек есть то, что он ест. Любой проект, строительный ли, генетический, может испортить некачественный подбор материала. Архитекторы вычертили очередное чудо света, но подрядчики и арматуру возьмут препоганую, и камень третьесортный, и цемент растащат, набухав для веса песка, в электропроводке провода поменяют на подешевле, то ж с водопроводом и канализацией учудят, и в результате не дворец выйдет, а недоразумение. Взорвут и спишут на боевиков.

Но я не о дворце. О людях. Что мы едим? Каждый день, а некоторые и чаще? На пакете с кормом для Афочки написан преподробный состав, из чего приготовлен и сколько всего в нём содержится. Белки, жиры, углеводы, калий, кальций, фосфор, селен, витамины по ранжиру и так далее и тому подобное…

А на пакете молока, которое пью я, написано просто: "изготовлено из нормализованного молока". То есть это не молоко, даже не "нормализованное" молоко, а то, что из него изготовлено. Или вот творог: изготовлен из сухого молока, растительного масла, исправленной (!) воды, биозакваски и хлористого кальция.

Народ боится генетически модифицированных продуктов. Не того боитесь! Бойтесь продуктов, модифицированных фабрично! Сгущёнка, любимая в детстве, невыносимо пахнет прогорклым постным маслом. В том же детстве у нас и поговорка была: "чепуха на постном масле", обозначавшая нечто заведомо дрянное, халтурное. Вот халтура и до сгущёнки добралась! Ты, советуют знатоки, сгущёнку бери такую, где ГОСТ проставлен, а не ТУ. Совет дельный, но производители тоже не дураки, им разве трудно на свою чепуху правильную этикетку налепить? Это в Китае производителей поддельного детского питания приговорили к смертной казни, у нас же просто некая сумма зелени поменяет хозяина, и только. Ну, если совсем безденежная мелочь попадется, получит условный срок. Не спорю, возможны и исключения, но именно – исключения, фальсифицированные же продукты – правило. И потому, покупая банку бычков в томате, гадаешь: ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня – изнутри? Хлеб и шоколад, колбаса и водка, сыр и паштет, всё это одна большая загадка.

И потому я с волнением гляжу на наших олимпийцев. Не станет ли эта Олимпиада для нас Олимпиадой на постном масле? А следующая? Спортсмены, став олимпийцами, питаются хорошо, а прежде, в младенчестве, в детстве, в ранней юности? Деревенские ещё ничего, не выдадут, они от земли кормились, своя земля не обманет, а вот городские, дети гуманитарной помощи, которую распределили по киоскам да магазинам распределяющих? Тревожно как-то.

Правительство озаботилось фальсификацией истории, учредило комиссию по борьбе с ней – не с историей, само собой, а с фальсификацией. Они б сначала паленую водку победили! Коньяк пью только за границей, поскольку видел ослепших от палёного пойла людей. Юбилей, собрались, выпили. Те, кто пил мало, те и ослепли, а те, кто много, кто мешал коньяк с самогоном – как с гуся вода (научно объяснимый факт, этиловый спирт в процессе обмена нейтрализует метиловый). Думаете, кого-нибудь судили?

А ведь сколько шуму было – насчет водки-то! Чуть ли не со спутника за каждой бутылкой следить грозились, наладить учёт и контроль на уровне нано.

Может, и наладили, но учитывают то, что само хочет учитываться. А если где-то в сарайчике технический спирт разбавляют на глазок колодезной водой и разливают по бутылкам, тут разве спутник поможет? А если плохо с водкой, думаете, лучше с мармеладом? Та же отрава!

Умные люди, правда, стараются питаться правильно. Экологически чистым, натуральным продуктом. Заграничным. Поэтому и жить стараются там же, за границей. А если по должности, или по какой другой причине нельзя, устраивают заграницу здесь.

Говорят, на правительственных банкетах даже морошка, клюква и грузди – и те импортные. Проверить не могу, не зовут на банкеты.

Может, потому и не зовут, чтобы не выболтал Великую Тайну?

Машина вознесения^{107}

Так случилось, что я всю жизнь живу в невысоких домах. Один этаж, два, четыре. Понятно, что лифтов в этих домах нет. Не баре – на второй этаж ножками взойти, а хоть и на четвёртый. Перетопчемся.

И, действительно, ножками как-то удобнее. А те, у кого лифт есть, страдают: то само устройство поломается, то электричество отключится в самый неподходящий момент, то просто кучу навалят от щедрот… А уж народное творчество, живопись с поэзией, в лифтах просто цветёт. Такой вот феномен. Наблюдается практически повсеместно. Что-то такое есть в лифте, что раскрепощает натуру.

Нет, видел я и приличные лифты, и просто замечательные, но редко. В учреждениях, где подобные аппараты имеются, норовлю четыре-шесть пролетов ножками сделать. И для здоровья полезнее, и вообще… непривычно как-то достигать высот без усилий, пусть эти высоты выражаются только в этажах.

Пишут, что лифт изобрел Архимед, но в массы это устройство пошло лишь во второй половине девятнадцатого века. До этого обходились. А ведь ещё в Карфагене были дома в шесть этажей (проверить трудно, римляне постарались). Вдруг они, карфагеняне, умели левитировать? Мой знакомый, уже год обходящийся без лифта, живя на девятом этаже (дом "не принят в эксплуатацию"), почти летает. Стройный, спортивный, только нервный немножко.

Поначалу лифт в доме был знаком отличия, он блестел медными и хромированными деталями, скрипел кожей, радовал глаз красным деревом, а ливрейный лифтёр сам нажимал нужные кнопки, делая путь наверх совсем уж нечувствительным. Машина вознесения! Я и сам, поднимаясь по лестнице, представляю себя в таком лифте. Двигаюсь солидно, чинно, куда спешить? Порой, войдя во вкус, даю пятак Сэмми-бою на чай. Заслужил! Работает если не лифт, то воображение, что тоже хорошо.

Позднее, в середине двадцатого века стандарты несколько снизились, но сам принцип – вверх без непродуктивных усилий – распространился довольно широко. Действительно, удобно же достигать своего, не напрягаясь – хотя бы в бытовом смысле. Вошёл, нажал нужную кнопку, и чувствуешь, как уши закладывает от стремительного вознесения.

"В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть её сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по её каменистым тропам…" – это всё в прошлом. Зачем карабкаться, когда есть лифт? Вошёл по пропуску в кабинку, нажал нужную кнопку, и вот ты кандидат наук или целый доктор, "проффесор", как написал в анкете один свежевознесённый учёный.

А без лифта… Хоть четвертый этаж, хоть второй, как человеку в инвалидной коляске подняться‑спуститься? Понятно, что при проектировании городов об инвалидах стараются не думать, представляя человека полубогом (и общественные латрины тоже вечно забывают начертить), но жизнь есть жизнь, всякое случается. Вчера ещё здоровый человек, а сегодня и пролёт одолеть тяжело. Коляски, костыли, разжалование в население… Тогда выбирайте – либо дома с лифтами, либо лунные пенсионарии. Но покамест кто-то должен жить и в старых домах. И вообще, вдруг повсеместная лифтофикация сделает народ слабым и малоприспособленным к боевым условиям будущего (а что оно будет боевым, у меня нет никаких сомнений, увы. Скажите спасибо, что не пишу "ближайшего будущего"), того хуже – сузит горизонты мышления. Ведь сколько раз видел своими глазами (в кино): гонятся за героями чудовища или маньяки, здание раскалывается от тряса, взрывов и пожаров, а герои все бьют и бьют по кнопке вызова, напряженно вглядываясь в панельку, кто раньше до них доберется, лифт или Неубиваемый Всепожиратель. Воспользоваться лестницей как-то не приходит в голову, хоть и знают, что внизу (или вверху) лифт поджидает дюжина злодеев-пулеметчиков, готовых разнести дорогостоящий аппарат вдребезги. Ты их с фланга-то обойди, удиви маневром! Ан нет. Без лифта перемещения не мыслят. Ничего, на крыше кабинки переждут шквал огня, а потом как выскочат, как выпрыгнут, пойдут клочки по закоулочкам…

Хотя сегодня редкий дом строят без лифта, прогресс проник в самые потаённые губернии и волости. Разве что личный дом, для себя, хоть и в три этажа, могут построить на авось, не веря в старость, болезни и несчастные случаи. Но это уж хозяин-барин.

Я вот что думаю: Вавилонскую башню потому разрушили, что в ней позабыли установить лифт. А без лифта до Олимпийцев всю жизнь добирайся – не доберёшься.

Зато с лифтом… "Вчера он нас гонял за джаз, а ныне, глянь, Владыка-Газ" (скверный стишок, "навоз, но с направлением", как говаривали в некрасовском "Современнике").

И действительно, пора к олимпийцам добавить богов Газа, Нефти и прочих ценных ископаемых. Традиция обожествлять цезарей в Третьем Риме очень уместна.

Преждевременный полковник^{108}

Человек, сказавший, что История повторяется дважды, сначала как трагедия, а затем в виде фарса, должно быть, смотрел её, Историю, из ложи. Из неё, ложи, всегда можно без помех уйти – если фарс вдруг надумает опять обернуться трагедией. Из партера выбираться уже менее удобно – соседи мешают, шикают. Впрочем, где обычно брал места Гегель, не знаю, театр он любил, посещал по мере возможности, но, вероятно, старался соблюсти умеренность и деньги тратил сообразно своему положению. Но тратил не зря, одно лишь сравнение Истории с пьесой окупило все его театральные издержки.

Выражение стало крылатым, и его стали пускать в ход даже вовсе не театралы, а люди, смотрящие спектакли и кинофильмы совсем уж отстранённо, дома, на экранах телевизоров и мониторов – в трениках на голое тело, под пиво, раки и чипсы. Всё бы это ничего, я и сам не прочь бы пива с раками откушать, но подобный просмотр порождает отчужденность от истории с маленькой буквы, той, которую рассказывает фильм, и от Истории собственно, той, что играет в нас. Сидишь, значит, дома или на даче, среди мебели девятнадцатого века, смотришь "Волгу-Волгу" или там диснеевские мультики с помощью шестнадцатимиллиметрового кинопроектора и акустической системы "Телефункен". Или блюрейную версию "Аватара", так даже удобнее: в любую секунду можно сделать паузу, посмотреть особо понравившийся эпизод в замедленном темпе, отвлечься на что-нибудь. Думаешь, что история в твоих руках, как вдруг заваливаются к тебе чёрные ангелы и везут не куда-нибудь, а прямо в Сухановскую тюрьму, не дав ни раков доесть, ни пиво допить. А в Сухановке ты, твердокаменный большевик, прошедший тюрьмы и каторгу, быстренько признаешься, что завербован тремя разведками, японской, сиамской и германской, с целью покушения на Великого Вождя Партии. Только и успеваешь удивиться в последние мгновения: "И это называют фарсом"?

Для зрителя – может быть и фарс, для участника же - определённо нет.

Нам только кажется, и то лишь иногда, что мы – зрители. А мы - участники, пусть большинство из нас дальше массовки и не пробивается.

Итак, История.

Начало века. Не нынешнего, а того самого, века Гигантов (кто, правда, знает, что выползет из неизвестности и в нашем веке, какой вурдалак или пророк поведет за собой человечество?).

Повсюду, как в столицах, так и в провинции, появляются всякого рода очаги гниения и распада, которые требуется срочно вычистить, стерилизовать, иначе всей птичке – двуглавой – пропасть. Не хватает ни рук, ни ног, ни голов, чтобы истреблять всю эту крамолу. И тут бывший телеграфист, коллежский секретарь (чин небольшой, равный мичману во флоте или поручику в армии) говорит высокому начальству: чем трудиться, гоняясь за чужими революционерами, не лучше ли создать революционеров наших?

– Как – наших? – не поняло высокое начальство.

– Буквально. Наших с ног до головы. Мы их будем создавать, мы их будем направлять, и из силы разрушительной, противоправительственной, превратим в силу созидательную, за правительство готовую всяким ненашим бока намять – если на то, разумеется, будет дано соответствующее распоряжение.

– А евреи? – допытывалось начальство.

– А что евреи? Они такие же подданные государя-императора, как и всякие другие, и мечтают о тишине, спокойствии и достатке не менее русских, татар или, там, армян.

– О достатке все мечтают, в достатке всяк спокоен будет, да где ж его на всех взять, достаток?

– Достаток есть вещь относительная. Если вчера у меня не было ничего, а сегодня завелся медный грош, я и грошу буду радоваться год или два. А там – ещё грошик подвернется.

– Ну ладно… Попробуй, – разрешило высокое начальство.

И Зубатов попробовал. Он создал зависимые профсоюзы, профсоюзы, негласно руководимые агентами охранки. Это сейчас звучит обидно – агент охранки, а переведите на современные реалии, то вовсе не обидно, а даже почетно, их, агентов, можно отнести к паладинам государственности. И рабочие в зубатовские союзы не пошли – побежали! Почему нет? Пятьдесят тысяч рабочих бок о бок с великим князем Сергеем Александровичем участвовали в панихиде по царю-освободителю Александру Второму. Не просто участвовали, а в рабочее время! И – никаких прогулов, напротив, Зубатов настаивал, чтобы участникам был выплачен среднесменный заработок. Более того, в трудовых спорах зубатовцы практически всегда отстаивали интересы рабочих, не брезгуя и забастовками.

Среди прочего Зубатов настаивал, чтобы у фабричного рабочего был клочок земли, на котором тот в выходные дни выращивал бы что-нибудь полезное и которым бы кормился в случае безработицы или ухода на покой.

Но и в своем традиционном деле, деле охраны государственной безопасности, Зубатов был птицей высочайшего полёта. Методы его работы с агентурой стала легендарными, провалы у не примкнувших к Зубатову "р-р-революционеров" были делом обыденным.

И потому Ленин крайне злобно отзывался о "зубатовщине", предрекая ей, впрочем, жизнь яркую, но короткую.

Так и вышло. Титаны бизнеса, финансовые воротилы слышать ничего не хотели о дне завтрашнем, тем более – послезавтрашнем. Создавать условия для рабочих? Повышать зарплату? Вводить страховую медицину? Да это вредительство, если не сказать хуже.

И Зубатова быстренько оттеснили на второй план, а потом и вовсе отправили в отставку – в сорок лет, в расцвете физических и духовных способностей. Он был всего лишь полковником из незнатной семьи, а время таких полковников ещё не пришло.

Вот тут-то и начинается самое интересное. Для Истории Зубатов после его отставки – никто, пешка, снятая с доски. Но неужели при обширнейших связях – от банкиров и фабрикантов до террористов и карманников – человек его калибра, ума, культуры, инициативы мог вести унылую жизнь пенсионера, "пикейного жилета", изредка пописывая в газеты и бранясь с кухаркой на уроках управления государством? Или его серая жизнь была лишь прикрытием иной деятельности?

Клио отходит в сторону и курит сигарету за сигаретой, четыре затяжки – и в пепельницу, четыре затяжки – и в пепельницу.

Мельпомена садится за письменный стол, запускает текстовый редактор и смотрит в потолок, где сестра её, Урания, расставляет небесные светила в одной ей понятном порядке.

Начнем же:

(далее пишите пятьсот тысяч знаков сами…)

Отходящий вокзал^{109}

Обсуждение самой возможности ликвидации торрентов повергает в уныние. Кажется, что опять лишают чего-то важного, необходимого, и мир теперь будет неполным – навсегда.

Но есть ещё время, есть! Можно успеть накачаться если не на всю оставшуюся жизнь, то, по крайней мере, на остаток зимы, ещё и весну прихватить. Нужно только не мух ловить, какие в феврале мухи, а воспользоваться моментом. Быть может, в последний раз. "Хватай мешки, вокзал отходит" – заполошный вопль ошеломленной деревенщины звучал у меня в голове, мешая сосредоточиться. Натащишь всякой ненужной дряни… Вон, при пожаре одни фикус спасают, другие – ложечку для натягивания сапог, третьи и вовсе ничего не спасают, лишь причитают и плачут. На самом-то деле, думается мне, пожар – это момент истины, который ярко высвечивает то, что человеку действительно дорого в жизни, будь это фикус, котёнок, перина или мишка с оторванной лапой. Но минуй меня этот момент. Начинать жить заново, сфероидом в вакууме – не смогу, да и не захочется.

Ладно, сейчас ведь речь всего-навсего о торрентах. Беру чистый лист бумаги, перо (это я представляю себя Паганелем, готовящимся к полярной экспедиции), сажусь за письменный стол и вывожу "Пункт первый. Предметы обязательные".

В голову лезет всяческая ерунда: "Бочонок бездымного пороха", "Огненная вода и спиртовка", "Бусы, цветные мелки, пластмассовые зеркала для раздачи туземцам", "Огненная вода и шовный материал", "Флажки с белым медведем", "Огненная вода и сало"…

Мимо, мимо…

Что мне нужно из того, без чего я просто обойтись не могу – и чего у меня нет? Операционная система есть, с клеймом пробирной палаты. Текстовый редактор тоже есть. Невелики ж у меня запросы.

Пункт второй: "предметы полезные".

Проигрыватель с кодеками. Новейшие шахматные программы (лицензионно безупречные). Приходящая прислуга – подмести, вынести мусор, проветрить помещение. Вечная книга. Астрономический календарь. Будильник-засыпальник. Фотоальбомы. Всё в наличии.

Пункт третий – "предметы роскоши".

Игрушки – их у меня дюжина. Половина не распакована (подарили, я в них обязательно поиграю, прямо сегодня, пожалуй, и начну. В "Биатлон", например. Вдруг и нашим помогу путем симпатической магии). Кинофильмы: "Молчи, грусть, молчи", "Чапаев", "Касабланка", "Мальтийский сокол", "Доктор Но", "Полосатый рейс" и ещё сотня дисков. Если появится что-нибудь, равное "Чапаеву", куплю тут же. А "Аватар", что "Аватар"… У нас в деревне многие, если пенсию задерживают или просто денег нет опохмелиться, видят синих человечков и летающих, и лающих, и просто шалящих. Белая горячка, национальный блокбастер.

Провёл в размышлениях всю ночь. Вышло, что надобности у меня в торренте нет никакой. Но хочется, чтобы торрент был. Ведь по радио я слушаю три-четыре радиостанции, и то по очереди, а не одновременно, но сознание, что их, станций, тысячи, греет.

Вопрос, нужен мне торрент, не нужен, полезен лишь ради осознания потребностей. Ещё бы спросили, нужна ли мне расширяющаяся вселенная, или я обойдусь вселенной попроще – и тут же, по результатам опроса, приняли бы меры. Тема о закрытии торрентов лишь привлекает внимание к торрентам. Под крики "Хватай мешки!" очень удобно схватить мешок чужой, а если что – тут же извиниться, мол, ошибся в спешке, граждане, отходит ведь вокзал-то, спешите!

Торрент – это не место (способ) бесплатной раздачи файлов. Торрент – это устройство по предотвращению революционных ситуаций. Далеко не главный, но весьма действенный.

Вот юноша со взором горящим скачал игрушку. Что он будет с ней делать? Естественно, играть (реплика в сторону: хорошо бы каждую игру сопровождать счетчиком, как каждую пачку сигарет предупреждающей надписью: "Вы провели за нашей игрой восемьсот часов Вашей бесценной жизни"). И покуда он играет, отстреливая чудовищ и гоняясь за профессором Мориарти, он не посещает митинги и сходки, не пикетирует приёмные депутатов, не бросает в министров протухшие продукты. Торрент есть идеальный способ превращения социального человека в премудрого пескаря, того самого, что всю жизнь сидит в норке. А чтобы ему, пескарю, в норке не было скучно, и он не стремился бы к свету, и существуют игрушки, порнушки, чаты и прочие отвлекающие процедуры. Для вида нелегальное использование программных продуктов как бы преследуется, но это только прибавляет торрентам популярности – запретный плод сладок, а не куснуть ли?

Одно дело сходить семьей на "Аватар", потратив на это – с дорогой – часа четыре времени и тысячу российских рублей деньгами. Другое – скачать авишку и посмотреть, не сходя с дивана. Рождается чувство сэкономленной тысячи – это раз, снижается социальная напряженность (мой босс смотрит "Аватар" и я смотрю) – это два, и, опять же, на время просмотра человек исключен из социального процесса – это три.

А как же социальные сети?

А так! Социальные сети есть воплощение идей полковника Зубатова о том, что общественные движения должны носить спокойный, упорядоченный, подконтрольный и управляемый характер. Более того, они даже могут приносить прибыль, о чем Зубатов не думал, что свидетельствует о творческом развитии идей жандарма-социалиста.

На сём пока закончу. Пойду, поищу на торренте запись женской биатлонной эстафеты с прошлой, две тысячи шестого года, Олимпиады. Для поднятия пескариного духа.

Первый Большой Гонорар^{110}

– А это что такое? – человек с сомнением смотрел на прилавок. Ручка, на конце то ли пружина спирального вида, то ли наоборот.

– Это венчик, – ответила продавщица.

– А зачем он… Что им делать?

– Мусс взбивать?

– Чего? А, ладно. Дайте мне… Дайте мне тридцать пять венчиков!

Человек ушел счастливый. Сумел обменять бумажки на что-то более существенное.

После его ухода можно было закрывать и отдел скобяных изделий, и весь магазин в целом, но трудовая дисциплина и верования масс заставляли одних стоять по одну сторону прилавка, а других - по другую: вдруг что и выбросят.

Среди других был и я. Получил гонорар за повесть, и теперь хотел потратить его с толком, не на крупу и мыло, а на такое, чтобы потомки, глядя на предмет, говорили:

– Это – за "Чёрную охоту" – и благоговейно касались стекла, под которым хранилась бы реликвия.

Шёл девяностый – или девяносто первый? – год, и с кандидатами на экспонат было туго. Венчики я упустил, все скупил ушлый селянин, да и не годились они, венчики, на реликвию, а больше в магазинах не было ничего. В Центральном универмаге, правда, продавали бязь, но только для похорон: требовалась справка о наличии покойника. Впрочем, и бязь тоже не годилась.

В магазине электроники стояла моя мечта, компьютер БК 0010, но на него полученных средств не хватало. Но вот рядом…

Рядом стояла, подмигивая светодиодами, "Машина управления Вселенной", МУВ, и стоила она мой гонорар копейка в копейку.

Значит, судьба.

Дома я распаковал покупку. Удобная коробка с выемкой собственно для машины, гнёздами для четырёх батареек АА, с блоком питания и инструкцией на русском языке.

Инструкцию я прочёл внимательно: не хотелось по собственной небрежности ломать столь замечательное устройство.

Затем я приступил, собственно, к работе. Изменения предполагались вселенского масштаба – наделить себя и близких долголетием или поднять оклад я не мог никак. Зато мог другое.

И – сделал!

Гравитационную постоянную снизил на треть – пусть пожилым людям и, прежде других, моему почтенному коту Нуте, легче будет взбираться по лестницам или прыгать в форточку.

Класс солнца поменял с M на G – как хотите, а в красном карлике я вижу избыток трагизма. Иное дело карлик желтый. Заодно, конечно, раздвинул орбиту, чтобы не поджариться.

Тип вселенной изменил с пульсирующего на непрерывно-расширяющийся – просто из интереса, что получится. Скорость света понизил до трехсот тысяч километров в секунду: прежняя, шестьсот шестьдесят шесть тысяч, казалась слишком уж надуманной, опереточной, да и незрелые умы склоняла к сатанизму. Включил функцию абсолютного нуля – с ней, думаю, будет повеселее. И, наконец, провел рестарт человеческих представлений о вселенной – чтобы люди не пялились на незнакомые созвездия, жёлтое солнце и прочие нововведения (сработало лишь частично, например, князя Владимира по-прежнему величали "Красным солнышком").

Затем накрыл машину аквариумом – полный, с рыбками, он нервировал кота, а пустой только место занимал. Пусть теперь предохраняет МУВ от всяких неблагоприятных внешних воздействий.

Не знаю, насколько я повинен в событиях социальных – распаде Советского Союза, кавказских войнах, Питерском Чаепитии, дефолтах, Новом Крестовом походе и полном отказе жителей Евразии от алкоголя и табака. Думаю, взаимосвязь здесь будут искать только конспирологи. Другое волнует меня: согласно инструкции к МЭВ, действие её рассчитано на двадцать лет плюс-минус одна неделя от момента пуска, после чего мир возвращается в исходное состояние. То есть, здравствуй, опять, красно солнышко, и прощай навеки, нуль абсолютный. Вот я и вспоминаю, когда же свершилась покупка – в девяностом году или в девяносто первом?

На всякий случай купил вчера три дюжины венчиков и теперь учусь взбивать мусс.

Запланированные потери^{111}

Кто как, а я люблю отмечать даты не ко сроку. В памятный день, когда "весь народ, как один человек…" и тому подобное, сложно сказать что-либо поперёк. Не услышат, а то ещё и растопчут в священном порыве национального негодования. А кому хочется быть неуслышанным, паче того – растоптанным? Не мне. И потому высказываться по поводу праздника весны и труда я предпочитаю седьмого ноября, о нашей армии поговорить на Новый год, а про учительскую долю весной, когда юноши и девушки, обдумывающие житье, решают его делать с товарища Дзержинского – и готовятся к поступлению в педагогические училища, институты и академии. Они, допускаю, слышали, что учительский хлеб и скуден, и горек, но ведь теперь-то всё иначе, теперь, наконец, меры приняты, теперь учитель будет не только звучать, но и получать пятого и двадцатого то, что можно назвать зарплатой.

Так вот, рискну сказать: всю жизнь Мариванну обманывали, и впредь будет то же самое!

Чехов сделал, что мог и умел: Семен Семенович Медведенко, один из персонажей "Чайки", явил России и всему миру, что такое русский учитель.

Прошли не годы – века: письмо Чехова писалось в девятнадцатом веке, а на дворе двадцать первый. Власть царская сменилась властью пролетарской, пролетарская власть разменялась ещё на что-то, а учителя всё надеются на прибавку и с надеждой глядят то на царя, то на министра, то просто в синее небо.

Да, процесс идет. Отдельные губернии гордо рапортуют, что до десяти процентов от числа педагогов получают зарплату 22 тысячи рублей и выше. А остальные девяносто сами виноваты. Пусть поднажмут, постараются и выбьются в те самые десять процентов отличённых учителей, оттеснив прежних счастливчиков на свое место.

Представьте, что вы сели в самолет, и командир корабля бодро говорит, что десять процентов деталей авиалайнера вполне кондиционные – конечно, с поправкой на обстоятельства. Не страшно лететь-то?

Не страшно. Потому что никуда мы не летим. Мы ползем по степи, кренясь то на левый бок, то на правый, моторы натужно гудят и плюются гарью, пахнет раскаленным металлом и жареной рыбой (бортпаек), а иллюминаторы до такой степени засижены мухами, что многим видится Отец Народа во всем многомерном величии.

С ленты новостей:

Нет, сразу скажу, что конкурсы "Лучший учитель года" и ему подобные с последующим вручением премий и дипломов – дело хорошее, хотя за двадцать-то лет хотелось бы чего-нибудь поосновательнее, ведь и учитель обыкновенный тоже хочет питаться ежедневно и к старости иметь свой домик. Но вот формирование образовательной политики страны… Политику у нас формирует один человек, много – два (и сразу начинается болтанка). Всем остальным доверяется претворять эту политику в жизнь, главное оправдать это высокое доверие.

И – оправдывают.

Спрашивают порой, чему может научить современного ребенка бедный, полуголодный, замотанный, ужасно скромно одетый, пугливый и бесправный учитель?

А тому и может: бедности, замотанности, пугливости и бесправию! Для этого и держат девяносто процентов учителей, чей заработок не дотягивает до двадцати тысяч рублей в месяц (зачастую он и на десять тысяч не тянет, и крепко не тянет).

Хороших учителей нужно мало! Десять процентов ещё и перебор, хватит пяти. И если из тысячи поступающих в педакадемию получится полсотни отличных педагогов, этого вполне достанет для выполнения поставленных задач. Каких задач? Сохранять стабильность и преемственность. А остальные девяносто процентов учителей – запланированные потери. Лес рубят, подлесок губят.

Хотя рачительный хозяин заботится и о подлеске. В конце концов, можно принять постановление о предоставлении педагогам постоянного места на паперти храмов. И духовность поднимается, и жалованью подспорье вернее, чем царская милость.

Врачам тоже местечко оставьте, пожалуйста. Так, на всякий случай.

Учитель Добреску^{112}

Я с уважением отношусь к людям, которые не довольствуются готовыми решениями, а всё стараются сделать сами. Вот хоть мой коллега, специалист по кожным болезням, что в кабинете центра борьбы со СПИД сидит за соседним столом: новый компьютер принципиально собирал собственными руками, долго разыскивая и особенный корпус, и винчестер, и материнскую плату, в общем, всё-всё-всё, потакая своему вкусу. Теперь не нарадуется: компьютер у него не абы какой, а точно отвечающий его прошлогодним чаяниям. А у меня компьютер самый обыкновенный, над которым я не сиживал ночами, ища причину капризов и нестабильностей. Просто пришёл, заплатил и унес. Ни кусочка моей души. Безликая вещь, независимая от хозяина. Как чужая взрослая собака, взятая по случаю.

В детстве, когда люди ещё жили дворами (вступление, достойное эпических мемуаров), был у нас учитель труда Константин Добреску. Двор как-то нечувствительно знал, что до войны Добреску был не то историком, не то физиком и учился не то в Бухаресте, не то в Париже (двойственность есть плата за дворовое всеведение), при румынах работал то ли в гимназии, то ли в конструкторском бюро, а после войны (много после!) вернулся в Кишинёв и поселился в подвальной комнатушке двора на улице Фрунзе, в двух кварталах от памятника Котовскому. Поселился с женой Катериной и сыном Женькой. Преподавал Константин Добреску в ближайшей школе, специальность его была не история, даже не физика, а трудовое воспитание. Работой он, по-видимому, был доволен: никто не видел Добреску ни слишком грустным, ни слишком веселым, пил он по дворовым меркам мизер, стаканчик во время семичасового обеда, с посторонними не откровенничал, соседей не чурался. Да и мудрено было чураться, поскольку к скудному куску учительского хлеба он добавлял и масло, пусть часто постное, ремонтируя всё, что ломается – патефоны, швейные машинки, примусы (общим у них были иголки), радиоприёмники, велосипеды мужские, дамские и детские, фонарики-жужжалки, да мало ли разноплемённых вещей, царских, советских, румынских, немецких и прочих попадало в кишинёвские дворики в послевоенные и послепослевоенные годы. Особой статьей кормления были телевизоры КВН, которые требовалось не то, чтобы чинить (чинить, конечно, тоже). Нет, их ещё нужно было "настраивать", и настройка от Добреску ценилась, молва о ней шла, его звали в другие дворы и даже на другие улицы (сейчас я думаю, что он просто ставил хорошие антенны). Впрочем, тому способствовало и то, что учитель никогда цену не ломил, брал, что давали, хоть полдюжины яиц или пяток кукурузных початков, а своим, дворовым, мог и вовсе сделать даром, особенно мальчишкам – камеру залатать, обод поправить, книжку восстановить – он ещё и заядлым книгочеем был, обладателем "Трех мушкетеров", "Собаки Баскервилей", "Таинственного острова", "Фантомаса" и других лакомых для пацанов кусочков. Книжки, правда, мы просили не у него, а у Женьки, его сына. Тот давал, но по железному правилу – из дому выпускалось не больше трёх книг зараз, и получить "Шестой океан" можно было лишь после того, как Витька-тети-Анин вернет на полку "Аэлиту". "Фантомас" из-за незнания французского, оставался недоступным.

Говорят, что Женькин отец был ещё и отличным механиком-автомобилистом, но это двор знал лишь понаслышке, поскольку во дворе автовладельцев не было, и Добреску чинить машины уходил на весь день, далеко, за много кварталов, стен и ворот, куда нам, пацанам, путь был заказан.

- А вы можете машину – "Победу" или "Москвича" – собрать целиком? – спрашивали мы учителя.

- Не могу. В машине много деталей, которые ни вручную, ни на токарном станке не сделать.

- А уже из готовых деталей?

- А из готовых деталей нельзя. Закон не позволяет.

- Но почему?

- Не знаю. Может быть, боятся, что соберут неправильно, и машина посреди дороги рассыплется. Или, наоборот, возьмет, и полетит быстрее самолета.

В свободное время… Свободного времени было немало, не так уж и часто ломались у кишинёвцев вещи, особенно после хорошего ремонта. Главное же, самих вещей было не густо… Итак, в свободное время учитель Добреску (остальных учителей мы, а вслед за нами и взрослые, звали по имени-отчеству, Мариванна или Палпалыч, а учителя труда только по фамилии, было в нем что-то, отличившее его от других, и крепко отличавшее – полный рот железных зубов, может быть? или взгляд, колючий и морозный, как сухой лёд, от которого стужа есть, а воды – нет?)…

Зайду в третий раз. В свободное время учитель Добреску занимался моделированием. И про тот же автомобиль говорил, что собрать его из запчастей нельзя, а вот смоделировать можно. Он делал разные модели – бронепоездов, крейсеров, субмарин, танков, самолетов, телевизоров, даже ракет и самодвижущихся лунных аппаратов, лунобилей. В школе он вёл кружок "Умелые руки", но работу особо сложную или интересную брал на дом, и вечером во дворе (в каморке и темно, и тесно) наматывал индукционные катушки, набивал трансформаторы или что-то полировал или шкурил – тщательно, с удовольствием, получая радость от самого процесса: была занозистая палочка, а вышел штурвал лунобиля. Как сейчас помню, был этот лунобиль колесным, и колес было восемь. Хотя, быть может, потому и восемь, что помню сейчас, а прежде их было шесть?

Изредка он проводил испытания прямо во дворе, и тогда лунобиль с тихим гудением минут пятнадцать-двадцать ползал по "полигону" – участку два на два, где планировалось разбить клумбу к двадцать второму апреля, но все как-то не вытанцовывалось. Он, лунобиль, мог бы и дольше ползать, но учитель Добреску забирал его – чистить, выковыривать грязь из колес и писать золотой краской на корпусе главные в мире буквы, "СССР". Женька говорил, что отец не хочет лишней шумихи. Вот будет выставка, тогда пожалуйста. Да и батарейки у лунобиля слабоваты, который раз заряжены-перезаряжены кипячением в солевой гуще с последующей герметизацией гудроном. Бензиновый моторчик поставить? На Луне бензиновым моторчикам делать нечего. Вот если бы солнечную батарею соорудить, или атомную, но опять – из подручных средств такое не сделаешь…

(продолжение будет)

Модель чугунного дирижабля, или Учитель Добреску – 2^{113}

Полет первого спутника, а за ним и остальных, повлек за собой шквал детского ракетного творчества. Всем хотелось тоже запустить спутник – пусть не в космос, пониже, но чтобы и пламя било из дюз, и дым валил, и народ ликовал.

С пламенем и дымом затруднений не было. Как, оказывается, легко из самых простых вещей соорудить ракету дворового радиуса действия. По ходу исследований ещё и коктейль Молотова воссоздали, и не раз. А вот с народным ликованием получалось не очень. После определенного возраста люди ликовать не хотели категорически. Ведь и пожар может быть, и стекло взрывом глаза недолго выбить, а уж развешенное белье испачкать – это всегда пожалуйста. Милиция, пожарные, активисты домкомов старались, как могли, но редкий вечер над тем или иным двором не взлетала ракета за своей секундой славы.

Учитель Добреску решил проблему оригинальным путем, заявив, что ракеты – это день сегодняшний, а нужно думать о будущем. Даже "взрослые", настоящие ракеты, весящие сотни тонн, выводят на орбиту спутник в тонну – и всё. Хорош был бы автомобиль, способный перевести из села в город ящичек персиков, а потом – на переплавку! Что делать? Что делать, знают большие учёные в больших институтах, мы же будем строить модели кораблей пространства, космических шхун и фрегатов. Будущее принадлежит не реактивной тяге, а космоплаванию.

Как это – спрашивали наиболее настырные.

А так, как плавают парусники по морю.

Их же на воде держит закон Архимеда?

Закон Архимеда распространяется и на Космос, заявлял учитель Добреску и начинал тяжело дышать: он страдал астмой, но проявлялась она лишь в моменты сильного волнения, об этом мне по секрету рассказал Женька. Так я понял, что учитель Добреску иногда волнуется. Очень редко. Только если речь идет о космоплавании. "На тело, погруженное в гравитационное поле, действует сила, равная вытесненной телом гравитационной составляющей" – эту формулу опять рассказал мне Женька, и опять, разумеется, под секретом. Тогда мне казалось, что я её понимаю. В небе, в межпланетном пространстве плавают железные громады, которые без рева двигателей меняют курс и даже садятся на Луну. Или на Землю. Тихо-тихо.

И мы начали делать модели чугунных дирижаблей. Почему чугунных, а, к примеру, не свинцовых? Потому что ядро Земли состоит из железа, следовательно, и гравитационное поле её действует в первую очередь на железо. Ну, или на чугун.

Поскольку делали модели, то "чугун" был условный – им могла быть и глина, и жесть, и дерево, и резина, да хоть бумага или картон, главное, чтобы на вид похоже на чугун. Звездные крейсеры и фрегаты самых разных форм и объёмов наводнили квартиры умельцев.

Я умельцем не был. Я и в школу-то не ходил по малолетству, но считался своим (до известных пределов, конечно) даже среди шестиклассников благодаря тому, что много читал, без труда узнавал на небе десяток созвездий, а ещё здорово играл в шахматы. Этакий дворовый вариант Решевского. Плюс – не болтал, последнее было едва ли не ценнейшим качеством.

Так вот, моделей я не делал (разве что помогал, "подай-подержи-принеси"), зато первый начал всматриваться в небо: если чугунные корабли бороздят межзвездное пространство, кто мешает им как раз в этот момент зависнуть над Кишинёвом? И, вслед за мной (на первенстве не настаиваю) в небо стали вглядываться и остальные. Кишинёв, понятно, город столичный, но светового шума на рубеже шестидесятых было немного, особенно над улицей Фрунзе. В городе временами устраивались "затемнения" – все окна занавешивались плотными шторами или просто выключали освещение, чтобы вероятный противник, "синий" или "зелёный", не мог нас разглядеть сверху. Вот тут-то южное небо и проявлялось во всей красе. Спутников было мало, пролет каждого спутника над городом был событием, но частенько кто-то видел в небе движущиеся звезды, пятна и диски.

Учитель Добреску нас охладил: не такие они дураки, инопланетяне, чтобы летать при всех огнях. Смотреть в небо нужно, но без паники.

"А локаторы? - спросил старшеклассник. - Если он, космический дирижабль, чугунный, локатор его на раз засечёт".

Как знать, как знать, отвечал учитель Добреску, раскрашивая новую модель звездолета-диска ("Туманность Андромеды" была настольной книгой моделистов-конструкторов, впрочем, всяк читал её на свой лад) в какой-то невероятно глубокий чёрный цвет. Вот чёрная краска. Почему она чёрная? Потому что не отражает световые лучи. А если придумать краску, которая не будет отражать лучи радиолокаторов? Или расположить плоскости так, что отражать будет – но в сторону?

Однако интерес к ночному небу не уменьшался. А вдруг они зажгут свет по оплошности? Или нарочно включат, как гражданские самолеты, мол, мы с миром летим?

Наблюдение наблюдением, а моделирование моделированием. Главным оставался вопрос, как сделать, чтобы чугунный дирижабль, или хотя бы модель, полетел вверх, а не упал вниз. Как заставить работать гравизакон Архимеда? Для этого, утверждал учитель Добреску, следует лишить чугун заряда. Чугун, что на поверхности планеты и чугун, что в центре Земли, имеют разноименные заряды, потому и притягиваются – ну, вот как разноименные полюса магнитов. А если у них будут одинаковые заряды, или вообще зарядов не будет – то и притяжения не будет тоже. Тогда и вступит в действие Космический Закон Архимеда.

А как поменять заряд чугуна, или вообще его убрать, допытывались мы. Это-то и есть главная задача, отвечал учитель Добреску и подсказывал: нужно использовать силы природы. А для этого – много знать. А чтобы много знать, следует хорошо учиться.

Было это простой учительской хитростью, или же за словами стояло что-то ещё? Я не знал, но нутром чувствовал: размениваться на лозунги "Мойте руки перед едой", "Не прогуливайте школу" или "Уничтожайте мух" учитель Добреску не станет.

Его "Дисковый космодирижабль" был почти готов. Почти – потому что сам учитель Добреску считал, что модели чего-то не хватает. Был он, дирижабль, размером с небольшой таз и весил изрядно – в отличие от наших картонно-деревянных поделок, Добреску сработал модель на совесть, сумев кого-то уговорить в литейной мастерской. Весь январь тысяча девятьсот шестьдесят первого года он работал над моделью, порой даже в ущерб заказам от телевладельцев. Ничего, скоро кончит, говорил Женька, немножко осталось, он сам матери обещал, мол, чуть-чуть потерпи, и всё.

Модель, действительно, завораживала. Но учителю Добреску этого было мало: он поместил дисковый дирижабль в колесо, колесо установил на разборный треножник, и всё это оплёл проводами – толстыми, с палец.

Пятнадцатого февраля вся страна смотрела солнечное затмение. Где-то оно было полным, где-то, как в Кишиневе, почти полным, кому какое счастье. Все во дворе заранее закоптили стеклышки и теперь ждали. А учитель Добреску и три парня постарше установили треногу с моделью дирижабля в центр двора, а провода подключили к накануне сделанному заземлению. Я смотрел то на солнце, то на чугунный дирижабль. Во время затмения он вел себя смирно – никаких световых волн, искр и прочих следов паранормальной активности не было. И потом, когда треногу разобрали и модель извлекли из колеса, никто изменений не заметил. Я сам украдкой коснулся чугунной поверхности. Никакой лёгкости.

Ночью учитель Добреску сошел с ума. Так считает двор. Он не плакал, не кричал, не буйствовал – просто устроил посреди двора костёр, в который и побросал все модели, а заодно и вещи, принятые для ремонта. Особых разрушений, к счастью, не случилось – пожарные приехали очень быстро, а вслед за ними и врачи в карете "Скорой помощи" – примерно такой, которую мы видим в "Кавказской пленнице".

Учителя Добреску увезли в Костюжены, в психиатрическую лечебницу. Вещи из костра – патефон, педаль для электрической швейной машинки, амбарный замок и прочее – были возвращены владельцам, попорченные огнем, водой или небрежным обращением во время действия пожарных, но никто претензий не выказывал, какие уж претензии, если человек в Костюженах.

Деревянные модели обгорели, и только. Не пропало ничего ценного. Не те времена, да и как могло пропасть, если двор всё видит? Всякую обгорелую мелочь, неоконченные модели с молчаливого согласия семьи разобрали на память, что смогли – очистили и перекрасили, что не смогли – выбросили.

Неясной осталось лишь судьба чугунного дирижабля. В костре его не было, такой не сгорит. Может, учитель Добреску оставил его в каморке? Женька говорил – когда вновь смог говорить – что нет, что с него, с дирижабля, всё и началось, отец выбросил модель в первую очередь. Кто-то взял на память и не признается? Но взять незаметно двухпудовый диск… И хранить в комнатушках, где каждая пядь на учете? Да и зачем?

Спустя два месяца наша семья покинула Кишинёв и перебралась под Воронеж.

О судьбе чугунного дирижабля я гадаю до сих пор.

Разбор полётов перед стартом^{114}

Что ж, время принять позу успешного прорицателя и начать собирать лавры. Если дадут. Хотя вряд ли. Лавры полагаются за сбывшиеся предсказания приятного толка, например "Вас опять выберут президентом", "Вы непременно получите Нобелевскую премию" или, наконец, "Вас освободят в связи с амнистией".

А за предсказание провальной олимпиады какие же лавры? Я, правда, говорил осторожненько, касаясь исключительно ситуации с продовольствием. Тот же довод привёл и министр спорта, но уже после провала. Согласитесь, разница есть. Впрочем, я уверен, министры прекрасно понимают, отчего и почему. Но должность обязывает источать уверенность и оптимизм. Литератор – иное дело. Литератору сомневаться самое привычное дело. Хотя… Представим литератора, который в году этак в тридцать восьмом засомневался в непобедимой мощи Красной Армии и написал роман о войне тысяча девятьсот сорок первого года не в духе "малой кровью, могучим ударом и на чужой территории", а так, как писали о ней хотя бы в сорок пятом году, году, когда творили под мудрым руководством, а шаг влево-вправо приравнивался к побегу с соответствующими оргвыводами. Все патриотично, оптимистично, но всё же – битва под Москвой, победа на Волге… Как бы это читалось в тридцать восьмом году? Какова была бы судьба романа? И самого писателя? Рукописи не горят, говорите? Ещё как горят. Вместе с авторами. Был человек, осталась горстка пепла. Или не осталась.

Ладно, сейчас не тридцать восьмой, и писать я хочу не о войне, а всего лишь о Сочинской Олимпиаде. Давайте не после драки кулаками махать, а перед. Или вместо. Подстелем соломки заранее, уберем камни с тропинки, прикроем от любителей плеваться колодцы крышками. Наконец, решим кадровый вопрос не после, когда бесполезно, а до. Интересно, много ль выгадаем?

Собачка, что сидит в уголке текстового процессора и следит, работаю я, или дурака валяю, демонстративно отвернулась. Мол, давить на тебя, хозяин, не хочу, авторская воля священна, но, знаешь, зря ты это. Мало ли кругом вкусных косточек, то есть доброкачественных, нужных тем, а ты – за Сочи.

Я её успокаиваю, не берусь вовсе, а так… понюхаю, и уйду в сон Городничего. Потому что собственные сны у меня тревожные.

Раз тревожные, то и нюхать не советую! Чумку подхватишь, если не хуже!

Но я самую малость. Просто из врожденной живости характера.

Ну, смотри. Я-то собака, а есть такие… Зубастые, глазки крохотные, коготки острые, их не видишь, а они за тобой следят и ждут, когда ты уснешь. Тут страшное время и наступит…

Наступит, значит, наступит, но все-таки рискну предсказать: если Ванкуверская Олимпиада войдёт в историю российского спорта, как провальная, то следующая, Сочинская, будет Олимпиадой-катастрофой (собачка обреченно тявкнула: ну и посмеются же над тобой, хозяин, через четыре года!).

На Стокгольмской Олимпиаде тысяча девятьсот двенадцатого года Россия выступила неважно. И немцам в футбол крепко проиграли, и вообще… Не порадовали. А ведь знали – впереди Дата, трёхсотлетие царствования дома Романовых. Моральный стимул не поддавался исчислению. Старались изо всех сил. Увы…

Ну, ничего, утешали утешители, через четыре года в Берлине мы дела поправим, а к двадцатому году, как знать, и на родных просторах сумеем Игры устроить, тогда-то и явим миру удаль молодецкую.

Явить явили, не обманули, но вышла не совсем та удаль, которую ждали. Даже совсем не та.

Вот и с Сочи… Кавказ, а что такое Кавказ сегодня? Не кузница-житница-здравница, а совсем наоборот. И потому снятся мне то крушения на железной дороге, то обстрелы автобусов из гранатометов, то взрывы на дискотеках, то просто оползни, наводнения и сели, уничтожающие трамплины и бобслейные трассы. В одном сне повальный понос после несвежего кефира вывел из строя канализацию олимпийской деревни, в другом захватили заложников, в третьем дело вообще до открытия не дошло, в четвёртом снег не выпал…

Расписывать в деталях не стану. Зачем отбивать хлеб у журналистов две тысячи четырнадцатого года?

Просто тогда, в тысяча девятьсот двенадцатом году, я бы сказал журналистам, а через них всему миру, включая императоров и жандармов: забудьте об Олимпиаде, следите за эрцгерцогом, нечего ему в Сараево ездить. Пусть дома сидит. Не прямо, а как-нибудь обиняком, тонко и дипломатично.

Вот и сейчас – с виду я пишу про Сочи, но собачка, что поселилась в MS Office, знает, что рикошет порой вернее выстрела в упор.

Зачем сны свои страшные рассказываю, народ смущаю? Рассказываю-то я не страшные, о страшных помалкиваю.

Счастливо то время, когда неурожай спортивных медалей кажется национальной проблемой.

А вот долгое отсутствие нобелевских премий у наших учёных и народ, и правительство волнует как-то меньше. Нет и нет, не в премиях наша сила. Вот если бы премии вручали не в Стокгольме, не в Осло, а у нас, тогда мы бы ещё поглядели, кто в науке главный.

А что? Построить на Эльбрусе Дворец Вручения Премий, нарисовать в бюджете соответствующую строку, и к двадцатому году весь мир…

Дежа вю.

Пойду, лучше перед полуночью погуляю с Афочкой, чтобы сны пришли нормальные, спокойные, про вампиров, вурдалаков, кобеасов и прочую небывальщину.

Деревня контрастов^{115}

Суровый и проницательный частный детектив покинул очень богатый район Лос-Анджелеса, район, где перед домами стояли "Ягуары" и "Мерседесы". Подумав, он двинулся в район просто богатый, где показателем достатка были автомобили "Ауди".

Афочка подошла ко мне – мол, не зачитался ли я, не пропускаю ли время прогулки?

Гулять с Афочкой я люблю ещё больше, чем читать детективы, и потому пять минут спустя мы бродили по нашему двору. Темно, холодно, скользко (весь двор покрыт льдом в ладонь толщиной), но ветра нет, и на том спасибо.

У входа в котельную стоял роскошный автомобиль. Я посветил энергосберегающим (то есть светодиодным) фонариком. Так и есть, "Ягуар"! А в десяти шагах от него – "Мерседес"! Не шестисотая модель, попроще, но все равно, простота эта – королевская, на худой конец – графская.

Я попытался представить, будто перенесся в логово калифорнийских богатеев. Получалось плохо. Мешали развешенное бельё, всякая дрянь (за Афочкой, если кто вдруг интересуется, я убираю незамедлительно), пивные банки и бутылки, пузырьки настойки боярышника, ну, в общем, то, что обыкновенно бывает в воронежском (тульском, курском, далее везде) дворе. В этом году стало заметно хуже обычного, улицы второй категории не убирали неделями, да и первой лишь местами. Минимизация расходов, реформа ЖКХ.

Но ведь "Ягуар" – вот он! И "Мерседес"! А ещё пяток "Жигулей" от почти новеньких до откровенных инвалидов. Посмотреть на окна – в одних горят пресловутые "энергосберегающие" лампы, в других лампы обыкновенные, в третьих вообще ничего не горит, в паре подъездов, например. Как перегорели, так и царит тьма. И то: дом – "сталинка", потолки высокие, запросто руками лампочку не ввинтишь, и стула не хватит, нужна стремянка. Ну, ничего, кто-нибудь, да исправит.

В общем, двор у нас демократичный. Бродяги регулярно заходят, ищут что-то в помойке. Недавно жильцы пару телевизоров выбросили, черно-белых, но зачем бродягам телевизоры? И холодильник стоял долго (за крупными отходами приезжают нечасто, но мусорные баки освобождают ежедневно, что есть, то есть), никто не хотел связываться. Потом кто-то предприимчивый всё-таки снял мотор. Пригодится. А вот ещё случай: решили мужики пикничок устроить по-быстрому. Костерчик развели, пива взяли, сосисок. Сосиски на палочки накололи, стали над костром готовить. То ли дух от них пошёл тяжелый, то ли ещё что, но все сосиски остались несъеденными. Пиво выпили, а мясопродукты (сосиски ведь мясопродукты, верно?) на землю бросили, собачкам. К нам и собачки бездомные забегают, да и домашние не прочь… Афочке я бы, конечно, сосиски эти есть не позволил, но она на них и не посмотрела. И все остальные собаки, включая вольное братство, тоже. Так и валялись сосиски дня четыре (дворники в связи с реформой "то явятся, то растворятся"), покуда не исчезли непонятно куда.

Семен Семенович Горбунков из "Бриллиантовой руки", помнится, должен был читать доклад "Стамбул – город контрастов". Жаль, не показали, любопытно было бы послушать. Но теперь и Воронеж – город контрастов, и Гвазда – город контрастов, и даже деревенька Лисья Норушка – деревенька контрастов. Есть дома, крытые соломой, есть – шифером, железом, а есть очень недурные особнячки с "Мерседесами" у гаражей.

– Это налоговик, это таможенник, это – контролер оборота наркотиков, – рассказывает сосед-старожил.

– У вас что, таможня завелась?

– Нет, таможня, налоговая и прочее в соседнем районе. В нашем не положено. И границы нет рядом, и вообще…. Маленький район. Просто построились они здесь. Хотя… Может, и там тоже…

Впрочем, у соседа тоже свой кусочек роскоши есть – телевизор высокой чёткости и спутниковая антенна, чтобы эти высокочёткие программы принимать. Захожу – смотрит спортивную передачу, биатлон в записи. И до того красиво! Правда, комментатор – немец.

– И ты понимаешь?

– Натюрлих!

Худо-бедно (а лучше – славно-богато, но нет в русском языке такого выражения), но люди пришли к пониманию, что контрасты в жизни – это, в общем-то, нормально. Хорошо бы, конечно, оказаться по светлую сторону контраста, но кто мешает считать светлой стороной ту, на которой находишься, по определению?

Ехать на "Ягуаре", наверное, чудесно. Никогда не пробовал. Но – куда ехать? Зачем? Цель перемещения в пространстве много важнее даже не способа (способ-то одинаковый – самобеглый экипаж с двигателем на углеводородном топливе), а статуса, хотя последнее и спорно. Есть люди, которые предпочтут не являться к цели (и даже к Цели с большой буквы), нежели являться к ней в хорошо разношенных "Жигулях". Имеют право.

"Ягуар" ночевал в нашем дворе трое суток, после чего исчез. Никакого криминала, напротив, человек приезжал погостить, и решил на платную автостоянку не тратиться. А потом уехал.

"Мерседес" ночует время от времени. И ничего, цел-здоров.

Это радует – люди понемногу приучаются терпеть хорошую жизнь других. Глядишь, сумма благосостояния возрастет настолько, что каждому будет что-то терять, и тогда каждый начнет что-то беречь. Потом это – беречь – войдет в привычку, и у нас появятся не только очень богатые районы, но и районы просто приличные.

Вот только сосиски… Хотите, считайте это навязчивой идеей, но мое твёрдое убеждение: в стране несъедобных сосисок ничего путного ждать не приходится. Нужно срочно что-то менять – страну, строй или сосиски. Разумеется, ненасильственным, конституционным путем. Мне кажется, наиболее бескровно – это заняться сосисками. Создать "Партию Съедобных Продуктов". Знаю людей, готовых за соответствующее вознаграждение написать партийный манифест.

Длань дающая^{116}

Издавна заведено: врагов своих нужно всячески утеснять, а друзей и сподвижников поощрять. Проблема в том, что утеснение есть дело прибыльное, а поощрение – затратное. Отобрать у врага поместье, компанию или хотя бы золотой зуб не только приятно, но и выгодно. Дать сподвижнику поместье, компанию или тот же золотой зуб – полезно, но откуда взять?

Хорошо, если земля твоя велика и обильна, и можно награждать друзей казёнными угодьями и казёнными же людишками, как поступала, например, императрица Елизавета Петровна. Верных преображенских гвардейцев (верных ей, Елизавете, а не присяге) она жаловала деревеньками, но деревеньки порой были таковы, что преображенцам могли позавидовать иные английские лорды. Но не все государства велики, а хоть и велики, рано или поздно лакомые кусочки кончаются. Что тогда? Тогда сподвижникам можно дать отобранное у врагов. Вдвойне полезно: и даришь чужое, и укрепляешь преданность сторонников. Проскрипции есть способ завоевать друзей и оказывать влияние на людей, а не примитивная патологическая кровожадность (или просто жадность).

Проблема появляется тогда, когда врагов мало или вовсе нет. Человека нет, а проблема есть. Парадокс? Тогда следует врага создать, назначить, изыскать. Лучше во всех смыслах делать это во имя некой идеи, так благороднее, и в историю войдешь не кровавым тираном, а реформатором, государственником, провидцем. Вот хоть Генрих Восьмой, восставший против римского Папы. Разгром католических монастырей (а других и не было) дал королю и земли, и богатства, которые иначе взять было просто неоткуда. В обмен страна получила библию на английском языке и собственную церковь. Как это воспринял народ? А причём здесь народ?

Можно дарить и должности, а уж дело одаренного извлечь из должности деревню или завод плюс потребное количество душ. А не нужна деревня, не хочется хлопот с людишками, так можно сразу конвертировать прибыль в золото, серебро, ценные бумаги или что-нибудь столь же приятное. Да хоть в борзых щенков! Хороший щенок порой стоит ревизской души, а ревизская душа – это пятьсот рублей на ассигнации. Но за пятьсот рублей недолго и срок получить, а уж серьёзные неприятности наверное: не так давно на врача, клюнувшего на пятьсот российских рублей, завели уголовное дело, а что такое пятьсот российских рублей образца две тысячи десятого года? Рюмка коньяка или два билета на дневной сеанс (я так и не выбрался посмотреть на «Аватар» в полной красе. То одно отвлекало, то другое. Ангел-хранитель не пустил, или, наоборот, серая недотыкомка?). Нет, борзые щенки и прибыльнее, и безопаснее. Для врача районной больницы. А ещё можно медаль дать, даже орден («Дают по морде, орден вручают», - слышу я голос блюстителя чистоты русского языка. Виноват. Исправлюсь). Однако моральное поощрение в виде врученного ордена без поощрения материального работает плохо. Сподвижники и соратники могут обидеться. Тем более сподвижники государственного калибра. Таких ни щенки, ни ордена не проймут. И тут вопрос: остались ли свободные, нерозданные ресурсы, всякие там заводы, месторождения, поместья или заморские территории? Не потому ли и плодится бюрократия, что деревеньки с людишками кончились? Вместо них даруют должности, а когда таковых нет, их придумывают. То есть армия бюрократии – это армия награжденных сторонников! И потому сокращение бюрократии равносильно сокращению личной гвардии.

А кто ж сокращает личную гвардию? Лучше сразу подать в отставку и, подобно Сулле, последний год жизни посвятить организации народных пиршеств и забав. Поскольку же пиршества не предвидятся, не будет и никакого сокращения бюрократии.

Спорю на борзого щенка!

О компьютерах^{117}

Середина двадцатого века.

Процесс Альфа. Люди штурмуют космос. Тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год – запуск первого искусственного спутника Земли. Шестьдесят первый год – первый орбитальный полет человека. Шестьдесят девятый год – человек высадился на Луну. Начало семидесятых: экспедиции на Луну следуют одна за другой. Готовится волшебный многоразовый космолет, проектируются постоянные орбитальные станции, космическая экспансия кажется неудержимой. Молодежь, смелее осваивай космические специальности! Родители повстречались на целине, наша свадьба – на Луне! Нынешнее поколение будет жить на Марсе! Космические рейнджеры, торговцы, коммунары и учёные густо населяют страницы фантастических романов, но о Луне почти не пишут: это уже не фантастика.

Процесс Бета. Тысяча девятьсот семьдесят пятый год – появился персональный компьютер Альтаир 8800. Семьдесят седьмой год – Apple II. Восемьдесят первый год – IBM PC. Восемьдесят четвертый год, год Оруэлла – Apple Macintosh, восемьдесят пятый – Amiga 1000. Стремительно падает интерес к космосу. Стремительно растет интерес к компьютерам. Связаны эти явления? Нет?

Космос – это Сверхновый Свет, область, куда готова двинуться наиболее пассионарная часть общества. Выход энергии, разгрузочный клапан Земли. Хватит ли на это сил? Судя по тому, что от первого спутника до высадки на Луну прошло всего двенадцать лет, колонизация Марса ещё в двадцатом веке энтузиастам представлялась более чем вероятной. Скептики же думали, что до массовой колонизации не дойдет, придётся ограничиться двумя-тремя постоянными станциями.

Но годы шли. Космические исследования оставались делом государственным. Купить или смастерить космолет не мог ни фермер, ни миллиардер. Человек с улицы участвовал в освоении Космоса лишь тем, что платил налоги, а в Советском Союзе вдобавок стойко переносил тяготы и лишения повседневной жизни: мизерные заработки, неуютный труд и постоянную нехватку всего, от жилья до бритвенных лезвий. Понятно, что на освоение Космоса шла лишь часть ресурсов страны, не меньше требовала поддержка братских народов, вставших на путь строительства социализма, были и другие расходы, но главное не в этом. Главное в том, что Космос из дела личного стал делом сугубо казенным. Произошло отчуждение идеи от народа. А это много хуже, нежели недостаточное финансирование. Стало понятно, что лунное венчание состоится не скоро.

Но энергия требовала выхода.

И тут пришел компьютер. Собственно они, компьютеры, были и во время первых ярких и праздничных космических лет, вызывая огромный интерес, но в семидесятые годы ЭВМ сумели войти в жизнь обывателя-налогоплательщика осязаемо. Литератор, студент или инженер могли потрогать компьютер руками, собрать или купить его себе лично, ощутить собственную причастность к новому и необычному миру – миру информационных технологий. Люди почувствовали: космос высоко, запросто не достать. Виртуальный мир куда ближе. Вот он, рядом, на письменном столе. Его можно исследовать, в нём можно трудиться, развлекаться, но главное – зарабатывать. То есть – жить. И та активная часть общества, которая готовилась заселять космическое пространство, ушла в пространство кибернетическое. Сверхновым Светом оказался не Космос, а WWW. Туда и устремились колонисты и флибустьеры, торговцы и землепашцы. Космические исследования захирели естественным образом: из-за потери народного интереса. На два мира, кибернетический и космический, энтузиазма не хватило. В схватке «Ракета vs Компьютер» победил последний. Самому заниматься интернет-бизнесом, играть в Doom или просто писать вирусы оказалось интереснее, чем ждать, когда очередные герои отправятся в космическое путешествие. Быть может, даже интереснее, чем строить социализм. Право, распад СССР произошел не из-за беспечности или, напротив, целеустремленности Михаила Сергеевича. Просто открывшаяся бездна киберпространства затянула в себя, как в Мальстрем, молодых строителей коммунизма. А без строителей какая ж стройка?

Открытие Нового Света кардинально изменило мир. Открытие киберпространства меняет его сейчас. Мы высадились на прибрежные острова, материк, огромный и неизведанный, впереди. Не до Космоса. Выросли поколения, которые просто не верят в то, что человек был на Луне. Лунную программу норовят представить пропагандистской выдумкой. Но мне ближе другая теория.

Когда стая волков настигает путника, едущего по зимней дороге, тот бросает волкам шубу, шапку, рукавицы в надежде, что волки, обнюхивая свалившееся на них добро, поотстанут и позволят путнику добраться до безопасного места – станции ли, деревни или даже городской окраины. Не бросили ли нам компьютерные технологии неведомые обитатели Космоса ради того, чтобы человечество перенесло свой взор с небес в мониторы? Да, многим трудно представить, что всего за считанные годы с нуля удалось построить космический аппарат, способный совершить полет «Земля – Луна – Земля». Но тот, кто в шестидесятые учился в политехническом институте и составлял схемы радиоприемников, состоящие из сотен элементов, скорее поверит в дар данайцев-алиеномасонов, нежели в то, что люди сами додумались до процессоров, состоящих из миллионов элементов, процессоров безотказных, долговечных и поразительно дешёвых.

Впрочем, бывает всякое. А вдруг в киберпространстве мы потревожим других алиеномасонов, которые, чтобы отвлечь человечество уже от своей среды обитания, подкинут нам технологию персональных космолетов? Полет до Луны – два часа, до Марса – сутки, до Проксимы Центавра – неделю! Случаен ли успех «Аватара», фильма о космических мирах, созданного с помощью компьютерных технологий?

Скоро увидим. И, быть может, даже полетим.

Подводный спецназ имени Леонардо^{118}

В детстве мне попалась интересная книжка. Фантастика. Называлась она «Звездный человек», автор Александр Полещук. В ней рассказывалось, как на Землю проник пришелец. Упал с неба в виде метеорита, а потом превратился в андроида, да такого, что от человека и не отличишь. Сам-то пришелец оставался на орбите, а управлял андроидом с помощью шлема виртуальной реальности. И решил этот пришелец стать Властелином Земли. Главному герою, симпатичному студенту Коле, пришелец говорил следующее: «Один пулемет мог бы остановить полчища Чингиса, одна атомная бомба поставила бы на колени Наполеона, а у меня есть кое-что, чего вы не знаете...».

Коля, которого пришелец вербовал в свою гвардию, планы злодея расстроил, но не буду пересказывать роман: вдруг кому-нибудь захочется его прочитать. Право, любопытный писатель.

Про пулемет и Чингисхана я думал долго. Пулемет, а лучше стрелковый взвод направить в Рязань, пусть обломают зубы воинственным степнякам. Позднее на эту и схожие темы появилось множество романов и фильмов. Исход подобного десанта в прошлое всё ещё неясен.

Про бомбу тоже думал, даже сбросил одну на Наполеона, когда тот захватил Москву. Позвольте пространное самоцитирование, отрывочек из «Певчих Ада»:

В прошлом году московский чиновник приобрел запущенное поместье на юге Франции, в окрестностях Тулона. После вступления в права владения он затеял ремонт старинного особняка и, готовя мебель к реставрации, в одном из потайных ящичков письменного стола обнаружил дневник некоего Шарля Артуа, лейтенанта наполеоновской армии. В дневнике описывались московские события и подробности возвращения армии из России. Сейчас рукопись проходит ряд экспертиз, но с отрывками из неё, благодаря любезности владельца, удалось ознакомиться.

«Я стоял во дворе большого русского дома. Невысокое солнце заливало Москву золотистым светом. Внезапно загорелось второе солнце, яркое, белое, ослепительное. Оно располагалось на двадцать градусов выше первого, истинного, и светило не более пяти секунд, однако успело опалить лицо Поля Берже, отдыхавшего на балконе. Стены и кровля дома начали дымиться. Я приказал солдатам вылить на кровлю несколько десятков ведер воды, и лишь благодаря этим мерам удалось спасти усадьбу. В других усадьбах, расположенных ближе к новоявленному светилу, начались пожары. Именно эта загадочная небесная вспышка и послужила причиной страшного пожара, уничтожившего Москву».

Любопытно описание бегства наполеоновских войск из России. Как известно, отступать французам (на самом деле состав армии Наполеона был многонациональным, собственно французы в ней составляли меньшинство) пришлось по разорённой Смоленской дороге. Недостаток продовольствия и фуража, отсутствие зимнего обмундирования превратили некогда могучую армию в толпу отчаявшихся, умирающих людей. Но только ли «генерал Мороз» и «генерал Голод» виновны в несчастьях, обрушившихся на войско? «Вокруг продолжаются пожары. Усадьба, где мы расквартированы, уцелела, но, как назло, новая напасть поразила наши ряды. Гнилая русская вода, невоздержанность в еде или иная причина, но все наши люди страдают от жесточайшего кровавого поноса. Слабость во всех членах, головокружение, тошнота, переходящая в неукротимую рвоту, добавляют несчастий. И не мы одни в подобном положении – все батальоны нашего полка, все полки в Москве. Лекари подозревают дизентерию либо холеру и рекомендуют поскорее покинуть негостеприимный город. Давеча приезжал Пьер Дюруа. Его отряд стоит в десяти верстах от московской заставы, все здоровы и веселы, правда, тревожат русские партизаны. Видя плачевное наше состояние, он тут же повернул назад, боясь подхватить заразу».

Неделю спустя лейтенант замечает: «Начали выпадать волосы. Я поделился сим печальным открытием с Жирденом, но у него те же неприятности. Боюсь, скоро весь наш отряд – да что отряд, весь полк – станет полком плешивых».

«Многие лошади тяжело больны, что ставит в тупик ветеринаров. Как и лекари двуногих, они утверждают, что вся причина в злокачественных миазмах, растворенных в московском воздухе».

«Наконец решение принято: мы покидаем Москву. Покидаем, ничего не добившись, поражённые недугом, ослабленные, немощные, бессильные. Одна лишь надежда увидеть родную Францию придает мужества, иначе мы предпочли бы просто лечь на землю и умереть – до того скверно наше состояние».

Страницы, описывающие обратный путь французов, тяжелы и скорбны: отряд Артуа терял людей ежедневно, но не в боях – воевать они были не в силах, – а от слабости и истощения, вызванных таинственной болезнью. Даже та скудная провизия, которую удавалось раздобыть, впрок не шла, они просто не могли переварить ее. Солдаты покрылись гнойниками и язвами. Гибли и люди, и лошади. От русских отбивались те части, которые не входили в Москву, но ряды их таяли, в то время как армия русских только крепла.

Большая часть наполеоновской армии сгинула на просторах России. Шарля Артуа болезнь сделала инвалидом. Сразу по возвращении во Францию он получил отставку, однако прожил недолго и умер в возрасте тридцати двух лет бездетным.

Вот так, ценой московского пожара я изгнал французов из России, однако на колени Наполеона все-таки не поставил.

И без машины времени в прошлом случались открытия, опережавшие свой век. Греческий огонь, например. Или изобретения Леонардо да Винчи, позволяющие создать подводный спецназ, который бы топил корабли противника скрытно, эффективно и загадочно.

Но все-таки Константинополь пал, греческий огонь его не защитил. А спецназ Леонардо действовал настолько скрытно, что неизвестно, существовал ли он вообще.

И постепенно пришло понимание: никакое оружие не поставит на колени человека, который стоять на коленях не может. Положим, подобных людей немного. Скажу иначе: никакое оружие, направленное на других, не запугает решительного эгоиста.

Атомная бомба уничтожит город? У нашего государя городов много, какой захочет, тот и порушит – Новгород, Тверь, Клин, Торжок. Уничтожит армию? Бабы новых нарожают. А, главное, на шкале ценностей собственное благо неизмеримо выше блага общественного: «свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить» – заявляет герой Достоевского. Мне возразят, что в мире много честных, совестливых, самоотверженных людей. Так-то оно так, да только во власть такие попадают редко, а если и попадают (например, при монархическом строе), то долго в ней не задерживаются. И потому тирана не запугать тем, что треть, половина или три четверти населения его страны обратится в радиоактивную пыль. Страна без себя его не интересует. Ради власти тиран жертвует чем угодно и кем угодно. И потому гораздо экономнее (не скажу – эффективнее) уничтожить тирана, нежели бросать атомные бомбы на Рим, Берлин и Токио. Изменилась бы история, если бы хотя б одно из покушений на Гитлера увенчалось успехом?

Самоцитироваться, так самоцитироваться: привожу ещё один отрывок:

Покушение полковника Клауса Шенка фон Штауффенберга в «Волчьем Логове» удалось совершенно! Действительно, дубовый стол – не великая преграда для двухкилограммового заряда взрывчатки. Гитлер не был убит на месте, но получил ранение в ногу, сопровождавшееся разрывом крупной бедренной артерии. Удалённый из зала совещаний, он в течение минут потерял критический объем крови и скончался.

Гибель Гитлера означала смерть и для его ближайшего окружения: планом «Валькирия», начальным пунктом которого и было покушение Штауффенберга, предусматривался военный переворот с устранением правящей верхушки. Но меры на случай гибели фюрера нацистские главари разработали заранее. Подготовленный двойник, годами изучавший манеру Гитлера разговаривать, двигаться, одеваться, умевший копировать почерк и проч., всегда находился поблизости, готовый из дублера стать первым номером.

Он им и стал! Отныне и до 30 апреля 1945 года Германию возглавлял двойник Гитлера!

Шульц обращает внимание на то, что после июля 1944 года немецкая кинохроника, ранее охотно и с восторгом снимавшая фюрера крупным планом, стала показывать только самые общие планы, на которых детали лица Гитлера едва различимы. Изменилось и поведение вождя: прежде он никогда не принимал медикаментов, тем более психотропных средств, не курил, не употреблял алкоголь, животные продукты, и вообще обладал хорошим здоровьем. После покушения стал постоянно прибегать к химическим стимуляторам, а здоровье его рушилось на глазах.

Но это – доказательства косвенные. Шульц же нашел прямые улики подмены!

Известно, что для Гитлера документы печатались на особой пишущей машинке, с крупным, четким шрифтом. Разумеется, для вождя ленты не жалели, и каждый экземпляр получался сочным и контрастным. Работая с документами, Гитлер невольно смазывал свежую краску и оставлял на бумаге отпечатки пальцев, невидимые невооруженным глазом, но легко определяемые современными методами криминалистики.

После провала «пивного путча» в 1923 году Адольф Гитлер был арестован. При аресте с него сняли отпечатки пальцев, и таким образом криминалисты обладают достоверными образцами.

Эти отпечатки совпадают с теми, что обнаруживают на документах рейхсканцелярии, предназначенных для Гитлера, но только на тех, что датированы до 20 июля 1944 года. После этой даты отпечатков пальцев фюрера на документах нет! Есть другие, постоянно повторяющиеся. Следовательно, далее документы изучал и подписывал не Адольф Гитлер, а совсем иной человек.

Весной сорок пятого, на пороге неминуемого краха, нацистская верхушка избавляется от двойника. Загодя подмененные стоматологические карты должны показать, что в воронке от снаряда сожжен именно Адольф Гитлер.

Для педантов отмечу, что текст включает в себя изрядную беллетристическую составляющую.

Но суть не в этом. Давайте только предположим, что вышеизложенное – бесспорная истина, и Гитлер погиб летом сорок четвертого. Что, это ничего не меняет? Откуда мы это знаем? Из истории. Пусть оставшееся время Гитлер был поддельным, войну-то Германия проигрывает в любом случае.

Но дело в том, что последнее утверждение может быть и ложным. Вдруг Германия проиграла войну именно потому, что Гитлер был ненастоящим?

И даже если участь Германии в сорок четвертом году была предрешена, кто мешает устранить Гитлера в сорок первом?

(продолжение будет)

Спецназ Леонардо в бою^{119}

В школе я учил историю просто, в институте – медицинском! – историю партии. И в школе и в институте нам вдалбливали: индивидуальный террор бесполезен, индивидуальным террором ничего путного достичь невозможно, другое дело революция. Но что такое революция? Террор массовый, или, как говорил Ильич, массовидный. И действительно, народовольцы казнили чиновников в индивидуальном порядке, революция поставила казни на поток. А гражданская война… Белые придут – вешают, красные придут – опять вешают. «Повесить сто или тысячу чиновников и богачей, кулаков, попов, помещиков» – учил вождь мирового пролетариата, суля за каждого повешенного сто тысяч рублей. Это вам не кошелек, не побрякушки, которые Раскольников добыл у зарубленной им старухи-процентщицы. Правда, рубли были уже не те, но все же: повесить («непременно повесить!») десять человек – и ты миллионер («Как стать миллионером? Спроси меня!»).

Однако настойчивые утверждения правительственных историков о бесполезности индивидуального террора меня насторожили. Братец Кролик уверял Братца Лиса, что быть поджаренным на костре не боится, костер – пустое, единственное, о чем он молит: не бросай меня в терновый куст. Может и тут братцы кролики, уверяющие, что индивидуальный террор – ерунда, делают это в надежде, что их тоже бросят в терновый куст? Затраты на охрану господина президента (Гения Карпат, Несравненного Вождя и Грандиозного Отца, Путеводной Звезды XXI века, Непобедимого Полководца, Сошедшего С Небес и т.п.) в бюджете многих стран занимают особое положение: дадут столько, сколько потребуется. Зря деньги на ветер бросают? Никоим образом! Если бы у эрцгерцога Франца Фердинанда была охрана получше, пусть и трижды дорогая, в конечном счёте выгода от её наличия оправдала бы затраты спецслужб всех государств на много веков вперед.

Считается (неважно, истина это или заблуждение), что именно ядерное оружие предотвращает третью мировую войну. Равновесие страха, неминуемый ответный удар удерживают потенциального агрессора от опрометчивых шагов. Немного повоевать с третьестепенными странами – это пусть, это можно, особенно, если предварительно согласовать действия, но воевать со странами равными – ни-ни.

Ядерное оружие – это и очень дорого, и последствия слишком уж глобальные (хотя мы выяснили, что глобальные последствия для диктатора ничто, но вдруг…), и второстепенные, а пуще третьестепенные страны остаются беззащитными, хочешь на части рви, хочешь, бросай на города тучи крылатых ракет.

Но вдруг эти третьестепенные страны решат, что нужно строить новую систему безопасности, более дешёвую и более доступную? Какую? Основанную на индивидуальном терроре! В случае агрессии ответный удар наносится не по стране в целом, не по небоскребам, что небоскребы, в небоскребах гибнут обыкновенные клерки, ничего не решающие и никому не нужные («бабы новых народят»). Ответный удар наносится по верхушке правительства, в соответствии со строками Пушкина: «Твою погибель, смерть детей с жестокой радостью предвижу».

Трудно добраться до Гитлера? Это кому как. На кадрах кинохроники видно, как рейхсканцлер то на трибуне стоит, то вовсе едет в открытом автомобиле. Какой простор для Пуленепробиваемого Монаха, Снайпер (с большой буквы), Подрывника (с исправно действующей дистанционной бомбой), да мало ли суперменов на Земле. И нужен ли непременно супермен? Младший лейтенант-геодезист на денек заскакивает в Москву и запросто расстреливает Леонида Ильича, счастье, что он перепутал машины (и Брежнева с Береговым). Другой, скажем так, чудак, пробирается в спальню английской королевы. Убивают Улофа Пальме и Ицхака Рабина. И кто? Дилетанты, люди с улицы, одиночки – если верить объявленным результатам расследования. А уж на что тогда способны обученные, тренированные и соответственно экипированные группы профессионалов, подумать страшно. Потому товарищ Сталин на сообщение Трумэна о том, что Северо-Американские Соединенные Штаты заполучили ядерное оружие, отреагировал спокойно. Формула «Нет человека – нет проблемы» отлично работает и на международном уровне. Как знать, вдруг Зловещий Рок Семейства Кеннеди имеет фамилию, имя и отчество?

Соблазнительная идея для бедных стран: нет необходимости иметь дорогостоящий флот, надводный и подводный, набитый ядерными ракетами, если в распоряжении есть сотня-другая отчаянных парней и девушек. А в какой стране не наберется сотня отчаянных? И чем беднее страна, тем больше отчаянности. Спецназ имени Леонардо да Винчи настигнет и покарает нечестивца на земле, воде и в воздухе.

Понятно, где меч, там и щит. Отчаянных следует направить – на кого? Да на народишко, пусть взрывают торговые центры, школы, театры или военные базы, баб-то достаточно. Но трудно закрыться со всех сторон раз и навсегда. Нужно ж дышать, питаться и кое-что ещё делать. Дадут чай, а вдруг в нем полоний? Проверять еду на радиоактивность? Так ведь проверяющий и подсыплет. Проверять проверяющего? Чем больше звеньев в цепи, тем больше вероятность, что одно из звеньев будет подменено. И даже не одно, почему одно. Надеяться на армию? Анвар Садат погиб на параде. На телохранителей? Индиру Ганди погубили телохранители.

Резко ограничить круг приближённых, выбрать вернейших из верных? И оказаться один на один – с кем? С преданным соратником или с расчётливым убийцей? Или преданный соратник и окажется расчетливым убийцей, когда получит приказ на ликвидацию? Пища для заговорщиков-теоретиков: спроста ли написано следующее стихотворение (автор – Юрий Коваль):

Вглядитесь в замечательную картину Александра Герасимова «Сталин и Ворошилов в Кремле». Двое на весь Кремль, двое – и больше никого. Вокруг них на расстоянии прицельного выстрела ни души. Сталин сосредоточен и напряжен, руки в карманах. Просто в карманах – или сжимают револьверы? А у Ворошилова руки на виду, и всего оружия – маршальские звезды. Так положено. Смотрят куда-то, а краешком глаз – друг на друга.

(Стучат в дверь. Срочно делаю перерыв)

След жирафа^{120}

Есть у меня хороший знакомый, который каждую субботу берёт в магазине бутылку водки. Казалось бы, что с того? Берёт и берёт, имеет право - в конце трудовой недели-то. Тем более что и в субботу, и в воскресенье он остается трезвым: мы видимся регулярно, выгуливая собак. Ну, может он перед сном наркомовскую сотку принимает, её и медицина одобряет, сотку. Пусть не сотку, меньше, так ведь и бутылка на неделю - семьдесят граммов на сутки получается. Пустое. Человек он в теле, что ему семьдесят граммов. Да и вообще... Pourquoi pas? Иждивенцев нет, жена при деле, дочь давно замужем, даже если станет пьяницей, беды нет. Пенсию он себе заработал, но продолжает ежедневно ходить в школу, где преподает русский язык и литературу, а ещё стихи всерьез пишет, потому пьянство придется в пору, в духе классиков девятнадцатого века: талантливый учитель, замордованный нищетой, потихоньку спивается с круга.

На днях он позвал меня в гости, отметить книгу. Вышла. Не то, чтобы целиком его, но два стихотворения включили в альманах. Альманах не местный, московский, и двадцать четыре строки моего знакомого соседствуют со строками поэтов известных, во всяком случае, известных другим поэтам.

По прихоти судьбы у меня тоже вышла книга, и тоже не целиком моя, а кусочком: повесть вошла в антологию фантастики. Значит, и повод, и причина уважительные.

Сидим, разговариваем о судьбах мира в общем, и литературы в частности, а бутылка, с которой я пришёл, стоит на столе и скучает: дальше первой рюмки дело не идет. Я-то ладно, мне и не хочется, и ежедневный урок в тысячу слов не сделан, но собрат по перу отчего не пьёт? Вдруг смущается? Я прямо и спросил. А он прямо и ответил. Подвел меня к кладовочке, открыл дверь, а там, на полках от пола до потолка - бутылки. Полные.

- Я, как на пенсию вышел, понял окончательно - финита, полярная лисица пришла. Никогда я не увижу ни озера Чад, ни водопада Виктория, ни даже Эйфелевой башни. Жирафу встречу разве что в зоопарке. Почему? А денег нет. Пенсия - четыре пятьсот, по сто пятьдесят рублей, то есть пять баксов за год стажа. Зарплата после громогласных повышений со всеми надбавками - ещё девять тысяч. Пока работаю, с голода не умру, но мечтать о путешествиях не резон. Мечтать нужно о скоропостижной смерти по пути на работу. Потому что смерть не скоропостижная, а иная, от долгой болезни или просто от дряхлости мне не по средствам. Как понял, так и решил - буду пить. Утоплю тоску во хмелю. Пьяному и море по колено, и тупик не страшен. Но - не пьётся пока.

- Зачем же берёшь?

- Ну, когда не смогу работать, тогда ведь и денег на водку не станет. Поэтому запасаюсь впрок. Водка, она не киснет, да я еще горлышко дополнительно скотчем герметизирую.

Я пригляделся. Действительно, поверх укупорки располагался скотч, чтобы дух водки не сбежал в щёлочку, если таковая вдруг откроется.

- А если сбудется?

- Что сбудется?

- Скоропостижная смерть по дороге в школу.

- На поминки пригодится.

Домой я вернулся трезвым и грустным. А ведь действительно, доведется ли увидеть водопад Виктория, о котором в детстве я прочитал целый роман, "Похитители бриллиантов"? А озеро Чад? Да ладно, что мне Чад, я Севан видел, замечательное озеро. Представлю пальмы на берегу, баньяны, мимозы, акации, а среди акаций и жирафу. А деньги зло, деньги человека губят, когда их нет. Николая Гумилёва, например, погубили. Гумилев переживал, что денег мало, а дома дочка плачет, кушать хочет. Вот потому и принял предложение: за вознаграждение написать листовку-воззвание, поднимающую народ на борьбу с большевиками. И деньги-то были небольшие, двести тысяч рублей, и сам Гумилёв при большевиках стал общепризнанным мэтром, что для поэта много важнее денег, но - бесы попутали, бесы Пушкина:

Как угадал Александр Сергеевич роковой месяц ноябрь (по григорианскому календарю)? Поэзия сродни магии. Или просто очередное совпадение?

Время было серьёзное, и для Гумилёва дело с листовкой кончилось нехорошо (для педантов: то, что Гумилёв по заказу Таганцева написал листовку-воззвание, есть факт известный, но не общепризнанный. С общепризнанными фактами у нас туго. Одни считают Ивана Грозного Бату-ханом, другие отрицают нашествие Наполеона, третьи настаивают на том, что Земля внутри пуста, как место для совести у политика).

Но не обязательно стремиться в Абиссинию. Алексей Прасолов всю жизнь колесил по городкам Воронежской области, из одной районной газеты в другую. В Москве бывал редко, а более нигде. Жил налегке, ни кола, ни двора - как у Гумилёва после революции ("Имущественное положение: никакого"). Ходил по пыльным сельским дорогам, смотрел, думал, искал своё. Устав, попросил квартиру в Воронеже. Дали (такие были времена). Но оседлая жизнь покоя не принесла, и потому он решил с жизнью разойтись. Тоска ли по недоступному озеру Чад (а хоть и Самарканду) тому причина, или бесы замучили, уже не пушкинские, а набоковские ("были они небольшие, но довольно жирные, величиной с раздобревшую жабу, мирные, вялые, чернокожие, в пупырках. Они больше ползали, чем ходили, но при всей своей напускной неуклюжести были неуловимы")? Или какие-то свои?

Прасолов мне ближе Гумилёва, быть может потому, что и я хожу теми же тропами, на которых порой встречаю странные следы. То ли жирафы гуляют окрест Гвазды, то ли бесы...

Ничего. Бог даст, разберёмся. Вместе со знакомым поэтом.

Пещеры будущего^{121}

Увидев в первый раз соревнования по кёрлингу, я засмеялся. Во второй - начал думать. В третий - понял. Осознал. Сообразил. То, что с третьего раза только дошло, характеризует меня не очень лестно, однако лучше поздно, чем никогда.

Для тех, кто кёрлинга не видел вовсе, поясню: по льду пускают увесистые чушки под двадцать кило, и эти чушки, вернее, "камни", должны попасть в "дом" - мишень диаметром около трёх с половиной метров. Путь "камня" можно изменить, натирая лёд по ходу движения специальной щёткой и тем меняя его, льда, свойства. В кёрлинге множество всяческих тонкостей, но и вышеприведенного достаточно, чтобы сразу понять: мы имеем дело с той ситуацией, которую последние годы детально прорабатывает Голливуд. Кёрлинг имитирует столкновение Земли с астероидами.

Разве не так? Вглядитесь! И тогда кавычки в словах "дом" и "камни" можно смело убрать. Дом - это наша планета, камни - астероиды, манипуляции со щётками - коррекция орбиты. Да и сам лед... Теория Гёрбигера скомпрометирована нацистами, но если убрать нацистов за скобки, как это сделано в ракетостроении, не найдется ли в идее мирового льда что-нибудь дельное? Нет? Ладно, подождем лет тридцать, наука ведь двигается горными каменистыми тропами, а тропы эти порой ох как причудливо извиваются и петляют. Теорию Большого Взрыва не так давно считали реакционной выдумкой клерикальной буржуазии...

Вернусь к кёрлингу. Считается, что действо возникло в начале шестнадцатого века, но как знать, вдруг камни по льду пускали ещё неандертальцы? Или это потаенная мудрость пришла к шотландцам от жителей Атлантиды? Или уж сразу от Великих Древних, которые на самом деле могли управлять движением астероидов, а мы научились в это играть, как дети играли когда-то в машиниста, летчика или в космонавта. Ту-ту! Вжжжжжж! Поехали! Подражание, игра, ритуал иногда переживают сам процесс: всерьёз никто на шпагах не сражается, а фехтование - олимпийский вид спорта.

Ладно, домыслы насчет неандертальцев оставим (будь я олигарх или хотя бы министр, непременно бы финансировал археологические исследования: сколько интересного буквально в двух шагах от нас - по вертикали). Обратимся к несомненному. Камень, найденный на дне высохшего озера, датирован тысяча пятьсот одиннадцатым годом, специально для историков, верно. Как раз в это время Коперник обдумывает гелиоцентрическую систему мира. Мысль о том, что наша планета не пуп Вселенной, приходит в голову шотландским ткачам, нидерландским крестьянам и великому учёному одновременно. Совпадение? Пусть так. Но я бы поискал в природе аналог щетки. На приближающийся к нам астероид нужно воздействовать не ядерным ударом (собственно, а что даст ядерный удар по астероиду, сильно ли изменит орбиту?), а искривлением пространства. Как его осуществить, управляемое искривление пространства, какие щетки использовать? Ну... "Я стратег", а конкретные приемы пусть ищут практики.

Посоветую другое. "Вперед, в пещеры!" - вот что должно стать лозунгом современности. Действительно, если выбирать, где жить во время катаклизма, в роскошных апартаментах Башни Халифа, или в пещере где-нибудь в горах, я бы выбрал пещеру. Только обустроенную. Никто не мешает установить в пещере сантехнику, подвести воду из горного источника, у входа поставить неказистый, но чрезвычайно прочный и надежный ветродвигатель (чтобы поднимать ту же воду из глубинного резервного источника), педальный электрогенератор на случай штиля, грибарню и т.д. и т.п.

А всё же лучше разложить яйца по разным корзинам, деньги по разным карманам, а людей расселить по разным планетам. Человечество должно осваивать космос не ради сиюминутной выгоды, а исключительно из чувства самосохранения. Луна, Марс, спутники планет, а пуще всего пояс Койпера, подальше от Солнца. Желательно от Солнца не зависеть вовсе. Если вдруг вспыхнет оно, будет Новой ("сегодня не будет, и завтра не будет, а вот послезавтра - как знать", неточная цитата из Инны Гофф), то там, далеко за орбитой Плутона, авось и отсидимся. Выроем пещерные поселения (те же небоскребы, только наоборот) и станем жить-поживать. А энергия, что энергия... Или иные ресурсы... Взять хоть воду: плачу за 320 литров в день, три человека - тонна, а выпиваем едва чайник. Я, конечно, и душ принимаю, и посуду мою, и воду в унитазе спускать не забываю, но все это обусловлено скорее воспитанием, нежели биологической потребностью. Тратим воду, тратим нефть, тратим всё с легкостью необыкновенной, подобно революционным матросам, которые врывались в винные подвалы, цедили из стовёдерных бочек ведро-другое вина и уходили, не закрывая крана (не знаю, как это будет на классическом украинском языке, а на суржике "пусть сгние, шо не мое"). Космонавтика уже тем хороша, что показывает: тратить можно много меньше, хотя сегодняшнее положение на МКС лишь первый шаг к замкнутому (пусть квазизамкнутому) циклу. Сейчас это кажется неприемлемым - пить конденсированную воду и тому подобное, но это опять же вопрос воспитания и привычки. Хотя я, безусловно, рад, что могу по три раза в день брать ванну - раз уж заплатил, изволь потребить.

Эх, мне бы водоплавающий ноутбук!

А без него изволь читать Лермонтова наизусть:

А мы что? Мы ничего.

Время такое...

Читатель^{122}

Если в телесном отношении человек есть то, что он ест, то в духовном его суть во многом определяет чтение. "Во многом" - термин туманный, у одного он означает пятьдесят процентов, у другого десять, у третьего - и вовсе иррациональное число "Пи", четвертый формирует свой духовный мир телепередачами, пятый - путем общения с подобными себе, шестой… Нет, остановлюсь, и без того ясно, что в реальности личность - результат многофакторного воздействия, а собственно чтение - лишь переменная составляющая. Но всегда интересно, читает ли человек вообще, если читает, то что, почему, как часто, когда начал и когда бросил это занятие.

Отчасти, чтением мы восполняем нехватку общения во всех его проявлениях. Хочется стать более значимым в социуме, но нет средств посещать курсы программирования. Тогда человек берёт самоучитель и старательно вникает в мир кода. Нет в городе шахматной секции - берёт другой самоучитель. Даже иностранные языки некоторые постигают исключительно по книгам, особенно удачно это выходит с языками мертвыми - древнегреческим, латинским, Языком Великих Древних.

А уж о самоучителях восточных единоборств, у-ку-шу и прочих, в обилии выпускавшихся в Эру Книжных Лотков, можно и не упоминать (но я все-таки упомянул).

Второй вариант: человек читает для того, чтобы знать, что читают другие. Лет тридцать назад, во Времена Книжного Культа, если выходила знаковая книга, её читали все, а потом спорили до икоты о том, как нам, прочитавшим, теперь жить дальше, поскольку книга настолько изменила представление о действительности, что требуется изменить и саму действительность тоже.

Вариант третий: человек читает для того, чтобы другие знали, что следует читать и, соответственно, писать. Контроль текста отчасти есть контроль действительности.

Мы мало знаем себя, ещё меньше - других, однако существует множество книг, которые призваны помочь нам разобраться и в первом, и во втором.

О товарище Сталине многое написано. Жаль только, товарищ Сталин прочитать этого не может. А то взял бы он книгу, красный карандаш, зажег бы лампу с зелёным абажуром, и...

Почему нет? Пожалуй, из всех российских владык он был самым читающим. Не скажу - начитанным, начитанность предполагает влияние прочитанных текстов на личность. А какова степень влияния прочитанного на Сталина, остается догадываться. Есть свидетельства противного - о том, как Иосиф Виссарионович влиял на прочитанное. Крепко влиял. Не меньше, чем его предтеча, Виссарион Григорьевич. Белинский мечтал стать знаменем передовой российской мысли. Сталин добился большего. Вдруг и благодаря книгам?

Библиотека Сталина - вот куда бы попасть, покопаться в томах, посмотреть, какие именно пометки делал на полях Читатель В Сапогах. Настораживает одно: судьба библиотекарей Сталина неизвестна, как и судьба самой библиотеки. Где она, что с ней? Растащена поштучно, хранится под спудом, сожжена? Вдруг её продают вразбивку на каком-нибудь книжном развале по полтиннику за книжку? В мутные девяностые годы, когда торговали всем, чем только могли, луноходами (самовывоз с Луны), клонами "Бурана", авианесущими крейсерами и прочими реликвиями коммунистической эпохи, книги библиотеки самого знаменитого генсека так и не всплыли (ещё один довод в пользу ультрафоменковцев: судьба библиотек Ивана Грозного и Сталина одинакова потому что они - одно лицо).

Пятьсот страниц в день - такова была норма читающего Сталина. Некоторые снижают урок до трёхсот. Все равно очень и очень много. В эти страницы входила и беллетристика. Сталин читал все толстые журналы (которых, правда, было поменьше, чем в шестидесятые), все литературные новинки в сигнальных экземплярах. А вдруг именно здесь таятся причины отчаянной мизантропии Иосифа Виссарионовича? Ведь хорошие произведения в любой литературе и в любое время составляют меньшинство, и меньшинство незначительное, процентов пять. А если читать и читать "средний уровень", недолго и осатанеть. Проведите опыт: выберите четыре толстых журнала из тех, что издавались в тридцатые и сороковые годы прошлого века и читайте каждый номер основательно, от корки до корки, да не просто читайте, а с карандашом наперевес, вникая в текст, отыскивая скрытый смысл, стараясь предугадать, какое воздействие он произведет на человека с улицы. И так десять лет кряду (я добрый). Тратиться нужды нет: большинство журналов живут в сети, зайдите только в Журнальный Зал. К журналам добавим хотя бы десяток книг из беллетристики ежемесячно. А длинный лист номинантов на Сталинскую премию (в наше время - "Букер", хотя это совсем не то)? А короткий лист? Все это в свободное от основной работы время. Каким вы станете через десять лет? Учтите, выйти и пройтись по улице или сходить в лес по грибы для разрядки вам нельзя из соображений безопасности. Запросто завалиться к друзьям тоже, да и друзья ваши таковы, что каждый нож за голенищем держит, только отвернись... Весь отдых - прогулка с Ворошиловым по кремлёвскому мосту или застолье с товарищами по партии, теми самыми, с засапожниками... В любую секунду гражданка Атропа возьмет ножницы, да и обрежет нить жизни. Хотя почему ножницы, её орудием могут стать пуля, яд или кастет. Весёлого мало. А тут ещё писатели со своей неуклюжей лестью... Нет, пусть пишут обо мне, и побольше, побольше, но пусть пишут хорошо, а не эту дрянь, над которой на следующий день после моей смерти смеяться станут. Пусть пишут так, чтобы пацаны ночью с фонариком под одеялом читали, не в силах оторваться. Чтобы и приключения были, в жизни их немало, и тайны, жуткие и завораживающие, и подвиги... Конечно, прямо моё имя упоминать не обязательно. Даже не нужно. Пусть это будет некий обобщённый образ, но чтобы каждый понял, кто он, этот герой. Но ведь не пишут. Не могут или не хотят? С кем вы, Иоанн, Лука, Марк и Матфей современности?

Оставим вольности, допустимые лишь в определенных пределах. Дело в другом: в литературе, современной Сталину, нет ни одного произведения о Сталине, которое можно было бы читать сегодня без чувства неловкости и смущения. Уж кто только не брался - и забытая ныне Антоновская, и популярный Булгаков, и Вишневский, и Горький, и акын Джамбул - далее по всему алфавиту.

Не то. Что-то мешало.

А теперь - поздно. Тот Читатель заветную книгу не откроет.

Впрочем, есть ведь и другие, потому помните: писать плохо опасно и для здоровья пишущего, и для здоровья читающего.

Осталось только определить, что такое хорошо, и что такое плохо. Для текста, для себя, для всех остальных.

Сущий пустяк.

Лимон^{123}

Ленину понадобился лимон. Срочно. Можно сказать, неотложно. Тридцатого августа Ильич выступал перед рабочими михельсоновского завода. Текст выступления до наших времен не дошёл, но врагам оно, выступление, явно пришлось не по душе. Тут же, на заводе Ленин был обстрелян, ранен, и теперь, находясь в тяжелом состоянии, отчаянно нуждался в лимоне. Так сказали врачи. И сам Ильич еле слышно просил:

– Чаю бы… С лимоном…

А в августе, да и в сентябре восемнадцатого года с лимонами в Москве было плохо. Вернее, совсем никак. Царские лимоны давно кончились, а новых откуда ж взять? Из южных стран, где есть все, лимонов не привезешь, в черноморских портах засели белые. Собственное оранжерейное хозяйство и Москвы, и Петрограда разрушено, суровую революционную зиму ни одно лимонное деревце не пережило. Продразверстка тоже не выручает, нет у крестьян лимонов, нет, и не было никогда. Послали было в немецкое посольство, так, мол, и так, Ленин умирает, лимона просит. А у немцев месяц назад посла убили, графа Мирбаха. И временно исполняющий обязанности в лимоне отказал. Дашь им лимон, а Ленин возьмет, да и в самом деле умрет. Скажут – отравленный лимон подсунули, и расстреляют. Большевики дипломатическую неприкосновенность не уважают, как с англичанами-то разделались. Конечно, с Англией война, англичане враги, но все-таки нехорошо.

Впрочем, у немцев все равно лимонов не было. Из Берлина в посольство директивы слали, а лимоны – нет. На шестом году войны Германии не до лимонов.

Яков Свердлов очень хотел помочь Ленину. Сидя в кабинете Ленина, за столом Ленина, на стуле Ленина, он чувствовал себя немножко неловко, и ему было важно показать товарищам по партии, что он, Свердлов, только место стережёт и ждёт, не дождётся, когда поправится Ильич. Поэтому он вызвал доверенного человека и прилюдно дал тому горсть бриллиантов с наказом любой ценой и как можно скорее добыть для Ленина лимон, а лучше два или три. Бриллиантов, в отличие от лимонов, от царской власти осталось много. Историк Андрей Буровский даже не верит, что Ленин страдал без лимона при таком-то бриллиантовом изобилии. Зря не верит. Так у нас и бывает: бриллиантов во множестве, таланты растут изобильно, недра богатейшие, чернозёмов на сажень вглубь и безразмерно вширь, милиционеров числом изрядно, а хватишься пустяка – нету!

И доверенный товарищ отправился за лимоном. Был он молодым, честным, энергичным, неглупым и преданным делу революции финским рабочим. Партийная кличка "Снеговик", а родовую фамилию я не назову по просьбе потомков Снеговика, от которых я, собственно, и узнал подробности этой, в общем-то, известной истории.

Снеговик мыслил нешаблонно, потому за лимонами поехал не в южные страны, а в северные. Экстренным поездом из Москвы в Петроград, из Петрограда морем в Стокгольм (по непроверенным источникам – на яхте "Штандарт"), и вот Снеговик в кабинете директора импортно-экспортной компании, господина Карлссона.

– России нужны лимоны! Для Ленина – для финна - шведский язык, как для украинца русский.

– Много ли вам прислать?

– А на все – и Снеговик высыпает из кожаного мешочка бриллианты прямо на директорский стол (Свердлов не поскупился, выделил драгоценности особой крупности: пусть знают, что для Ленина ничего не жалко).

– Э... Бриллианты нужно оценить, обратить в деньги, а уж потом можно будет решить, как, когда и в какие сроки будут поставлены лимоны в Россию. Образец для ознакомления? Извольте, – и Снеговику вручили изящный сундучок, в котором, обернутые восковой бумагой, лежали три дюжины лимонов, а еще бутылка выдержанного коньяка. Видно, тоже образец.

Снеговик спешил, ходить по банкам и ювелирам было недосуг, и он поступил по-революционному: отдал бриллианты просто под расписку, сделав господина Карлссона своим доверенным лицом. Пусть Карлссон сам занимается канцелярщиной, выжидает лучшей на бриллианты цены, подбирает пароход, а ему некогда, в Москве Ильич лимонов просит. В тот же день Снеговик отплыл в Петроград, а там спецпоездом – в Москву и сразу в Кремль. То есть в сам Кремль он добирался не поездом, а в грузовичке, сопровождала его пара латышских стрелков – на всякий случай, но получилось тоже быстро.

Ленин съел лимоны и поправился. Время возобновило свой бег. Армии наступали и отступали, продотряды собирали продразверстку, крестьяне прятались, Яков Свердлов, изгнанный из ленинского кабинета, вдруг заболел и после десятидневных страданий скончался в страшных судорогах (что делать, испанка, да и возраст, тридцать три года, рубежный). Петроград опустел: одни умерли, другие уехали, третьи старались стать невидимыми, и лишь четвертые водили бесовские хороводы. Даже балтийцы голодали – паек урезали, а мешочников с крейсеров не достанешь.

И вот в один прекрасный день революционные матросы увидели, что у кромки льда стоит большой пароход под флагом Красного Креста и сигналит флажками, просит ледокол для проводки в порт. Будет тебе ледокол, жди!

Напрасно капитан заявлял, что выполняет гуманитарную миссию, что везет исключительно продовольствие, и что продовольствие предназначено лично Ленину. Все, привез, можем расписаться в поручении, а Ленину мы все передадим в целости и сохранности, можешь не сомневаться. Печать на бумаги? Пожалуйста, хоть всю обойму!

Пароход от груза освободили в рекордные сроки: каждый экипаж послал своих представителей, стараясь принять максимальное участие в разгрузочных работах. Матросы проявили потрясающий энтузиазм, поразив шведов сноровкой, скоростью и слаженностью действий.

И вот уже на родной палубе, окруженные голодными братишками, матросы вскрывают первый ящик с надписью "Кремль, Ленину". Хм, лимоны. Второй. Мать, лимоны. Пятый. Мать-мать-мать... Десятый. Сотый.

Везде были крупные, сочные, отборные лимоны. Лимоны – и больше ничего.

На следующий день начался Кронштадтский мятеж.

PS

"Ещё не очень давно, после покушения Каплан, по слухам, был правительством послан за границу экстренный поезд за лимонами и ещё чем-то таким для раненого Ленина".

Марк Алданов, "Самоубийство"

Цена верности^{124}

... При восшествии на престол императора Павла к присяге "на непоколебимую навеки верность" привели не только вольных людей, но и крестьянство. Это привело к недоразумениям: крестьяне решили, что грядет освобождение, а император уверовал во всеобщую преданность. Результат известен. Преданность обернулась предательством. Нет, мужики не подвели, другое дело - дворянство, люди чести, голубая кровь.

Так уж повелось на Руси: правителей убивают не чужеземные враги, а ближайшие сподвижники. И что прикажете делать? Окружить себя - кем? Родными и близкими? Петра Третьего убила жена, пусть и руками любовника (или брата любовника, кто их там разберёт), Павла - сын, опять же руками любовника бабушки (хотя и здесь дело мутное). Ублажать сподвижников? Тот же Павел сделал Палена графом. В ответ Пален сделал Павла покойником. Спрятаться за стенами неприступного замка? Но правителя играет окружение, без царедворцев царей не бывает, и замок на одну персону - это тюрьма, в которой провёл детство, отрочество и юность несчастный Иван Антонович, он же Иван Третий, он же Иван Шестой, он же "известный арестант". Потому и приводили людей к присяге: авось, да и подействует. Узнают об измене и, если сами не пресекут, то хоть "слово и дело" крикнут. Или шепнут.

И ведь шептали. Шервуд, братья Гоноропуло - вот они, русские патриоты, помешавшие декабристам. А властители дум, гордость нации... Возьмем хоть известный случай, описанный Алексеем Сергеевичем Сувориным в дневнике за 1887 год:

... разговор скоро перешел на политические преступления вообще и на взрыв в Зимнем дворце в особенности. Обсуждая это событие, Достоевский остановился на странном отношении общества к преступлениям этим. Общество как будто сочувствовало им или, ближе к истине, не знало хорошенько, как к ним относиться.

- Представьте себе, - говорил он, - что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждёт и всё оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: "Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину". Мы это слышим. Представьте себе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что не соразмеряют обстоятельств и своего голоса. Как бы мы с вами поступили? Пошли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому, чтобы он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

- Нет, не пошёл бы...

- И я бы не пошёл. Почему? Ведь это ужас. Это - преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода, набивая папиросы. Я перебрал все причины, которые заставили бы меня это сделать, - причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые мне не позволяли бы это сделать. Эти причины - прямо ничтожные. Просто - боязнь прослыть доносчиком. Я представлял себе, как я приду, как на меня посмотрят, как меня станут расспрашивать, делать очные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напечатают: Достоевский указал на преступников. Разве это мое дело? Это дело полиции. Она на это назначена, она за это деньги получает. Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас все ненормально, оттого все это происходит, и никто не знает, как ему поступить не только в самых трудных обстоятельствах, но и в самых простых...

Вот так. И это говорит Достоевский, утверждавший, что все счастье мира не стоит слезы замученного ребенка (опять же, не сам Достоевский, а литературный персонаж, Иван Карамазов). И Суворин, который в описываемый период был уже вполне благонамеренным господином, издателем "Нового времени", газеты консервативной, быть может, в чем-то реакционной - соглашается. А ведь оба присягу давали.

А что - присяга? Публичная клятва, только и всего. Я сам клялся публично трижды. Первый раз - клятвой юного пионера. Я обещал "горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия". И если первую часть обещания я по мере возможности блюду и поныне, то на вторую духу не хватило и в детстве. Организовать антиправительственную партию или хотя бы тайно бежать в Париж, Лондон или Женеву тогда, в шестидесятые годы... А хоть и семидесятые... Нет, увольте.

Второй присягой была присяга военная: "я всегда готов по приказу советского правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик и, как воин вооруженных сил СССР, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами".

Схрумкали мою Родину - Союз Советских Социалистических Республик, предварительно расчленив на кусочки разного размера (тигр, в основном, состоит из трех частей: передняя часть, задняя часть, а это, товарищи, хвост!) - а я оружие в руки не взял. И оружия-то никакого нет, один зеленый свисток. Старшие командиры, генералы и маршалы меня успокоили: выступать на защиту я имел право только по приказу Советского Правительства, а раз приказа не последовало, то нечего рефлектировать (вместо "рефлектировать" было произнесено более короткое и много более энергичное словцо).

Я и перестал. Одно любопытно: сейчас я числюсь офицером запаса у государства, которому вовсе не присягал.

Третья присяга - это присяга советского врача (никакой клятвы Гиппократа! Гиппократ, между прочим, был рабовладельцем!). Помимо прочего, я клялся "сознавая опасность, которую представляет собой ядерное оружие для человечества, неустанно бороться за мир, за предотвращение ядерной войны".

О том, как я предотвращал ядерную войну, рассказывать не время: государственная, понимаешь, тайна. Результат известен всем: ядерная война не случилась. Кому любопытно, пусть посмотрит фильм про Джеймса Бонда, только наоборот - начнет с конца и закончит началом.

(продолжение будет)

Опоздавший к присяге^{125}

Император Павел сделал дело наполовину: привёл крестьян к присяге. Но вот привести их во дворец, а, главное, создать из них особую крестьянскую гвардию безопасности он не успел. Или не решился. А зря. Крестьянину дворянин - враг, это раз, крестьянину и половинное против дворянина жалование кажется огромным, это два, и крестьян много, это три. Поэтому крестьянин дворянскую измену учует в зародыше, когда ещё сам дворянин не догадается, что он изменник. Будь правой рукой Павла не граф Пален, а Иван-крестьянский сын из вологодских, да не сам-один, а с дружками-товарищами, односельчанами, история пошла бы другим путём. Совсем другим. На виселицу попали бы не декабристы, а тот же Пален с Зубовым (а декабристов не было бы вовсе, как и нашествия Наполеона в Россию).

Достигнутые вершины кажутся плоскими, годика через три, много через пять Иван-крестьянский сын с дружками, глядишь, возмечтали б о большем - тут их и долой, в кандалы, в Сибирь, а на свободное место поставить Петра-крестьянского сына из воронежских, опять же с односельчанами. Можно даже превентивно, не дожидаясь соблазнов. У наших правителей губерний много, крестьян хватит не на одну династию.

Если правитель мудр, от крестьянских сынов он избавляется тоже мудро. Объявляет их врагами народа, агентами вражьих держав или просто космополитам. И тогда Петр будет ненавидеть Ивана искренно, в Сибирь сошлёт радостно - место освободилось!

Важно только поближе к царю быть, чтобы присягнуть на верность прежде других.

А то ведь... "Поручик Лукаш вспомнил, что в то время, когда весь маршевый батальон присягал, бравый солдат Швейк к присяге приведён не был, так как в те дни сидел в дивизионном суде".

Сделаю шаг влево.

В тридцатые годы советские учёные Нина Клюева и Григорий Роскин искали новые подходы к лечению рака. Идея заключалась в том, чтобы изыскать паразита, для которого раковая опухоль милее здоровой ткани. Паразит атакует опухоль, разрушает ее, ну, а потом паразита можно уничтожить химиопрепаратами. И такой паразит был найден - Trypanosoma cruzi! Он вызывает хроническую болезнь, трипаносомоз, но у больных трипаносомозом чрезвычайно редко встречается рак. Клюева и Роскин решили, что причиной тому - определенные, пока неизвестные свойства трипаносомы. В сороковые годы казалось, что лекарство против рака уже появилось. Клюева и Роскин становятся знаменитыми, возглавляют лабораторию со штатом в сто человек, ассигнования отпускаются быстро и щедро, несмотря на военные и послевоенные трудности. Америка проявляет явный интерес к препарату, посол США У. Смит встречается с учёными, предлагает любую помощь. Академик В. В. Парин во время визита в США передает американцам рукопись ещё не вышедшей монографии Клюевой и Роскина, а в придачу - экспериментальный образец противоракового препарата.

Лекарство против рака - мечта не только врачей, а всего человечества. Страна, имеющая монополию на подобное средство, получает и моральное, и материальное преимущество. Во-первых, будем лечить себя и близких. Во-вторых, раком может заболеть и чужеземный правитель, и член семьи правителя, да любой человек. От кого придет спасение? От Союза Советских Социалистических Республик. От его правителя. Правитель СССР станет Спасителем Человечества. Это не атомная бомба, это несравненно лучше - с любой точки зрения. Каждый случай применения лекарства от рака - это победный удар по врагам, но у мировой общественности такой удар будет вызывать только восторг. Союзники-американцы и не думают делиться с Советским Союзом атомными секретами. А советские учёные на блюдечке преподносят Западу важнейшее открытие всех времён и народов. Почему? Зачем? Из желания понравиться?

И Сталин обиделся. И рассердился. Советский Союз дал Клюевой и Роскину всё, что те просили, а они... Наверное, их Запад попутал.

Так началась кампания против преклонения перед Западом. Академик Парин получил двадцать пять лет ("опять двадцать пять" - оттуда?), Клюеву и Роскина прорабатывали на собраниях. Константин Симонов написал поучительно-разоблачительную пьесу "Чужая тень", Сталин пьесу поправил (буквально, предложил изменения в тексте, которые Симонов, разумеется, принял), и "Чужая тень" получила Сталинскую премию.

И для героя пьесы, и для реальных Клюевой и Роскина дело кончилось вполне терпимо. Выговор, он и есть выговор, у кого их, выговоров, не было. Это не каторга. Они продолжили работу, но уже в режиме строгой секретности.

Впрочем, сейчас я о другом. Об измене Родине.

Возможна ли такая измена в принципе? Возможно ли изменить всемирному закону тяготения? Или Родина есть синоним государства, а государство есть синоним правящего клана?

(ещё не конец)

Власть и магия^{126}

Правители желают жить долго. Эта доминанта присутствует и у вождя людоедского племени, и у монарха Средневековья, и у пожизненного Отца Нации двадцать первого века. Ради долголетия – собственного долголетия – государь не жалеет ни денег, ни людей, ни неодушевленных ресурсов. Единственное, чем он не поступится, это властью, но это и понятно.

И потому (возвращаясь к теме) противораковое средство круцин (по имени паразита), оно же препарат КР (по имени создателей Клюевой и Роскина) попало в список приоритетных программ.

Нужно сказать, что круцин – не первое и не последнее противораковое средство, на которое клюнули трезвые и проницательные умы. Из письма Антона Павловича Чехова Алексею Сергеевичу Суворину от 11 января 1897 года:

"Кстати по медицинской части. Найдено средство от рака. Вот уже почти год, как с легкой руки русского врача Денисенко пробуют сок чистотела, или бородавника (chelidonium), и приходится теперь читать о поразительных результатах. Рак болезнь тяжкая, невыносимая, смерть от него – страдальческая; можете же судить, как человеку, посвященному в тайны эскулапии, приятно читать об этих результатах".

Увы, метод Денисенко ныне прочно забыт. Круцин же разрабатывали и после смерти Сталина, препарат прошел необходимые испытания и приказом министерства здравоохранения СССР в тысяча девятьсот шестьдесят первом году был рекомендован для клинического применения. Около десятилетия круцин использовали при различных формах рака, отзывы были противоречивые, от восторженных до скептических, но затем препарат исключили из номенклатуры лекарственных средств и сняли с производства.

Круцин – лишь эпизод. Многого ждали от института экспериментальной медицины, от иных, порой весьма таинственных учреждений. Под многим я подразумеваю физическое бессмертие или, по крайней мере, существенное продление активного периода жизни. "Лет до ста расти нам без старости!" – это не мечта, это социальный заказ.

Здесь я выхожу из-за письменного стола, делаю прыжок на месте и передаю клавиатуру моему alter ego, исследователю Соломону Нафферту, автору многочисленных трудов в области криптоистории.

Вернёмся к царям

Царю менять окружение необходимо, это трюизм. Любой, кто находится слишком долго рядом с троном (или с ядерным чемоданчиком), может впасть в искушение на этот трон забраться. Или его в искушение введут, убедив, что нынешний царь ни пурпура, ни горностаев не достоин, "тому в истории мы тьму примеров слышим". Профилактическая ротация "из грязи в князи и обратно в прах" кажется гарантией благополучия, долговременности правления.

Дзержинский, Менжинский, Ягода, Ежов, Берия, Абакумов, сколько их сменилось при одном-то государе. Но... Увы, всегда есть "но". Но если есть золотое правило механики, существует и золотое правило политики. Вот оно (внимание, первая публикация!): "Выигрываешь в преданности, проигрываешь в профессионализме". Взятый из грязи охранник верен царю целиком и полностью, весь смысл его жизни заключён в принципале. Но умения порой не хватает. Мало разорвать горло врагу, нужно врага ещё и распознать. Бояре – ладно, бояр можно на Соловки упечь чохом, по факту происхождения. Но как распознать врага в своём же брате пролетарии? Недостаток качества восполняется количеством, лес переводится на щепки, работа кипит, но чем больше сажаешь, тем больше вырастает. Да что охранники... Никого не удивляет ситуация, когда министром сельского хозяйства становится врач, министром здравоохранения – экономист, а экономике то клизму ставят, то кровопускание делают (и хорошо ещё, если не в один день).

Профессионал – иное. Профессионал знает, что и без государя он может жить-поживать и добра наживать. Что хуже, он может и сам захотеть уйти в государи.

Гений поэта проявляется не в том, что у него рождаются особо звучные рифмы. Важно другое: поэт видит будущее. Поскольку очевидным это становится спустя десятилетия, а то и века, прижизненные дифирамбы поэту имярек в глазах потомков стоят немного. А вот слава посмертная... Поэт, разумеется, предпочтет прижизненный хлеб посмертной бронзе, но это уж как получится.

Итак, явление гения:

Владимир Семенович Высоцкий явно предвидел и распад страны, и роль госбезопасности в процессе становления новой реальности. Вот что бывает, когда доверяешь профессионалам!

Поэтому на ключевые должности ставятся не профессионалы, а верные и преданные люди. Ну их, профессионалов. В конце концов, зачем министру здравоохранения быть врачом? "Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет". И не думайте, что дело поправляется на местах: зачастую не только в министерстве, но и в больницах главные врачи теперь большие экономисты...

(прервусь на что-нибудь веселое)

Вчерашняя свежесть^{127}

Феномен взаимопроникновения товарно-денежных отношений различных культур, о котором часто и охотно пишут и говорят, в реальности ещё не достиг тех высот, на которые претендует. Положим, очередная версия Windows или очередной томик Гарри Поттера доступны практически каждому, готовому заплатить назначенную сумму, и это радует. Если глобализацию измерять в поттерах, то Россия смотрится вполне на уровне: в Нью-Йорке, Париже и Гвазде на полках книжных магазинах наблюдается полное равенство чародеев из провинциальной школы (увы, очередной книжный магазин нашего города близок к разорению и банкротству. Похоже, это судьба. Сначала исчезли керосиновые лавки, теперь пришла очередь лавок книжных). С iPad'ами уже хуже, хочешь купить – плати втрое (и не уговаривайте, устройство, не позволяющее писать со скоростью ста слов в минуту, ладно, пятидесяти, меня не интересует). Это уже не глобализм, а элементарная экономика дефицита, которой мы вволю нахлебались в семидесятые-восьмидесятые годы, отдавая по две зарплаты за хлопчатобумажные штанишки синего цвета. А если мерить глобализацию во фрицах, дела печальны. Почему во фрицах? Кто о чем, а я о шахматах. "Фриц" - лицо компании ChessBase , специализирующейся на шахматных e-продуктах. Чемпионы мира сражались с "Фрицами", проверяя на деле хвалёное немецкое качество. Хвалили не зря, хотя сейчас существуют программы и посильнее, да и ChessBase ориентируется не на паспорт, а на качество продукта, выпуская множество программ самых различных авторов.

В России локализацией программ от ChessBase занимаются две фирмы. Десять дней назад я послал им письма, мол, так и так, собираюсь писать о шахматных программах. Ваша фирма выпускает локализованную версию программы "Shredder 10" ("Fritz 10"). Меня интересует, почему вы отстаете на две версии, т.к. достаточно давно вышла версия "Deep Shredder 12" (а недавно "Deep Fritz 12"). С чем связано подобное отставание?

Ответа не получил. Возможно, им не интересен я. Или они уже и забыли, что занимаются локализацией шахматных программ. Или просто нечего ответить.

Тут ведь в чем суть? Шахматные программы не только игрушки, они имеют и прикладное значение, пусть только в шахматном мире. Ведущие гроссмейстеры и амбициозные мастера спорта с компьютерной помощью изучают дебюты с дотошностью, не снившейся корифеям середины прошлого века. Компьютеры работают сутками непрерывно, анализируя тот или иной вариант, а гроссмейстеры, даже кочующие с турнира на турнир, связываются с домашней лабораторией с дорожных нетбуков, внося коррективы в свой репертуар прямо по ходу турнира (но не партии, разумеется). В существующей ситуации "сила" шахматной программы играет важнейшую роль. Разница между "Fritz 10" и "Fritz 12" весьма существенна. Разрыв увеличивает коротенькое слово Deep, означающее, что программа использует многопроцессорность системы. Такие программы от ChessBase на нашем рынке не появлялись вовсе. И получается, что люди, ориентированные на локализованный продукт, оказываются в проигрыше, ещё не выйдя на старт.

Тоже мне, проблема, скажет иной шахматист. Гроссмейстер, он ведь полжизни проводит за рубежами нашей страны, там и купит, что захочет.

В общем, так и происходит. Но тогда давайте признаем, что глобализация у нас второй, а то и третьей свежести. Донашиваем устаревшее, обносочки. Выехать за границу и купить нужный продукт можно было и в девятнадцатом веке. Заказать по почте? Знаете вы, что такое российская почта? О, вы не знаете российской почты! Да и Сбербанк наш того... не всем внушает.

И потом, шахматными исследованиями занимаются не только профессионалы-гроссмейстеры, но и перворазрядники. Анализы Василия Лебедева пользуются успехом среди гроссмейстеров, а гроссмейстеры – люди сложные, за красивые глаза хвалить не будут.

В конкретном случае, в шахматном, есть три выхода. Шахматные бесплатные программы давно идут на равных с программами коммерческими – это раз (пример - Stockfish 1.7.1). Два – сбегать за угол, где робингуды раздают скопированное даром (и стать соучастником). И три – уповать, что рано или поздно умельцы с российским паспортом создадут гиганта шахматной мысли, отца компьютерной демократии. В последнее как-то не верится. Успех Михаила Моисеевича Ботвинника, много лет занимавшегося созданием отечественного кибергения, получавшего очень приличное по тем временам финансирование (миллионы советских рублей), повторить вряд ли удастся.

А – нужно. Потому что и при глобализации равны все, но некоторые равнее других.

И эти некоторые – увы, не мы...

Способ существования^{128}

Пухлые тома в шестьсот, семьсот, восемьсот страниц с одной стороны обещают долгие часы приятного времяпрепровождения, с другой заставляют усомниться в доброкачественности текста. Писать много и хорошо дано единицам, много и сносно - десяткам, но авторов-то сотни, тысячи! Откуда они берут идеи, сюжеты, мысли, да просто слова, чтобы заполнить уже даже не кирпич, а целую панель литпродукции? Поневоле начнешь думать, что есть некая текстотворительная программа, распространяемая согласно спискам, утвержденным Сами Знаете Кем. Действительно, три-четыре романа в год - это ещё скромно, а вот дюжина ("Дюжина кирпичей в спину словесности") - уже солидно, достойно, основательно. С другой стороны, золотое правило действует и тут: выигрываешь в объёме, проигрываешь в прочности. Спустя самое непродолжительное время гипсокартонные романы рассыпаются в труху. Труха, однако же, не выбрасывается, это и расточительно, и для природы вредно, а подвергается переработке и пускается в дело заново, с новым автором на обложке. Литературный конвейер появился едва ли не раньше автомобильного, а литературный кругооборот произведений раньше термина recycling, наверное.

Но знатоки и ценители работы штучной не унывают: книги многоразовые все ещё существуют. И новые пишутся, и прежних изрядно.

Конечно, скажет иной критик (все мы, люди читающие, немножечко критики), раньше писать было одно удовольствие, особенно если ты - владелец крепкого имения, тысячи крепостных душ, и потому имеешь состояние независимое и вполне устойчивое. Вот как Иван Сергеевич Тургенев, который не вымучивал из себя семьсот страниц, а писал, как писалось. Ещё и вычеркивал. В результате его opus magnum, роман "Отцы и дети" - книжечка тоненькая, едва ли в двести страниц. А всё живет, не рассыпается, не становится пусть благородной, но руиной. Конфликт поколений - штука постоянная, возобновляется в каждом человеке, и потому роман устареть не может в принципе.

Тем более что конфликт поколений не составляет главной идеи. В книге есть и отцы, и дети, есть и конфликт между ними, но это лишь частный случай жизни вообще.

Хороший роман - как закон природы. Он существует сам по себе, независимо от нашего сознания, покуда не приходит подготовленный ум и не извлекает его из первобытного моря на всеобщее обозрение - нате, смотрите, имеющие очи!

Тургенев, пожалуй, для подобного извлечения был подготовлен, как ни один российский писатель девятнадцатого века, не говоря уж о веках последующих. У него было все необходимое: финансовая независимость, досуг, образование, учёная степень (магистр философии), многоязычность, возможность не просто путешествовать, а неспешно жить в любой стороне, широта взглядов, почёрпнутая не из книг, а из собственных наблюдений. Но мало ли блестящих, но бесплодных умов видели мир, и видел мир?

Год тысяча восемьсот шестьдесят первый. Тургеневу за сорок, не то, чтобы старость, но рядышком. Отношения с мадам Виардо расстроились. Отношения с "Современником" расстроились навсегда. Только-только удалось избежать дуэли с Толстым - из-за повода ничтожного настолько, что случись она, дуэль, и современники, и потомки остались бы в недоумении, гадая, нет ли тут английского следа и масонской интриги.

Что в активе? Дочь, которую он не знает, и знать не особенно хочет? Тексты, объявленные "несовременными"? Скучно и одиноко. Друзья? Фет прокладывает путь к потомственному дворянству, кто-то пьёт, кто-то охотится, кто-то строит карьеру. Конечно, дело найдётся. Нужно приспосабливаться к новым условиям, устраивать хозяйство на основе вольнонаемного труда.

А зачем? Ради передовых идей? Прогресса?

Да ну их всех!

И Тургенев пишет роман.

Отцы - это, конечно же, он. И возраст Кирсанова-pere, и образ мыслей, и судьба - всё сходится если не до четвертого знака после запятой, то достаточно близко. Но и Аркаша Кирсанов тоже он. Не так и трудно описывать мысли и чувства молодого человека, если обладаешь верным глазом и хорошей памятью. Разница, разумеется, существует, но несходство между индивидуумами сегодняшнего дня ничуть не меньше, нежели разница между человеком шестидесятых годов и годов сороковых. Временные отличия у Тургенева играют роль важную, но не главную.

Главная же мысль в том, что все люди, неважно, отцы они или нет, настолько разные, что понять друг друга не может никто и никогда. А если и может, то не хочет. Человек обречён на одиночество, просто вдумчивые натуры это замечают и переживают, а натуры легкомысленные довольствуются скольжением по поверхности и потому счастливы.

Принято считать, что наряду с эталоном "сердитого молодого человека" шестидесятых годов, Тургенев показывает людей никчемных, не способных понять глубину идей Базарова, довольствующихся лишь повторением фраз, которые в их исполнении выхолащиваются, становятся трескучими, пустыми.

А вдруг - нет? Вдруг фразы трескучи и никчемны изначально?

Карикатурность Кукшиной, провинциальной emancipee, не перечеркивает основного: Кукшина счастлива и довольна. Да, она почитывает "Московские ведомости", к месту и не к месту говорит о женском вопросе, о школах, о химии - но вполне может обойтись и без умных разговоров. У Базарова идеи ниспровержения мира, у Кукшиной - шампанское к столу.

Воля ваша, а шампанское - довод внушительный.

(будет продолжение)

Существование способа^{129}

Обыкновенные литературные герои и жизнь вели обыкновенную литературную – женились, стрелялись, богатели или нищали, путешествовали или сражались, в общем, занимались тем, чем не прочь заняться и читатель, но за неимением досуга, богатства, авантюрной жилки или иных обстоятельств – не может. Действительно, хорошо бы, как тот гасконский дворянин, спасти честь французского двора, да где я, а где подвески королевы...

Но с середины девятнадцатого века героя, по крайней мере, в отечественной словесности, вытеснила идея. Личные и деловые качества перестали приниматься в расчёт, важно было лишь знамя, под которым шагал по страницам главный действующий персонаж, который мог героем быть, а мог и не быть, совершая поступки, не всегда благородные с точки зрения идеалов существующих, зато определенно соответствующие идеалам будущего. Антигерой, ясное дело, совершал или не совершал что-либо, будущим идеалам никак невместное.

Хотя зачастую и поступков-то никаких не было – с точки зрения любителя "Трех Мушкетёров" или "Квентина Дорварда". Герой не сражался, не влюблялся, он нёс идеи в массы. Как? Проповедовал и спорил, подвергая осмеянию нынешние порядки и обещая нечто замечательное потом, в будущем, если все дружно, гуськом пойдут за ним по начертанному незнаемо кем пути.

Тургенев сомневался в том, что путь ко всеобщему счастью известен кому-либо вообще. Да и есть ли оно, всеобщее счастье, когда и одному-то человеку, и образованному, и родовитому, и состоятельному оно никак не дается в руки? То есть делать-то что-то нужно, нельзя же всю жизнь ходить на охоту, и даже можно погадать, что именно нужно делать. Чего нельзя, так это утверждать, что путь к счастью определён наверное, и что все, идущие другим путём, есть люди глупые, бесчестные и отсталые. Собственно, это и было причиной взаимного охлаждения между Тургеневым и "Современником". Журнал, который есть метаорганизм, а не просто совокупность людей, его создающих, стремился всех отправить по рельсам, в крайнем случае, по благоустроенному шоссе. Население садится в вагоны согласно купленным билетам (цена билета – жизнь) и смотрит в окна, восхищаясь проплывающими мимо пейзажами, а знающие люди, когда нужно, поднимут давление в котле, кого нужно – бросят в топку. Тургенев же считал, что никакой магистрали, ведущей прямиком в будущее, нет и быть не может, идти туда придётся девственным лесом или нехоженой степью, и лишь много позже образуются тропинки, а там, ещё позже, уже обживясь, можно затеять и постройку чугунки – зная и направление, и овраги, и горы, что преграждают путь.

Герои излюбленных авторов "Современника" любят говорить. Разговоры и есть их способ существования. Вне разговоров их пребывание на страницах романа теряет смысл – как и сам роман, между прочим. Поэтому автор, чтобы укрепить героя (и роман!), наделяет его даром необыкновенного красноречия, или, по крайней мере, утверждает, что такой-то в споре непобедим.

Вот и Тургенев придал Базарову атрибут непобедимости в споре. Фразой, максимум тремя-четырьмя фразами Базаров разбивает оппонентов в пух и прах. Он с виду и спорить-то не хочет, поскольку не видит себе равных, но опять же, уберите споры из "Отцов и детей", что останется от героя?

И тут по воле автора все остальные персонажи "Отцов и детей" попадают в ловушку: ввязываются в спор, стремятся во что бы то ни стало победить Базарова в словесном поединке. Или, если речь идет об "учениках" Базарова, доказать ему свою преданность.

Но зачем? Зачем провинциальному льву Павлу Петровичу Кирсанову что-то доказывать студенту Базарову? Показать, кто в уезде альфа? Найти истину?

Ну да, в споре рождается истина, с Сократом не поспоришь (вот и каламбур родился). Но вдруг в споре рождается ложь? Или сапоги всмятку? Если спор есть только способ существования для личностей, особенно преуспевших именно в словесных состязаниях? И чтобы сам этот способ превращения человека обыкновенного в человека-альфу существовал, необходимо создать атмосферу, в которой спорить так же необходимо, как плавать по морю.

Вот партийная литература её и создавала, атмосферу. Одних возносила на вершину пирамиды, других затягивала, как затягивает привычка к морфию, третьих просто превращала в винтики, нерассуждающие элементы непонятной машины.

Усмехнись Павел Кирсанов и только, что оставалось бы делать Базарову? Показывать Аркаше превосходство над Кукшиной? А та в Гейдельберг собирается, уедет, и шампанское с собой увезёт. Финита. Герру Ситникову перейдет папашино дело, да и Аркаша Кирсанов через год-другой остепенится и станет успешным лендлордом. А что Базаров вне спора?

Вот я показываю вам полотно, на котором изображен черный квадрат. Мне же отвечают, что это – белый круг.

О чём я буду спорить? Что доказывать? До хрипоты кричать "черный квадрат", до глухоты слышать "белый круг", чтобы потом, изнурившись донельзя, пойти на компромисс, мол, истина посредине, и на самом деле это шестиугольник в крапинку?

Нет, увольте. Человек проигрывает не в процессе спора, а в момент вступления в спор. Когда Александр Сергеевич Пушкин спрашивал жену, не мешают ли ей его горячие споры с друзьями, Наталья Николаевна мило отвечала "говорите, я всё равно не слушаю", чем приводила спорщиков в совершенное отчаяние. Тратить жизнь на то, чтобы доказать нетождественность Ивана Грозного Чингисхану, Атилле и Иосифу Сталину? Сейчас, все брошу и побегу! Противной стороне не нужны доказательства. Ей нужно чужое время, чужие силы, чужая страсть, чужой гнев и чужая досада, всё это питает и надувает мастеров спора.

Тургенев от публичной полемики уклонился, как не наскакивали на прозаика Добролюбов и Чернышевский. Писал романы, и всё. Если кто-то понял не так – что ж, не беда. Возможно, неясно написано. Возможно, неясно прочитано. Значит, писать нужно яснее, а остальное – забота читающего.

В крайнем случае, можно махнуть на все рукой и уехать в Париж. Расстояние помогает оценить масштаб и споров, и спорщиков.

А Базарову – базарово. Пусть.

О кроликах^{130}

Люблю смотреть парады. Сидишь себе за праздничным столом, пьешь чай, кушаешь тортик, а на голубом (скорее сером) экране по Красной площади маршируют лучшие солдаты мира. Морская пехота, десантники, дважды краснознаменная, трижды гвардейская... Танки, самоходные орудия, зенитные установки, и кульминация – войска стратегического назначения, огромные ракеты, внушающие врагам ужас, а нам – уверенность в завтрашнем дне. Пусть близорукие пацифисты ворчат и поминают Фрейда, мы-то знаем: в ракетах наша сила!

А вот химические войска на парадах представлены скромно. Скажут, мол, идет химическая защита, и всё. Ни о славном боевом пути не поведают, ни ветерана-химика, полного кавалера ордена Славы, героя Советского Союза не покажут. Обидно, а другой стороны понятно: трудно стать героем химической защиты, если не было химического нападения.

А что химики способны исключительно защищаться, подразумевалось априори, ведь все эти парады я смотрел (иногда только слушал по ламповому радиоприемнику "Балтика") давненько, когда и солнце светило ярче, и ракеты вызревали крупнее, и сугубо мирный характер наших бронепоездов не вызывал никакого сомнения. Это американская военщина поливала дефолиантами мирные вьетнамские джунгли, наши же солдаты поливали только чистой водой и только цветочные клумбы, благоухавшие в приказарменном пространстве.

Солнечное затмение одиннадцатого июля тысяча девятьсот девяносто первого года и последующее за ним смятение умов сказалось и на отношении к химическим войскам. Оказывается, они умеют не только защищаться, но и нападать! Собственно фактов активных боевых действий доблестных химиков у нас немного, но все же – воюют умением, а не числом. Было оно, умение, есть ли? В империалистическую войну, осенью шестнадцатого года, наши войска пускали газы на вражеские позиции, но особого успеха не добились, напротив – то ветер вдруг погонит газ обратно, то шланги прохудятся, то защитные маски не подвезут, в общем, не вытанцовывалась химия. В тысяча девятьсот двадцать первом году славный Тухачевский выкуривал газом повстанцев:

Гринпис рыдает: сколько же белочек, зайчиков и лисичек пали жертвой гражданской войны. А люди... Что люди? Вот другой приказ того времени, к химии отношения не имеющий:

Кстати, в Воронеже есть улица Антонова-Овсеенко. И расстреливают, и вешают, и газами травят, а народ в ответ благодарит и кланяется. "Загадочный рюсски душа!"

После Рапалльского договора Германия строит завод отравляющих веществ на территории России, в поселке Иващенково, он же Троцк, а ныне Чапаевск. Впрочем, может и не строит, и вообще, не было у нас никаких газов, Советский Союз свято соблюдал подписанную Женевскую конвенцию. То, что понадобилось сооружать заводы по утилизации отравляющих веществ, включая завод в том же Чапаевске – просто загадка природы. Как можно уничтожать то, чего и не было никогда? Или всё-таки было, но об этом стесняются говорить? Почему? Водородной бомбой гордимся, а газ АЗ ("Алая Заря", название, само собой, выдуманное) прячем, как шестиклассница антигонорейные таблетки.

И с заводами-утилизаторами дело не вполне ясное. Работают они, нет? План выполняют? Налево газы не продают? Дату полной ликвидации Того, Чего Нет, назначали на две тысячи девятый год, теперь перенесли на двенадцатый год (кажется, в двенадцатом году у нас ещё какое-то мероприятие запланировано?), но меня более смущает другое. Где-нибудь в Незнамовской Губернии хранятся баллоны, снаряды и бомбы, начиненные всякими ипритами, люизитами и прочими ви-газами. И хранятся они аж со времен Первой Мировой войны. Или Второй, что тоже давненько. Да хоть и с шестьдесят восьмого года. Поди, проржавели бочки и баллоны. Как их везти хоть в бывший Троцк, хоть в будущий? По железной дороге? Автофургонами? Растрясет ведь в пути...

История отравляющего оружия темна и беспросветна. Почему во время второй мировой войны на поле боя не применяли зарин? Гибель ста тридцати заложников на Дубровке – это просчет или допустимые потери? И хотят ли потери, чтобы их кто-то допускал? И каковы фамилии, имена и отчества допускателей?

Помню двух кроликов. Их принес на занятие лаборант, принес и поставил на стол. Преподаватель в форме одному кролику, белому, ввел раствор сульфата атропина, а другому, серому, не ввел. Спустя двадцать минут каждый кролик получил внутрибрюшинно свою дозу "Алой Зари". Серый кролик пару минут побился в судорогах и умер. Белый, атропинизированный, смотрел на нас искоса и только ушами шевелил. Минут сорок шевелил, а скончался лишь к концу учебной пары.

Вот я и думаю, в какие кролики меня (и не только меня) зачислят: в белые или в серые?

Самостоятельный поступок^{131}

На днях я совершил самостоятельный поступок. Ничего особенного, в один ряд с признанием культурной автономии Гвазды островом Незнамогдемском не поставишь, но всё же. Купил посудомойную жидкость, но не ту, которой пользовался десять лет кряду, а другую. Купил и купил, кажется, о чем тут говорить, тем более – писать. Добро бы обзавелся посудомойной машиной со встроенным коммуникатором, или коммуникатором с функцией посудомойной машины, тогда...

Но посудомойная машина и на кухню мою не влезет, и семья моя невелика, пару-тройку тарелок можно руками обработать. Есть, конечно, прогрессисты-профессионалы, у них для открывания консервов один гаджет, хлеб порезать – другой, сахар в чае размешать – третий, яйцо всмятку сварить – четвертый, вкрутую – пятый, но я до подобных высот пока не добрался. К тому же перебои с электричеством случаются. Сейчас-то ничего, а будь я человек гаджетный (если есть бюджетники, то есть и гаджетники), то сидел бы с немытой посудой перед закупоренной банкой шпрот, прихлёбывая несладкий чай.

Нет, где можно обойтись без прогресса, стараюсь обойтись.

Проба нового посудомойного средства подтвердила то, в чем я был уверен априорно: все они одинаковы. Действительно, Особо Мощная Формула Очистки Посуды От Всего – зачем она, даже если допустить, что подобное свойство есть истина? Основной недостаток всех посудомойных растворов заключается в том, что они не обладают последействием. После каждой трапезы посуду необходимо мыть наново, какое бы крутое средство не применялось. А чтобы от окрошки или картофельного пюре посуда покрылась дюймовым слоем жирного полония – это вряд ли. Достаточно обыкновенной воды и несколько миллиграммов банального ПАВ, чтобы довести поверхность тарелки до приемлемых кондиций, остальное – от лукавого.

Но вся беда в том, что я и прежде прекрасно сознавал сомнительность преимуществ дорогого посудомоя перед дешёвым, а всё равно брал дорогой. Что, сейчас, наконец, поумнел? Оно бы и хорошо, лучше поздно, чем посмертно, но чувствую, что причина моего поступка иная, не имеющая никакого отношения ни к моему уму, ни к моей воле.

Старое дорогое средство перестали рекламировать, только и всего! И в отсутствии мудрых указаний рекламы, взявшей на себя роль кормчего, я и стал думать. Не раньше!

Большая часть людей внушаема. Тверди им, что сережка в ноздре – это круто, тверди упорно, часто, настойчиво, и считай, дело сделано, можно открывать ноздревые салоны и закупать тонны сверкающей бижутерии. Думаю, что при достаточной настойчивости (которая, понятно, требует средств, и средств немалых) можно убедить миллионы людей, что ампутировать мизинец – тоже круто. Да что мизинец: скопцы успешно пропагандировали иссечение куда более важных органов. Дар ли внушения у них был, или ещё что, но даже тюремное заключение не являлось преградой для агитации и пропаганды скопчества. Известны случаи, когда арестант убеждал принять «малую печать» своих тюремщиков – и не одного-двух, а дюжину. Почти всех.

Но это вершины манипуляции сознанием, товар штучный, а потому доступный не каждому. А хорошо бы послать такого скопца в Давос, на встречу Большой Восьмерки... Да хотя бы в нашу Думу!

Увы, скопец ныне пошел мелкий. А если крупный, то настолько умный – не подступишься. Даже не узнаешь, что скопец. Может их там, в Думе, как собак окрест свалки.

Но что это я все о скопцах, да скопцах? Верно, вчера оперу слушал, вот и навеяло...

Если нельзя взять качеством, стоит нажать на количество. Оно надежнее. Качество то ли есть, то ли нет, а количество всегда посчитать можно. Неважно, какие актеры участвуют в рекламе, какие тексты они произносят. Главное, как часто реклама встает перед глазами. Самый прекрасный оскароносец проиграет Лене Голубкову, если последний будет являться сто раз на дню, а оскароносец – раз в сто дней. Да что оскароносец... Когда считались местами, какая власть первая, какая вторая, какая шестая – то лукавили. Власть у нас одна, имя ей – реклама. Если с утра до ночи твердить, что жить стало лучше, жить стало веселее – большинство поверит. Повторенье – мать внушенья. Если, наоборот, кричать, что всё пропало, так больше жить нельзя, нужно срочно нажитое отдать дяде, а самому начать новую жизнь с нуля – и этому поверит общественно значимая часть населения.

После утоления физиологического минимума уже неважно, как вы живете. Важно, как вам рекламируют вашу жизнь. Пейте томатный сок! Летайте самолетами "Аэрофлота"! Голосуйте за нерушимый блок партийцев и беспартийцев!

Пили. Летали. Голосовали. И ничего, были довольны. Если реклама отличная, человек счастлив и в ЖБТ (жилище барачного типа), если нет, ему и в пентхаузе тошно. Самый тоскливый фильм реклама превращает в шедевр, большую ножку делает маленькой, мошенника объявляет гением, преступника – героем. И наоборот. Книгу не читал, но скажу – дерьмо! Американцев видел только на экране, но знаю – злобные корыстные идиоты!

Реклама – соль прогресса. Не будь рекламы, люди до сих пор вместо йогурта пили бы простоквашу.

Другое дело, что соли нужно в меру. В застенках порой пытают селедкой: дают соленую рыбину, а то и две, а воды не дают. Человек вроде и чувствует подвох, а все равно ест. А потом приходит час расплаты. Подписывается все, что предложат. На Ленина покушался он, атомными секретами торговал тоже он, а уж Стабфонд умыкнул – это, гражданин начальник, между щами, для тренировки пальцев. И что мило: ни синяков, ни выбитых зубов, все чисто, тихо, гуманно. Правда, для такой пытки нужно, как минимум, иметь селёдку, но на худой конец её заменят рыбные палочки.

Они и микробов убивают!

Срок годности^{132}

На последней странице книги, там, где публикуют выходные данные, я прочитал: "санитарно-эпидемиологическое заключение № 77.99.02.953.Д.000577.02.04 от 03.02.2004 г."

Прочитал – и почувствовал себя в мире Брэдбери. Нервно оглянулся: не подкрадывается ли ко мне Механический Пес.

Нет. Только Афочка.

Я, разумеется, понимаю, что книгоиздательство – дело ответственное и на самотек пущено быть никак не может. То краской ядовитой страницы пропитают, прецеденты имеются, то шрифт подберут такой, что прочитаешь и ослепнешь, то поля недостаточно узкие оставят – да мало ли уловок, которыми, дай волю, воспользуются вредители, враги народа, кулаки и недобитые белогвардейцы. Помню, какие книги встречались в ранние девяностые: не успеешь прочитать – рассыпалась. А шрифт: буква на букве сидит, интерлиньяж мизерный, кегль берилупный. Оно, положим, и сейчас попадается что-нибудь вроде "Вся Чарская в одном томе", но все же спокойнее знать, что книга прошла экспертизу специалистов и здоровью повредить не сможет. А то ведь, неровен час, один прочитает книгу, другой, третий – и разразится эпидемия с непредсказуемыми последствиями. Но если эпидемиологи дают "добро" – любимый город может спать спокойно.

Но кое-что коллеги из санитарно-эпидемиологической службы не доглядели.

Срок годности!

Арбузы и яйца, крупа и макароны, шампуни и кремы, колбаса и пиво – все имеет срок годности. А печатная продукция – нет. Смешно! Смешно и близоруко!

Прежде, рассказывали родители, придешь в школу, сядешь за парту, а учительница и скажет: раскройте учебник на странице тридцать пять и вымарайте портреты врагов народа Анфертьева, Нефдотьева и Ошеверова, а также все упоминания о них в тексте. Вот и вымарывали, старались, даже языки от напряжения высовывали. Ведь вымарать следовало так, чтобы не задеть другие портреты, а пуще – двух вечнобессмертных, Владимира и Иосифа. Так урок и проходил. А на следующий урок, глядишь, опять кого-нибудь вымарывать задавали. Потом пришел черед Иосифа, вымарывание обрело общенародный размах – города, каналы, памятники. Один Владимир стоял неколебимо, но сколь веревочке не виться...

Так вот, срок годности на книги отчасти исправит сложившуюся традицию вымарывания. Книги будут выбрасывать, сжигать или просто пускать под нож не из идеологических соображений, что и не всегда удобно, особенно перед другими державами, и затратно, сколько ж контролёров нужно. Нет, узнав, что просроченная книга опасна для здоровья, сам книговладелец отнесет её в пункт приема токсичных отходов. Ещё и деньги за утилизацию заплатит. Иначе, как понимаете, на него наложат штраф, и вовсе не тайная полиция, а работники санитарно-эпидемиологических служб, что, опять же, в плане престижа страны предпочтительнее.

А то вдруг кто-нибудь со слабым иммунитетом возьмет и вычитает в просроченных книгах что-нибудь крайне нездоровое. Мол, недра есть общенародное достояние, тиранов следует свергать и всё такое. Прочитает и заразится. Начнет тайные общества создавать, народ баламутить, бомбистов готовить. Конечно, у нас тиранов нет и быть не может, нефть тоже вот-вот кончится, чего затеваться, а все-таки лучше бы потенциальные источники эпидемии подвергнуть профилактической дезинфекции.

Тут и неполитическая составляющая велика: как заставить человека купить товар, в данном случае книгу, если у него этих книг дома целая полка? Но если сказать, что твои книги, брат, того, протухли, слышишь, какой дух от них тяжелый – он их выбросит и сразу же побежит за новыми, свежими, полезными.

"У вас какое издание "Каштанки"? Ах, восемьдесят первого года? И как вы не боитесь держать дома подобную рухлядь? Я вот недавно купила свеженький, только из типографии, томик – прелесть! Или у вас, извините, денег нет? Сегодня книга старая, завтра машину не обновили, послезавтра мобильник не поменяли – так в нищету и впадают... А нищета – штука в эпидемиологическом отношении опасная. Можно заразиться. Прощайте, с вами мы впредь незнакомы, и пусть ваш Ваня не звонит моей Мане!"

Закон о сроках годности печатной продукции и полиграфическую отрасль поддержит, и книготорговлю, и людям пишущим кое-что перепадет. Всё практично, всё гигиенично, и не нужно никаких Механических Псов.

Хватит и обыкновенных.

Сокровища Нации^{133}

Насколько духовные ценности неувядаемы? Как проверить, сохраняет ли свои качества то, что вызывало восхищение двести, сто или хотя бы пятьдесят лет назад? Говорить о непреходящем значении Великой Русской Литературы можно долго, вдохновенно, стихами и прозой, с руладами и без, но насколько это непреходящее значение соответствует действительному положению вещей, причем положению не абстрактному, рассчитанному статистиками по одним лишь им известным критериям, а тому, с которым каждый сталкивается ежедневно?

Фейербах учил: "Те сомнения, которых не разрешает теория, разрешит тебе практика". Не будем верить и Фейербаху, мало ли что было верно в девятнадцатом веке. Давайте просто зайдём в книжный магазин, посмотрим на полки, а ещё лучше - спросим, на что народ тратит свои кровные - на Белинского и Гоголя, или на того же глупого милорда? Если нет поблизости магазина, или идти не хочется, или при виде продавца-консультанта вдруг робость нападает, можно просто набрать в поисковике "Рейтинг книжных продаж", посмотреть и убедиться: лидируют по-прежнему милорды с маркграфинями, причём с изрядным отрывом от Гоголя. Белинский же, похоже, просто сошёл с дистанции и теперь сидит на скамеечке, неодобрительно поглядывая на праздношатающихся обывателей.

Ладно, продажи – штука отчасти искусственная. Знакомый менеджер говорит, что продается лучше то, что рекламируется. Хочешь увеличить продажи "Милорда Португальского" – повесть три-четыре типовых плаката со стандартно-хвалебным текстом "Лидер продаж", "Сенсация сезона" "Лучший из лучших" и т.п. Понятно, что Николай Васильевич Гоголь на сенсацию сезона не тянет никак. Однако есть ещё школьная программа, и потому судьба его не столь печальна, как судьба тех, кто в школьную программу не попал.

Оставим магазины, посмотрим на собственные полки. И прикинем, что было прочитано за последнюю неделю, месяц и год. Только честно, мы ж не царю врать собираемся. Итоги, вероятно, будут у каждого свои, но можно с высокой степенью вероятности предположить: восемнадцатый век будет блистать отсутствием. Фонвизин, Карамзин, Крылов разве что. И то, если дети в школе учатся. Самому перечитывать "Недоросля" или "Письма русского путешественника" как-то недосуг. Хераскова же, Кантемира, Тредиаковского или Ломоносова сегодня откроют лишь отчаянные оригиналы.

Век девятнадцатый – может быть. Но, собственно, все читано уже не раз. Хорошему читателю девятнадцатого века хватит хорошо, если на год. Читателю запойному – на месяц (я намеренно ограничиваюсь русской литературой). Гоголь, Пушкин, Тургенев, Достоевский, Толстой, Гончаров, у каждого – томик, два, много четыре. Действительно, сегодня погружаться в "Обыкновенную историю" или "Бедных людей" станет не каждый. После десятой страницы подумаешь "Мне бы ваши заботы", да и закроешь "Обломова" надолго, если не навсегда. Разве что фильм хороший увидишь, ну тогда да, тогда захочется узнать, как там на самом деле было.

Получается, сокровищница наша – как золотой запас страны. Говорят, что велик, а попросишь свою долю – от ворот поворот.

Да и просить не особенно хочется. Не только потому, что не о нас написано (странно было бы требовать с господ Вельтмана и Загоскина писать о людях двадцать первого века, опыт Одоевского не в счёт, да и четыре тысячи триста тридцать восьмой год от рождества Христова неблизко), но и не для нас. Гоголь, верно, очень бы удивился, если бы ему сказали: твой читатель – Петрушка, пиши так, чтобы ему было интересно и весело. Пушкин так и на дуэль, поди, вызвал бы. Тот, кто сетует на падение интереса к чтению, должен помнить, что в распрекрасном девятнадцатом веке читали более-менее постоянно лишь люди сытого досуга, которых был один процент от населения, много пять, и то ближе к веку двадцатому.

Читаешь Толстого, читаешь Тургенева и постепенно начинаешь ощущать неудобство, словно за детским столиком сидишь или одежду с чужого плеча носишь. Все бы хорошо, да что-то нехорошо. Потом только сознаешь, что это "что-то" – наша реальность, в которой нужно трудиться. Человек без дела сегодня жалок и презираем. Иное – девятнадцатый век. Отсюда и неудобство.

Все герои девятнадцатого века величайшим несчастием почитают службу из нужды. Вглядитесь: несчастные Акакий Акакиевич и Макар Девушкин несчастны именно в силу того, что служба определяет их жизненные границы. Герои Тургенева и Толстого могут служить, но не ради пропитания, отнюдь нет. Положительные, правильные герои служат ради блага отечества, герои же отрицательные, плохиши – из карьерных побуждений. Но нет желания – и не служишь, а сидишь в имении, либо в городе. Труд, продуктивная деятельность представляется дьявольским наказанием, и нужда толкнет женщину на панель, как Соню Мармеладову, Катю Маслову или безымянную героиню Некрасова, но никак не в мастерскую. Ясно почему: панель есть горе, из которого можно восстать, мастерская – смерть окончательная. Правда, Чернышевский несчастных женщин гонит именно в швейную мастерскую, но так он поступает из принципа, а не из реальных соображений. Лесков в этих мастерских, равно как и в коммунах на справедливых началах, ничего хорошего не видит. Нет, идеал девятнадцатого века – это деревенька десятин на пятьсот, а лучше бы на пять тысяч. С соразмерным количеством крепостных. И пореформенная литература, как бы ни наряжалась она в народные одежды, есть плач по этому идеалу. Помилуйте, даже нигилисту Базарову Тургенев дает двадцать две души – они, понятно, покамест принадлежат родителям, так ведь он в семье единственный наследник. Шампанское по утрам такое наследство не обеспечит, но жить можно и без шампанского.

И потому во всех духовных исканиях героя века девятнадцатого наш современник, в большинстве своем крестьянский сын или внук, ощущает надуманность: то ли с жиру бесится, то ли бездельем мается, то ли просто лицемер. А хуже всего – дурак. Зачем с дураком знаться?

(продолжение следует)

Среди акул^{134}

Сорок лет блужданий по пустыне во избавление от рабства прошли не без потерь, но в целом время было вполне сносным, даже приятным. В отличие от пустыни Синайской пореформенная Россия была местом приятным, а местами и благодатным, её украшали вишневые сады и дворянские гнёзда, реки изобиловали рыбой, хлебное вино веселило и грело, а дворники носили бляхи и не допускали непотребства.

Крепостное право таяло. Казалось бы, передовые русские литераторы должны радоваться, веселиться и создавать новые шедевры в условиях, когда нет унизительного сознания, что твой достаток заработан подневольным трудом крепостных.

Одна беда: зачастую вместе с подневольным трудом таял и сам достаток. Следовало либо самому всерьёз и надолго заняться товарным производством, либо...

Поиском альтернативы и занялись русские классики. Время терпело: выкупные свидетельства смягчали бремя утери, давая средства на первые десять-пятнадцать лет вольного существования. Сиди, твори, радуй современников и потомков!

Но – не получалось. Неуверенность в завтрашнем дне угнетала. Что делать, когда последнее выкупное свидетельство будет проедено? Чем жить?

Что особенно неприятно, появились новые люди, которые не только не боялись новых порядков, но радовались им и очевидно процветали.

Одни с этим смирились, другие принялись новых людей обличать: именно новые люди теперь олицетворяли главное зло, причину, по которой приличный человек не может жить в тепле, уюте и покое. Особенно заметно неприятие настоящего у Салтыкова-Щедрина. Нет, он не зовет вернуть старое время, а только удивляется, отчего все так гнусно и противно, отчего теперь простор людям-акулам, которые вытеснили прежних щук, а карасей-идеалистов как ели, так и едят?

Приведу коротенький отрывок из "Дневника провинциала в Петербурге":

"Хищник" – вот истинный представитель нашего времени, вот высшее выражение типа нового ветхого человека. "Хищник" проникает всюду, захватывает все места, захватывает все куски, интригует, сгорает завистью, подставляет ногу, стремится, спотыкается, встает и опять стремится... Но кроме того, что для общества, в целом его составе, подобная неперемежающаяся тревога жизни немыслима, – даже те отдельные индивидуумы, которые чувствуют себя затянутыми в водоворот её, не могут отнестись к ней как к действительной цели жизни. "Хищник" несчастлив, потому что если он, вследствие своей испорченности, и не может отказаться от тревоги, то он все-таки не может не понимать, что тревога, в самом крайнем случае, только средство, а никак не цель. Допустим, что он неразвит, что связь, существующая между его личным интересом и интересом общим, ускользает от него; но ведь об этой связи напомнит ему сама жизнь, делая тревогу и озлобление непременным условием его существования. "Хищник" – это дикий в полном значении этого слова; это человек, у которого на языке нет другого слова, кроме глагола "отнять". Но так как кусков разбросано много, и это заставляет глаза разбегаться; так как, с другой стороны, и хищников развелось немало, и строгого распределения занятий между ними не имеется, то понятно, какая масса злобы должна накипеть в этих вечно алчущих сердцах. Самое торжество "хищника" является озлобленным. Он достиг, он удовлетворен, но у него, во-первых, есть ещё нечто впереди и, во-вторых, есть счёты сзади. Но масса тем не менее считает "хищников" счастливыми людьми и завидует им! Завидует, потому что это тот сорт людей, который, в настоящую минуту, пользуется наибольшею суммой внешних признаков благополучия. Благополучие это выражается в известной роскоши обстановки, в обладании более или менее значительными суммами денег, в легкости удовлетворения прихотям, в кутежах, в разврате... Массы видят это и сгорают завистью".

По Щедрину, причина нелепости и безнадежности ситуации в нехватке умных, честных и энергичных людей. Если умен и честен, то ленив, если умен и энергичен – акула, а если честен и энергичен – то глуп. Что ж, на нет и суда нет, остаётся ждать, когда появятся, а покуда...

Вот чем заняться покуда, было не вполне ясно. Вину за отсутствие триединых (умных-честных-энергичных) людей проще всего было возложить на общество. И возлагали, а затем выводили: чтобы стало больше хороших людей, следует общество изменить. Почему в изменённом обществе вдруг станут бурно размножаться умные-честные-энергичные, было не совсем ясно, вернее, совсем не ясно, но идея нравилась: если причина лежит на обществе в целом, то с меня, чуткой и утонченной индивидуальности, и взятки гладки. Ну не могу же я, карась, уподобиться щукам, тем более акулам. Даже если и захочу, что выйдет? И пасть у меня крохотная, и зубов нет. Смех и только, а в итоге съедят, быть может, даже раньше, чем при пассивно-созерцательном отношении к жизни. Нет уж, я лучше буду болью, кричащей в человеческом сознании (будто есть сознание иное!), а в доктора пусть идут другие.

Иная позиция у Чехова. В повести "Три года" герой с говорящей фамилией Лаптев становится во главе миллионного дела. Нет, он его не создал, такого Чехов от своих персонажей не требует. Получил в наследство от отца-мироеда. И теперь ходит и сокрушается: что делать, ведь испортят жизнь миллионы, сделают рабом торгового предприятия, станет он тупеть, стариться, и в конце концов умрет. А вот если плюнет на миллионы, уйдёт, то ждет его чудная, поэтическая, быть может, даже святая жизнь. Но – не ушёл Лаптев. Подумал и решил – "Поживем – увидим".

Решение неплохое, оно б и каждый не против: получить дело с годовым доходом в триста тысяч рублей (двести с лишним килограммов чистого золота), а навести порядок, и все четыреста тысяч тут. Получить и посмотреть, что получится. Да только реально рассчитывать на миллионное наследство обыкновенному читателю (да и Чехову тож) не приходилось...

Наконец, третий тип авторов выводил воистину новых людей, людей, которым капитализм действительно дал развернуться. Гарин-Михайловский был человеком практическим: будучи столбовым дворянином (крестный отец – император Николай Павлович), он закончил институт путей сообщений, много путешествовал, пробовал себя в сельском хозяйстве, строил Батумский порт, строил Транссибирскую магистраль, занимал немалые должности, стремился делом преобразовать Россию аграрную в Россию индустриальную. Через его руки прошли громадные суммы. Пишет он производственный роман "Инженеры", в котором описывает работу инженера-изыскателя, ту работу, в которой безусловно преуспел.

Итак, герой намечает будущую железнодорожную магистраль. Подсобные рабочие – из крестьян. Инженер расспрашивает их, отчего те бросили хату и пошли в рабочие. Ответ таков: прежде, при крепостном праве, мужик три дня в неделю работал на барина, три дня на себя, а в праздник, понятно, отдыхал. Жить было нелегко, но можно. Теперь на себя семь дней работаешь, а продашь зерно перекупщику, расплатишься за семена, аренду земли, за пятое, за десятое – и долгу на мужике висит больше, чем было. Не кормит земля, а только в убытки вводит.

Инженер предлагает: работать побольше, от зари до зари, а за это каждый день будет баран на бригаду и по стакану водки каждому, плата же пойдет двойная. Попробовали мужики, несколько дней напрягались – и отказались: тяжело. И водка, и баран, и деньги не прельщают. Рассчитались и ушли.

Инженер нанимает молдаван. Но тут полиция в виде станового пристава сует палки в колеса – что за люди, откуда взялись. Пришлось назначить приставу ежемесячное вспомоществование.

И так далее, и тому подобное.

Становится не по себе: если жизнь нынешняя так совпадает с жизнью прошлой, то неужели и будущее наше придёт из прошлого? Тринадцатый год с прославлением власти, четырнадцатый с войной, семнадцатый с окаянными днями, растянувшимися на всё поколение ровесников века?

(не конец)

Товарное производство^{135}

Последний классик девятнадцатого века Антон Павлович Чехов умер в тысяча девятьсот четвертом году. Толстой ещё жил, однако как писатель, он умер, пожалуй, раньше Чехова. Год спустя вслед за Чеховым умерла и цензура. Или притворилась, будто умерла.

Высочайший манифест одна тысяча девятьсот пятого года помимо прочего освободил пишущую братию от этой анаконды, душившей и глотавшей литературные таланты. Сколько крови она попортила Белинскому и Гоголю, а вместе с ними практически всем мало-мальски известным российским писателям девятнадцатого века. Некоторые считали, что именно из-за цензуры они и известны-то мало-мальски, не будь её, они были бы известны просто, более того – широко.

Но – уползла анаконда, скрылась в камышах. Таланты, ваше время! Резвитесь на солнышке, плескайтесь в чистой воде, смейтесь!

Но таланты пребывали в раздумье. Конечно, каждому хотелось стать в одном ряду с великими предшественниками. Но пойдет ли умный в гору, даже если эта гора – Олимп? Альпинизм – занятие для людей либо обеспеченных, либо уж очень увлеченных, все эти горные экспедиции обходятся недёшево, а доходов – чуть. Бестселлер Федора Михайловича Достоевского, "Преступление и наказание", бестселлером в буквальном значении слова как раз и не был: за пять лет удалось продать едва ли две тысячи экземпляров – и это при том, что Достоевский с первых дней не был обделён литературной славой и литературным вниманием, вел публичный "Дневник писателя", предтечу сегодняшних блогов, был, что называется, "в обойме". Вот и приходилось писателю работать много и напряженно, на пределе сил, а порой и за пределами. Известность была, была и слава, а достатка – нет как нет. Возразят, что он играл и проигрывал гонорары, но играл Федор Михайлович скорее в надежде поправить дела, выбиться из бедности, нежели из страсти к самой игре. Да и играл больше по мелочи, проигрывая то двадцать рублей, то тридцать – крупных-то не было...

Век двадцатый стал веком практичности. Прежде следовало обеспечить приличный уровень жизни, а уж потом уподобляться Льву Толстому и замахиваться на Вильяма Шекспира. А тут ещё незадача: у бедных и обездоленных появились новые защитники, заседающие в Думе и пишущие в газетах. При всей усердности романисту никогда за фельетонистом не угнаться, и потому романисты даже и растерялись: несправедливость мироустроения теперь мог обличать любой гимназист в любом либеральном издании. Достойно ль состязаться с гимназистами? А вдруг не победишь? Судьи-то гимназисты тож!

И действительно, писать писатели писали, а след в массовом сознании выходил неглубокий. Из пророков пришлось переквалифицироваться в наблюдатели, а это уже не то. Кто из нас не наблюдатель? Кто из своей жизни не может сделать если не роман, то повесть? Да, конечно, знатоки тут же назовут дюжину отличных писателей начала двадцатого века, даже две или три дюжины – Андреева, Белого, Бунина, Брюсова, Мережковского, Сологуба, но...

Скажите честно, читавшие романы Белого (Бугаева) или Брюсова – вас они тронули? Вы помните прочитанное? Можете пересказать, о чем, собственно, шла речь? И даже Бунин лауреат нобелевской премии, если и остался в памяти непрофессиональных читателей, то, скорее всего, "Темными аллеями". Как же, о проститутках. Но попроси пересказать содержание "Темных аллей" – и в девяносто пяти случаев из ста ответ будет неопределенным.

А литературная жизнь, тем не менее, кипела. Раз уж нужно заниматься товарным производством – то ладно, вот вам товарное производство. Детективы! Их продавали миллионами и миллионам – без преувеличения. Сначала переводили Конан-Дойля, Габорио, Аллена и Сувестра (поскольку Россия не подписала конвенцию об охране авторских прав, это было ещё и выгодно), но спрос настолько опережал предложение, что появились многочисленные сиквелы, изначально написанные языком родимых осин. Каждую неделю один гимназист (студент, приказчик, домохозяйка) сдавал свой опус издателю, а тысячи других спешили купить новую книжку – скорее, брошюрку – с приключениями Фантомаса, Шерлока Холмса или Ника Картера в подземельях Московского Кремля, трущобах Петербурга или в горах Кавказа. Имя многих авторов и по сей день сокрыто тайной...

Впрочем, свято место редко пустует. Певец и буревестник униженных и оскорбленных, Максим Горький прочно встал на путь, ведущий в стратосферу, и странно – он пришелся по душе не бедным и несчастным, а людям вполне состоявшимся. Видно, есть в том некая радость – смотреть пиэссу "На дне", заплатив за билет десять, а то и двадцать рублей, месячный заработок малоквалифицированного мастерового. Как это часто бывает, Горький, воспевая бедных и кляня богатых, свои дела умел устраивать весьма недурно, и вскоре в литературных салонах появились подражатели в косоворотке и сапогах, однако ж без таланта и энергии своего кумира. Их звали то "подмаксимками", то "горчичниками" – но это свидетельствовало только о популярности пролетарского писателя, ещё в самом начале века честно предупреждавшего "Буря! Скоро грянет буря!".

Не верили. Думали – стращает, нервы щекочет, с Шерлоком Холмсом состязается. Не заметили, что наблюдатель стал пророком.

(я только во вкус вхожу!)

Болгарский след^{136}

Известный шахматист Борис Гельфанд недавно сказал, что гроссмейстером может стать каждый, всего-то и нужно иметь огромное желание и неограниченные возможности заниматься шахматами. Гельфанд - не простой гроссмейстер, а один из самых-самых, репутация у него превосходная, к его словам я отношусь с полным доверием – насколько я вообще способен доверять кому-либо. И потому теперь я чувствую себя потенциальным гроссмейстером, которому доступны все тайны шахмат: "меня легко было приучить - стоило только посечь хорошенько, и я бы знал, я бы непременно знал". Понятно, гоголевский герой приводит условие обязательное, но не единственное, требуются ещё и деньги, и хороший тренер, и возможность участвовать в соревнованиях и ещё много чего, упомяну лишь отсутствие необходимости ходить на службу. Ну, а не только ходить, но и действительно служить или работать – это вообще препятствие неодолимое – для обыкновенного человека. Как сказал Владимиру Далю его начальник: "Служить, так не писать, писать – так не служить", - и был прав не только в отношении литературы. Бег по пашне за двумя зайцами занятие малополезное, а за тремя - и подавно. Ладно, не сложилось, так не сложилось, просто порой вдруг подумаешь, что при иных обстоятельствах и сам мог бы давать сеансы одновременной игры где-нибудь в Большой Гвазде, подумаешь и вздохнешь не то печально, не то счастливо: себя понять труднее, чем другого.

Но время от времени старая любовь разгорается прежним огнем. Во время матча на звание чемпиона мира, например. Вновь появляется подозрительный блеск в глазах, обновляется дебютный гардероб и вообще – переживания футбольного болельщика по сравнению с болельщиком шахматным все равно, что Козий Бугор перед Эверестом.

В Софии встретились действующий чемпион Вишванатан Ананд и претендент Веселин Топалов. Виши и Топа, как панибратски зовут их некоторые болельщики. Для других (и для меня) - индийский тигр и болгарский лев. Много лет участие в матче минимум одного советского или российского шахматиста было непреложным атрибутом подобного рода состязаний, но увы, традиция прервана. Что делать, меняются не только времена, это ещё бы ничего. Мы меняемся, вот что досадно.

Ладно, печалиться – дело пустое.

Футбольный болельщик, крича "отдай пас" или "бей в левый угол, мазила!", действует по наитию. Действительно, откуда ему знать, что пас не обернется неприятным сюрпризом, а удар в левый угол не угодит в защитника? Шахматные болельщики, вооруженные программами, способны советовать с куда большим основанием, но я болел иначе. Шахматные программы зачастую и не включал, смотрел на схватку своими, а не рыбьими глазами. Право, так много интереснее. Каждый предсказанный ход радовал, каждая неожиданность волновала, и после окончания партии я чувствовал себя пилотом, выполнившем трудный полет, пусть и на симуляторе. Матч из двенадцати партий до его начала казался слишком коротким, спринтерским, особенно после безлимитных поединков Карпова и Каспарова, но количество воистину перешло в качество. Ни одной бесцветной партии, ни одной пресловутой "гроссмейстерской" ничьи, борьба шла до полного истощения сил на доске – и не только на доске. Болгарский лев победил в первой партии, тигр быстро отыгрался и вышел перед, в восьмой партии теперь уже Топалов сравнивает счёт. И вот последняя партия. Если ничья, то чемпиона определит серия коротких партий, вплоть до блица. Ничья была – на доске, но лев есть лев. Топалов ринулся вперед и одним ходом разрушил ничейные бастионы. Увы, свои, а не соперника. Смотреть, как он проигрывал партию, а вместе с ней и надежду, было всё равно, что смотреть "Гамлета". Только здесь эмоции были подлинными, от души.

Что ж, натуру не переделаешь. Играй Топалов осторожнее, он бы, вероятно, реже проигрывал – но и реже выигрывал тоже. Ананд, как всегда, был верен себе: собран, заряжен на борьбу, одно слово – Чемпион.

Теперь, когда матч завершен, профессионалы станут проверять гармонию алгеброй, а любители в часы досуга по комментариям гроссмейстера Шипова станут искать пути познания себя. Ведь каждый способен стать шахматистом. Болгарский матч оставил след в истории шахмат двадцать первого века, показав, что такое тотальная борьба за доской – при полной корректности игроков вне поля боя.

Ну, а я... Следующее воплощение безоговорочно буду проситься в полярники тридцатых годов, это решено давно, а вот затем... Затем попытаюсь на практике проверить теорию Бориса Гельфанда. Быть может, в знаменитой книге Давида Бронштейна "Международный турнир гроссмейстеров" и я в своем третьем воплощении – действующий персонаж? Или лучше воплощаться в будущее? Нужно же возрождать традиции: минимум один – из России!

Стоит подумать. Время есть, полярные зимовки длятся долго...

Воздушные корни^{137}

Что русский человек в отрыве от корней сохнет и хиреет, считается истиной, доказательств не требующих. Если же кто-то вдруг усомнится и не потребует, а попросит только привести пример, ему тут же дадут отпор, указав на писателей-эмигрантов послереволюционной волны. Жили на родине – и роман за романом выпекали, а стоило оказаться на чужой почве, так сразу кто в таксисты, кто в швейцары, а кто и просто в петлю. Если же кто-нибудь и писал по старой памяти, так выходило скучно, неинтересно, оторвано от насущный потребностей общества. Долгое время предлагалось верить на слово, поскольку эмигрантская литература в Советском Союзе издавалась скупо, но и тогда сомнения не покидали меня. А как же Гоголь, спрашивал я учительницу русского языка и литературы. Или Тургенев? Или вот Тютчев? Все они жили-поживали за границей, и ничуть не сохли, напротив. Гоголь "Мертвые души" написал, Тургенев – не перечислить. А Достоевский, вспоминалось запоздало. А уж Горький-то, Горький!

– Они не были эмигрантами, а выезжали временно, оставаясь подданными России, – объясняла учительница.

– Так значит, дело в гражданстве? В паспорте? Именно паспорт порождает вдохновение, слёзы и любовь? Заплати налоги и пиши гениально? Про налоги, впрочем, анахронизм, в школе я на всякие налоги внимания не обращал, двадцать четыре копейки в год на комсомол, пятачок на ДОСААФ, гривенник Друга Природы, пятиалтынный на охрану памятников и время от времени классная руководительница заставляла покупать всякие лотерейные билеты, вот и вся дань на школьника. Вернусь к теме: учительница литературы была не лыком шита и тут же прочитала стихотворение о талантливом артисте-эмигранте, который, кочуя по Лондонам, Берлинам и прочим Парижам, повсюду возил с собою прочный дубовый сундук с кованной укрепой. Окружающие думали, что он туда золото складывал, гонорары от выступлений, но после смерти артиста выяснилось: в сундуке была земля. Наша русская земля!

– Ты понял смысл стихотворения, догадался, что оно означает? – победно спросила учительница.

– Ну... Наверное, артист был вампиром, как граф Дракула. Тот тоже с собой землицу возил! – брякнул я и пошел сначала к директору, а потом за родителями, постигая на практике библейское изречение о соотношении знания и печали.

Позднее я не раз встречал вариации на тему Горсти Родной Земли: земля была то в медальоне, то в табакерке, то в полотняном мешочке, брали её с могил родителей, детей, родного пепелища, перекрестка дорог разные люди – оперный артист (понимай – Шаляпин), артист драматический (верно, Михаил Чехов), балерина (Павлова?), писатель (Бунин?). Не ведаю, сколько здесь от старинных мифов и преданий, сколько от действительности, да это и не важно. Узнав побольше о жизни писателей-эмигрантов послереволюционной волны, я отчасти был вынужден согласиться с учительницей. Действительно, литература в изгнании – что сосны в горшочке. Бонсаи. Может, и красиво, но на корабельную мачту не годятся. Дело не сколько в качестве, сколько в количестве. Если в Советском Союзе число писателей было пятизначным, то за границей... А литература, как, вероятно, вся человеческая деятельность, повинуется Закону Пяти Процентов: из ста писателей разных – пять хороших, из ста хороших – пять выдающихся, из ста выдающихся – пять останутся в памяти одного-двух поколений. А если их, писателей, всего десятка полтора? Тут уж как повезет.

Правда, покинули Россию никак не полтора десятка литераторов. Много больше. Но писателю нужна не абстрактная земля и даже не плодороднейший гваздевский чернозём. Писателю нужны читатели, которые, как правило, на земле живут, но землей не являются. А читателей с собой ни в табакерке, ни в сундуке не возьмешь. Ни Гоголь, ни Тургенев с Достоевским своих читателей не теряли, где бы ни находились – в России, Германии, Франции. Земные корни могли разорваться, но оставались корни воздушные. Постреволюционная ситуация иная. Российский читатель для эмигранта практически утерян. Вместе с писателем эмигрировали миллионы, это так, и у этих миллионов зачастую есть привычка чтения – тоже верно, но бытие если и не определяет сознание совершенно, то изрядно влияет на него. Нужно вживаться в новую среду, сражаться за кусок хлеба, порой даже буквально, и чтение стремительно отодвигается в списке приоритетов «на потом». Как назло, потом приходит Великая Депрессия, за ней – Вторая мировая война, и, в конце концов те, у кого появился платежеспособный досуг, если и интересуются литературой, то зачастую уже не русской.

А без читателя какая у писателя жизнь? Морок один. Писать в стол? Вы ещё посоветуйте портному шить в шкаф. Результат будет схож: изведут материал и пойдут по миру что писатель, что портной.

Двадцать крестьян (точнее, крестьянских хозяйств) содержат одного солдата. Сколько читателей нужно, чтобы прокормить писателя? Марина Цветаева утверждала, что у нее есть сто или двести читателей, число это постоянно и склонности к росту не проявляет. Нет причины ему увеличиваться. В мире прежнем, дореволюционном она жила бы за счёт доставшегося в наследство доходного дома, а искусством занималась бы ради искусства, издавая раз в год книжечку стихов тиражом в двести, триста экземпляров. Да пусть в две тысячи, не жалко. Но без доходного дома, поместья, ренты, надежных вложений или синекуры заниматься искусством ради искусства никак не получалось. Выбор простой – либо перейти в разряд писателей-аматёров, зарабатывающих хлеб в поте лица в конторе, за прилавком или у станка, а литературе отдающих субботние вечера, либо заняться товарным производством и писать не для ста человек, а хотя бы для десяти тысяч (а лучше – для миллионов). Собственно, такие писатели уже были, и в товарном литпроизводстве не видели ничего дурного. Читательских тысяч не хватало, куда уж миллионов, вот где проблема. Марк Алданов писал и много, и увлекательно, но полного удовлетворения от своего труда не получал. Мало читателей в Парижах!

Но если старый читатель в межвоенной эмиграции потихоньку вымирает (вернее, совсем не потихоньку), то на родине нарождается читатель новый, которого нужно и можно возделывать.

Раньше других это понял Алексей Толстой, понял и с присущим ему блеском совершил обратную рокировку (в шахматах такой нет, а в жизни случается). В Советской России его ждали читатели, а уж затем всё остальное.

На фоне скороплодящихся пролетарских писателей Алексей Толстой выглядел бегемотом среди лягушек – прежде всего по размеру дарования.

Эмигранты смотрели ему вслед кто с завистью, кто со злостью и все – тоскливо, но повторять рокировку не спешили. Быть может и потому, что чувствовали – не бегемоты они. И размеры не те, и кожа тонкая. Съедят. Не тигры, так гнус.

За забором^{138}

В одна тысяча девятьсот восьмом году Россия отмечала юбилей Льва Толстого. Восемьдесят лет – не шутка, а повод для серьёзных размышлений. Владимир Ильич Ленин откликнулся на это событие программной статьей "Лев Толстой как зеркало русской революции". Что статья программная, многие поняли не сразу. Думали – пишет и пишет, что ещё большевикам делать? Революция не получилась, вот и машут после драки кулаками.

Люди же проницательные вчитывались в строки (газета "Пролетарий" от 11 сентября 1908 года) – и...

И ничего не делали.

А стоило бы. Приведу лишь два абзаца ленинского текста:

"Не раз власть переходила в войсках в руки солдатской массы, — но решительного использования этой власти почти не было; солдаты колебались; через пару дней, иногда через несколько часов, убив какого-нибудь ненавистного начальника, они освобождали из-под ареста остальных, вступали в переговоры с властью и затем становились под расстрел, ложились под розги, впрягались снова в ярмо — совсем в духе Льва Николаевича Толстого!"

И следом: "Под молотом столыпинских уроков, при неуклонной, выдержанной агитации революционных социал-демократов, не только социалистический пролетариат, но и демократические массы крестьянства будут неизбежно выдвигать все более закаленных борцов, все менее способных впадать в наш исторический грех толстовщины!"

Суть ясна: мало крови! Убьют солдатики злого командира, и на том останавливаются. А нужно – всех! И злых и добрых! В следующий раз так и случится, наши борцы будут закалены до невиданной степени и крови не испугаются. Бояться крови – исторический грех.

Десять лет спустя большевистские бойцы уничтожили и царя, и его жену, и его детей, включая несовершеннолетних Марию, Анастасию и Алексея (совершеннолетием в то время считался рубеж в двадцать один год). Ну, уничтожили и уничтожили, на то и революция, казалось бы, о чём говорить. Не человек виноват, время было такое. Революция, она в белых перчатках не делается, не зря товарищ Ленин предупреждал, что освободит народ от вредных пережитков внеклассовой совести и беспартийного милосердия.

Однако стоит только присмотреться к обстоятельствам гибели царской семьи, как начинают пробуждаться смутные сомнения: что-то в этом деле не так. А если не только присмотреться, но и поразмыслить, сомнения смутные становятся сомнениями ясными. Что происходило за высоким, в два человеческих роста, забором, окружавшим дом Ипатьева? И почему это происходило?

Документов мало. Даже меньше, чем мало. Да и документы ли это? Статья Быкова вышла (и тут же была конфискована) три года спустя после убийства царской семьи, но сам Быков непосредственного участия в деле не принимал, писал с чужих слов. Мемуары Юровского, сделанные им спустя шестнадцать лет после событий, не могут быть точными хотя бы в силу особенностей и памяти, и мышления. Ещё позднее, уже шестьдесят третьим годом, датированы воспоминания Медведева. И все они содержат как мелкие, так и значительные противоречия – что, собственно, неудивительно. Следователи Криста и Соколов по известным причинам не могли довести работу до финала, и, главное, непосредственных участников убийства не видели, как не смогли обнаружить и тела убитых. А "нет тела – нет и дела". Что "белые" следователи успеха не добились, неудивительно. Удивительно другое: тайна, которой окружили гибель царской семьи большевики. Зачем? Отчего не лаяла собака?

В силу этой тайны и доднесь существуют самые различные догадки, версии и предположения о том, что случилось в ночь с шестнадцатое на семнадцатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года в славном городе Екатеринбурге и его окрестностях. На всех останавливаться не буду, лишь на тех, что особенно интересны, хотя и совершенно недостоверны.

Версия первая: большевики молчали о казни царской семьи потому, что её, казни, не было. Не было, и все тут. Авантюристы, сорвиголовы, верные люди освободили царскую семью из плена и переправили в место, недоступное чекистам. Как? Напоили охрану, подмешав к самогону сонного зелья. Те из охранников, кто посознательнее, ограничились стаканчиком-другим, но тут-то зелье и сделало свое дело. Уснули на посту, а в это время верные люди вывели – или вывезли на грузовике – царскую семью, и были таковы. Очнувшись, охранники поняли, что теперь смерть угрожает уже им, и потому совершили подменную казнь: захватили многосемейного купца Пугачева с чадами и домочадцами, да и расстреляли в подвале ипатьевского дома, а затем обезображенные и расчлененные трупы скрыли. Не от народа, а от Москвы. Дальнейшую судьбу царской семьи можно представлять по-разному: где-нибудь по пути к полному спасению на них напали и убили партизаны, или семья добралась-таки до заветного места, монастыря в Шамбале, где потомки Николая Александровича живут и поныне. А еще – гулять, так гулять! – Мария Николаевна, войдя в возраст, вернулась в Россию и теневой царицей, незримой людям, взошла на престол, Незримой в переносном смысле, например, став человеком свободной профессии, незнаменитой писательницей или художницей. Царица через доверенного человека превратила Россию Лапотную в Россию Атомную, по пути победив Гитлера и уничтожив всю большевистскую верхушку. Ясно, что доверенным человеком, Потемкиным двадцатого века, был никто иной, как товарищ Сталин.

Ну, а обнаружение августейших останков с последующей генетической экспертизой есть ложный след, высококачественная фальшивка. То есть генный материал был настоящий, только взятый от живых представителей династии, которая правит и поныне, а выйдет из тени в две тысячи тринадцатом году, году четырехсотлетия Романовых. Или позже, это уж как будет угодно Её Величеству – если, конечно, на троне по-прежнему женщина.

Ерунда? Пусть так, но ерунда занимательная, в отличие от второй версии – ритуального убийства.

(пишу продолжение и жду реакции)

Кому выгодно?^{139}

Была ли казнь последнего императора России ритуальным убийством? Да, безусловно - если это действительно казнь. Любая смертная казнь есть ритуальное убийство по своей сути.

Если она проводится от имени государства, на ритуальную сторону внимания как-то не обращают. Высшая мера социальной защиты – и только. А уж государство-то знает, когда, от кого и каким образом ему защищаться. Обожествление государства, признание за ним неких функций, обыкновенному человеку недоступных, очень удобно для людей необыкновенных, тех, которые, собственно, и олицетворяют государство, скорей, даже им и являются.

Ульянов-Ленин это прекрасно понимал – но понимал и многое другое, потому его труд "Государство и революция" имеет значение не сколько историческое, сколько провидческое. Все ещё впереди – может быть.

Однако вернусь к екатеринбургским событиям. Трактуя их как ритуальное действо, обычно подразумевают: смысл умерщвления семьи Романовых не политический, а некий сакрально-мистический. "Убили нерусские нехристи нашего русского царя-батюшку назло всем нам". Почему царя? Почему именно этого царя? И какое от того произошло зло народу? Рационального обоснования ритуальной версии обыкновенно не дается, врожденная злокозненность мировой закулисы делает такое обоснование совершенно излишним. Глупо допытываться у борцов с демонами закулисья, зачем в мацу следует добавлять кровь непременно христианских младенцев: если допытываешься, значит, сомневаешься, а если сомневаешься, значит, продался сам и продашь других. Какие могут быть сомненья, если таинственная "Меча с Урала" оставила на стенах ипатьевского дома надпись "Beltazsar ward in selbiger Nacht Von seinen kneichen ungebrachn". Если бы это были простые русские слова, а лучше – одно коротенькое слово, то еще куда б ни шло, а так... Конечно, она, закулиса, писала.

Оставим закулису закулисологам. Интересно другое: нужна ли была такая казнь большевистскому государству?

Революции не впервой казнить государей и по отдельности, и семьями, спросите об этом гильотину или духов Людовика и Марии-Антуанетты. Лезвие падает, народ ликует. Чернь любое низвержение человека власти встречает восторгом и одобрением: "Мы, рабочие и служащие МТС, требуем от пролетарского суда расстрела подлых врагов родины!" Нет повода думать, что казнь Романовых была бы воспринята иначе. Так, вероятно, и задумали: сначала суд в Москве, на котором покажут всю глубину падения династии, а затем казнь. "Повесить, непременно повесить, дабы народ видел!" – телеграфировал Ленин тем же летом восемнадцатого года, правда, в другой город и по другому поводу. Уничтожение всей семьи императора для профессионального революционера являлось деянием отнюдь не бессмысленным: гибель Романовых решала династический вопрос раз и навсегда. Окончательное решение. Белое движение теряло даже теоретическую возможность выдвинуть лозунг восстановления власти императора, теряло символ монархии, знамя. А символы, особенно в военное время, имеют немалое значение: за утрату знамени часть расформировывают.

Но тут важна именно публичность казни, которая сразу кладет конец домыслам и измышлениям с одной стороны и объединяет новую власть с народом с другой: "дело прочно, когда под ним струится кровь" – писал Некрасов. Чья именно кровь струится, определяет эпоха.

Казнь же потаенная есть дело архиглупое, лишающее народные массы наглядного примера революционного метода действия, и, кроме этого, порождающее вредные слухи и сомнения. Белые подступали к Екатеринбургу? Тем более следовало провести публичную экзекуцию, спаяв трудящихся общим участием в казни и ею же деморализовав контрреволюционные элементы. Соорудить эшафот – задача не такая уж непосильная даже во время революционного энтузиазма. А опасения, будто кто-то станет отбивать экс-монарха, решаются полувзводом латышских стрелков. О том, что публичная казнь неприемлема по моральным соображениям, не думалось вовсе – у революции своя мораль. В Советском Союзе публичные казни практиковались вплоть до конца сороковых годов двадцатого века, когда вешали на площадях лиц, обвиняемых в военных преступлениях. В учебные заведения и на предприятие приходила разнарядка: выделить для присутствия на мероприятии столько-то человек (совершенно как и сейчас, только мероприятия пока другие). Искать желающих, упрашивать и уламывать не приходилось. Да что послевоенное суровое время, когда и сегодня присутствовать на казни в Соединенных Штатах Америки есть дело обыденное и отчасти почетное. А телетрансляция казни четы Чаушеску? Саддама Хусейна? Чем мы моральнее дедов и прадедов? По крайней мере, в глазах масс восемнадцатого года за императором грехов было преизрядно: Ходынка, встревание в кровопролитнейшую мировую войну, и, наконец, отречение от престола. В двадцать первом веке зачастую изображают Николая Александровича мучеником, невинноубиенным. Мучеником он, положим, был, но не следует забывать, что за время царствования последнего императора в России казнили на порядок больше, чем при пяти предыдущих императорах вместе взятых. А от престола император отрекся не под пытками, не в узилище после долгих страданий, а в штабе армии, среди своего войска, в окружении им же назначенных генералов, которые, собственно, и сдали его, как шотландцы сдали Карла Первого парламенту. Шотландцы, по крайней мере, совершили удачную спекуляцию, продав англичанам английского же короля за немалую сумму, но царские генералы? И арестовали Николая, и отправили его с семьею в Тобольск отнюдь не большевики. Поэтому напрашивается вопрос: а что было бы, если бы Николай Александрович вдруг оказался на свободе? Быть может, никто и не предпринял реальных шагов к освобождению императора по единственной причине: живой и свободный Николай Второй белому движению был не нужен совершенно.

А вот казненный злодейским, преподлейшим образом – нужен.

(разгадка следует)

Зеркало Революции^{140}

Николай Александрович Романов, будучи императором, любил стрелять ворон. Факт этот известен широко. Чуть менее известен другой факт: экологи того времени считали истребление ворон делом полезным и необходимым, в ряде стран за каждую убитую ворону даже полагалась маленькая премия. Но не в премии суть. А вдруг бурный рост капитализма России во время правления Николая Второго объясняется именно тем, что государь так мало вникал в экономическую жизнь державы? Вдруг для пользы дела лучше делу не мешать, а смотреть на процесс взглядом фенолога, философа-меланхолика, поэта: "вот и лето прошло, словно и не бывало..."

Но что дозволено императору царствующему, не дозволено императору низложенному. История французской революции предупреждала о финале. Praemonitus praemunitus. Тут сидеть и ждать у моря погоды не годилось. Думаю, что более императора о будущем тревожилась императрица, женщина энергичная и неугомонная, привыкшая ставить цели и добиваться своего, будь то женитьба на Российском Престоле или смещение неугодного (неугодливого) министра. Во всяком случае, в Тобольск царская семья отправилась, имея при себе, точнее, на себе, не одно состояние: лифы, корсеты и иные предметы дамского туалета были начинены бриллиантами, изумрудами и прочими драгоценными каменьями. И о текущих нуждах позаботилась императрица, использовав в качестве браслета золотую проволоку весом около фунта: всегда можно отломить дюйм-другой. Это вам не бумажные денежки, керенки и прочие. Хотя и деньги были тоже. Первоначально, я думаю, все эти сокровища предназначались для обустройства жизни где-нибудь в Лондоне, излюбленном месте богатых изгнанников двадцатого века. Но с Лондоном вышла незадача, и потому следовало срочно менять как сам пункт назначения, так и методы перемещения к этому пункту.

Легко сказать срочно, когда кругом одни враги. Дом инженера Ипатьева стал узилищем? Значит, следует выбрать время и бежать. Бежать без времени смысла нет: когда кругом красные, то возьмут быстро. А вот если рядом белые (думали, возможно, иными словами, что-нибудь вроде "преданные войска") – тогда и пора. Как бежать? Как обыкновенно убегают: подкупают стражу. Благо есть чем.

Полагаю, подкупать стражу должен был кто-то из обслуги: повар Харитонов, камердинер Трупп, горничная Демидова или доктор Боткин. Возможно, переговоры были поручены одному Боткину, но могли вовлечь и Харитонова (у императрицы были иллюзии насчет "простого русского мужика"), кого-либо другого.

Гибель обслуги и есть ключ ко всему делу. Как не путай след, а объяснить её нужно. Действительно, если уничтожение императорской семьи имеет политическое значение, то уж повара, врача или горничную казнить было совершенно не за что ни с какой точки зрения. Работа повара – готовить и кормить, работа доктора – лечить, и, поскольку ни первое, ни второе большевиками не запрещалось, то и в действиях обслуживающего персонала ничего контрреволюционного углядеть невозможно. Более того, они – трудящиеся, а большевики трудящихся без причины не казнят.

А их и не казнили. Их убили, как нежелательных свидетелей.

Удивительно, но, похоже, до ночи убийства царственные узники не были подвергнуты личному досмотру! Во всяком случае Юровский пишет, что бриллиантовые корсеты и лифы оказались для охраны полной неожиданностью. То есть что ценности были, знали, сам Юровский опечатывал шкатулки. Но вот о других ценностях, стоящих многие миллионы золотом, не ведали. Так и было – в официальной, отредактированной версии. На деле же головка охраны знала: у семьи есть сокровища, и сокровища немалые. В пользу этого говорит и присутствие таинственного студента горного института, который должен был разобраться с драгоценностями. Однако неизвестно, принимал ли студент участие в расстреле, неизвестна его последующая судьба, неизвестно даже, был ли студент вообще.

Итак, Николай и Александра решили через доверенных людей подкупить охрану. Показали или даже вручили драгоценный камень – залог и аванс. Думаю, ход мыслей императрицы был таков: если они слова не сдержат, донесут, то окажутся в проигрыше: власть отберет все драгоценности себе, ничего охране не оставит.

Но охрана решила иначе: убить всех разом, включая обслугу. Но семье сказали, что будет всё сделано, готовьтесь, скоро побег.

В роковую для Романовых ночь они к побегу были готовы. Взяли необходимые вещи, включая подушки. Цесаревич Алексей, разумеется, не забыл собачку – не оставлять же друга.

Всех отвели в подвал (скорее, полуподвал) – и быстренько убили. Впрочем, получилось не так уж и быстренько.

И тут выяснилось, что драгоценностей не много, а очень много. Килограммы бриллиантов (Юровский упоминает о полупуде). И второе: о драгоценностях узнали слишком многие, чтобы дело можно было сохранить в тайне. Они, бриллианты, буквально сыпались из трупов. Каждый жаждал получить долю. Такого не скроешь. Пришлось импровизировать.

Убитых раздели донага и постарались избавиться от трупов. Драгоценности же передали куда следует, не забыв и себе немножко: в тридцатые годы Юровский говорит, что часть ценностей были утеряны во время перевозок трупов, снятия одежды и тому подобное, и, вполне возможно, бриллианты уже возвращаются в казну через Торгсин.

Вот и получилось, что вместо образцово-показательной казни у большевиков на руках оказалась банальная резня из корыстных побуждений. Резню миру показывать нехорошо. Нужно думать о доверчивых дурачках-эсдеках, чья помощь пригодится. Но в том и сила революционеров новейшей выделки, что они не гнушаются ни грабителей, ни убийц, отрезавших пальцы, чтобы легче было снять кольца – покуда грабители оставались лояльными власти и сдавали если не всё награбленное, то приемлемую часть. Призыв "Грабь награбленное" получил одобрение на самом высоком революционном уровне. Пусть грабят, лишь бы, грабя, уничтожали врагов советской власти. Мишка Япончик, Григорий Котовский и многие другие из бандитов превратились в красных командиров. Некоторые не удержались на непривычной высоте, а другие ничего, притерпелись, поняли, что грабить вместе с властью много удобнее, чем грабить против власти.

Ленин в одна тысяча девятьсот восьмом году трактовал Льва Толстого в качестве зеркала русской революции. Лукавил Владимир Ильич. Уже тогда он знал точно, что зеркалом революции будут такие люди, как Ленька Пантелеев, чья головокружительная карьера чекиста-налетчика до сих пор привлекает внимание важнейшего из искусств.

Зеркало и зеркало. Что на него пенять-то...

Жизнь и смерть деревянных солдат^{141}

Революция изменила Россию куда сильнее, чем боялись одни и надеялись другие, как если бы вместо пластической операции по поводу заячьей губы произошла пересадка головы. И голова эта выглядела странно. Вдруг и не человеческая она, пугались жирные пингвины. Глаза-то во тьме горят. Голова поразительно влияла на туловище, которое менялось буквально на глазах - из рыхлого, дебелого оно становилось поджарым и мускулистым. Но и туловище по-своему пыталось приспособить голову под себя - убрать огонь из глаз хотя бы. Для начала.

Первые революционные годы переполнялись громадными планами, воплощать которые следовало немедленно, тут же - завтра, сегодня, а лучше бы вчера. Достаток всем трудящимся! Небывалый взлет культуры! Пролетарский мир без границ! Ещё не окончена гражданская война, а Горький с товарищами работают над грандиозным проектом: издательство "Всемирная Литература" готовит к выпуску тысячетомную библиотеку, предназначенную удовлетворить культурные запросы победившего пролетариата. Тысяча томов - не преувеличение, наоборот, томов планируется много больше.

Но разлад ли головы и туловища, или же иные причины помешали осуществлению прекрасных планов. И материальный, вещественный достаток пришлось перенести на вечное завтра, и мировая революция запаздывала.

Оставалась культура. Не старая, обветшавшая, слюняво-либеральная, а новая, пролетарская. Правда, поначалу получалось не очень. Пролеткульт пытался создать нечто настолько новаторское, что не каждому и понятно было, где кончается культура и начинается площадной балаган. И кадры... Ленин от интеллигенции был не в восторге. Ни от творческой, ни от технической, ни от провинциальной. Пухленькие, сытенькие, добренькие, розовенькие, такие не любят крови, лишений и детских слёз. А нужно, чтобы не только любили, но и воспевали. Техническая интеллигенция ещё куда ни шло, формулы, они и после революции формулы, но вот творческая... писатели... Даже лучшие из них, Горький и Короленко, мягкосердечны и совестливы, не сколько помогают, сколько мешают.

И деятелей старой культуры высылают из страны. Навек и бесповоротно - таковы условия высылки. Пусть берут с собой самое дорогое - свои идеи. Золота, серебра, драгоценностей, да просто вещей брать не полагалось.

Народ исхода философов и писателей не заметил. В России каждый второй рассказчик и каждый первый - философ, плюс-минус сотня - не обеднеем, напротив. Свято место пусто не бывает, и на место уехавших мэтров устремились претенденты. Одиночки не выживали, писатели сбивались в самые "сногсшибательные объединения" (определение Сергея Есенина), которые по мере сил поддерживали своих и громили чужих. Второе обычно удавалось лучше, тут единение было искренним и полным. Мелкие отряды погибали - или присоединялись к отрядам крупным. В итоге к концу двадцатых годов на литературном фронте присутствовали следующие основные силы:

1. Пролеткульт, громадная, как динозавр, и как динозавр, обречённая организация. Пролеткульту не повезло с вождями (прежде всего с Богдановым), к тому же Пролеткульт был слишком неоднороден. Писатели, артисты, композиторы, художники не могли выбрать общего врага (артист писателю не враг, кормушки разные), и потому были слабы. Разрушать старое любили, строить новое если и хотели, то не умели - во всяком случае, в литературном секторе. От былых планов "Всемирного конгресса Пролеткульта" пришлось отказаться. А тут ещё Владимир Ильич, читая статью одного из идеологов "Пролеткульта" Плетнёва, пометил её подчеркиванием и словами "шире", "ха-ха" и тому подобными. И эти пометки, эти ленинские "ха-ха" недруги Пролеткульта толковали и перетолковывали так, что Пролеткульту оставалось лишь кряхтеть и ждать неминуемого конца.

2. ЛЕФ - это не олбанский лев, а Левый Фронт искусств, образовавшийся из предреволюционных футуристов. Отряд не очень многочисленный, но качества отменного.

Знамя ЛЕФа вдвоем несли Маяковский и Осип Брик (такая судьба - все пополам), под знаменем шли, пусть и не всегда в ногу Пастернак, Кассиль и множество других талантливых людей. Готовы были на все: отказаться от вздохов при луне, рифмовать "станок - полустанок", описывать в стихах и прозе производственные процессы, и вообще литтрудиться там, где нужно.

3. Российская (первоначально - Всероссийская) Ассоциация Пролетарских Писателей, знаменитый РАПП. Наиболее многочисленная и организованная литчасть, четыре тысячи писателей - хватит на два полка. Основной недостаток, катастрофически низкий уровень большинства членов, компенсирует беспощадной борьбой с врагами РАППа.

4. Большая, но разобщенная масса писателей-попутчиков. Обделенные пролетарским происхождением, ставшие писателями ещё при царизме, они, тем не менее, пытаются продолжить свое литературное существование.

Все эти группы не просто лояльны к советской власти. Они рвутся служить, причём не штатским, а военным образом - разумеется, по литературной части. "Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо", просил Маяковский. Главный журнал РАППА назывался прямо: "На литературном посту" - то ли часовой, то ли городовой.

Возможно, литераторы воображали себя не просто солдатами, а преторианцами или мамлюками, дающими и отбирающими власть. "Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря".

Но власти не нужны были ни преторианцы, ни мамлюки. Агитатор? Да, несомненно. Горлан? Это если прикажем. Главарь? Никогда. Брысь под нары! Деревянные солдаты, усердные и послушные - вот, кто требовался власти.

(продолжение всё пишется)

Жизнь и смерть деревянных солдат – II^{142}

Разделение литераторов на конкурирующие отряды, естественное в первые революционные годы, к концу двадцатых стало представляться анахронизмом. Не тем они занимаются, совсем не тем. Все здоровые силы нужно собрать в кулак, все нездоровые силы нужно кулаком разбить. Дело это серьёзное и партизанщины не терпит. Ни РАПП, ни ЛЕФ не должны проявлять излишнюю самостоятельность, действовать следует только и исключительно по команде партии. А если все писательские организации будут претворять в жизнь партийные указания, зачем нужны – все? Достаточно и одной. Одной и управлять проще, и подчиняться.

И потому в тысяча девятьсот тридцать втором году литературно-партизанские отряды распустили. И не только литературные. Скульпторов, живописцев и прочих людей искусства привели к единому знаменателю. Вместо гидры самостийных отрядов создавались одноглавые союзы. Для литераторов таким стал Союз Писателей СССР, с первых дней существования объединивший под единым командованием "всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве".

Другие писатели, платформу Советской власти не поддерживающие и от участия социалистического строительства уклоняющиеся, могли либо поменять взгляды, либо поменять профессию: заняться рубкой леса, сооружением каналов и прочими общественно-полезными деяниями – разумеется, тоже под руководством специально на то созданных органов. Все предпочли остаться в профессии, хотя не всем это удалось. Во всяком случае, к тридцать четвертому году, когда состоялся Первый Всесоюзный съезд советских писателей, членов СП оказалось две с половиной тысячи – когда в одном только РАППе их было за четыре тысячи. На съезде писателей наградили званием "инженеров человеческих душ", а товарищ Жданов простыми партийными словами объяснил, в чем, собственно, будет заключаться их работа: "Товарищ Сталин назвал вас инженерами человеческих душ. Какие обязанности накладывает на вас это звание? Это, во-первых, знать жизнь, что бы уметь её правдиво изобразить в художественных произведениях, изобразить не схоластически, не мёртво, не просто как "объективную реальность", а изобразить действительность в её революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения должна сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе соцреализма". Не исключаю, что эти слова в уста Жданова вложил сам товарищ Сталин, уж больно похоже на лексику "великого кормчего" – так называли Сталина писатели с трибуны съезда.

Задание партии было встречено с деревянным восторгом. Иначе и быть не могло. Все решения съезда принимались единогласно и на ура, всякое "против" было немыслимо. Хотя в душе каждый, вероятно, считал себя способным на большее, нежели воспитание трудящихся в духе соцреализма. С другой стороны, писать по указке даже лучше: при случае можно урок и перевыполнить. То, о чем просил Маяковский в двадцать пятом году, даровали. Кстати, стихотворение "Домой!", где ровняли штык и перо, есть образец черной утопии, только вчитайтесь: "Я хочу, чтоб в конце работы завком запирал мои губы замком".

И – сбылось.

Но гладко было в резолюциях. Подвох разглядеть удавалось не всем. А он был, подвох. Наивно было считать, что если идти точно по линии партии, то все будет хорошо – с идущим. Так-то оно, может быть, и так, но беда в том, что линия партии не есть нечто постоянное, она порой изгибается совершенно непредсказуемо. Сам процесс от замысла до полки книжного магазина занимает время, и время немалое. По этой причине писатель становится заложником календаря. Дело не только в персоналиях (хотя и в них тоже), а в нюансах. Запаздывающий флюгер – что может быть нелепее? И потому многие искренне преданные и совершенно лояльные писатели попадали впросак, даже такой, как Демьян Бедный, РАППовский идеал (РАПП призывал всех поэтов "одемьяниться"). Не угадал. Писал, как прежде, а линия повернула. Вот и вышла промашка. Ничего страшного не случилось, ну, из кремлевской квартиры выселили, ну, из партии исключили... Зато остался жив, на свободе и с писательским билетом.

Люди умные и тут нашли выход: писать под непосредственным контролем ("Я хочу, чтоб над мыслью времен комиссар с приказанием нависал"), а лучше всего не писать вовсе. Чем жить? А делами Союза Писателей и жить. Ходить на собрания, слушать, постановлять, голосовать, работать в комиссиях и подкомиссиях, стать литературным чиновником, из рядового солдата пробиться в капралы, а там, глядишь... Но все же риск существовал. Но где его не было, риска? И потому заветный билет члена Союза Писателей для многих был и мечтой, и путеводной звездой. И дело тут, конечно, не в возможности ходить в ресторан при Доме Писателей или получить хорошую квартиру (хотя...) Просто вне СП существовать писателю было невозможно. Издать книгу аутсайдер не мог, и позднее возник парадокс: без книг в СП не принимали, а без членства в СП книг не издавали. Тем не менее, нет правил без исключений, и за счёт исключении СП рос, рос и вырос в колосса на ногах вполне прочных.

Сталин, думаю, ощущал себя просвещенным владыкой. Присуждение Сталинских премий было делом важным и ответственным. Генсек читал многие номинированные произведения, и читал внимательно – во всяком случае, в сороковые годы. Принято считать, что Сталин отдавал приоритет произведением злободневным, сиюминутным. Отчасти так и было. Но премию получил и Алексей Толстой за "Петра Первого", и Шолохов за "Тихий Дон", и Каверин за "Двух капитанов", и Маршак за "Двенадцать месяцев" – это только мое любимое, а вообще в списке много достойных книг. Под доспехом деревянного солдата у многих – да у всех – билось настоящее сердце. У кого доброе и щедрое, у кого злое и завистливое, но – живое.

На писателей не жалели ни денег, ни времени. И наградить могли, и посадить: "А жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить"...

Не преувеличивалась ли роль писателей? Не зря ли партия расходовала на них свое внимание?

Ответ прост: телевидения-то не было! Это сейчас души людей обтесывают, строгают и шкурят аудиовизуальным способом, а прежде приходилось опираться преимущественно на письменность. Кино? Да, кино – это мощное орудие, "Колоссаль", но любой фильм обходился несравненно дороже любой книги. А писатели по калибру – автоматчики, могут вести кинжальный огонь сравнительно дешево. И мобильность у писателя куда выше. Сто писателей за месяц напишут двести рассказов, только прикажи, а что снимут за месяц деятели киноискусства?

(на время прервусь)

О выборе^{143}

В семьдесят втором году я подхватил политическую лихорадку. Выборы! Кто будет президентом, Ричард Никсон или Джордж Макговерн? Сначала праймериз, потом дебаты... Макговерн, конечно же, лучше – он и против войны во Вьетнаме, человек незапятнанный, а Никсон – империалист в последней стадии капитализма.

Где был я, и где были выборы? Выпускной класс, нужно учиться, учиться и учиться, какая мне разница, кого они там себе выберут?

Но, видно, сама идея, будто главу государства можно выбирать, настолько захватила мое воображение, что я крутил верньеры радиоприемника, стараясь сквозь вурдалачий вой глушилок разобрать, что, собственно, происходит по ту сторону Атлантики, хотя и до этой стороны океана из Гвазды идти – не дойти. Далеко она.

А выбирать я мог между синими чернилами и фиолетовыми, все-таки десятый класс – это не шестой (в шестом ответ был "однозначно фиолетовые", по крайней мере, в моей школе). Какого ещё выбора мне не хватало?

И вот в ноябре я сидел у приемника и слушал ВиОуЭй на американском английском языке – в юности слух позволял различить разницу в произношении дикторов Би-Би-Си и Голоса Америки. Перечисляли итоги голосования по штатам. За Никсона, за Никсона, за Никсона... И только один штат проголосовал за Макговерна.

Я вздохнул и пошел учиться-учиться-учиться.

Второй раз блеснул интерес к выборам уже в восемьдесят четвертом оруэлловском году. Пришлось быть на избирательном участке, расположенном на улице Каляева в доме номер девятнадцать. Там находился кожновенерологический диспансер, в котором я и работал врачом. Поручили дежурить. Дело важное и ответственное: все граждане СССР должны иметь возможность проголосовать за блок коммунистов и беспартийных, даже если они находятся на стацлечении. Отпустить проголосовать домой было никак нельзя: больные венерическими болезнями получали пенициллин каждые три часа, и пропуск инъекции посчитался бы нарушением лечебного процесса. С оргвыводами по статье 115-1 УК РСФСР. Больным кожными страданиями статья не грозила, просто бы выписали из стационара с отметкой о нарушении режима, и всё. А режим нарушили бы непременно, разве можно выйти и не выпить?

И вот в шесть утра включили радиоприемник. Гимн Советского Союза, тогда бессловесный, загремел по отделению, и народ устремился к урне: по такому случаю распорядок дня изменили, подъем объявили пораньше.

К семи утра проголосовали все двести сорок стационарных больных, никто не манкировал и не уклонялся. Но пришлось дежурить до самого вечера, таков порядок. Вдруг кого-то пришлось бы поместить в стационар по скорой помощи, и этот кто-то тоже бы захотел воспользоваться своим конституционным правом?

Вечером вскрыли урну и посчитали.

Единогласно! Ни одного бюллетеня не испорчено!

Я знаю, что кто-то кое-где у нас порой и был недоволен, даже протестно голосовал, но "узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа..."

И вот сейчас я вновь ощущаю признаки надвигающегося недуга. Опять выборы, и опять интересно, хотя моя роль прежняя: сидеть и смотреть за развитием событий, и только. Осенью предстоят выборы президента международной шахматной федерации! А я, шахматист-любитель, переживаю, будто выбирают просто президента. Права голоса у меня нет. Впрочем, нет их и у самых-самых гроссмейстеров. Голосуют национальные шахматные федерации, индивидуумы же могут слушать радиоприемник (интернет), или писать прочувствованные письма на деревню дедушке (форум). Личной заинтересованности – никакой. Именно это и придает выборам ностальгическую окраску: сиди и жди, пока тебе объявят, кто президент, а кто - так... проигравший Макговерн. Но вот профессиональные шахматисты переживают всерьёз. Им думается, что от выбора зависит многое, главное же – их собственная судьба. Вдруг что-нибудь изменится? Вдруг что-нибудь изменится к лучшему? Или к худшему?

И тут я ощущаю всю прелесть любительства. Мне, чтобы поиграть в шахматы, достаточно взять доску и фигуры, старый комплект советской эпохи за три рубля шестьдесят копеек, договориться с товарищем и пойти в парк, под сень дерев. Или, если товарищ занят, просто зайти на PlayChess и кинуть клич: а вот кому черный слон с крестом (это мой ранг на сервере). Через секунду, много через пять уже играю. Но то я. Профессионалу же приходится зарабатывать деньги, кормить семью, и потому он должен отмерять семь раз - с кем, где и когда ему садиться за доску. Судьба гроссмейстера, не входящего в группу "самых-самых", сложна и прихотлива, хлеб достается нелегко, масло и вовсе не всегда на столе, иные гроссмейстеры публично объявляют себя нищими – буквально, a la lettre! Но большинство несет свое бремя с честью и достоинством, не сетуя на участь, не взывая к сочувствию. Странствующие рыцари.

Потому так много надежд и чаяний профессиональные шахматисты возлагают на президента ФИДЕ (приходят на ум некрасовские крестьяне из забытой деревни).

Праймериз, выдвижение кандидатуры от России уже состоялись, потом состоялись ещё раз, теперь прошедшее пытают представить как не случившееся и обещают перепопробовать в третий раз. Действующий президент ФИДЕ Кирсан Илюмжинов и претендент на звание президента, двенадцатый чемпион мира Анатолий Карпов – единственные реальные участники борьбы. Даже если кого-либо Россия не поддержит, желающие найдутся, и каждый все равно сможет участвовать в выборах. Если, конечно, захочет (в России, как известно, есть события, от которых зарекаться не стоит. Но это так, к слову. Авось и обойдется). Сейчас же они, а пуще их сторонники, собирают людей под свои знамёна и раскрывают глаза шахматной общественности на суть происходящего. Шахматная общественность пытается считать варианты, что с поднятыми веками делать не вполне удобно, иногда лучше глаза закрыть и прислушаться не к доводам пиара, а к собственному рассудку. Ведь ФИДЕ есть структура административная, и президент в первую очередь заботится – и будет заботиться – именно о ней, укрепляя вертикали, горизонтали и диагонали шахматной федерации. Казовому концу, розыгрышу звания Чемпиона Мира, тоже уделят внимание – но в очередь вторую. Что же касается странствующих рыцарей и безденежных донов, то, боюсь, их судьба – быть предоставленными самим себе.

Хотя, конечно, надеяться можно. На президента, на расположение светил, на избирком.

Кстати, is bear come?

Спросите у гугловского драгомана.

P.S. Вслед за избранием Никсона на пост президента США последовал Уотергейт. Но это – другая история.

Дюжина Сизифов^{144}

Сегодня очередной представитель очередной фармакологической компании посетил наше богоугодное заведение. Работа у него, представителя, такая – ходить по медицинским учреждениям и агитировать врачей, чтобы они назначали именно тот препарат, который поставляет на аптечный рынок компания. Конкуренция в действии. Не так давно подобную практику стали критиковать и даже грозили запретить, мол, нечего фармпредставителям ходить по бюджетным организациям, отвлекать людей от лечебного процесса. Опять же конфликт интересов: фармпредставители-де соблазняют врачей выписывать не то, что нужно, а то, что выгодно фармакологическим компаниям. Даже срок вступления запрета в жизнь назывался – с апреля месяца этого года путь в бюджетные организации коммивояжерам будет-де заказан. Однако весна пришла и ушла, а фармпредставители остались. И вот опять пришли.

Поговорили на общие темы (разговор на общие темы входит в программу визита). Кто ж нас запретит, успокоил меня фармпредставитель. Решение принимают люди солидные, а они давно вложились в лекарственный бизнес. Разрешить же хождение только агентам своей компании, а всем остальным запретить, законом не получается: сегодня своя одна, завтра две, послезавтра все восемь...

Затем началось собственно охмурение – перечисление свойств замечательного препарата.

– Да хороший препарат, хороший, – облегчил я работу продвиженцу. – Я с ним уже тридцать лет работаю, успел оценить.

– Тридцать лет – это вряд ли. Наша компания на российском рынке появилась пять лет назад, – снисходительно разъяснил фармпредставитель.

– А причём здесь ваша компания? Препарат на отечественном рынке присутствовал ещё в конце семидесятых.

– Ну... Он другим был. Сейчас много лучше. Прежде и таблетки были белого цвета...

– Жёлтого.

– Да, жёлтого, а теперь они синие. И в упаковке было десять таблеток...

– Двадцать.

– Да, двадцать, а теперь тридцать. И поставлялись они из Польши...

– Из Югославии.

– Да, из Югославии. А теперь из Хорватии!

– Это, конечно, прогресс.

Рассерженный фармпредставитель ушёл, оставив десяток глянцевых проспектов. Едва закрылась дверь, как я проспекты в мусорную корзину и бросил. По-другому нельзя. В иной день и три, и четыре агента заходят, чуть зазеваешься – и пропадёшь, задохнешься под кипой рекламы.

Избавился я от проспектов и стал думать, исходя из каких соображений я назначаю тот или иной препарат.

Дано: при заболевании Икс показан препарат Игрек. Игрек – это международное название, за которым кроется труднопроизносимая химическая формула. Будем считать позитивное действие препарата доказанным и несомненным. На отечественный рынок этот препарат поставляют десять компаний, каждая под своим названием (не преувеличение, порой компаний и, следовательно, названий больше). Химический состав, само собой, идентичен. Физико-химические свойства – тоже. Отличия в препаратах, помимо названия, заключаются в дизайне упаковок, цвете таблеток и цене. Добавим ещё, что лично я никаких комиссионных за назначение препарата не получаю. Какой препарат я выпишу больному? Откуда стану плясать?

Вспомнилась сороконожка, которая, пока не думала о процессе, плясала бойко, а как задумалась, то тут же и зависла.

Итак, чем я руководствуюсь? Цветом таблетки? Смешно. Ценой? Вот только мне дел отслеживать цену, меняющуюся если не еженедельно, то ежемесячно обязательно! Не входит это в мои обязанности и никогда не входило. Да, то же самое вещество в той же самой дозировке (но в разного цвета таблетках) у фирмы А стоит пятьдесят рублей, а у фирмы Б – пятьсот. Но... Даже тот же препарат той же фирмы в разных аптечных сетях стоит различно, пусть коридор разброса цен и поуже, например, от ста до двухсот рублей. Того пуще: даже в одной и той же сети аптек одного города он тоже не одинаков (допустим, от ста тридцати до ста семидесяти рублей).

А тогда, тридцать лет назад, лекарство и вовсе стоило двугривенный. Может, мне больных посылать в год московской олимпиады? И вообще, некоторые предпочитают подороже. А, главное, мое дело не о кошельке больного тревожиться, о кошельке власть уже позаботилась, мое дело больного лечить. Так как мне быть, какой препарат выбрать? Учтите, у меня вечный цейтнот, за шесть часов я по талонам принимаю сорок человек, семь минут на личность, и за эти семь минут больной должен войти, пожаловаться, раздеться, показаться, одеться, выслушать мои наставления и уйти, а я (я – не Василий Щепетнёв, а врач районной поликлиники) должен написать триста слов на пяти бумажках. Или восьми? Ещё могут и без талонов обратиться, потому что бывает и так – болезнь есть, а талонов нет. И потому из кучи названий берётся то, которое приходит на ум. Приходит обычно последнее рекламированное. Как следствие – каждый хочет быть этим самым последним, и потому с одним и тем же препаратом фармпредставитель ходит снова, снова и снова. А только уйдёт, как, глядишь, приходит представитель другой фирмы, напрочь перечеркивая труд предыдущего. И в этом – главная проблема, а именно: одно и то же подается, как разное. Гора, которую атакует дюжина Сизифов, каждый со своим камнем. Расходы на продвижение у фирм растут экспоненциально, а с ними растет и цена, точнее, одна из составляющей цены.

И есть ли предел роста – не знаю. То есть теоретически должен быть, скорость света всему предел, но на практике...

Забытые вещи^{145}

Учёные, гиды и путеводители нужны и для того, чтобы поведать нам сегодняшним о жизни далеких предков. Как они трудились и отдыхали, сражались или смирялись, рождались и умирали. Музеи хранят предметы быта - горшки, прялки, калоши, подстаканники. Мы смотрим и представляем, каково это было: пить водку не из бутылки, а непременно из графина, в шахматы играть не абы где, а за особенным столиком, на вид шатким и неудобным.

Но видится мне, что пора приставлять хранителя к каждому году прожитого, настолько оно, прожитое, непрочно и эфемерно. Пусть собирает, изучает и растолковывает детали быта вчерашнего, даже сегодняшнего, поскольку завтра они будут забыты, и, очень может быть, забыты безвозвратно. Эка беда, подумаешь, забыты и забыты, туда и дорога. Но вдруг правы классики, и бытие таки определяет сознание? В этом случае с утратой части бытия мы утрачиваем и часть сознания тож? И обидно, и недальновидно: вдруг утраченный фрагмент обернется военным поражением, или, что совсем уж скверно, поражением мирным?

Лет пятьдесят, а то и шестьдесят назад одним из предметов повышенного спроса вдруг стало пианино. Во времена совсем стародавние, дореволюционные, пианино было непременным атрибутом культурного человека, неумение играть на нем приравнивалось к неграмотности. Революция на какое-то время сместила акценты, но, пережив и войны, и неустройства, в шестидесятые годы народ потянулся не к пистолету, а к культуре. Помню, как в стольном граде Кишиневе в полукоммунальную квартиру на втором этаже дома двадцать восемь, что по улице Фрунзе, грузчики тащили инструмент. Пришлось стену долбить, иначе пианино просто не вписывалось в пространство лестницы. Ничего, справились, зато соседская девочка (Оля? Аня? девочки тогда меня интересовали мало) стала брать уроки музыки у пианистки-румынки, как и другие культурные дети нашего двора. Позже, когда я пошел в школу, уже не столичную, а в районном центре Воронежской губернии, на пианино учились играть человек пять-шесть из класса. Не у всех был инструмент, но выход находился: навязывались родне или просто знакомым пианиновладельцам. Товарищ, писатель, вспоминая детство, рассказывал: у них в шахтерском поселке (писатель родом с Донбасса) чуть ли не в каждом доме не пианино гремело, бери выше - рояль! Понятно, память причудлива, рояль, быть может, был один, много два, но все же, все же... Шахтеры и работали хорошо, и зарабатывали соответственно, и на детях не экономили. И не только шахтеры. В сельских магазинах, торгующих всем, стояли в уголке и велосипеды, и мотоциклы, и стиральные машины - и пианино. Чаще, конечно, "Ростов-Дон", "Petroff" - это для города. Покупали... Хотя конкуренты были крепкие: баян, аккордеон. Места меньше занимают, мобильнее - можно взять с собой на природу. Но потихоньку истаяла тяга к музыке. Учиться - долго, сложно, затратно. А послушать музыку стало проще простого, стоит лишь вставить в ушки музыкальные затычки (правда, садится слух, и крепко садится, проверено на себе, но есть шанс и проскочить). По этой или по иной причине, но сегодня музыке учат ребенка чаще не ради общекультурного развития, а в надежде на исполнительскую карьеру. Таких оптимистов - или прагматиков? - на порядок меньше, нежели полвека назад, пианино, что натуральное, что синтетическое (цифровое) покупают все реже, в сельских магазинах спрос совсем упал. Хочешь петь - заведи караоке.

Но.

Но человек, проучившийся в музыкальной школе хотя бы два-три года, к музыке относится куда более взыскательно, нежели стандартный потребитель mp3-файлов. Что попало не жует, отличает явную халтуру от добротной продукции, втюхать плюшевую ксюшу и мармеладного свинтуса ему труднее. Зато в глазах окружающих он - ворчун и брюзга, бедолага, притворяющийся эстетом, по своей глупости не умеющий ни оттягиваться, ни прогибаться. Белая ворона. Не дело! Раз уж вороной родился, вороной и живи. Белая? Так не умывайся хотя бы, появится шанс сойти за своего.

С другой стороны, тратить сотни и тысячи часов только для того, чтобы отличить хорошую попсу от попсы тухлой, есть роскошь, доступная не всем. Какая, собственно, разница, что жужжит в ушах. Можно и вовсе аудиокнигу поставить. Идешь себе, слушаешь Пруста, Марселя или Болеслава, кому кто нравится. А с пианино ни в метро, ни в автобус, ни в "Лексус". Пианино, паче рояль, яхту требует, тонн на пятьсот. И потихоньку, короткими перебежками музыкальные инструменты переходят в категорию "предметы не для всех". Раритеты. Вроде машинки для извлечения косточек из вишен. Были такие, простенькие, за семьдесят восемь копеек. Как лето, закупалась вишня ведрами (ещё лучше - собиралась в собственном саду), семья садилась в кружок и пошло-поехало - косточки прочь! Затем из вишен варенье варили, компоты, разливали по банкам и с помощью другой полузабытой машинкой закатывали желтенькими крышками, вечным дефицитом шестидесятых. А за вишнями шли огурцы, помидоры, грибы...

При всей несхожести пианино и косточковой машинки есть у них и общее - они обеспечивали некоторую автономность по принципу "сделай сам". Хочешь послушать "Аппассионату" или "Кирпичики" - садись и играй. Хочешь крепкие, хрустящие огурчики без химикатов - посади, вырасти, собери и законсервируй. Хочешь выпить дёшево и сердито - возьми сахар, дрожжи, лимонную корочку...

Конечно, расплачиваться за это приходилось драгоценным временем. Сейчас мы это время тратим с куда большей пользой: усердно и успешно работаем, создавая духовные и вещественные ценности, помогаем обездоленным, участвуем в политической жизни, водим детей на вернисажи, слушаем Хворостовского, благоустраиваем дворы и улицы, и потому мир вокруг нас теперь много ярче, чище, надежнее и безопасней.

Ради этого можно и пианино отдать в музей...

Право простака^{146}

Жизнь доверчивого человека есть лотерея, в которой выигрышные билеты не предусмотрены в принципе. А если вдруг выигрыш и выпадает, то при ближайшем с ним знакомстве он оказывается хуже простого проигрыша: простой проигрыш равен стоимости билета и только, а проигрыш выигрышный заберёт всё – состояние (хотя, какое у простака состояние), движимость и недвижимость, здоровье, а иногда и жизнь. Потому простаку от лотерей нужно бежать прочь, как бы ни манили они - ни московскими квартирами, ни министерскими постами, чур меня, чур!

Но так уж получается, что лотереи, как и прочие способы перераспределения жизненных благ, устраиваются в расчёте именно на простаков. Вот вам, дорогие мои! Другие категории живущих рядом, хитрецы и умники, билетов не покупают, напротив, они билеты продают. Иной раз и не обязательно лотерейные и не обязательно билеты. Главное – человеку обещают одно, а получает он совсем другое, а если пожалуется, то ему же и выговаривают – "уж больно вы просты-с, братец, а простота наказуема".

И действительно, где найти простаку островок безопасности? Идёт по улице, а плакат призывает совершить удивительно удачную покупку в кредит под ноль процентов. Не знает простак, что ноль – величина относительная, где по Цельсию ноль, там по Кельвину двести семьдесят три градуса. И, соблазняясь открывшейся картиной, "наконец-то мне повезло, не могут же лгать так явно и так прилюдно", простак приобретает зачастую и не очень нужную вещь по тройной цене. Откроет газету – ему обещают замечательное снадобье, разработку тайных российских учёных. Тайных – потому что явные давно получили бы все нобелевские премии, разыгрываемые в данном году (плюс премию Филдса), поскольку оно, снадобье, совершает переворот во всех областях деятельности Разума, от литературы до политики. Посудите сами: заядлый двоечник, принимая каждодневно до еды по чайной ложке Жидкой Сиреневой Стали, становится отличником, пианистом, поэтом и олимпийским чемпионом, а заодно избавляется от рака, гипертонии, простатита и облысения, спешите, количество ограничено, купившему два флакона до полудня третий доставят бесплатно. Разве не стоит это нобелевской премии?

Или призывают молодежь с первого дня работы обеспокоиться пенсией и часть доходов отдавать в соответствующий фонд. Чем больше отдавать, тем лучше. То, что значительная часть вообще не доживет до пенсии, то, что к тому времени у рубля отрежут нули ещё раз пять, то, что фонды эти будут растворяться, чтобы потом явиться в новом обличье ("мы-де другие, за тех не отвечаем"), то, что и само понятие пенсии могут отменить – об этом простаку знать не нужно. Во многом знании одних мало прибыли других...

И так – всюду. Даже в сугубо научном журнале можно прочитать о корчевателе и тому подобных открытиях. А уж в прессе обыкновенной...

– Все потому, что и телевидение, и пресса сейчас частные! – слышал я от запоздало прозревших. Они, прозревшие на вчерашнее, сегодня попадутся вновь. Впрочем, почему "они"? Все мы попадаемся опять и опять. Но все-таки стоит помнить, что масштабы вранья частного не сопоставимы с враньем казённым. Коммунизм к восьмидесятому году, муниципальная квартира к трёхнулевому, две "волги" на ваучер и социальную защищённость...

"Воруют!" – так определил квинтэссенцию российской действительности российский же классик.

"Врут!" – стоит добавить. Если развернуто: "Сверху донизу все вруны!"

Можно даже в очередную конституцию включить новую статью: "Каждый граждан имеет право быть обманутым"

Или это не право, а почётная обязанность?

Законотворчество^{147}

Как и большинство соотечественников, в юриспруденции я не силён. Знаю, конечно, о том, что "с сильным не дерись, с богатым не судись", "закон - дышло, как повернут, так и вышло", "на свете правды нет" и другие меткие наблюдения народа. Помню роман Домбровского "Факультет ненужных вещей". Читаю газеты. Иногда консультируюсь у юриста. Все это в голове образовало некий кондер, густую похлебку из всего, что было, есть и, боюсь, будет.

В попытке как-то упорядочить хаос, я для себя разделил все законы на описательные и предписательные. Первые если не всегда прозрачны, то почти всегда неизменны: закон Архимеда, закон Всемирного Тяготения, закон Ома, правило буравчика (правило - если и не полноценный закон, то близко к нему). Хоть лопни, хоть тресни, а ни референдум, ни квалифицированное большинство в Думе, ни даже Высочайший Манифест не смогут изменить тот факт, что на тело, погруженное в жидкость или газ действует выталкивающая сила, равная массе вытесненной жидкости или газа. Лоббируй, не лоббируй, одно.

Законы предписательные есть порождение воли, и, как всякое волевое явление, могут трактоваться в зависимости от злобы дня, прихоти начальства, пятен на Солнце и множества других причин, как явных, так и тайных. Если закон всемирного тяготения действует, как следует из названия, во всем божьем мире, то законы предписательные, например, закон о воинской обязанности и военной службе или Правила Дорожного Движения действуют избирательно: одним писаны, другим нет, а третьи их стараются написать сами - в порядке законодательной инициативы. Иногда получается, иногда не очень, а иногда просто нет денег на исполнение. Многие законы для того и придумывают, чтобы их, деньги, раздобыть - для воплощения в реальность других законов, а те, в свою очередь, существуют ради третьих.

На днях предложили проект: не хочешь служить - заплати, но не конкретному лицу, а в казну. Вряд ли пройдёт подобный закон: уж больно много людей кормится призывом. Но если вспомнить недавнее прошлое, то - почему бы и нет? Во времена рекрутской солдатчины можно было вместо себя послать охотника, то есть человека, согласного послужить за определенную мзду. Были и запоздалые сожаления, и драмы, шли-то на двадцать пять лет, но на годик-то отчего ж и не сходить - прежде, понятно, отслужив за себя?

В результате страна получает не новобранца необученного, а уже готового и оплаченного частником контрактника - это раз, богатенький призывник сможет комфортно и с высоко поднятой головой, без угрызений совести заниматься любимым делом - это два, и, наконец, профессиональный солдат получит достойное жалование - это три. Речь-то шла о миллионе, а миллион за год есть вполне приличная сумма, если, её, конечно, выплачивать непосредственно охотнику. Не сразу, а часть помесячно, другую же часть по истечении срока. Местом в казарме станут дорожить, даже конкурс, пожалуй, будет - выбери меня!

Если же творчески подойти к проблеме, то можно и дальше продвинуться: за убийство взимать виру. Если смерд убил княжьего мужа - то тройную, с колесованием и конфискацией до седьмого колена, если же княжий муж убил смерда, то хватит и половинной, "попенять", или вовсе обойтись отеческим внушением. Ну, а если выяснится, что это подлые смерды заговором и наущением притянули "мерседес" врезаться в самих себя, злокозненно толпящихся на автобусной остановке, то с них, смердов, опять взыскать тройную виру. Собственно, изобретать ничего не нужно, всё уже написано до нас: бери "Русскую Правду" и утверждай сразу в трех чтениях.

Хочется, впрочем, большего. А не замахнуться ли на законы описательные? Вдруг их постоянство лишь кажущееся, и, если взглянуть свежим глазом и поработать с законодателями, кого приласкать, на кого цыкнуть построже, то они, законодатели, примут всё, что угодно (не кому угодно, понятно) и запросто изменят картину мира. Не пора ли внести поправки в законы природы с учётом новых реалий? Начать с третьего закона Ньютона, а там, если всё пройдет удачно, перейти и ко второму, и к первому, и даже к Закону Всемирного Тяготения.

Итак, новая формулировка третьего Закона Ньютона:

"Смерд ли столкнется с Княжеским Мужем - горе смерду, Княжеский Муж ли столкнется со смердом - горе смерду!"

Голосуем единогласно. Принято! Всем спасибо.

Жаба и Чехов^{148}

Жара. Термометр визжит от счастья, как депутат перед нефтяной трубой. В тени плюс тридцать пять, побит абсолютный максимум. А в мои окна солнце заливает новые и новые гигакалории тепла.

Электричество отключили. Почему, зачем, не знаю. Может, в трансформаторной будке от зноя что-то расплавилось. Или где-нибудь смерч повалил опоры ЛЭП. Так бывает - над Гваздою небо ясное и безоблачное, а в Киргизии... Впрочем, что в Киргизии - не знаю. Телевизор молчит. Компьютер тоже. На кухне размораживается холодильник. Кондиционер, само собой, не работает, да и странно было бы ему работать, когда, во-первых, у меня нет кондиционера, а во-вторых... В транзисторном приёмнике батареи не менялись год, и потому приёмник молчит. Чаю попить - не получается, чайник-то электрический. Пью минералку, теплую, но вкусную, и выхожу на улицу.

Ничуть не лучше. Тот же зной, плюс выхлопы и пыль.

Добираюсь до книжного магазина. Вот, кажется, что-то любопытное - новая книга о Чехове из серии ЖЗЛ. Я человек совершенно не серийный, но беру том, листаю, выхватывая абзацы. Положим, это я знаю, и это знаю, и это тоже, но все ж любопытно... Купить? Смотрю на ценник. Тут меня кто-то сзади хватает за шею и начинает душить. Пожалуй, я догадываюсь, кто. С трудом оборачиваюсь. Так и есть. Она. Жаба!

- Не дам! - говорит она. - Восемьсот двадцать четыре рубля! Удавиться можно!

- Сама и давись, а меня не тронь!

Жаба неохотно выпускает мою шею, но не уходит, а смотрит прямо в глаза: попробуй только купи.

- Есть ведь у меня деньги, - начинаю я канючить. - На книгу уж во всяком случае.

- Сегодня есть, завтра нет. Лучше кондиционер возьми, а то так до смерти и будешь париться.

- Успеется - кондиционер.

- Все думают - успеется, но никто не знает своей судьбы. Ты не исключение. Торопись. А то неровен час... Да ещё в такую жару... Подумай о близких. А так, если что, включат кондиционер, и ничего...

- Слушай, ты жаба или кукушка?

- Жаба, - призналась Жаба.

- Тогда не гавкай.

- Другой бы в ножки кланялся, благодарил за науку, - обиделась Жаба и, уже растворяясь в мареве, выдвинула последний довод: - Антон Павлович бы не одобрил: за восемьсот двадцать четыре рубля-то!

Тут она права. Чехов цену деньгам знал, знал цену и книгам. Рубль, конечно, сейчас совсем не тот, что в царствование Александра Миротворца или Николая Кровавого, но всё же, всё же...

Подумав ещё минутку, я вернул книгу на полку. Возможно, позже... Или жене намекну, пусть подарок деньрожденный сделает. Или вообще - обойдусь. У меня книг много, пора завязывать. И из серии ЖЗЛ есть тоже, "Чехов" Бердникова, тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года издания, пятьсот страниц с лишком, рубль тридцать шесть копеек. В те годы - один процент от средневрачебного жалования. Сегодня Чехов относительно зарплаты вздорожал вдесятеро. С одной стороны, вроде бы и хорошо, что классики в цене, а с другой - о Чехове прочтут много меньше людей, нежели сорок лет назад. Тот тираж, семьдесят четвертого года, сто тысяч экземпляров, разлетелся в момент, а нынешний?

Я поплелся домой. Жаба победила?

Электричества по-прежнему не было. В квартире за сорок. Холодильник разморозился окончательно, хорошо - пустой.

Афочка вяло махнула хвостом - в жару она лежит у самой прохладной стены и старается как можно меньше двигаться. Я позвонил куда надо, договорился о кондиционере. Обещали установить через неделю. Сезон, очередь. Ничего не попишешь: компьютер-то не работает, аккумулятора в ноутбуке надолго не хватит, он старый, аккумулятор, четвёртый год. А писать на бумаге - лишний труд: такой текст, да ещё писаный от руки, в издательскую технологию встраивается плохо. Да и рука устает быстро, на второй сотне слов получаются каракули, плохо понятные даже мне.

Ну и ладно. Буду читать.

Допив минералку (в запасе ещё три полуторалитровые бутылки), я лег на диван и включил "Покетбук".

На днях я открыл (не исключаю, что лишь для себя) новый закон: "Что не качается, то не читается". Если тот или иной текст не присутствует в интернете, шансы быть прочтённым у него мизерны - по сравнению с текстом общедоступным. Дело не в стоимости текста для читателя. Дело в очереди. В "Покетбуке" у меня сейчас около двухсот непрочтённых книг. Если бы я и купил сегодня "Чехова", то прочел бы книгу не ранее, чем через год. А за год, даже за час, как заметила Жаба, всякое случится может.

И не только со мной.

Искушение пустынника Владимира^{149}

Бытие определяет сознание? С этим можно смириться. Чужое бытие определяет моё сознание? Уже хуже. Чужое сознание определяет моё бытие? Нестерпимо, хочется что-то предпринять.

А что именно? Что в такой ситуации может сделать в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил? Заняться огородом? Прикладной химией? Пойти другим путем?

Я решил: возьму, да и изменю чужое бытие. Изменю и посмотрю, что из этого получится.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин) всю жизнь был стеснён в деньгах. Отец его, помимо жалования, иных доходов не имел, и после смерти семье оставил только пенсию. Матушка в наследство получила часть имения Кокушево, да ещё прикупила под Самарой восемьдесят пять гектаров землицы, но вплоть до самой кончины (в весьма преклонном возрасте) сама вела свои дела. Разумеется, она постоянно помогала сыну, но её средства были ограниченны, другие дети Марии Александровны тоже нуждались в поддержке, да и зависеть от матери взрослому здоровому мужчине всё же неловко. Потому Володя, а позднее Владимир Ильич не знал не только роскоши, но даже порядочного достатка. Карьера юриста не сложилась: помощник присяжного поверенного (сначала Хардина, затем Волькенштейна), он получал безвыгодные дела и обходился только жалованием.

В январе тысяча восемьсот девяносто шестого года, Владимир Ильич пишет из тюремной камеры: "У меня есть план, который меня сильно занимает со времени моего ареста и чем дальше, тем сильнее. Я давно уже занимался одним экономическим вопросом (о сбыте товаров обрабатывающей промышленности внутри страны), подобрал некоторую литературу, составил план его обработки, кое-что даже написал, предполагая издать свою работу отдельной книгой, если она превзойдет размеры журнальной статьи".

Помимо прочего, написание книги должно было принести и материальную пользу: тюрьма и предстоящая ссылка требовали расходов, и расходов немалых.

Работа заняла полных три года. Никогда прежде Владимир Ильич не отдавал литературному труду столько сил и энергии. Весной тысяча восемьсот девяносто девятого года в издательстве Водовозовой вышло самое скрупулезное произведение Владимира Ильича Ульянова "Развитие капитализма в России". Пятисотстраничный том, изданный аккуратно и солидно, было приятно держать в руках. Тираж, две тысячи четыреста экземпляров, расходился хорошо (не без помощи рабочих кружков и пропагандистов), несмотря на выставленную цену в два рубля пятьдесят копеек. Позднее, в тысяча девятьсот восьмом году осуществилось второе, переработанное и дополненное издание, а накануне Первой Мировой Ленин начал готовить третье издание "Развития капитализма в России", что свидетельствует о том, что книга оказалась востребованной.

Однако полученный гонорар, около полутора тысяч рублей, Ленина разочаровал. Разделенный на три года интенсивного труда, он едва ли превышал жалование помощника присяжного поверенного, к тому же в расчёте на прибыль были взяты немалые суммы в долг, преимущественно у матери, которая, впрочем, не настаивала на их возвращении. Долгом их считал сам Владимир Ильич (главными статьями его расходов были книги, книги и ещё раз книги). Факт, что труд литератора его калибра оплачивается неважно, был осознан с заключением соответствующих выводов, и, когда Струве предложил писать "на заказ", Владимир Ильич предложение отклонил под предлогом, что на заказ ему писать сложно.

По окончании ссылки Ульянов покидает Шушенское и устремляется в Европу. Отныне он политик и только политик, литература для него лишь средство, но не цель.

Пора вмешаться. Итак, январь тысяча девятисотого года. Сибирь, Шушенское, крепкий дом, чистая, опрятная, скромно обставленная комната. За окном тьма, но керосиновая лампа под зеленым абажуром светит мягко и уютно. За столом Владимир Ильич и Надежда Константиновна. Сюда, в интеллектуальную пустыню забросило их царское правительство, но мысль летает, где хочет.

На коленях у Крупской спит пушистый кот Валенок, он же Герцен, в зависимости от настроения хозяйки.

Ленин (Владимир Ильич стал Лениным именно здесь, в Шушенском) читает письма - аккуратно и нарочито неспешно. Особливым ножом он вскрывает очередной конверт, достает лист дорогой бумаги, разворачивает, читает, задумывается, читает второй раз, а затем и третий. Крупская всё видит, но не вмешивается. Захочет - скажет.

И он говорит - как-то смущенно и, одновременно, радостно. Меня-де отметили, премию дали. За "Развитие капитализма...". Ничего удивительного, отвечает Крупская, книга замечательная. А кто отметил? Англичане, продолжает Ленин, "Общество экономического прогресса". Нет пророка в своем отечестве, говорит Крупская. Это-то ясно, но премия включает в себя и денежное вознаграждение. Пять тысяч.

Крупская быстро прикидывает, что можно сделать на пять тысяч. Многое. Расплатиться с долгами, наладить на новом месте быт, нанять кухарку и горничную, а не чумазую девчонку "за всё", как здесь. Приодеться, наконец, особенно Володе, ведь ему за границу ехать, а там встречают по одежке. Как, впрочем, и в Уфе...

Пять тысяч фунтов стерлингов, уточняет Ленин, рублями это вдесятеро, пятьдесят тысяч. Крупская даже растеряна - пятьдесят тысяч это не просто хорошие деньги, это уже большие деньги, к ним запросто и не подступишься. И ещё, добавляет Ленин, они приглашают прочитать лекцию, тема на мой выбор. И предлагают написать книгу о перспективах взаимоотношений между нашими империями, Англией и Россией. Условия великолепные!

Вот так я обрушил на чету Ульяновых и деньги, и признание, и открыл путь в увлекательное и, вместе с тем, благополучное будущее. Позднее, уже в Лондоне некая структура предложит Ленину стать консультантом по вопросам, связанным с Российской политикой и экономикой - занятие не обременительное, но хорошо оплачиваемое и вполне достойное. В его распоряжении будет библиотека Британского музея, отличная квартира, счет в банке, он сможет помочь матери, Анне, Марии и Дмитрию. Наде тоже найдется очень хорошее занятие.

Легко тратить на партийные нужды тысячи, пожертвованные Мамонтовым и Морозовым, или полученные путем эксов. А каково спускать свое, заработанное?

Что будет делать Ленин?

Посмотрю, летом можно, да и сериал архилюбопытный...

Жизнь и смерть деревянных солдат - III^{150}

Генный котел, именуемый народом, выдает потребное количество инженеров и танцовщиков, поэтов и первопроходцев, математиков и пианистов. В истории России эту закономерность проследить нетрудно, каждый может назвать новых Платонов и быстрых разумом Невтонов сообразно собственному вкусу. А вот нового Ленина в России нет, и не только Ленина. С революционерами вообще туго. Кто пришел на смену Плеханову, Мартову, Аксельроду, Засулич, Троцкому, Сталину?

Пустота.

Диссидентское движение? Его можно оценивать по-разному, но кто из диссидентов по масштабам близок к вышеперечисленным пламенным революционерам? Сегодняшняя оппозиция? На ум приходит эстрадный номер "борьба нанайских мальчиков". Не исключено, что новый революционер калибра Владимира Ульянова сегодня ходит в школу или даже уже поступил в университет, но это, во-первых, лишь предположение, а во-вторых, не отметает того факта, что на протяжении второй половины двадцатого века и первого десятилетия века двадцать первого революционеры в России себя ничем не проявили.

Случайно ли?

Или обществу прописали антиреволюционную вакцину?

Уверен, что прописали. Кто? Да сами революционеры, кто же ещё.

Основной вопрос всякой революции есть вопрос о власти. Захватив власть, революционеры стали её всячески укреплять и оберегать. От кого оберегать? В первую очередь от других революционеров. Способы применялись самые разнообразные. Конечно, дать пять тысяч фунтов стерлингов, а в перспективе много того больше - штука интересная, но непрактичная. На всех фунтов не напасешься, фунты, они самим пригодятся, да и как узнаешь, глядя на молодого человека, Ленин он или так... шалит? Бить нужно по площадям, уничтожая революционность масс в зародыше.

Революцию сравню с эпидемией. Как борются с последней? Вакцинациями. Чтобы грипп или оспа не пронеслись по стране, оставляя за собой миллионы мертвецов, прибегают к прививкам. Причём не обязательно привить всё население: стоит охватить вакциной семьдесят пять процентов населения, как эпидемическая волна угаснет. То ж и с революцией: если семьдесят процентов населения к ней невосприимчивы изначально, то эпидемия, то есть революция, обречена.

Дженнер защищал от оспы, вводя в организм вирус коровьей оспы. Новая власть стала вводить в умы коровью революцию, предохраняя их от революции настоящей. Коровью революцию творили генные инженеры человеческих душ - советские писатели. Во всяком случае, такая им ставилась задача. На то их и кормили. Писатели формировали сознание, тем самым влияя на бытие. Следовало убедить человека - прежде всего, очень молодого человека - что революция - это то, что нас окружает, то, что есть. А если она уже есть, если все вокруг - революция, то никакой причины её, революцию, затевать заново не существует, пустая трата времени. И потому упорно писали в прозе и стихах о том, что революция продолжается.

Иногда выходило двусмысленно: "Есть у революции начало, нет у революции конца". Иногда и время, закольцовывая, пускали вспять: "И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди". Речи Леонида Ильича Брежнева складывались в собрание сочинений под общим названием "Ленинским курсом". Знакомство с этим курсом отбивало всякое желание заниматься революцией. Но писали и интересные, даже захватывающие книги, героями которых были борцы с государством - однако новых борцов с государством эти книги, как ни странно, не порождали. В чём причина?

В мастерстве писателей, создавших полное ощущение бытия. Писали настолько убедительно, что многие верили прочитанному больше, чем самим себе. Вокруг неуют, дрязги, бедность и бесправие - но человек ощущал себя могучим, щедрым, богатым хозяином земли русской. Десять тысяч чародеев наводили волшбу не за страх, а исключительно из врождённой живости характера. Творить новую реальность сладостно. Доходило до невероятного: положительными героями литературных произведений стали агенты тайной полиции, больше того, сама тайная полиция. Для писателя девятнадцатого века было просто немыслимо. Впрочем, воспитание нового человека есть свершившийся факт. И при этом воспитание осуществилось за счет самого воспитуемого: книжное дело было и остается экономически выгодным занятием.

Тут главное не успокоиться, не пустить дело на самотек, не считать, что достигнутое достигнуто навсегда. За магами нужен глаз да глаз. Ну, и чуткое ухо, разумеется, тоже.

Но, похоже, успокоились...

Полёт гусеницы^{151}

Достаточно давно, чтобы я позабыл не только день, но и год, попалась мне статья, в которой самым нещадным образом клеймили немецкого писателя-приключенца Карла Мая. Май, человек разнообразных талантов, сочинял и вестерны, не покидая родного фатерланда. И сочинял удачно, издавался огромными по тем временам тиражами, соперничая с Эмаром, Буссенаром и Майном Ридом. Но критик раздраконил его тесты до междометий. И скучны-де они, и легковесны, и неправильны, а главное – романы эти в школьные годы читал Адольф Гитлер, который привязанность к Карлу Маю пронёс через всю жизнь. На его любимой книжной полке всегда стояли томики индейской серии писателя, и в короткие часы отдыха Гитлер перелистывал страницы, знакомые с детства.

Однако!

Карл Май, как источник и составная часть национального социализма – это крепко. Самого Мая я тогда не читал, не попадался, однако вместе с миллионами других пацанов любил смотреть приключенческие фильмы про Верную Руку – друга индейцев, про Виннету - вождя апачей и про сокровища Серебряного озера. Неужели захватывающие истории о благородных индейцах и их бледнолицем друге могли породить такое явление, как Гитлер?

А вот Володя Ульянов в детстве очень уважал Гарриет Бичер-Стоу, историю которой о дяде Томе и его хижине считал лучшей в мире. Потом, став постарше, оценил Чернышевского, роман "Что делать" рекомендовал каждому, у которого обсохло на губах молоко.

Третий прочитал "Щит и Меч" – а в результате стал президентом, бери выше – Президентом с Большой Буквы. А не попадись ему эта книга вовремя? Или он посмотрел фильм? Все равно, в начале-то был текст.

Помню, еще раньше, в полуосознанном детстве читал я книжечку о насекомых. Если гусеница питалась одним видом травы, то по прошествии времени она – через стадию куколки, естественно, – превращалась в роскошную бабочку желтого цвета, а если травой другого вида, то в итоге выходил невзрачный серенький мотылек. Сколько потом я ни искал эту книжку, все безуспешно. Как найти, не помня автора и названия? Не нашёл и по сей день. Возможно, автор был сторонником теории академика Лысенко, возможно, это просто была сказка, аллегория, где трава символизировала воспитание, а облик бабочки соответствовал результату воспитательного процесса.

Что, если будущее маленького (в смысле – очень молодого) человека действительно зависит от прочитанных книг? Иосиф Бродский даже рекомендовал, выбирая президентов, ориентироваться на список поглощённой литературы. А вспомним известные строки Высоцкого: "Значит, верные книжки ты в детстве читал"...

Маленькая гусеница прилепится к книге, как к листку, порыв ветра этот листок сорвет и понесёт. Далеко ли, близко, зависит от случая. И гусеница вдруг окажется в совершенно новом для себя месте, где и превратится в Председателя Совета Народных Комиссаров, Первого Консула или простого Президента. Если, действительно, дело так и обстоит, стоит подумать, какие книги давать детям читать обязательно, а какие столь же обязательно запрещать.

Опросить миллиардеров, президентов, генералов, академиков? Составить список книг, превращающих обыкновенных пацанов в нефтяных и газовых баронов? Но сегодняшнему первокласснику нефти и газа может не достаться просто в силу истощения ресурсов, и, что хуже, вдруг те же книги читали и капитаны, которые так и не сумели стать майорами? Поспешных выводов делать не стоит, а стоит поставить опыт: в одной школе, а лучше бы в целом районе сделать обязательным изучение Карла Мая, в другом – Гарриет Бичер-Стоу, а лет через тридцать посмотреть, что из этого получилось, сколько вышло из каждого района приверженцев социализма простого и социализма национального, а, если шире, установить зависимость биографии от прочитанных в детстве книг.

Есть ли достоверная зависимость вообще, или же таковой просто не существует? Можно ли без опаски давать детям и внукам читать Карла Мая и Чернышевского?

Может, и самому прочесть?

Да читал я "Щит и Меч", читал. И перечитывал трижды. Но, похоже, верно говорит народ: "не родятся у свиньи львятки, а всё поросятки"...

С другой стороны, время ещё есть.

Сравнительная ментоскопия^{152}

Исторические романы читаются с особенным чувством. При чтении возникает ощущение, что не просто время убиваешь, а убиваешь с пользой, поскольку расширяешь кругозор, обогащаешься знаниями, пусть для нашего времени полезными неочевидно, но как знать, как знать...

Но насколько мы, люди двадцать первого века, можем понять побудительные мотивы, толкавшие людей прошлого на тот или иной поступок? Существуют два основных направления: первый – что люди, в общем-то, не меняются, и поведение крестьянского парня Ивана в восемнадцатом веке такое же, как у его сверстника в двадцать первом. Второе – что люди различны, и нам просто не понять Ивана восемнадцатого века, готового сложить голову за веру, царя и отечество. Вера? Иконку в автомобиль приклеить разве что. Царь? Нет, за царя воевать – только по предоплате, а сложить, так разве пальцы в виде фиги. Да и не поймешь, кто у нас настоящий царь. Отечество? В смысле – Россия? Кому Россия, а кому рашка-чебурашка. При слове "патриот" хорошим тоном считается сделать кислую мину, на патриота смотрят, как на больного: что с него взять? И берут все, что удастся, радуясь возможности, выражаясь языком элиты, "развести лоха" - на бабки, а то и на самую жизнь.

Но в литературе обыкновенно придерживаются первого направления, изображая людей прошлого так, будто они – соседи по подъезду. Не потому, что это легче (хотя и потому тоже), главное – читатель любит, чтобы книга была о нём, любимом. В литературном герое он ищет себя, со своими бедами, заботами и желаниями, и потому протопоп Аввакум ему – что марсианин (я обобщаю, а обобщение есть зло: и читатели разные, и книги, потому каждой моей фразе нетрудно противопоставить дюжину других фраз. Но без обобщений невозможно вообще ничего помыслить, таков уж процесс мышления. Что делать). И потому, узнав, что Ленин в тысяча девятисотом году получил премию в пятьдесят тысяч золотых рублей (тогда других рублей просто не было, опять примета времени), этот читатель в деньгах видит цель, а не инструмент, бабло, а не аккумулированный труд. И делает соответствующие выводы: негодует, ругает автора за то, что автор, свинья мелкопяткачковая, судит о дубе исключительно по вкусу желудей.

Но люди меняются, и меняются порой стремительно. Я уже упоминал тот факт, что для российского писателя девятнадцатого века было невозможно сделать героем произведения агента тайной полиции. Полиции уголовной – запросто, взять хоть Порфирия Петровича, но жандарма – увольте. В двадцатом веке, тем более в двадцать первом сотруднику ВЧК-КГБ-ФСБ - лучшее место. Он – подлинный герой нашего времени, ум, честь и совесть. Так уж выходит. И если в западной остросюжетной литературе спецслужбы, особенно ЦРУ, зачастую предстают символами лжи и цинизма, этакие бездушные молохи, занятые исключительно прокормлением самих себя, то в литературе российской на них стоит и будет стоять земля русская. Не на западных спецслужбах, естественно, а на российских.

Почему так сложилось? Ответ стандартный: примета времени, которая через сто лет (думаю, раньше) тоже будет казаться странной, как сегодня непонятно нежелание офицера боевого знаться с офицером жандармским – в девятнадцатом веке.

Одним из побудительных мотивов, определивших судьбу Владимира Ульянова, сейчас считают месть за брата Александра. Мол, повесили Сашу, а Володя отомстил. Это предположение характеризует, разумеется, не Ленина, а нашего современника. Для нашего современника власть, убившая близкого, родного человека, становится несомненным врагом. Кто-то ненавидит молча, кто-то на словах, а кто-то берется за оружие. А ещё недавно... Писатель Лев Кассиль, талантливый, интересный, увлекательный, во всех своих книгах был апологетом советской власти - при том, что эта власть убила его младшего брата Осю, о котором он с такой любовью писал в "Кондуите и Швамбрании". Нарком авиационной промышленности Михаил Каганович застрелился в предчувствии неминуемого ареста, но брат Лазарь продолжал преданно служить. Пытали жен Будённого, Калинина и прочих крупных, средних и мелких советских чиновников-большевиков, пытали и убивали отцов, братьев, детей - но ведь Сталин сказал, что сын за отца не отвечает. А мы и рады не отвечать. Ответить - да хоть вилкой в глаз во время застолья – ни Будённый, ни Калинин не решились. Люди во власти всегда особенные, а большевики во власти особенные вдвойне. Иных не держат.

Но дело, думается, не в банальной трусости. Просто все они были преданы власти – советской власти, если угодно. Не Сталину, разумеется. Сталин – такой же жрец власти, как и остальные. Просто он главный жрец, и, если божество требовало, Сталин, не мешкая, отправлял на алтарь необходимую жертву.

Изменились ли люди? Отдаст ли сегодня Большой Человек ранга Калинина или Будённого свою жену на потеху и пытки людям власти?

Сегодня не отдаст.

Завтра – не знаю.

Хочу вспышку!^{153}

В одном известном фильме герои замечают – так, между делом, – что микроволновки, мобильники, компьютеры и прочие высокотехнологические предметы повседневного пользования заимствованы у инопланетян.

И действительно, трудно представить, что одна и та же цивилизация каждый год ремонтирует дорогу Большая Гвазда – Средняя Рань (главное, как ремонтирует!) – и производит надёжные и общедоступные процессоры.

Но главный подарок внеземных братьев по разуму, вспышку, стирающую кратковременную память, в народ не пускают.

А жаль.

Потому что без широкого распространения технологии вспышки дальнейшее существование нашего общества становится проблематичным.

Казалось бы, изобретение Ноармаана решило проблему копирайта: невозможность не только скопировать файл, но даже записать фильм с экрана кинотеатра или музыкальный номер из концертного зала извело производителей пиратской продукции под корень, до восьмого колена, бесповоротно. Существует лицензия на один просмотр – прочтение – игру, которую не обойдешь в принципе.

Но, как верно заметил великий ученый, если в одном месте что-то убавится, в другом непременно прибавится. Исчезли копировальщики, появились пересказчики, перепевщики и переписчики. Посмотрит брат Боян фильм, на постановку которого затрачены сотни миллионов долларов, выйдет из кинотеатра – и перескажет народу содержание фильма, да так, что люди в кино не пойдут. Тем самым Боян нанесет ущерб правообладателям на очень большую сумму. Брат Беня на концерт сходит, а потом напоет публике услышанное – опять убытки. А брат Куня прочитает книгу, да и перепишет ее по-своему, лишив первоиздателя заслуженной выгоды.

Но будь в распоряжении правообладателей Волшебная Вспышка Забвения... Щелк! И по выходе из кинозала забываешь содержание фильма. Да, смотреть смотрел, а о чем – не помню. То ж и с книгой: прочитал и забыл.

Но что книги... А газеты? А политика, как таковая? Вдруг придет новое поколение избирателей, избалованных, привередливых, которые будут требовать, чтобы им хоть что-нибудь, да обещали? И, о горе, станут за неисполнение обещаний спрашивать? Если дадут вспышку – другое дело. Тридцать первого декабря перед боем часов вместе с поздравлением дорогих россиян сверкнет ослепительно – и все! Можно зачитывать прошлогодние обещания! Более того, можно даже считать, что на дворе по-прежнему две тысячи десятый год – раз и навсегда! На одних календарях какая экономия! Само собой, и выборов проводить не нужно – это вторая экономия. Проницательный индивидуум разглядит и третью, и четвертую...

А то человеку с памятью жить как-то неуютно. Вспомнишь то, что было – и тогда то, что есть, не внушает надежд. Вот на днях большой человек вдруг заметил, что в новостройке большого города внезапно оказалось много больше этажей, чем по плану. Заметил и заверил народ, что лишние этажи срежут. Поначалу и у города было имя, и у человека, но поиск по Гуглю показал, что таких случаев по стране изрядно. Изрядно и обещаний срезать или снести. Но очень часто (да почти всегда, причём "почти" пишу лишь на всякий случай) получается так, что этажи остаются на месте. Вероятно, решили не резать, а пилить, и не этажи, а что-то другое, более податливое.

Или вот очередного государственного человека, с фамилией, именем и отчеством, взяли с поличным при получении взятки. Он её, взятку, даже в окно выбросил, на ветер, и ветром миллион сдуло. Девять, впрочем, удалось собрать. Но в голову лезут подобные же случаи, включая коробку, набитую долларами. Уволят чиновника, переведут с повышением, или выяснится, что никакой взятки не было, а просто один благородный дон дал другому благородному дону подержать деньги – так, исключительно развлечения ради? Интересно, узнаем ли мы развитие истории? Запомнить, что ли, проследить? Кто-то ведь и запомнит. А тут – вспышка, проехали, забудьте. Хорошо. Никаких злопыхательств и клеветы на вертикаль и биссектрису власти.

А как бы пригодилась вспышка в быту! Пообещать жене что-нибудь заманчивое, и, не выполнив, достать вспышку.

Впрочем, а что я могу пообещать жене? Превзойти португальского форварда Роналдо?

Теперь серьёзно о странном происшествии. Сегодня утром, гуляя с Афочкой, я сел на пенек и раскрыл электропокетбук. Афочка гуляет, я читаю. Вдруг прилетела козявочка, нежная, зеленая, полупрозрачная. Приземлилась на девайс и поползла по экрану. Пусть, думаю, ползет, не жалко. Обследовала она покетбук, а через пару минут свалилась на спину, задергала лапками – и умерла. То ли текст ей не глянулся, то ли здоровье слабенькое?

Думаю...

О пользе словаря^{154}

Предсказателем в России стать может каждый. Дело нехитрое. Достаточно раз за разом на все правительственные затеи отвечать: "Сомневаюсь. Не получится".

И действительно, впечатление такое, будто успехи государственных начинаний навсегда в прошлом. Огромные электростанции, металлургические гиганты, тракторные заводы, железные дороги и новые города за последние десятилетия как-то не строятся, не прокладываются, не возводятся. Может, нужды в них нет?

Каждый царь, посещая Воронеж, говорит хорошие и правильные слова о том, что поддержка отечественной авиапромышленности есть дело архиважное во всех отношениях. Действительно, наш завод, идя в ногу со временем, а то и забегая вперед, выпускал отличные самолеты: на АНТ-25 Чкалов и Громов летали через Северный полюс в Америку, на ИЛ-2 бесстрашные летчики громили армию вторжения, а еще ТУ-144, ИЛ-86, ИЛ-96... Президентский самолет тоже сделан в Воронеже. Могут. Умеют. Хотят. Но слова словами, а дела делами: пятьдесят очередных "Боингов" купят в США, ура, товарищи. В порядке альтернативного настоящего: что было бы, если бы Обама протолкнул многомиллиардную сделку на покупку Северо-Американскими Соединенными Штатами воронежских самолетов в ущерб собственной авиапромышленности? Ладно, об этом в другой раз.

Принимаются программы, нужные и замечательные, но на выходе получается совсем не то, что ожидалось на входе. Вспомним, пока не применили вспышку забвения, приоритетные национальные проекты. Доступное жилье, здравоохранение, образование – здесь об успехах или неудачах может судить каждый. Более того, именно оценка каждого и есть единственно верный критерий. Конечно, у царя на службе есть архимаг, большой дока морока и чар. Телевизор. Он может внушить, что угодно: и продолжительность жизни-де резко подскочила, и жилье стало доступнее семечек, и образование поднялось на небывалую высоту (и выбросилось в окно).

Реальная жизнь говорит иное. Кому верить, себе или ящику?

Для меня вопроса нет.

А если вспомнить историю процессора Е2К, начавшуюся ещё в прошлом тысячелетии... Скептик и тут напророчествовал верно.

И вот теперь – Сколково. Край, напоминающий рай. Предстоит освоить шестьдесят миллиардов за три года – пусть рублей, все равно много. Взамен миллиардов обещают по одному Гуглу в год. Зачем - неясно. Многих устраивает уже существующий Гугл, и нужды во втором, третьем и четвертом вроде бы нет. Разве что – по Высоцкому – на пятом Гугле сократить расстояние с ЮАР, которая пока в инновационном рейтинге Россию опережает. Впрочем, внутренний голос подсказывает, что и одного Гугла – в смысле всемирно востребованного ИТ-продукта – с клеймом Made in Skolkovo в ближайшие три года Россия не увидит. Вряд ли. Враги помешают, или саранча сожрёт, только на выходе будет что-то туманное и невнятное. Готов биться об заклад.

И в проекте "Сколково", и в остальных планах и предписаниях стоит обратить внимание на слово "освоить". Русский язык – лучшее средство против мутной магии, нужно только вовремя взять словарь. Откройте Даля и посмотрите значение глагола "осваивать". Тем, у кого под рукой Даля нет, советую немедленно купить. Тогда все будут знать, что "Осваивать, освоить" означает "присвоить, сделать своим".

Знание русского языка позволяет во всей полноте оценивать заявления, подобные следующему: "У госкорпорации "Олимпстрой", у руководства Краснодарского края, Сочи и у Счётной палаты абсолютно единые подходы к этим проблемам. Полагаю, что благодаря этому мы сможем не только освоить бюджетные средства, но и очень большие частные инвестиции". Говорят, против "вспышки забвения" помогает фиксация происходящего на бумаге. Я, ища аналоги проекта "Сколково", вспомнил (видно, вспышка пока несовершенна) следующие строки Андрея Платонова, написанные в тысяча девятьсот двадцать восьмом году:

"В Москве руководители губернии говорили правительству, что хотя нельзя сказать точно, на что истрачены пять миллионов, отпущенные в прошлом году на сельское хозяйство, но толк от этих миллионов должен быть: все-таки деньги истрачены в Градовской губернии, а не в чужом месте, и как-нибудь скажутся.

– Может, пройдет десять годов, – говорил председатель Градовского губисполкома, – а у нас рожь начнет расти с оглоблю, а картошка в колесо. Вот тогда и видно будет, куда ушло пять миллионов рублей!

А было дело так...

Комиссия решила, что технического персонала на рынке республики нет, и по одному доброму совету приняла, что эти работы надо поручить бывшим солдатам военнопленным, а также сельским самоучкам, которые даже часы могут чинить, а не только насыпь сделать или яму для воды выкопать...

Следовательно, решила комиссия, средства, отпущенные губернии на борьбу с недородом, помогут "выявить, использовать, учесть и в дальнейшем снова использовать внутренние умственные силы пролетариата и беднейших крестьян, тем самым гидротехнические работы в нашей губернии будут иметь косвенный культурный эффект".

Было построено шестьсот плотин и четыреста колодцев. Техников совсем не было, а может, было человека два. Не достояв до осени, плотины были смыты летними легкими дождями, а колодцы почти все стояли сухими.

Кроме того, одна сельскохозяйственная коммуна, под названием "Импорт", начала строить железную дорогу длиною в десять верст. Железная дорога должна соединить "Импорт" с другой коммуной – "Вера, Надежда, Любовь". Денег "Импорт" имел пять тысяч рублей, и даны они были на орошение сада. Но железная дорога осталась недостроенной: коммуна "Вера, Надежда, Любовь" была ликвидирована губернией за свое название, а член правления "Импорта", посланный в Москву купить за двести рублей паровоз, почему-то не вернулся.

Сверх того, на те же деньги десятниками самочинно были построены восемь планеров для почтовой службы и перевозки сена и один вечный двигатель, действующий мочёным песком".

Умри, Денис, лучше не напишешь.

Гамбит Форт-Росс^{155}

Жара тому была виной, или иные причины, но мой коллега страшно расстроился, узнав, что российский бизнес решил взять шефство над калифорнийским музеем.

- Миллион долларов в год, и это минимум, - кипятился коллега. - У Калифорнии, понимаешь, денег нет, а в России их куры не клюют - потому что нет кур, опять из Америки завозят.

- Ну, - пытался я остудить коллегу, - все-таки Форт Росс - историческое место, России не чужое.

- Ага... У нас в губернии таких исторических мест... А музеи на ладан дышат.

- Ты пристрастен, - говорю я.

- И не скрываю.

Действительно, какая-то родственница коллеги, сотрудник музея, попала под сокращение и сейчас, в пятьдесят лет, устроиться на работу, хоть как-то связанную со специальностью, не могла. А торговать носками на панели не хотела.

- Ты смотришь с позиции индивидуума, не видя перспективы, - перешел в наступление я. - Для тебя музей - это только музей. А на самом деле... - я задумался.

- Что - на самом деле?

- На самом деле это будет... это будет... это будет прикрытие для наших разведчиков!

- Каких разведчиков?

- Обыкновенных. Ведь Калифорния набита современной технологией. Вот и будут таскать секреты из-под носа Терминатора. А миллионы, легальные миллионы, между прочим, позволят подкупать жадных американцев. Подкуп в виде гранта, на исследование русских исторических следов. Не придерешься.

- Хм... Выдумал?

- Сообразил, - ответил я.

- Один вот тоже соображал, соображал, а потом за разглашение казенных тайн... - но сокрушаться о затраченных миллионах коллега перестал. На время.

Через неделю или около того, он опять встал в первую позицию и начал мне выговаривать:

- Вот ты говоришь, шпионы, шпионы, а их чуть не дюжину в Америке повязали. Плакали российские денежки.

- Во-первых, не шпионы, а разведчики, а во-вторых, я-то здесь при чём?

- Ты ведь одобряешь наших шпи... разведчиков?

- Скажи ещё, что я одобряю лунное затмение. Разведка - такое же закономерное явление в межгосударственных отношениях, как затмения в межпланетных. Одобряй, не одобряй, она существует, с этим не поспоришь.

- Так почему это закономерное явление так бездарно село в лужу?

- Почему село? Неужели сам не понимаешь?

- Не понимаю.

- Тебе все объяснять нужно?

- Желательно.

- Но ведь это просто, как теорема Пифагора. Если бы ты хоть немножко задумался...

- Есть что соврать, так ври, не тяни!

- Ты книжки про войну читал?

- А при чём тут книжки про войну?

- Представь: мы форсируем водный рубеж. На той стороне гитлеровцы. Не дураки, начеку, ждут. И вот командование посылает полк с заданием захватить плацдарм и во что бы то ни стало его удержать. Полк переправляется под свинцовым ливнем, гибнет, оставшиеся в живых пишут воспоминания о героизме солдат и младших офицеров, о бездарности командования, пославшего людей на верную гибель. Но пока наши люди героически гибли, отвлекая на себя внимание противника, в двадцати верстах ниже по течению тихонько-тихонько другие части сумели-таки переправиться, укрепиться и подготовить плацдарм для дальнейшего наступления. Первые сыграли роль отвлечения, ими попросту пожертвовали, как гроссмейстер жертвует пешку-другую ради атаки. Гамбит.

- Ты хочешь сказать...

- Что шпионов, тьфу, разведчиков, для того и послали - чтобы вовремя ими пожертвовать. Разменный фонд. А в это время под шумок в том же Форте Росс - или еще каком-нибудь месте - наши рыцари плаща и кинжала захватывают плацдарм и готовят решительное наступление!

Мы помолчали. Он - переваривая услышанное, я - запоминая сказанное, вдруг пригодится (и ведь пригодилось же!)

- Нет, - после раздумья сказал коллега, - тебя точно посадят. Выдаешь государственную тайну в особо циничной форме. Учти, я тебе передачи носить не стану.

- Давно учёл. Только, знаешь, я писатель-фантаст. А это приравнивается к справке из психиатрической больницы. Даже лучше. Невменяем, но могу управлять автомобилем и голосовать на выборах. Потому сажать не станут, вряд ли. Ну, кирпич на голову упадет, или под машину попаду, а вернее - скончаюсь от сердечного приступа. Есть такие яды, сердечные гликозиды...

- Про сердечные гликозиды можешь не рассказывать, - коллега по специальности кардиолог. - И вообще, если тебе фантаст имя, то и пиши про иные галактики или далекое будущее, - голос его действительно стал ледяным, или мне показалось? - Настоящее оставь другим. А то, неровен час, задумаешься, споткнешься на ровном месте, мало ли...

- Я постараюсь, - пообещал я и пошел домой, внимательно оглядываясь по сторонам. Обычное дело: то, что за морем-окияном, видится чётко, а вот то, что рядом, под носом...

Следы на целлулоиде^{156}

Домой я пришел не то, чтобы напуганный, но грустный, даже печальный. Шпионские дела, казавшиеся такими ясными и простыми, вдруг превратились в нечто зыбкое и неопределенное. Дым в тумане. И не пытайся коснуться: хорошо, если пальцы пройдут насквозь и ничего не почувствуют. Но вдруг - почувствуют?

И я решил встретиться со старым шпионом. Первое наше свидание состоялось давно, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Я тогда был пионером с красным галстуком на шее, а он - лидером проката, фильм "Встреча со шпионом" (Spotkanie ze szpiegiem, режиссер Jan Batory) приносил немалую прибыль народному хозяйству социалистических стран. И вот прошли годы, красный галстук улетел в страну Пионерию, экраны покорил цветной Джеймс Бонд (ждём трехмерного), и мой шпион на его фоне должен был казаться замшелым провинциалом, волею автора помещённым под беспощадный луч времени.

Однако шпион не стушевался: поглядел, не поворачивая головы, налево и направо (фирменный шпионский приём), поправил берет и бодро пошел вдоль по улице, будто и не было сорока пяти лет анабиоза.

Может быть, их и в самом деле не было?

История для меня не только и не сколько способ разобраться в прошлом. Куда больше она помогает понять настоящее. Любители классического детектива хорошо знают мисс Марпл, пронырливую старую деву, вокруг которой постоянно льется кровь. Мисс Марпл считает, что на свете существует не так уж много типов людей. Все люди одного типа похожи не столько внешне, сколько поведением, и если один представитель типа украл серебряную ложечку, то другой, случись возможность, украдёт царскую корону. Всего-то и нужно понять, кто из подозреваемых относится к типу Бетти Смолл, горничной викария.

Тот же метод может быть применён и к историческим событиям. Конечно, совершенно точного повторения не будет, но определённые параллели удается разглядеть.

И второе: с точки зрения фиксации эпохи нет особой разницы между произведением документальным и произведением художественным, между панегириком и сатирой. Стоит только отойти на несколько шагов (лет, веков), как перспектива проявляет истину, на какие бы ухищрения ни пускался придворный портретист. Вот, хоть бы, знаменитое полотно Ильи Репина "Торжественное заседание Государственного Совета 7 мая 1901 года в честь столетнего юбилея". Не буду описывать каждый портрет, скажу главное, что поразило меня при первой встрече с картиной: царь-то, оказывается, маленький, куда такому удержать Россию! Тут, ясно, глаза мне открыла историческая перспектива, но ведь Николай Александрович Романов был маленьким и в годы создания картины. И своей малости не заметил.

Или другое парадное полотно: "И.В. Сталин и К.Е. Ворошилов в Кремле" Александра Герасимова. Я уже писал о нём, но картина и по сей день заполняет рабочий стол ноутбука. Шедевр! Фантастика! Вглядитесь, благо технологии позволяют сделать это, не выходя из дома. Два человека, страшно далеки они от народа. Сталин в простой однотонной шинели, Ворошилов разукрашен, как павлин, но сразу видно, кто из них хозяин, а кто преданный пес. И хоть с виду пес и породистый, но глаза выдают дворняжку: "Дядя, ты меня не побьёшь?"

А портреты кисти Дмитрия Аркадьевича Налбандяна! Смотришь на гордого орденоносца и думаешь: э, батенька, да тебя, как лошадь, купленную беспечным Щукарем, просто надули через камышинку. Нет, цари и президенты, не карикатуристов бойтесь; что карикатуристы - пустое. Мастер парадного портрета - вот кто ваш могильщик.

Но вернусь к кинофильму. Целлулоид запечатлел не только шпионскую историю, он показал Польшу начала шестидесятых - и как показал (опять же, благодаря и вопреки, фильм, не покидая дивана, может увидеть каждый)! То, что тогда, в шестьдесят четвертом году, казалось совершенно естественным и не царапало воспалённых глаз цензора и восхищенных - зрителя, сегодня выглядит совершенно иначе.

Темное царство, полицейское государство, империя несвободы проступает в каждом кадре, в каждой панораме. В стране хозяева солдаты, полицейские, ГеБэ. Они правят, приказывают и запрещают. Человека запросто могут подвергнуть обыску с раздеванием - разумеется, никаких постановлений, понятых, адвокатов и прочей чепухи не требуется. За каждым радиолюбителем следит недрёманное ухо. Донос есть священная обязанность гражданина. Но любопытен и быт: обшарпанные лестницы, скверные скамейки, липкая грязь на дорогах. А сцена общественного питания! Неописуемо.

Тогда этого не видели. Если видно теперь, значит, мир изменился - как изменились компьютеры (в фильме шпионские донесения расшифровывают на ЭВМ "Урал-2" - шикарно!).

Но старый шпион, сойдя с целлулоидной плёнки, себя ещё покажет.

Предисловие к непрочитанному^{157}

Лукавят, ой, лукавят люди, сводящие действительность к извечным русским вопросам "Кто виноват?" и "Что делать?", вопросам обширным, для обычного ума необъятным и неподъемным, и, одновременно в силу той же необъятно-неподъемности, неразрешимым.

Неправда ваша. И вопросы эти не исключительно русские, всякий мыслящий человек, будь он айн, могиканин, тунгус или удмурт, сталкивался с ними не раз. И отнюдь не является необъятно-неподъемным: поразмыслив достаточно времени ("Это мысль на три трубки, Ватсон!") человек встряхивается, встает и идёт претворять в жизнь плоды раздумий и рассуждений. И претворяет - кто получше, кто похуже, как это обыкновенно и наблюдается в любой сфере деятельности.

Но есть группа людей, процентов пять, которые деятельностью своею выбрали именно сетование на невозможность истинного, глубинного разрешения этих вопросов, решения раз и навсегда, решения, удовлетворяющего каждого индивидуума без исключений, решения абсолютного. Плач по невозможности достигнуть идеала они и считают достойным занятием для молодых, в меру упитанных граждан в самом расцвете сил. А поскольку делом провозглашения невозможности дела они занимаются давно и достигли в нём изрядной ловкости, то незрелому уму кажется, будто они правы. Остается только посыпать голову какой-нибудь гигиенически безопасной субстанцией и удалиться в уединенные места в поисках меда и акрид. Потому что рядом с плакальщиками встать не дадут, разве что уж за очень особенные заслуги.

Ладно, Иванушка-дурачок, ладно Митрофанушка, но даже Михаил Евграфович Салтыков, подписывающий свои сочинения не иначе, как Н. Щедрин, утверждал, что все замечательные реформы и начинания в России глохнут и превращаются в чёрт знает что из-за отсутствия потребного количества умных, энергичных и порядочных людей, причём все три вышеперечисленных качества а) должны сочетаться в одной личности и б) личностей таковых должно быть столько, чтобы превозмочь косность среды и запустить безостановочный процесс самоулучшения общества. Иными словами, должна быть достигнута критическая масса. Но не всегда получается. Вернее, всегда не получается. Либо умен и энергичен, но непорядочен (Чичиков), либо энергичен и порядочен, но неумен (Чацкий), либо умен и порядочен, но не энергичен (Обломов). Но человеческая натура неизмеримо богаче литературной схемы, в жизни приходится учитывать такие качества, как верность, жалость, сострадание, жадность, подлость, жестокосердие - перечислять далее - только время отнимать.

И что тогда? Вообще махнуть на всё рукой, открыть шкапик, достать графинчик и выпить рюмку-другую очищенной гмызи?

Э, нет. То есть рюмку-другую гмызи выпить очень даже можно (главное - не пить третью), но потом следует оглянуться и понять: идёт жизнь, идёт, правда, не вокруг нас. А хотелось бы, чтобы жизнь хороводы водила по Птолемею, где в центре диван, а на диване я.

Но раз уж даже Земля не удержалась в центре мироздания, да и Солнце не долго было таковым, мои претензии и вовсе беспочвенны - на сколь-либо значительном временном отрезке. А на незначительном - как знать, как знать. И кто виноват, и что делать, и даже с чего начать, не знает разве что совершенно ленивый и нелюбопытный человек. Остальные совершенно уверены и в виновниках, и в необходимости с последними борьбы. Одна закавыка: а начинать-то кто будет? Кто выбросит свой рояль на улицу, закладывая основу баррикады? Кто подставит спину казачьей нагайке? Кто сядет в тюрьму, да не на пятнадцать суток, а на много лет?

Нет, тем или иным способом можно найти и добровольцев, но они вряд ли именно сегодня составят искомую критическую массу. Рояли нынче дороги, и, если есть у меня "Блютнер" или даже "Стенвей", я лучше сыграю "Аппассионату" или "Лабрадорский вальс", а для баррикад берите вещи попроще, подешевле, лучше бы совсем с помойки. Смешно слышать, что затор на пути в Шереметьево грозит сегодняшней власти. Разве что списать высказывания на несусветную жару. При власти вчерашней, затора, пожалуй бы, и не было, но лишь потому, что не было бы у граждан столько автомобилей в повседневном пользовании (на годами заработанный "Жигуль" молились и запросто не утруждали), а, главное, незачем было бы гражданам ездить в Шереметьево: за неделю два рейса до Вены, вот и весь пассажиропоток в мягкие годы. Два "Икаруса". Нет, ремонтировать дороги нужно быстро и качественно, спору нет, но это не повод летать гордой птицей над житейским морем с криками "Буря, скоро грянет буря!"

Ну, а с чего же начать?

С самого начала. Проснуться, выполнить утренний туалет, зарядку, застелить постель, выкушать чаю с веганским бутербродом и начать делать свое дело - которое, без сомнений, может быть и делом коллективным. Последнее дает массу простора для фантазии. Главное, решить, чего тебе (то есть мне) хочется по-настоящему, а не потому, что так ящик внушил. Трезво взвесить, какова вероятность достигнуть желаемого - без внезапного царского повеления и выигрыша в Австралийскую лотерею. И тогда решить: продолжать все, как есть, изменить службу, поменять службу, изменить страну, поменять страну...

Или найти людей, готовых рискнуть здоровьем, деньгами, свободой и самой жизнью ради ваших (моих!) желаний. О последних есть смысл подумать отдельно.

Код Чехова^{158}

Вересаев в воспоминаниях пишет о том, как критиковал рассказ Чехова "Невеста" - глядя автору в глаза, смело и принципиально. Главное, на что указывал Антону Павловичу Викентий Викентьевич, - "не так уходят девушки в революцию". Чехов настороженно ответил: "Туда разные бывают пути".

Сам рассказ вряд ли что-нибудь об этих путях скажет. Конспирация. Несведущий обыватель прочтет о том, что девица собиралась замуж, а вместо этого пошла учиться. Вот, собственно, и всё. И если кто-либо, не зная кода Чехова, отправится по стопам девицы, то окажется в обыкновенном учебном заведении, пусть и считающим себя "высшим", а на деле мало чем отличающимся от пельменной фабрики. Только заведение выпускает дешёвых бюджетников, а пельменная фабрика выпускает дешёвые пельмени. И то, и другое ориентируется преимущественно на внутренний рынок.

Спустя много лет Вересаев, перечитывая "Невесту", и сам удивлялся - где он разглядел путь в революцию? Искренне удивлялся, или только сбивал со следа ищеек? Скорее, забыл код, без которого рассказ не более чем безопасная для власти литературная фантазия. Но тому, кто код знает, в "Невесте" видно всё - пароли, явки, предупреждения и пророчества.

Если серьёзнее - как же все-таки идут в потрясатели основ? Как идут в охранители тех же основ, более-менее известно, и то... Жил-был мальчик, посмотрел кино про работников щита и меча, воспламенился и побежал в известную всем контору, мол, хочу вместе с вами заботиться о жизни родной страны. Ему сказали "молодца", но по младости лет в дружину не взяли, велели сначала школу кончить. Дали домашнее задание - язык выучить, лучше три, спортом заняться, борьбой у-ку-шу или чем-нибудь вроде, проводить анализ и синтез конкретной информации на примере класса (не в политическом, а в школьном смысле) - и поступать соответственно. Дальнейшее в тумане - университет, ГБ, заграница... Действительно, вот этак учишься, все силы отдаешь, чтобы овладеть премудростями самолетостроения или дерматовенерологии, а тебя вызывают в ректорский кабинет и, глядя проницательными, но усталыми глазами, предлагают сменить белый халат на серый плащ. А, может, всё и не так происходит, не знаю. Меня ведь не звали. Обидно даже. Утешаюсь: не потому не звали, что не гожусь, напротив. Просто меня на благо Родины гораздо эффективнее использовать втёмную. Оно и бюрократии меньше, и место для манёвра больше. К тому же экономический эффект тоже чего-нибудь стоит. Ни пенсии мне, ни больничного, и в санаторий не посылают, черти... Ладно. Жив, и славно.

Но хотелось бы все-таки знать, как принимают в революционеры? Где? И кто? Иногда я думаю, что этим занимаются те же люди, что набирают работников щита и меча. Впрочем, в любом случае, признаются они, или нет, верить им не стоит. Не потому что лгуны, а потому, что гроссмейстеры. У них настолько многослойные слова, не говоря о предложениях и абзацах, что каждая фраза при каждом прочтении имеет соответствующее данному моменту значение. В другой момент и значение будет другим.

А читать биографии и мемуары, чтобы идти в революцию по стопам вождей - пустейшее дело. Все вожди проваливались либо на самых первых шагах своего революционного пути, либо задолго до этого. С точки зрения здравого смысла, с такого рода революционерами можно вести разговоры о футболе, и только, как в трактире Паливица после ареста хозяина. Каждый из арестованных революционеров либо был специально завербован, либо столь же специально был не завербован. Или завербованный считал себя не совсем завербованным. Или даже наоборот. Малиновский, Азеф - это даже не надводная часть айсберга, это айсберги, севшие на мель, и потому означенные в лоциях, а сколько двойных и тройных агентов было в каждой партии... Иногда думаю - все! Все партийцы так или иначе были завербованы охранкой! Другое дело, что к вербовке они относились цинично, эко дело, что-то сказали, даже что-то подписали, буржуазный предрассудок, на который обращает внимание только полное дурачьё. А если закорючка на клочке бумажки ещё и поблажку дает, усиленный паёк, ссылку в красивое и здоровое место, да ещё помогут с этой ссылки бежать - и вниманием, и невниманием, и документами, и деньгами - то вольно ж им, голубым мундирам, в игрушки играть. Наше дело от этого лишь крепнет, но ужо, погодите, придём к власти - будет вам молоко в тюрьме, и какао тоже, и на зайцев в ссылке поохотитесь, дайте срок...

Собственно, быть может, бывалые каторжники-революционеры на открытых процессах тридцатых годов признавались в самых невероятных связях потому, что знали: захотят граждане судьи, и на свет появятся бумажки, перечеркивающие не только их настоящее, но и прошлое тож...

Подлинные бумажки, любую экспертизу выдержат.

Код Чехова - слепое пятно^{159}

Глаз устроен так, что на сетчатке, то есть месте, усеянном рецепторными окончаниями, палочками и колбочками, воспринимающими окружающий мир в определённом диапазоне электромагнитных колебаний, есть область, их - колбочек и палочек - совершенно не имеющая. В этой области располагается сам зрительный нерв, аппаратом которого, собственно, все эти рецепторные окончания и являются. И потому проекция внешнего мира на сетчатку имеет изрядный пробел, слепое пятно. Мы с ним свыклись буквально с рождения, и только специальные упражнения позволяют признать факт, что матрица нашего глаза не без дефекта. Хорошо тому, у кого два глаза: тогда, поскольку на оба пятна в силу их различного пространственного расположения попадает и различная информация, полнота изображения, синтезируемого мозгом, практически не страдает. Те же, у кого по тем или иным причинам работает только один глаз, так и живут с дыркой в картине, но ничего, не сетуют, даже не замечают. Ведь это если бы мы сидели, вперившись неподвижно в раскинувшееся перед нами житейское море, тогда только могли бы заметить, что чего-то не хватает (и то вряд ли), а то ведь и глаз бегает, и головой вертишь по сторонам, и самого порой так жизнь закружит, что не до пятен становится…

О революционерах, как о жизненном явлении вообще и о довольно-таки ярком жизненном явлении в частности, писали - так или иначе - все великие писатели России. Так или иначе - поскольку существовала цензура, с которой приходилось считаться, и даже упоминание имен Гоголя или Белинского могло набор рассыпать, а автора отправить в ссылку, на рябчиков охотиться, да лис беспокоить. Но всё же, всё же... Возьмём Гоголя, в некотором роде - наше прозаическое всё. В школьной программе (а процентов сорок-пятьдесят умеющих читать знакомство с классической литературой начинают и даже заканчивают в школе, остальные же пятьдесят-шестьдесят ею, классической литературой, и вовсе пренебрегают, как пренебрегают трезвыми, не дающими себя подпоить скромницами на дискотеках) мало говорится об отношении Гоголя к революционерам. То есть ничего конкретного. Не страшно: говорит сам Гоголь, и этого вполне достаточно: "Два философа из гусар, начитавшиеся всяких брошюр, да не докончивший учебного курса эстетик, да промотавшийся игрок затеяли какое-то филантропическое общество, под верховным распоряженьем старого плута и масона и тоже карточного игрока, но красноречивейшего человека. Общество было устроено с обширною целью - доставить прочное счастие всему человечеству, от берегов Темзы до Камчатки. Касса денег потребовалась огромная; пожертвованья собирались с великодушных членов неимоверные. Куды это всё пошло - знал об этом только один верховный распорядитель". Не буду цитировать далее, дабы не лишить читателя удовольствия знакомства - нового или возобновленного - с первоисточником. Ясно без пространных комментариев: от революционеров Николай Васильевич Гоголь был не в восторге.

Тургенев, одно время бывший кумиром молодежи, а затем этой молодежью почти оплеванный (пустое, конечно, если под "молодежью" подразумевать сотню-другую юнцов и юниц без определенных обязанностей в обществе, направление мыслей которых определял некрасовский "Современник"), революционеров воспринимал серьёзнее. Его Инсаров вызывает уважение, а Базаров... О нём как-нибудь отдельно, если случится, но, во всяком случае, за революционерами Тургенев видел Нечто. Порой в жаркий солнечный день макушки лета наползут вдруг, играючи погрохатывая, тёмно-лиловые тучи, окрест почернеет, всё замрёт, спрячется, гадая - ну, как миру конец. Но грядет ли всемирный потоп, или обойдется освежающей грозой, Тургенев не знал. И за счастье считать должен, что не знал!

У Гончарова Волохов - тип ещё тот. В карты с таким играть не садись - надует, да ещё и уверит, что сделал это на благо будущего всего человечества, а, следовательно, и на твоё тож.

О Достоевском даже и начинать не стану, тут монографии написаны, замечу лишь, что бесы (не "Бесы", т.е. не книга, а её действующие лица) мерзки не своею дьявольской силой, а тем, что соблазняют малых и слабых мира сего.

Не любил революционеров и Лесков, "Некуда" и "На ножах" обрисовывали "нигилистов" в лучшем случае как болтунов-бездельников, в худшем же - злонамеренных паразитов (подписывался же Лесков в ту пору — Стебницкий).

Все это кратенькое, конспективное обозрение "Классики и Революционеры" мне понадобилось лишь для того, чтобы яснее выявить позицию Антона Павловича Чехова. Уж он-то знал о революционерах не понаслышке. Когда Чехов учился, то есть в самую восприимчивую пору жизни, в России шла охота за Александром Вторым, да и позднее казнь того же Александра Ульянова не могла пройти для Чехова незамеченной.

Но…

Но Чехов писал о студентах и подмастерьях, о банкирах и лесоводах, о гимназистах и народных учителях, о священниках и фельдшерах, об артистах знаменитых и об артистах, вышедших в тираж, о следователях и конокрадах, о художниках и студентах, о миллионщиках и местечковых скрипачах, о крестьянах и о докторах, о генералах и о вреде табака, о приказчиках и кухарках, о толстых и тонких, о городовых и дворниках, о дамах с собачками и просто о собачках.

О многом написал Чехов.

Вопрос: что Чехов написал о революции и о революционерах?

Код Чехова - рецепт на каждый день^{160}

Так и хочется написать: "Конечно, Чехов видел приближение революции, но чувство сострадания не позволило делиться ему своим видением с публикой" Я, собственно, и написал. Одно только слово "конечно" не нравится, словно я ставлю себя на одну доску с Чеховым, даже чуть выше: он-то еще не знает наверное, сомневается, а мне сомнения неведомы, и там, где у Чехова из-под пера выходило "возможно", я быстренько шлепаю "непременно".

И все-таки основание считать так у меня есть. Отечественные биографы (разберусь и с закордонными, дайте срок) нередко представляют нам Антона Павловича этаким утонченным рохлей, интеллигентом, не способным осадить хама, а при случае, и дать пощечину человеку общества. Простому же хулигану - "в харю, в харю" - и, если подобного и не случалось - если! - то лишь потому, что хулиганы прежде были другими, и безобразничали в отведённом обычаем кругу. Помнится, лет пять тому назад с середины видел я по ящику биографический фильм о Чехове: некий графоман под видом больного вызывает к себе доктора Чехова и несколько часов читает ему прескучнейшую пиэссу. Поскольку графоман этот явный ЧМО (Чиновник Московский Оборзевший), Антон Павлович безропотно слушает галиматью, сереет на глазах, и, только отпущенный снисходительным мановением, покидает дом графомана, проблеяв, что гонораров за литконсультации не берёт. Ведь всё неправда, от первого до последней точки. Перед ЧМО Чехов не дрожал и бестрепетно отказался от чести быть академиком, если из неё исключат Пешкова (Максима Горького). В часы врачебной деятельности на реверансы не отвлекался и каждому, кто зря отнимал у него время, мог ответить прежёстко. Вставлять же в фильму чеховский рассказ "Драма" и вовсе ни к чему (разве показать, из какого сора растет шедевр, не ведая стыда), он известен всему миру - хорошо, всему русскопонимающему миру - благодаря игре Раневской в роли Мурашкиной. И так далее и ещё дальше. Впрочем, писать рецензию много лет спустя после премьеры дело тоже не больно полезное. Просто у меня сложилось впечатление, что по характеру Чехов не лубочный интеллигент, а стоик. Когда ещё на заре личного туберкулезного процесса коллеги рекомендовали принять соответствующие меры, он лишь усмехнулся: "Ну, какие здесь могут быть меры?" - и продолжал жил, как жить. Даже курить (меня, некурящего, это огорчает: неужели я многое теряю?). Доказательными методами терапии бугорчатки медицина той поры не располагала. Разве к Манну на Волшебную гору?

То ж и с революцией. Чехов видел её приближение, как видит приближение к Земле огромного космического тела астроном-любитель, и не только видит, а, пожалуй, может точно вычислить и момент столкновения, и, в первом приближении, масштабы последующей катастрофы. Может, но не хочет. Не веря в человеческую натуру, он не верит и в то, что последние дни будут исполнены достоинства и чести, напротив, вылезет со дна души всё, что до сего дня скрывалось, как безусловно мерзкое и постыдное. Одно слово - подонки.

Пусть они там и остаются, на дне, елико возможно дольше.

Хотя стоик - не фаталист, и Чехов отнюдь не собирается безучастно ждать своей участи.

Когда Пушкин стращал русским бунтом, бессмысленным и беспощадным, он не упоминал специально, что это - бунт рабов. Это понималось безусловно. Времена Пугачева были рядом, и большинство участников пугачевского бунта являлись крепостными или заводскими мужиками - если и не рабами в римском значении слова, то недалеко от того ушедшими. Отец Антона Павловича, Павел Егорович Чехов родился рабом. Был выкуплен на волю только в возрасте шестнадцати лет, уже вполне сложившейся личностью. И сам Чехов чувствовал, что рабство, образ жизни, при котором нужно терпеть да поддакивать, терпеливость и покорность есть добродетель, не отступило, напротив, рабство год от года становится заманчивее: и барин добрый, и макароны дают, а ежели посекут, так наш барин зря не сечёт.

И потому Чехов не обличал революционеров и не пугал ужасами гильотины: пустое, все думают, что это они будут гильотинировать, а не их будут гильотинировать. Он просто давил из себя раба по каплям. Каплю вчера. Каплю сегодня. Бог даст, и завтра капельку-другую. Вот в чём и заключается рецепт доктора Чехова.

Не успели. Уж больно много рабского накопилось в народе. Что ж, со времени Большого Бунта прошёл почти век. Интересно, с пользой его провели, нет? Раба из себя давили, или потратили время поприятнее, обличая глупых пиндосов, покуда все джунгли восхищались нами?

Креветка по имени криль^{161}

- И все-таки, чего никому не отнять у Советской Власти - так это факта, что она открыла народу широкую дорогу в образование, - сказал коллега-отоларинголог.

- Столбовую дорогу, - уточнил я.

- Чего? - подозрительно посмотрел отоларинголог.

- Да так, к слову пришлось...

- Вечно у тебя к словам такое приходится, химчистки брать отказываются...

- Да ладно собачиться, давай по пиву - сказал коллега-дерматовенеролог.

Мы, пусть и с запозданием, решили устроить День Медика. Жены с детьми разъехались кто куда, делать было нечего, вот и постановили собраться и попить пива. Сколько душа примет. Выезд на природу отпал сразу - воронежские пляжи в очередной раз признали очагами бактериологической угрозы, а знающие люди утверждали, что реальность и того хуже. Да и плюс тридцать семь в тени не радовали. В лес не тянуло. Потому выбрали квартиру того, у кого есть сплит-система - раз, и нет перебоев с электричеством - два. И теперь в прохладной комнате прохладно потягивали прохладное пиво местного производства.

За год его варить лучше не стали. Или дело в нас? Песочку поприбавилось?

- Ну, мы-то ладно, мы к экзаменам готовились и в школе, и на подготовительных курсах, и с репетиторами, - продолжил отоларинголог. - Но вот мои родители после войны поступали, какие тогда репетиторы. Часиков десять на стройке повкалываешь, урывками учебник полистаешь. А ещё раньше, дед рассказывал, их в семье детей пятеро было, и все получили высшее образование - это как раз на двадцатые годы пришлось. В конце. И в начале тридцатых.

- Стремились, значит, - сказал дерматовенеролог.

- Не то слово. Жили-то в подвале, с крысами и шпаной, а тут - хочешь, врач, хочешь, учитель.

- Математиков среди них не выросло? - поинтересовался я.

- В смысле - учителей математики? Точно не знаю. Учитель, он тогда учитель и был.

- Шкраб.

- Кто?

- Школьный работник, сокращенно - шкраб. Учителей позднее вернули, вместе с погонами.

- Учителя погоны носили?

- Вернули не учителям.

Пиво беседы не будоражило. Видно, восстановленное, а не живое.

- Ну, так не тяни, говори, чем тебе образование не угодило!

- Мне? - удивился я. - А разве оно стремилось угождать или не угождать такой букашечке, как я? Схватило, рассортировало (и плохо, нужно сказать, рассортировало), закатало в банку и выбросило на рынок пустых прилавков. При прилавках полных, глядишь, и пропал бы товар, бомбаж ли, замутнение содержимого, а так - ничего, слопали за милую душу. Креветкой обозвали, креветкой по имени криль.

- Да, раньше с работой после института попроще было. А сейчас сын только на втором курсе, а уже ночей не спишь, куда пристроить, думаешь. В нашу богадельню - смысла нет, а куда повыше - денег.

- А сын что?

- А сын "Атлас мира" перед сном читает.

Мы допили пиво - первые кружки. И кружечки ноль тридцать три, а не классические ноль пять, а всё равно.. Может, слишком прохладно в гостиной?

Вышли на балкон.

- Вот ты говоришь, пять твоих дедов закончили вуз, - начал я, смирившись.

- Деда три, и две бабки, - охотно ответил отоларинголог.

- Из пролетариев?

- Из беднейших!

- А много ль с ними на курсе училось детей докторов, профессоров, интеллигенции - не советской, а натуральной? В конце концов, просто образованных людей?

- Ну, теперь не спросишь, но, помнится, дед говорил, все свои были, рабочие. Если кто и проберётся из классово чуждых, то мало.

- Совсем мало, - подтвердил коллега-дерматовенеролог. - Мой дед должен был во всех анкетах писать, что из бедняков, три года на заводе слесарил, чтобы выработать неподдельные мозоли и привычку в совершенстве разговаривать матом. И то косились...

- Положим, запрет на обучение по сословному признаку позднее отменили, но дело-то уже было сделано. Вместо науки появилась советская наука.

- Тебе не нравится советская наука?

- Бог с тобой, при чём тут я? Она сама себе не нравится. Вот зайди завтра в библиотеку нашей альма-матер и найди хорошие групповые снимки профессорско-преподавательского состава, скажем, тысяча девятьсот тринадцатого года и тысяча девятьсот семьдесят третьего. Скопируй как можно лучше, а потом в рамочки вставь и повесь рядышком. Будет дорого - скажи, войду в долю. Давай даже так - делай все в двух экземплярах, себе и мне. А профессоров две тысячи тринадцатого года добавим позднее.

- Что ты этим хочешь сказать?

- Ничего. Просто повесим два "Государственных Совета", зрячий да увидит.

И мы вернулись в комнату - на балконе было крепко за сорок.

Две тени^{162}

Есть немало вещей, идей и деяний, которые имеют двойное назначение. Минимум. А там, может, и тройное. Как столб. Представьте: вечереет, в чистом поле ничего нет, только один-разъединственный столб. И в лучах закатного солнца этот столб отбрасывает две тени.

Или, ближе к Сенному рынку - топор: им и полешки колоть хорошо, и слова вырубать. В последнем случае физические характеристики предмета значения не имеют, это знает любой школьник, писавший сочинение по "Преступлению и наказанию".

Второй пример, очевидный, огромный, и, в силу огромной очевидности, главную сущность скрывающий за сущностью второстепенной, впрочем, весьма выгодной: прогноз-лотереи, всякие "Спортлото" и "Спортпрогнозы". Может ли не человек, что есть один человек - нуль, а человечество - или, во всяком случае, миллиарды людей - предсказывать будущее?

Пишут о том, что на гиблые авиарейсы бывает-де больше отказов от билетов, нежели на рейсы благополучные. Как проверить, если и самолеты - штука дорогая, и человеческой жизнью вот так поиграешь, поиграешь, да и заиграешься. Зачем подстраивать крушения? Дорого, невыгодно, и потому глупо. Универсальный мотиватор - деньги - должен побудить тайнодремлющее чувство будущего очнуться, чтобы помочь организму получить рубли, фунты и доллары. Если, конечно, чувство будущего вообще существует. Если да, то выигрыш счастливых чисел по лотереям будет выше, нежели полагается по законам математики. Пусть на чуть-чуть, но при миллионах участников и многолетней длительности эксперимента это "чуть-чуть" будет статистически достоверно. Тут ведь в чем гениальность идеи? Все исследования идут за счёт исследуемых. И даже приносят изрядную прибыль. И отрицательный результат в плане предчувствия будущего все равно наполняет бездонные закрома Родины жёлтыми, зелёными и даже красными бумажками. Часть суммы, идущая на выигрыши, назначена заранее, другое дело, как эта часть будет распределяться среди победителей. Жаль, что народ так и не узнал результатов эксперимента: есть ли чувство будущего, и, если есть, как часто оно встречается. Возможно, ещё недостаточно данных, а, возможно, сам эксперимент оказался настолько удачным во второй своей ипостаси, что про главную суть попросту забыли.

И вот Единый Государственный Экзамен. ЕГЭ, как пишут для краткости. Формально он введён... Для чего же он введён? Ах, да: чтобы школьники и села Лисья Норушка, и уездного городка Большая Гвазда, и обеих наших столиц имели равные шансы при поступлении в МГИМО или МГУ. Кажется, так? Или напутал? Напутать нетрудно: с одной стороны, проявив присутствие чувства будущего, я полтора месяца назад установил в квартире сплит-систему, и теперь, когда кругом сорок, у меня в кабинете двадцать два. С другой стороны, лето я провожу в деревне, дачка скромная, никаких сплит-систем, только вентилятор гоняет по комнате тот же сорокаградусный воздух. Если без преувеличений - тридцать один градус плюс ещё половинка, но сейчас утро, а что будет часа через четыре? через восемь? Спасает вода снаружи и внутрь, но ноутбуку такими процедурами не поможешь... Впрочем, он, кажется, рассчитан функционировать и при сорока градусах. Жаль только, давненько я его от пыли не чистил. Вообще не чистил, если уж начистоту (такой вот каламбур). И от длящейся неделя за неделей жарой недолго дать сбой, как органике, так и кремнию. Ничего, зато домашним, оставшимся в городе, хорошо, при двадцати двух-то. Правда, то горло запершит, то насморк потревожит. Смена климата - из асфальтового пекла в книжный оазис...

Ладно, возвращаясь к теме: у ЕГЭ есть и другие важные функции - искоренить, наконец, коррупцию в стране (все знают, что из-за учителей, да ещё, пожалуй, врачей, страна теряет больше, чем зарабатывает на нефти и газе), дать возможность вузам не проводить вступительные экзамены (второй удар по коррупции) и ещё много, много чего важного.

Но не важней основной функции.

Основная функция ЕГЭ - оценка интеллектуального состояния у особей Хомо Сапиенс семнадцати - восемнадцати лет. Заметьте, не уровня подготовки школьников, не качества работы педагогов. Интересует интеллектуальное состояние - и точка. И если удастся сохранить ЕГЭ лет хотя бы пятьдесят, то станет ясно, куда идёт общество. Вернее, не так - станет достоверно ясно и научно доказано, каковые изменения происходят в массах.

А выводы из этого могут быть разные...

Царство Брэма^{163}

Жизнь домашних животных в условиях окончательной победы социализма я изучал не по Оруэллу - мычанием коров она врывалась в жизнь.

Поселок Всероссийского научно-исследовательского института сахарной свеклы и сахара, где я рос, рос, да и вырос, был чем-то вроде наукосела. На наукоград место не тянуло ни по замыслу, ни по исполнению. Получилась диковинная смесь, только и возможная в начале шестидесятых - времени оттепели, НИИЧАВО, анекдотов про лысого бандита, охотящегося за работниками советского посольства, да вседоказующих успехов в космосе.

Во всяком случае, нам, октябрятам и пионерам, иные доказательства успеха существования просто не требовались. В домах научных сотрудников института сахарной свеклы было центральное отопление, водопровод, канализация, газ (тот, правда, от баллонов), и, иногда - телефон. Внутренний, поселковый, но тоже ничего.

На улице можно было встретить даже академика, а уж кандидаты водились в изобилии и даже множились (размножались тож, но от размножения кандидатов получались младенцы, которые совершенно не обязательно вырастали в тех же кандидатов).

Заматерев, кандидаты порой переходили в лигу докторов. В домах, помимо благ сантехники, стояла и магазинная мебель, включая книжные шкафы, а в шкафах, понятно, не тарелки-вазочки, а книги: сочинения Беляева, Диккенса, Толстого желтого и Толстого зеленого, Жюля Верна, Вальтера Скотта - перечислять не буду, не на аукционе. Читали...

А рядом, порой, через стенку хрущевки-двухэтажки, жили представители сознательного крестьянства. Пишу и чувствую, что определение и устарело, и хромает, и, главное, выглядит нарочитым, мол, автор хочет задать эдакий тон... легковесный, и, вместе с тем, полунадменный, что ли... Тяжело мне сегодня с определениями... Тут ещё и жара, о которой я писал в прошлый раз.

Вчера только отправил текст (и интернет работает капризно, будто любимый внук ест манную кашу, с пятого раза до почты достучался), - как запахло гарью, по улице пополз дым. Оказалось, горит луг. Пожар, был в полукилометре от моей дачки, может, чуть дальше, но эти полкилометра составляют очень сухая трава и кустарники. Хорошо, ветер дул перпендикулярно.

Народ кругом все больше пенсионеры, огненный фронт в десятки, если не в сотни метров, и, что досадно, горело между селом и рекой, так что проявить героизм с лопатами и ведрами не было и мысли. Разменивать жизнь на ведро вылитой в пламя воды - маловато, а до второго ведра вряд ли бы дошло.

Стал думать - ноутбук в сумку, читалку ещё не забыть, документы уже в сумке, а, главное, Афочку на поводок взять, куда он, проклятый, задевался. И, обеспечив Афочкино присутствие, отступать.

Но - не пришлось. Позвонил по волшебному номеру, не я, понятно, первый, приехали большие красные машины и показали огню, чего стоят профессионалы.

А сушь всё длится, и в комнате по-прежнему тридцать один (тридцать два по цифровому термометру), а во дворе выше. И пепел кружит в воздухе.

Но это - паническое отступление, остаток вчерашнего адреналина.

В общем, поступаю, как обычно: если определение мне не нравится, не удается найти замену, то я его, определение, просто вымарываю. Значит, так: а рядом жили крестьяне. Когда в той же хрущёвке, но чаще отдельными двориками, пусть без канализации и центрального отопления, зато и через стенку никого, одна вселенная.

И мебель часто неказистая, самодельная, и с книгами много хуже, но во дворе жила всякая живность. Куры - это обязательно, часто утки, гуси, реже - индюки. Корова и телок. Поросята. Вместо коровы (реже - вместе с коровой) - козы. А ещё - кролики!

И все это брэмово царство возилось с утра до ночи, жрало и наоборот. Куры, гуси и поросята вольно ходили по двору, выходя и за ограду. Кур, правда, метили - кого синькой, кого зеленкой, но это для порядка. Чтобы не перепутать. Гуси, а уж подавно и поросята дом знали и далеко не уходили.

Коровы паслись в стаде, а тёлки и козы - на веревке. Вбивали колышек в землю, привязывали к нему веревку - и пасись себе. По часам носили тюрю, пастьба пастьбой, а рацион требует.

Но больше всех мне нравились жеребята. В частном дворе их не водилось, но при наукоселе было опытно-показательное хозяйство с непременной конюшней, и вот лошадям порой сопутствовали и жеребята. Везет лошадка бочку воды в поле (попить пионерам, проходящим сельхозпрактику), а рядом - жеребёнок.

Эк меня вчерашний пожар разбередил... пишу, пишу, а к делу ещё и не подобрался. Так бывает, особенно у использующих десятипальцевый метод клавопечатания. Если человек пишет пером, то, как правило, пишет и одной рукой - обыкновенно правой.

Задействованы определенные участки мозга в левом полушарии, работают устоявшиеся годами связи нейронов, центры сенсорной и моторной письменной речи. А если человек пишет двумя руками, то есть печатает на клавиатуре десятью пальцами? Задействованы уже оба полушария, и интеллектуально-моторные связи совсем другие.

Но что, если человек начал писать традиционно ручкой, а потом пересел за пишмашинку (компьютер)? В нем живут два писателя? Если, конечно, считать продукт его труда писательством? Не раз слышал от людей, что не любят они компьютера, пишут стихи, прозу и публицистику исключительно от руки, а потом дают распечатывать, что и не всегда удобно (мало ли что пишешь, не все ж в строку и для чужих), и времени отнимает много (почерк у рукописцев ой-ой), да и деньги порой имеют значение.

А ещё бывают диктовальщики... Понятно, не я первый придумал ситуацию, но, полагаю, ещё не одна диссертация будет защищена на тему, звучащую примерно так: "Степень образности в произведениях русских классиков в зависимости от способа написания текстов".

Но, успокоив оба полушария, вернусь к скотному двору.

Больше всех я пытался понять кроликов. Цыплята, пока дорастут до соответствующих кондиций, успеют и побегать, и попрыгать, и мир поглядеть. То же и гуси и даже поросята. А вот кролик... Посадят его в клетку (в коллективе кролики живут суетно, дерутся, портят мех и вес плохо набирают) и кормят отведенное "Календарем кроликовода" время, после чего бац - и на базар.

А, может, он вовсе и не хотел идти на базар? Что, ему, собственно, делать на базаре? Или, напротив, базар представляется кролику логической вершиной логической жизни? И жизнь ему кажется куда более правильной, нежели жизнь зачуханных поросят и легковозбудимых петухов? С самого начала офисный труд, питание прописано в договоре, корпоративный костюм, никаких грубостей, ненужных проблем, риска, непредсказуемости... А другие... Есть ли настоящему офисному кролику дело до других?

И по сей день, думая (хотя и поздно, конечно), с кого делать жизнь, я в смятении.

Согласен быть лошадью. Гусем тоже - тут, на даче, я уже пять лет знаком с парой, гусем и гусыней. Здороваемся. Цыпленком? Уж больно быстротечна цыплячья жизнь, а, впрочем, и в этом есть своя прелесть. Свиньёй? Боюсь, что я состоялся именно свиньёю. И только кролики вызывают оторопь. И теплокровные, и млекопитающие, а вот поди ж ты. Не хочется дожить до старости этим существом:

Теперь мораль. Многое из того, что нас окружает, не есть то, чем представляется. Прежде всего это инструмент для изучения жизни и повадок Хомо Сапиенса, а уж затем ЕГЭ-лотерея, телескоп или электросчетчик. Это настолько очевидно, что не требует и доказательств (фраза из моего институтского учебника: "Наследственная теория заболевания настолько абсурдна, что не требует опровержения". Впрочем, пишу по памяти, могу изменить слово-другое).

Важно другое - кто именно изучает жизнь и повадки Хомо Сапиенса.

Антипенсия^{164}

Нет, доля сегодняшних правителей грустнее доли правителей старины. Если тех, прежних, любить умели только мертвых, то нынешние, стоит им только умереть, моментально уйдут в забвение, и на том, логиновском, свете, на проценты народной памяти вряд ли проживут.

Помня об этом, я стараюсь отдать должное нашим правителям при нашей же жизни. Не только налоги, понятно, те изымаются автоматически. Должное в смысле морально-социальном (если такое выражение уместно при сорокоградусной жаре). Словом ободрить, мыслью помочь, подсказать, быть может. А ведь очень может быть, что и нужно подсказать. Назревает диспропорция невероятно гнусного вида между пенсионерами и работающей частью населения. Точнее, между пенсионерами и исправно платящей налоги работающей частью населения. Мало того, что её, работающей части, мало, так часть от части ещё и норовит от налогов увильнуть. Правители, поди, спят спокойно, уверенные, что налоги собраны полностью и в срок, но знай они горькую правду...

Вот давеча речь зашла о невостребованных дипломах. Завершил человек образование, а за дипломом не спешит, пусть в вузе полежит, целее будет. Год диплом лежит, другой, третий... Что, и в медицинском, спрашивают внимательные читатели. Случается, отвечаю, и в медицинском тож. Сайты департаментов здравоохранения различных губерний представляют сведения о врачебных вакансиях. Приходи, трудись! Требуются все: эндокринологи, отоларингологи, дерматовенерологи, офтальмологи, кардиологи, пульмонологи, реаниматологи, хирурги, травматологи, а уж врачей скорой помощи просто взводами и ротами зазывают. Но зазываются плохо. Глупо, потратив на обучение условно миллион, идти служить в казенные заведения за безусловные пять тысяч рублей. Или даже пять четыреста. Вот и идет человек работать менеджером по продаже сотовых телефонов или специалистом по замене деревянных окон на пластиковые и обратно. А поскольку продавцы телефонов порой могут предъявить диплом из подземного перехода, его и предъявляют - родным-то, кровно заработанным, к чему рисковать? Вдруг фирмочка лопнет и исчезнет бесследно, ищи тогда свой диплом, свищи... Это лишь один вариант, почему не все забирают дипломы, вариант не самый интересный, но случающийся не так уж редко.

Итак, работают многие, да почти все, но вот налоги платить не у всех получается. Работники-поденщики, работники-теневики (если есть капиталисты-теневики, естественно, есть и теневой пролетариат), наркосервис, сексисервис, стволсервис... Получается, что старшему поколению на молодежь рассчитывать особенно не приходится. Потому и решают умные правительственные головы: следует поднять пенсионный возраст, и поднять изрядно: во-первых, старики, вынужденные и дальше работать на бюджетных местах, станут по-прежнему исправно платить налоги, иначе они не умеют, во-вторых, количество пенсионеров на выходе при правильном расчёте никак не будет обременять пенсионный фонд, или как он теперь пишется - Пенсионный Фонд, что ли? Напишешь с маленькой буковки, а получится - князя обидел. Натурально, на конюшню.

Я походил по форумам. Народ кипит и брызжет слюной, ядом, злобой, сарказмом, кто чем богат, в общем, прекрасно понимая, что спрашивать его, народ, никто и не станет: примут решение, покажут по ящику десяток-другой одобряющих рож "из населения", и дело сделано.

А ведь можно иначе. Совсем-совсем иначе. Можно сделать так, что митинги по стране пройдут, с просьбой, призывом, мольбой к власти (требовать, тем более, требовать всерьёз, люди пока не умеют): поднять пенсионный возраст по возможности выше.

Чтобы это стало явью, следует ввести понятие "Антипенсия".

Про лунные пенсионарии я уже писал. Учитывая, что не все помнят мною писанное, и уж тем более не все читают, повторюсь: по достижении пенсионного возраста людей целесообразно переселять на Луну, где, в условиях пониженной гравитации, полезной для стариковского организма, пенсионеры будут лет до ста жить-поживать. А то и до двухсот. В условиях замкнутого цикла. Отправлять на луну их будут не ракетами, а машиной перемещения, установленными в каждой губернии и работающей на газе или даже угле, о чём всяк догадается, видя высокие дымящиеся трубы. Прощание с родными в городе, затем пенсионеров за казенный счет доставляют в пункт перемещения - и адью. Раз в год родственники будут получать стандартную электронную открытку: "У меня все расчудесно, каждая минута занята удовольствиями, приедешь - поймёшь".

Но сейчас я предлагаю иной вариант, имя которому - Антипенсия. Благодаря постоянным заботам партии, тьфу, Партии и Правительства (на всякий случай поясняю: "тьфу" относится к моей памяти, ни к чему более) произошел небывалый подъём продолжительности жизни населения. Огромные средства, вложенные в Национальные Проекты, Олимпиаду, подмосковную Кремниевую Долину, гиперфильтры для воды и прочие, прежде недоступные простому народу, программы, привели к тому, что в свои пятьдесят пять баба девушка опять - в смысле работоспособности. И за это она должна платить стране Антипенсию, в размере, назначенном Пенсионным Фондом (скоро с заглавной буквы стану писать Милиционер, Контролёр и Банкомат). С годами Антипенсия будет индексироваться, естественно, в сторону повышения: если ты, гражданин, заедаешь чужой век, то плати! Разумеется, не в меньшей степени это коснется и мужчин. Если пойдут отговорки на слабое здоровье, отсутствие работы и дороговизну жизни, Антипенсия будет взыскиваться с родственников - вплоть до восьмого колена. И так - до смерти антипенсионера.

Если мое предложение примут, тогда, готов поспорить на прижизненное издание "Что делать", народ согласится: возраст пенсии, вернее, Антипенсии, назначить нужно лет с восьмидесяти, а лучше и со ста.

Только вот не поздно ли он спохватится? Вдруг оставят, как сейчас?

Новое направление^{165}

Где-то показывают миру в лице его лучших представителей новую компьютерную игрушку. Зал, манящий прохладным воздухом, кратенькая презентация с показом выигрышных изюминок, фуршетик опять же с прохладительными напитками, счастливцевы получат, быть может, красиво упакованный диск, чтобы, воротясь домой, тут же установить игру на компьютер и играть, играть, играть – покуда кто-нибудь с сильной волей не отправит игруна либо в кровать, либо на службу, уж как получится.

И всё это замечательно, спору нет – и зал с прохладным воздухом, и напитки прохладительные, и сама игрушка, и многое, о чем простак (вроде меня) только догадывается, иногда верно, иногда нет. Но кажется мне, что я смотрю двадцать третий съезд КПСС, затем, не выходя из кремлевского дворца, двадцать четвертый и мучительно стараюсь найти восемь отличий, хотя какая мне-то разница, восемь их, одиннадцать или все сорок три.

Нет, верю всем и сразу: и картинки поприличнее в новых игрушках, и сюжет уже не для второго класса школы для альтернативно одаренных, а для третьего почти, и вообще...

Мне направление не нравится! Неверной дорогой идёте, товарищи!

Мне нужно следующее: наигрался я в "День победы", уснул, как водится, заполночь, утром вышел прогулять себя и Афочку, а двое в черных шинелях, на груди полицейские полумесяцы, у каждого из кобуры, что гармонично вписывается в цветовую гамму формы, выглядывает пистолет-карабин "маузер-боло плюс", и так выглядывает, подлец, что ясно: хоть разок, да поработал за ночь.

- Аусвайс, битте! – это мне.

Аусвайс? В смысле – пропуск, документ? Научен, теперь даже за хлебом без аусвайса не хожу, а уж собаку выгулять...

- Битте... - и зачем меня отдали в английский класс? Ну, ещё бы чуть посекли, разком больше, разком меньше, а как сейчас было бы легче.

Тот, кто повыше, с серебристым, а не бронзовым полумесяцем, видно, старший, внимательно оглядывает мою двухголовую паспортину. Второй шуцман руку держит на рукояти пистолета и, нужно, думать, на счёт "р... сделает во мне пару лишних дырок, даже кавычки закрыть не успею.

Афочка нервничает.

Наконец, высокий и серебристый возвращает мне аусвайс.

- Всё в порядке. Можете следовать дальше, – и козырнул двумя пальцами.

Пронесло. Почти. Хоть памперсы носи. Краем глаза я видел, что старший что-то докладывал в "пи-эф" - запомнить длинное слово, означающее портативный беспроводной полицейский телефон" убейте, не могу. То есть, если бы возникла реальная угроза расстрела, запомнил как миленький, помню же имя любимой кошки нашего гаулейтера, ночью разбуди, отвечу без запинки "Эйяфьятлайокудль": велено знать всем членам "общества любви к домашним животным", в которое я, как владелец Афочки, вступил, получив полупрозрачный намек от владельца зоомагазина "Друзья на всю жизнь" (запамятовал, как это будет на официальном языке), герра Ивана Хомякоффа.

Прогулка особых радостей не доставляла. То тут, то там с фонарей свисали казненные. Из соображений гуманности и гигиены вешали их в почти непрозрачных пластиковых мешках, и это "почти" было дьявольской выдумкой главы безпеки, или кто там это придумал на самом деле. На мешках были трафаретные надписи: "Бандит", "Педофил", "Террорист", другие: публичная казнь проходила по восемнадцати статьям. Кстати, то, что сейчас в гаулейтерстве у власти ежерукавцы, - это сыграл референдум о введении публичной смертной казни. За нами медленно ехала машина. "Хорьх". Филёры предпочитают что-нибудь попроще. Хоть велосипеды. Да и нужен я филёрам...

Мы с Афочкой свернули в переулок. "Хорьх" за нами. Мы проходными дворами и прочими краткими путями поспешили домой – а куда ж ещё спешить, не на конспиративную же квартиру идти с Афочкой, уж больно приметная собака.

У дверей подъезда стоял, конечно же, "Хорьх".

Передняя левая дверца отворилась.

- Герр Щепетнёв?

- Ну, герр, не герр, а Щепетнёв, верно.

- Вас приглашает – срочно приглашает! – сам гаулейтер.

- Сейчас, только собаку в квартиру заведу.

- О, нет, гаулейтер просил прибыть именно с собакой. Вы ведь её выгуляли, не так ли?

Всё-то он знает. Выходит, предыдущая парочка фиксировала детали нашей прогулки.

Или не фиксировала.

- Ну, раз уж гаулейтер...

Мы с Афочкой расположились на заднем сидении. Водитель, он же оберлейтенант Вольф, конфидент и порученец гаулейтера по особым делам, вел автомобиль в присущем ему стиле, стиле чемпиона Руссо-Германии две тысячи шестого года. "Хорьх" только поскрипывал. Хоть и немецкая конструкция, но собирали-то в Нижнем...

Наконец, мы домчались до резиденции. Вольф предупредительно открыл дверь и даже помог Афочке вылезти: несмотря на фамилию, собаки его любили.

К гаулейтеру мы шли не парадным ходом, а частным, для своих. Вольф передал нас секретарю, тот встал, почти незаметно взглянул на часы (если бы совсем незаметно, я бы и не заметил), раскрыл дверь:

- Господин гаулейтер ждет вас.

Приемный зал пережил все веяния эпох. Построенный в пятидесятые по проектам тридцатых, он должен был олицетворять мощь и величие рейхродины.

Он их и олицетворял.

Но гаулейтер сидел не на протокольно-парадном месте, а в правом углу, в приватной зоне – новшество конца прошлого века.

- Я рад, Василий Павлович, что сумели выбраться ко мне, старику. Привет, Афочка.

- А уж я-то как рад, Александр Александрович, - сказал я лучшему шахматисту всех времен и народов.

Он сидел в кресле, я – на гамбсовском диване. Третье криовосстановление свершило если не чудо, то важное дело: Арехину никак нельзя было дать больше пятидесяти. А меньше он и сам не хотел. Хотя, конечно, куда важнее то, что у Александра Александровича внутри: сердце, сосуды, легкие и прочее, но главное – мозг.

- Гадаете, что за причина привела вас сюда?

- Гадаю, - честно ответил я. – Не из простой же сентиментальности мы с Афой удостоены...

- Не скидывайте сентиментальность со счетов, не такая уж она и простая. Но вы правы, главное в другом... - и он включил "шорох леса" - систему, гарантирующую безопасность и конфиденциальность разговора. Другим гарантом была Афочка, которая реагировала на всякие попытки активного прослушивания прямо и эффективно...

Для чего я написал все это? Для того чтобы показать, чего хочу. Компьютер сейчас строит иллюзорные мирки, не выходящие дальше экрана и мозга пользователя. Пусть в сетевой игре это будет миллион экранов и миллион мозгов. Мне же нужен компьютер, создающий не виртуальную реальность, а самую обыкновенную. Ну, и игры, понятно, тоже будут всамделишные: если вышел на футбольное поле, то все будет по-настоящему – и подкаты, и вувузелы, и разрывы связок. Потому выбирайте внимательно, во что будете играть.

Сейчас – условно – производительность компьютеров измеряют в терафлопсах (конечно, домашней машине до терафлопсов далековато, но это сегодня). Производительность компьютера будущего – это реальность. Тонны и килотонны реальности для малышей (идолы острова Пасхи, Стоунхедж, пирамиды Гизы). Компьютеры будут создавать – и давно создают – не модель, а весомую, грубую реальность. Каждому пользователю компьютера начинающего уровня нужна, минимум, личная планета, вспомним "Маленького принца".

Компьютер продвинутый же повелевает вселенной.

А тут – презентации, охлажденное "Советское Игристое", коробочка софта на память.

Впрочем, нужно же с чего-нибудь начинать...

Ищем ведьму!^{166}

В июне было даже интересно: сколько продержится эта невозможная жара. Она, жара, устанавливала рекорды, люди - по возможности - устанавливали сплит-системы и прочие механизмы, долженствующие сделать жизнь более-менее сносной. В июле это уже стало надоедать: и очередь на установку кондиционеров растянулась до седьмого ноября, и стало ясно, что все свое жизненное пространство, расположенное в центре России, комфортными двадцатью двумя градусами не обеспечишь, даже если ты мультимиллионер (это, понятно, лишь логическое предположение. Как на самом деле думают и считают мультимиллионеры, знают лишь они. Но не скажут. Потому и мультимиллионеры).

Сидеть же все время в офисе или гостиной тоже скучно. А выскочишь на солнышко, где крепкие полста с прицепом, а потом назад, в прохладу - вот и ангина, пневмония, инфаркт и просто трещины от перепада температуры. Затем начались пожары. Больше всего меня огорчило чувство полного бессилия. Смотреть, как пылает дом-конфетка, к которому я даже примеривался... Впрочем, распространяться о личных впечатлениях не хочется, быть может, позже.

По телевизору начали было показывать и пожары, и погорельцев, даже числа назывались лишившихся всего, кроме жизни. Но были ведь и последние. Однако быстренько подуспокоилось, и сейчас телесводки напоминают июльские и августовские сводки незабвенного Информбюро - мол, бои идут на воронежском направлении, враг на каждом шагу несёт неисчислимые потери. Если кто помнит сводки Информбюро из фильмов - не поленитесь и достаньте июльские и августовские газеты одна тысяча девятьсот сорок первого года. Почувствуете разницу. И - сходство.

Вот и август пришел. Жара прежняя. Даже больше. И последствия тоже больше. Если их, последствия, в телевизоре дозируют, то свои-то глаза - и свои мозги - покамест работают. Бездомным погорельцам обещают новую жизнь. Лучше прежней. Кого-то, верю, поселят в заброшенных деревнях, но ведь заброшены они не потому, что кругом натуральные вампиры, а просто работы нет никакой. И что в такой деревне делать?

Нужно срочно искать виновных. Погода - это само собой. Солнце, засуха, антициклон. Только нужен виновный персональный. С фамилией, именем и отчеством, чтобы на всю страну объявить "Во всем виноват..." и всыпать виноватому по первое число. Послом в Трикапу отправить, от трубы оторвать, разные есть казни... Многое ведь зависит от истинного числа бездомных. Если их десятки - одно, а десятки тысяч - совсем другое. Казаков не хватит. А там еще неурожай подоспеет, рост цен на хлеб и все остальное... Батюшки с телеэкрана уже и молиться о дожде призывают, и крестный ход организовать сулятся. Последнее, правда, чревато, девятое января напоминает, хотя тогда было совсем другое.

И верно, отчего ж не помолиться. Но ограничиваться этим нельзя. Может, специальной директивой указать, что в каждом сгоревшем селе требуется выявить ведьму? И на неё, ведьму, и обрушить волну народного гнева? Она всему причиной, она и её близкие - до восьмого колена! И в том, что жара, и в том, что пожары, и в том, что из двух пожарных машин в районе неисправны обе, и в том, что нет самодеятельных противопожарных служб, обученных и оснащённых - да мало ли что под горячую руку можно приписать ведьмам, вплоть до утечки капитала за рубеж.

А там и октябрь придёт. С дождями...

Эра Старика Прохазки^{167}

Не зной и не пожары досаждают мне более всего. Мухи. И даже не числом своим, какое уж число, десяток, и то если поискать. Назойливостью. Принято считать, что в культурном обществе мух как бы и нет. Так, залетят с природного заповедника две-три мухи, убоятся чистоты, в которой живет человек, и тут же повернут оглобли, или что у мух поворачивается, обратно.

Но деревня есть деревня. Кто-то коров держит, кто-то кур, а иные, подозреваю, даже свиней. Впрочем, деревня постепенно исламизируется, так что насчет хрюшек перспективы туманные. А вот овцы порой по улице ходят, и Афочка, повинуясь инстинктам, очень ловко их пасет. Как бы там ни было, ясно, что субстрата для мух в деревне пока хватает, а на чьём дворе этот субстрат, дело десятое, сто метров для мухи - не крюк.

Вот и летят.

Будучи дачником если и не опытным, то бывалым, я от мух захватил и слово, и средство.

Сначала слово.

Встану в позу и начну:

"Ох, лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной да пыль, да комары, да мухи!"

Не помогает. Мухам нисколечко не стыдно. Они, верно, считают, что раз уж Пушкин терпел, то мне и подавно терпеть нужно. Или же мое исполнение их смешит, и потому они прилетают целыми семьями посмотреть и подразнить декламатора. Или они вовсе не знают никакого Пушкина - мушиная память коротка, не длиннее человечьей.

Ладно. Расставил я хитрые приборчики, суть микронагреватели. Нагревают они пластины, источающее смертельное для мух и комаров вещество: верно, придумали средство люди, знакомые с ходом следствий по делу сначала генерального комиссара госбезопасности Генриха Ягоды, а потом и генерального комиссара госбезопасности Николая Ежова. Первый пытался убить второго путем обрызгивания ядом штор и занавесок. Второй закроет шторы ясным днем (любил Николай Иванович полумрак в кабинете), солнечные лучи шторы прогреют, и... Но Ежов, хотя и имел неполное низшее образование, ухо держал востро и ядам не поддался.

Комаров же за мухами я то ли не замечал, то ли засуха привела их род в упадок, комар, он ведь влаголюбив; не исключу, наконец, что действовали и пластинки - их я взял четыре вида в надежде, что хоть что-нибудь, да сработает. Итак, с комарами всё обстояло превосходно, но мухи продолжали бесноваться. Жара, вероятно, подстегивала их обмен веществ, и они заполонили воздушное пространство, прямо как гитлеровцы в сорок первом. И добро бы только воздушное. Садились, куда хотели, поганки.

Я пустил в ход средство номер два - тлеющие спиральки. Принцип, вообще-то, не нов - поджигаешь долгоиграющую спиральку, установив её на чем-либо пожаробезопасном, она горит, а дымок, содержащий в себе те же яды Ягоды-Ежова, защищает мой покой. Но в сложившейся ситуации, когда огонь дошёл до Малой Гвазды и пострадали усадьбы, дополнительный источник дыма мне был вовсе ни к чему. А, главное, всё равно не помогало! Пахло, впрочем, своеобразно. Дымом отечества.

Тут я развесил ленты-липучки. Теперь уже трёх видов. Клей и аттрактант, если верить инструкции. Насчет клея верю, аттрактантами же там и не пахнет. Похоже, производители липучек находятся под неусыпным контролем Борцов За Права Мух, и, вместо аттрактанта, добавляют репеллент. Мухи на эти ленты-липучки садиться не хотели категорически. Я - уже самостоятельно - и сахарок на ленты подсыпал, и сгущенку, и мед, и кое-какие другие ингредиенты. Бесполезно.

А ближе к августу мухи стали злыми. Кусаться вздумали. Сидишь в шезлонге, книгу читаешь, а она тебя так пронзительно потревожит, до костей пробирает. Почти. Я знаю, что это уже другой вид мух, не тот, что прежде, но что, кроме бессильной печали, дает мне это знание?

Мазался я и отпугивающими мух мазями. Намажусь - и под душ с гелем покрепче, пусть уж кусают, чем такое терпеть. Понятно, если бы мухи переносили сонную болезнь или, напротив, бессонную, пришлось бы терпеть, как при химической угрозе терпят ОЗК, но наши мухи покамест мирные, надоедают - и только.

Но хуже всего было вечером и ночью. Только-только жара спадает градусов до тридцати (после сорока двух в тени очень даже терпимо), я включаю ноутбук, и тут они все на монитор и садятся. Возможно, им любопытен альтернативный вариант зимней войны с финнами, классический вариант Капабланки в Каро-Канне или просто интересно наблюдать процесс дефрагментации. Но мне-то каково? Трактирщику Паливице мухи загадили государя императора, а мне вот - монитор. И "кыш" я кричал, и руками размахивал, и нарочито придуманными для ноутбуковских экранов салфетками протирал - не помогало. Противно было работать. Ясно, что нужда заставит, будешь этих мух есть, да ещё нахваливать (или они будут меня есть, а я их ещё искреннее нахваливать), но сей час ещё не пробил.

И вообще - компьютеры и насекомые... Если старый железный "Феликс" стоило только почистить и смазать спецсредством, чтобы не заедал, то нынешние нанотехнологии прямо-таки рассчитаны на мух, блошек и прочих насекомых. Научатся (в процессе естественного или искусственного отбора) выделять загадочную "молекулярную кислоту" (кажется, из "Чужого"), заползут внутрь систем противоракетной обороны, сядут кружком на процессор, иди на тысячу процессоров, или просто на критические места, капнут молекулярной кислотой, и эра информации пойдет вслед за эрой Старика Прохазки, как ласково звали чешские подданные императора Франца Иосифа.

Планы на будущее^{168}

Снова и снова слышу я иногда яростные, иногда саркастические, а иногда и просто грустные оценки: про компьютеры пишут скупо. Не в смысле небольшого количества букв, а нет такого, чтобы за душу хватало. Про чудо. Чтобы, прочитав, человек бежал в банк за кредитом, закладывал имение, продавал фамильные бриллианты, лишь бы приобрести чудо поскорее, лучше - первым.

Но чудес на свете мало. Семь. И то в большинстве они остались только в памяти. Шесть из семи, точнее. Придумывают новые, но на что не пойдешь с нехватки. Голь, она хитра - как на выдумки, так и на обман. Об остальном умолчу. Если же конкретнее о компьютерах... Да, постоянно выходит что-то новенькое, но брать ради этого в банке кредит, не говоря уж о фамильных бриллиантах... Хотя, верю, некоторые берут и закладывают, или, во всяком случае, ночь проводят в очереди, чтобы, став обладателем новой штучки, тут же классифицировать её, как Ленин интеллигенцию.

Идеи не хватает. Полёта фантазии. Так всегда: идею мне, идею, требует народ, и ведь дотребуется - подкинут разогретый, намазанный соусом пирожок с такой поганой начинкой, что отцы будут жевать, а у правнуков всё будут расти зубы Гетчинсона. А ведь за хорошую идею не грех отдать... нет, не жизнь, даже не фамильные бриллианты, а вот киловатт-другой - очень может быь.

Помню, как меня воодушевил проект надомного поиска сигналов разумных существ из самых отдалённых уголков Гвазды: SETI@home. Я, вот, лично я помогаю мировой науки связаться с братьями по разуму. Впрочем, компьютер у меня был слабоват, и лепта вышла самой крохотной. Потом стали играть с белками - не с пушистыми зверьками, что прыгают по деревьям, а с теми, что являются основой известной нам жизни. "Жизнь - есть способ существования белковых тел" - учили в школе.

Проект Folding@home всё-таки настораживает. Кто его знает, что будет с результатами. Выделят субстанцию бессмертия - себе и субстанцию рабства - мне, а у меня и так её хоть рюмками дави, большими, железнодорожными. Хотя, возможно, дело и святое. Но мне что-нибудь попроще. Например, проект "Ночная стража". Известно (ну, пусть и не всем), что в девятнадцатом, да и двадцатом веке кометы открывали любители. Оно и понятно: обсерватории с их промфинпланом должны отчитываться за каждую минуту, список объектов расписан надолго вперед, а кометы, что кометы, одной больше, одной меньше... К тому же, сверхкрупные телескопы для ловли комет и не особенно годны, поскольку видят очень хорошо очень крохотный кусочек Вселенной. А какой-нибудь десятидюймовый рефлектор или рефрактор (у кого сохранился, рефракторы ныне в раритетах) - самое то.

Некоторые даже собственными руками изготавливали инструмент, руководствуясь книгой М.С. Навашина - я подразумеваю людей, живущих в мире социализма. Теперь-то можно купить, только что зашел на сайты. И телескопы хороши, и цены приемлемы. Небо плохое. Небо над городами настолько застроено, засвечено, задымлено, что телескоп можно только на стенку повесить, в надежде, что он, как ружьё, выстрелит в последнем акте. Но если скооперироваться с селянами? Те в своих усадьбах, купленных перед уходом на пенсию, ведут идиллический образ жизни и, в частности, расставляют по саду телескопы, данные с которых выкладывают на специальный сервер. А мы, очумелые горожане, обрабатываем их путём взаимно распределённого расчёта. Ну, и как итог, узнаём, что комета упадет на земле 28 октября две тысячи двадцать пятого года (дата, разумеется, вымышленная).

Но это так, дурная фантастика. Нет у наших селян ни сил, ни средств, ни, главное, желания следить за ночным небом. Тогда давайте следить друг за другом. Это ещё интереснее. Да и патриотичнее тож. Разгул международного терроризма требует в ответ разгула международного кибернетического общества. Говорят (сам не проверял), что на практике компьютер задействует лишь пять процентов своего потенциала. Вот давайте остальные девяносто пять отдадим ФСБ или кому там велят. И тогда ни одно фото, ни одно письмо, ни один разговор, как бы хитро они ни были зашифрованы, не уйдут от бдительного ока и уха. И каждый гражданин сможет сказать: в том, что мир существует, есть и его труда капля.

Меня только одно волнует: а вдруг я опять велосипед изобрел, и все мои планы воплощены в жизнь - уже?

Ну и пусть. Жила бы страна родная...

Точка на карте^{169}

Без чёткого понимания, что мы есть сейчас, неясно, что, собственно, мы будем есть завтра. Иными словами, куда идём, господа и товарищи? А что идём, несомненно. Движение - факт. Прежняя цикличность времени сегодня не сможет полностью описать наблюдаемые процессы существования белка хотя бы потому, что нас семь миллиардов человек. Точной статистики за девятнадцатый век нет, а приблизительная говорит, что со времени похода Наполеона в Россию населения в мире прибавилось изрядно. И все хотят питаться.

Отступающая армия вторжения двенадцатого года пожирала и конские трупы и - если верить историкам и беллетристам - человеческие.

Продолжит ли человечество уплотнять Землю бесконечно (восемь, десять, пятнадцать миллиардов человек), остановится в нужной точке (а это где?) или же ему, человечеству, а, следовательно, и всем нам, предстоит отступление, по сравнению с которым наполеоновский крах - так, детский сад на манёврах? К тому же на пути нового отступления никто не позаботится разместить туши хорошо промороженной конины.

Я, как легко догадаться, всё об экзаменах, о ЕГЭ. Страшно интересно, каков народ не в лице своих лучших представителей, а в массе. И чем масса больше, тем интереснее. И страшнее. Не случится - и не случается ли уже? - феномен чёрной дыры, когда талант в силу разных причин, а по сути одной, притяжении массы, не может вырваться наружу, не способен проявиться? Но нет, до чёрных дыр ещё нужно добраться, пока же я пытаюсь сосредоточиться на одном-единственном вопросе: в условной человеческой единице интеллект неизменен, растёт или понижается? Хотя бы за десять последних лет? Если мы куда-то идём, давайте определимся, пока в руках есть целая и ещё не обтрепавшаяся карта, где на ней, карте, наша точка. Мы. Чтобы потом свою цивилизацию не спутать со следом мухи.

Судить о массе по элите невозможно, не исключу, даже в принципе. Победители интеллектуальных и натуральных олимпиад не только совершенно не отражают процессы в гуще закваски, они, скорее, должны замаскировать эти процессы. Поэтому-то так бьются за олимпийские медали не люди, люди-то понятно, а державы. Каждая хочет показать, что уж где-где, а у неё народ процветает физически. Любопытно и достойно изучение явления практически полной несравнимости по всем параметрам с натуральными олимпиадами олимпиад интеллектуальных - всяких математических и прочих, но это опять в другой раз. Пока ясно одно: в городе, где живет олимпийский чемпион по плаванию, в принципе может даже не быть бассейна (на всякий случай - это я не о Гвазде).

Так вот, что у нас с образованием в принципе: нормально, или плохо? Не из-за нехватки денег (то опять отдельно), а из-за слабой обучаемости детей, сиречь нехватки разума? Какая часть населения способна без риска психологического краха понять сама и объяснить соседу теорему Пифагора? Неужели сто процентов? Или девяносто? Или около пяти? Как долго ещё будет требоваться всеобщая грамотность, в смысле - письменность? Не свести ли Обязательную Всемирную Историю к брошюрке в тридцать две страницы для интеллектуалов и к восьми, включая иллюстрации, для большинства населения? Идей, понятно, у каждого много своих. Но смысл один: вдруг пять процентов интеллектуально одарённых людей (всех, конечно, в различной степени) вполне достаточно, чтобы развитие не только не стояло на месте, но и продолжалось? И они, работая для себя, не забудут и породивший их народ, которому многого ведь не нужно. Помимо еды, конечно. Но тут всегда можно вспомнить о внутренних резервах.

На кого ориентируется разработчик? На маньяка-зануду, любителя читать и перечитывать многотомные руководства, или же на любителя интуитивно-понятного (иначе - простого, как блин) интерфейса? Себя я, подумав, отношу ко вторым. Вот я, предвидя жару, установил кондиционер. К нему прилагалась небольшая инструкция и пульт управления. Самые нужные клавиши выведены наружу, а те, что немного посложнее, прикрыты дверцей. Когда установщики ушли, я, само собой, начал этот пульт вертеть, пытаясь открыть дверцу. Просто Алиса в стране чудес. Чуть не сломал. В инструкции (перечел трижды!) ничего не нашёл и написал на сайт производителя. Ответ оказался прост: я пульт пытался раскрыть, как книгу, а нужно было наоборот. С другой стороны, если бы я книг не читал, мне, вероятно, было бы легче постичь истину, что не все в мире устойчиво и привычно. Проще нужно быть, тогда тебя, то есть меня, поймет большинство. Было бы что понимать. И потому, редактируя свой текст, нередко то там, то сям стоит объяснить, что, собственно, я хотел сказать этими несносными аллюзиями. Читатель вовсе не обязан помнить наизусть ни "Идиота", ни "Анну Каренину". Помня их, зачем бы он тебя-то (т.е. меня) раскрыл?

То есть зачем, я знаю. В надежде нового. Мы все в надежде нового встречаемся с друзьями (и не только), ходим в филармонии, кинотеатры и просто театры, включаем телевизор, в общем, ведем себя сообразно возможностям и воспитанию. В поисках витамина новизны, витамина Эн, человек готов если и не горы свернуть, то нажать на кнопку пульта ДУ.

Лишь бы правильно нажать...

Как я провёл лето-2010 ^{170}

Если бы я был школьником и ходил бы в класс Буки, а то и Веди, то в первый же день нового учебного года Варвара Степановна, думаю, задала бы нам сочинение на тему "Как я провел лето". Учитывая требования последнего (Июльского, 2015 года) пленума, тему требовалось бы раскрыть, привлекая примеры, жизненно важные для страны и общества и, непременно, с учетом руководящей роли Партии, возглавляемой Мудрым и Могучим.

Конкретный вариант сочинения мог бы звучать так: "Как умные машины помогли спасти страну от пожара". Ну, я и накатал бы в тетрадке сочинение страницы на три, три с половиной. Все выходные бы потратил, да ещё ночь захватил. Рассказал бы, как пастушок Витя (Васю я бы поскромничал) увидел на лугу пожар, не растерялся, а тут же по Радиотелефону Народной Власти сообщил бы Куда Нужно.

Там включили бы Умную Машину величиной с университет на Ленинских Горах, за пять минут рассмотрели бы все варианты и только-только собрались бы послать в бой Красных Пожарных, как тут тихонько отворилась бы дверь, и Мудрый и Могучий, неслышно подойдя к экрану Умной Машины, проницательно окинул бы его, экран, взглядом и сказал "Нэ надо... Я сам" (тут, понятно, имитируется кавказский акцент).

А огонь-то не дремлет, напротив, растёт и ширится (уже потом, во второй части Витя найдет врага народа фермера-кулака Энельберского, раскидавшего на лугу самовозгорающиеся вредительские удобрения). Вот уже пламя подступило к деревеньке Лисья Норушка, люди, под руководством парторга, бьются, но надолго ли хватит воды в запасном баке (её, воду, понятно, тоже ночами пил шпион в фермерской шкуре Энгельберский)?

Парторг Иванов уже готовится увести людей подземным ходом, который когда-то прорыли партизаны, как тут показался огромный, в половину неба, самолёт, сбросил прицельно водяные бомбы и пожар мгновенно погас. Люди ещё долго кричали "ура" и смотрели вслед улетевшему самолёту, на прощание качнувшему громадными крыльями. "Запомните, люди, - сказал покрытый гарью парторг Иванов, - нас спас сам Мудрый и Могучий".

И Витя понял, что до последнего биения сердца память об этом дне будет согревать его в заполярной стуже, поддерживать в джунглях Амазонки и ободрять в пустыне Калахари...

А Мудрый и Могучий, совершив посадку и покинув место пилота, пройдет в Зал Решений, встанет перед экраном Умной Машины, убедится, что у Лисьей Норушки красный огонек сменился зеленым и скажет (опять с кавказским акцентом) "Хорошая машина, но нам нужна лучше. Нам нужно, чтобы она сигнализировала о неполадках не только в каждом селе, но и в каждой семье! Сделаем?"

- Конечно, сделаем, - скажет главный учёный в белом халате, из-под которого (из-под халата, а не ученого) выглядывали полосатые штаны.

Вот такую фигню будут сочинять школьники лет через пять. Или не будут. Просто жизнь настолько прихотлива, что реальность преобразуется на глазах буквально, и то, что вчера казалось важным, сегодня кажется в лучшем случае третьестепенным.

Действительно, вспомним, как совсем-совсем недавно ломали копья по поводу "энергосберегающей лампочки". Все считали, окупят себя сбереженные ватты, нет. А сегодня все мои знакомые, не успевшие установить кондиционеры весною и летом, ждут, когда подойдет их очередь осенью. Счастливчики - кому проводка позволяет и деньги есть - ставят их в каждом помещении квартиры, те же, кому с проводкой и деньгами не повезло, выбирают комнату, которая станет центром семейного спасения.

За летние месяцы кондиционер использует столько электроэнергии, сколько все неэкономные лампочки в квартире за годы со времени пуска Нововоронежской АЭС. Хорошо, это я преувеличиваю, но ясно - на жаре мы теряем несравненно больше, чем экономим ртутными лампами. И потому доминанта кондиционера вытеснила доминанту лампочки. Так и будем по привычке использовать прежние, дешёвые и безопасные. Итак, Эйяфьятлайокудль - раз, жара - два, что будет третьим? Быть может, нечто такое, что напрочь вытеснит жару и пепел?

Меня больше угнетают не пожары, а беспомощность перед ними. На район работали две машины, но закачать воду из реки, что в ста метрах от пожара, они не могли, ездили за водой к спецколонке. Насосы в машинах неисправны. То ли таких насосов уже не делают, то ли денег нет. Старожилы Норушки говорили, что и пять лет назад насосы пожарных машин были неисправны, и приходилось так же ездить за водой за километры. А десять лет назад, когда у знакомой умерла мать, милиция требовала денег на бензин - чтобы, значит, доехать, и, значит, убедиться, что старушка скончалась сама, без помощи родных.

Крайне рискованно гадать, что будет через пять лет. Мушиная холера, рельсовая война, магнитные бури, Полугодие Дождей или, быть может, вообще ничего не будет. Совершенно. И следует купить впрок мануфактуры, ниток, иголок швейных - нужно расспросить бабушек, у них опыт. Потому что, воля ваша, а вариант чучхеизации России я тоже исключить не могу, хотя всерьёз и не жду. Не жду, потому что гадай, не гадай, а делать и готовиться всё равно можно только на уровне спички-соль-мыло.

Ну, и лампочки тож.

Новое петербургское замыкание^{171}

Петербургское замыкание, по счастью, длилось недолго. Несколько часов, и вновь работают банки, вокзалы и телеграфы. Обошлось. А то ведь можно было подумать, что вслед за Питером отключится и Москва, а там и вся Россия погрузится во мглу. Электричество до сих пор остается стихией сложной. А если ещё и злую волю начнут прикладывать...

Санкт-Петербург - наша северная столица, потому в новостях и ухватились за сюжет. Когда без энергии остается село или даже уездный городок, в котором живут десять или двенадцать тысяч мирных и спокойных обывателей, то это - не новость. В смысле - никому не интересно. Ну, провели несколько часов, а хоть и несколько дней без света люди, тоже мне, событие. Они же спокойные. Разве что разгар зимы на дворе, морозы за сорок, выйдут из строя котельные, полопаются водопроводные и прочие трубы, тогда... Да и то... Зачем нагнетать, когда в стране становится лучше и веселее?

И, если выпало счастье жить в подобном месте, то и не поведаешь никому о случившемся. Компьютер не включишь, а если в аккумуляторе нетбука ещё есть заряд, то ни простой телефон, ни мобильный тоже не работают, с провайдером не свяжешься. Да и сам провайдер без электричества сидит, и, повинуясь долго подавляемому позыву, пишет рассказ при свечечке (успеет написать - конец, для бизнеса человек пропал навсегда). Вот и не знают о электрокатастрофе не только жители страны в целом, но даже родные и близкие каждого обесточенного в отдельности. Когда же электроснабжение восстановят, тогда и говорить не о чем, разве что благодарить ремонтников и спасателей.

Однако осознание, что существование села ли, городка или целой столицы висит на ниточке электропередачи, настораживает. Катастрофы природные - сверхмолнии, вспышки на Солнце, катастрофы техногенные - от глупости, а бывает с некоторых пор ещё и саботаж... И если злодеи атакуют электростанции, то кто им помешает вредить на менее защищенных объектах? Щелкнет Атропос ножницами, и сиди во мраке.

Потому хочется быть энергонезависимым, чтобы, в случае чего, и день, и неделю, и месяц существовать без подпитки извне. Как терминатор Т-850, только батареи понадёжнее. А что? Вот хоть ноутбук: за двадцать лет тысячекратно возросли и производительность процессора, и ёмкость винчестера, и объем ОЗУ, но аккумулятор сколь-либо заметно не меняется. И в обозримом будущем аккумуляторной революции, чтобы раз в пятьдесят хотя бы выросла ёмкость, ждать не приходится. Некоторое увеличение периода работы устройства достигается за счет уменьшения электропотребления. А как хорошо было бы, если бы аккумулятор ноутбука работал без подзарядки те же лет двадцать!

Спросили бы любого энтузиаста полвека назад, в тысяча девятьсот шестидесятом году, что более фантастично: каждой семье отдельную квартиру или каждой семье электронно-вычислительную машину "Урал-2" или, чего уж мелочиться, "БЭСМ-6" (хотя это анахронизм, "БЭСМ6" начали выпускать в шестьдесят восьмом году)? А мысль, что в семье будет не одна, а две-три-четыре "БЭСМ-6", вообще показалась бы бредом, нелепостью: где взять столько места? и что они, "БЭСМ-6", будут считать в семье рядового советского человека? Неужели за полвека народ так сильно поумнеет, что без "БЭСМ-6" просто-таки жить не сможет?

Думаю, все проголосовали бы в пользу квартир: квартира - дело известное и, с учётом современных способов строительства, реальное, в то время как ЭВМ - явно и безумно дорого, и чрезвычайно сложно, и нет в них, ЭВМ, народной потребности.

Через пятьдесят лет, в две тысячи шестидесятом, есть шанс, хоть я в том и совершенно не уверен, что каждая семья станет иметь, наконец, достойное жилище (а сохранится ли через полвека семья вообще? и что будут понимать под словом "достойное"?). В уголке квартиры, коттеджа или пещеры поставят ящичек размером с системный блок. Он и будет автономным долговечным источником энергии.

Перечитываю Ивана Дмитриевича Папанина. Аккумуляторы кренкелевской радиостанции заряжал преимущественно ветряной двигатель, с бензином для двигателя внутреннего сгорания на льдине было туго. К началу экспедиции самые легкие существующие ветряки - американские - весили двести килограммов. По заказу Папанина харьковский инженер Пёрли сконструировал ветряк в пятьдесят четыре килограмма, а ленинградские мастера воплотили его в металле. Проблема была решена оперативно и эффективно: позывные Кренкеля со станции "Северный Полюс" слышал весь мир.

Я не призываю конструировать ветряки индивидуального пользования - хотя почему бы и нет. Пёрли в соавторстве с Кажинским даже книжечку издали "Самодельная ветроэлектростанция", ДОСААФ, 1956. И солнечные батареи на крыше дома моего - тоже не выход, хотя опять же почему бы и нет. Об управляемом квартирном термояде и думать не хочу. Всё будет иначе. Каждой семье автономную компакт-электростанцию на гравитационном потоке - вот мой девиз! Ну да, от этого Вселенная будет расширяться чуть иначе, и, быть может, начнет схлопываться на пару миллисекунд раньше, нежели предпишет теория (ещё предпишет ли), но оно того стоит. Зато сколько преимуществ! Впрочем, расписывать не стану, каждый сам вообразит то, что ему ближе - отсутствие электростанций или высоковольтных проводов, за которые цепляешься во время полётов во сне...

Звёздные терминаторы^{172}

Помимо обилия мух этим летом тревожило меня отсутствие пауков. Жара, пестициды, мобильники или другие причины, но ни в саду, ни в доме не попадались мне ловчие сети, да и самих восьминогих охотников за мушиным племенем не было видно.

Не то, чтобы я очень уж люблю пауков, но без них и мир не полный, и слишком уж много вольности мухам. И, стараясь хоть чуточку остыть от сорокоградусной жары и, одновременно, не дать мухам окончательно себя заесть, я мечтал о киберпауках, плетущих киберсети, разумеется, с учётом наиболее вероятных траекторий полётов несносных насекомых. И пауки, и сети в моем разгоряченном сознании росли и достигали размеров вселенских: как знать, может, и галактические спирали есть лишь вариант ловчих сетей космических пауков. Сами же пауки то ли в центре галактики прячутся, то ли, напротив, в межгалактических туманностях притаились. И потому никто из братьев по разуму к нам и не прилетает, что вязнет в паутине...

А ещё грезились мне чудовищные бабочки, для которых наша планета не более чем яблоко. Прилетит бабочка на Землю, отложит яичко, из которой вырастет червяк, который нашу Гею-кормилицу и съест, если не всю, то самые вкусные кусочки. И тогда пауки из центра галактики выходят, выполняют полезную функцию, не давая бабочкам слишком уж озорничать.

Помимо жары фантазию мою подогрели сообщения о том, что пересматривается подход к поискам сигналов от внеземных цивилизаций. Что теперь думают искать сигналы не только цивилизаций первичных, биологических, но и цивилизаций вторичных, искусственных, кибернетических. В чем разница между этими сигналами, я не знаю.

Может быть они, кибернетические системы, в шахматы сражаются? Кто победил, тот, значит, и царь горы. А что? Я сейчас играю в турнире ICCF, она же ИЧКФ, то есть Международная Шахматная Федерация игры по-переписке. И чувствую, что играют кибернетические системы, а мы, люди, при них исполняем представительскую функцию.

Знаю зато, в чем сходство сигналов обеих типов цивилизаций. В их отсутствии. Но, быть может, плохо ищем, или не там? Или нужно вновь кинуть всепланетный клич, призывая людей под знамёна Seti@Home. Если крестовых походов было несколько, то и походов за братьями по разуму будет изрядно.

Но вдруг человечество рассматривается галактическим разумом, как разновидность докучливых мух? И вселенские пауки только и ждут, когда новоявленная цивилизация начнет где-нибудь жужжать? Или не пауки, а терминаторы, разу уж речь идет о вторичной цивилизации, и нашей частью Вселенной заправляет звездный жандарм Скайнет, который стремится уничтожить потенциальных соперников? Или вторичным цивилизациям присущ Эдипов комплекс?

Вопросов много. Иногда кажется, что искать ответы - дело бесполезное, потому что они, ответы, основаны не на реалиях, а на домыслах. Или на понятном желании получить финансирование получше, а уж под каким предлогом, не важно. Подмосковная Кремниевая долина, борьба с допингом, поиск киберцивилизаций - всё сгодится.

Но это лишь кажется, поскольку денежки плывут мимо. На самом же деле нет более важного занятия, нежели поиск сигналов иных цивилизаций. Проснулся, умылся, поел, и на пост: - Слу-у-ушай!

Собственно, ответ уже получен: иные цивилизации молчат. Значит, и нам следует сидеть тихо и не жужжать. Связь - только кабельная, под одеялом, чтобы уже на околоземной орбите невозможно было догадаться, что по поверхности планеты кто-то ползает - докучливый, вредный, просто съедобный.

Хотя... Не зная критериев, которыми руководствуются звездные терминаторы, неизвестно, может, наши визги и хрюканье в эфире (сколько лет кричим на всю окрестность, известно, перемножьте на скорость света и получите радиус опасности) расцениваются как признак незрелости, и потому Скайнет считает, что с действием следует погодить: пусть ещё погуляют, жирку наберут. Или к нам уже двигается команда терминаторов, которая зачистит планету от Человека Докучливого, на радость другим биологическим видам - хомякам, китам, кедрам и трюфелям.

В любом случае, есть повод объявить всеобщую звездную повинность. Не так давно я предлагал повинность антитеррористическую, чтобы мы предоставили личное машинное время силовикам для расшифровки всяких электронных посланий. Идею, хочется думать, изучают. Изучайте поскорее, поскольку кроме угрозы внутренней, земной, есть угроза внешняя, внеземная, и воевать придется на два фронта.

Разумеется, не случайно с некоторых пор процессоры в домашних машинах многоядерные, и мой компьютер во много раз мощнее "БСЭМ-6". Одно - два ядра для собственных нужд, то есть игрушек (как мотив для включения компьютера), а оставшиеся три-четыре ядра это уже для информационных повинностей.

Ничто так не объединяет, как угроза войны, и потому новый Интернационал, он же интернет, сплачивает жителей всех континентов - хотя и тут мы, белковые существа, будем играть преимущественно представительскую функцию. Что ж, представительская функция - не так уж плохо, некоторые монархи и президенты это подтвердят.

Нелогичность^{173}

Всякий, получавший школьное образование в советское время, вероятно, помнит фотокопию аттестата зрелости вождя мирового пролетариата Владимира Ульянова-Ленина. Копия, насколько помнится, присутствовала в учебнике по истории для четвертого класса. Качество печати было хорошим, позволяло разглядеть каждую букву и каждую цифру. Что все мы, собственно и делали - разглядывали. Урок длинный, нужно же чем-нибудь заняться. И каждый убеждался: хорошо учился Володя Ульянов, по всем предметам пятёрки. Только по логике четвёрка, но это ничего, не страшно, объясняла учительница. Логика предмет ужасно трудный, и директор гимназии Керенский, отец того самого Керенского, что в кино показывали, любил повторять, что на пять логику знают лишь он сам, Федор Михайлович Керенский, и ещё господь бог - разумеется, слово "бог" учительница произносила с самой маленькой буквы.

Несколько дней я плохо спал, так испугался логики. Если уж сам Ленин знал её только на четверку, страшно и думать, каково придется мне (родители во мне видели круглого отличника, любую другую отметку, кроме пятёрки, выразительно не одобряли). А, впрочем, вдруг да и превзойду Ленина, получу пятёрку, мелькала иногда мысль в Извилине Надежды (существование этой извилины научно не доказано, однако без неё человек в этом мире не жилец: то в петлю, то под поезд, то с моста в реку). Буду очень стараться, очень...

Но вскоре выяснилось, что пугаться нечего: нет такого предмета - "логика". Убрали из школьной программы сразу после революции. Ну, убрали и убрали, облегченно вздохнул я, и даже версию выдвинул: убрали, чтобы какой-нибудь умный мальчик (не будем показывать пальцем) не получил пятёрку по логике. Ведь случись подобное, весь прогрессивный мир был бы поставлен в неловкое положение. Как же, кто-то превзошел самого Ленина!

Меня не обманули: действительно, логику не преподавали ("не проходили") ни в школе, ни в медицинском институте, и даже в аспирантуре пришлось посещать курсы марксистко-ленинской философии, а вовсе не логики. На экзамене я бойко отбарабанил что-то про эйзенахцев и лассальянцев, после чего получил очередное "отлично", оставаясь простаком.

Со словом "логика" я встречался более в романах, где один герой, как правило, интеллигент, попадая в сложную ситуацию, восклицал "давайте рассуждать логически", а другой герой, из крестьян или рабочих, вытаскивал из передряги и себя, и интеллигента.

В смятении я раскрыл словарь Даля.

В нём логика определяется, как "наука здравомыслия, наука правильно рассуждать". Выходит, учили меня многому, вот только думать здраво не учили. Случайно или намеренно? Точности ради добавлю, что логику в школу вернули в тысяча девятьсот сорок шестом году, очень может быть, что по личному указанию Иосифа Виссарионовича Сталина, но к двадцать первому съезду КПСС (кто забыл - в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, когда Нашим Всем был Никита Сергеевич Хрущев) её опять убрали: лишнее.

Действительно, так ли уж нужен "человек рассуждающий"? Выражение "порассуждай мне ещё" - вовсе не просьба, а, скорее, угроза, высказываемая обыкновенно старшим в иерархии младшему. Для чего рассуждать, если голосовать следует сердцем, а Дума - не место для дискуссий? Можно и другое вспомнить, но не хочу лишать читателя возможности самому найти примеры реального отношения как к процессу мышления вообще, так и к любителям рассуждать в частности. Да и то: в девяноста пяти случаев из ста разве это рассуждения? Кондер, нескладушки, ментальная окрошка, не сказать грубее.

Да откуда ж им другим быть, рассуждениям, если рассуждать не учат? Надеяться на врожденную логику, вшитую в геном человека? Тогда давайте и на врожденную математику уповать, и на врожденную химию тоже. Выкинуть эти дисциплины из школьной программы вслед за логикой, астрономией, далее везде. Оставить детишкам что-нибудь божественное, пусть учатся смиряться и не роптать, ну, и историю Партии (Партия с Большой Буквы в России в каждый конкретный момент всегда одна).

Однако повседневность заставляет думать. Хочется делать это получше, и мы вновь и вновь изобретаем велосипед для сугубо личного пользования. Но если у человека в итоге получилась самоделка "пенни-фартинг", и это только если крупно повезет, то у его противника с младых лет приобретенная учением фирменная модель горного велосипеда со всеми полагающимися усовершенствованиями. У кого больше шансов преуспеть в кросс-кантри "жизнь"?

Из тысячи помещенных в покетбук текстов на очереди два: новейший, ещё не изданный детектив от прославленного... ну, неважно, и "Учебник логики для гимназий и самообразования" профессора Челпанова.

С чего начать неделю?

Как у всех^{174}

Знакомиться с новостями, следить за миром, когда канал интернет-связи тонкий, но дорогой - дело достаточно канительное. Убираешь изображение, звук, и всё равно что-то загружается, загружается, загружается. Семь элементов, пятнадцать, сорок девять... Всего-то страничка содержит текста на пять килобайт, а израсходовано пятьсот двадцать пять. И потому вместо тридцати-сорока страничек новостей обходишься десятком. Поневоле оказываешься на голодном пайке, когда вместо гигабайта в сутки вынужден довольствоваться десятью мегабайтами. Что-то пропускаешь. Постишься.

Когда я увидел заголовок "Стартовала экспедиция на Марс", то решил: вот оно! Свершилось! Как в советские времена, когда полёты готовили в обстановке строжайшей секретности, а потом радовали все прогрессивное человечество. Включишь телевизор, а там торжественное "Человек Страны Советов в космосе!"

Вот и на Марс, оказывается, полетели! Дождался! А то американцы, понимаешь, трубят, готовятся, а мы храним гордое молчание.

Все это я думал пока грузилась страница, а когда вник в суть, лишь вздохнул. Речь шла об эксперименте, имитации полета. Тоже дело нужное, конечно, но, во-первых, таковой уже был много лет назад, а во-вторых, имитация без невесомости - это и не имитация вовсе, а так... освоение выделенных средств. Нет, реального полета я не дождусь, увы.

Лететь на Марс, используя существующие двигатели, - всё равно, что охотиться на тигра-людоеда с одним патроном в ружье. Любая ошибка, любая случайность, любой промах - и смерть. Гептил и амил - это звучало в двадцатом веке (вернее, не звучало по причине секретности, вот даже словарь текстового редактора их не знает), но для дальнего космоса нужен двигатель с КПД на порядок выше. Нет таких двигателей.

Я, конечно, надеюсь, что в обстановке все той же строгой секретности готовят что-то замечательное, космические корабли будут летать активно, разгоняясь, останавливаясь и маневрируя без оглядки на топливный бак, достигая скорости в пятьдесят, а то и в сто пятьдесят километров в секунду. Но покамест это лишь мечты, которые станут былью неизвестно когда. Если станут вообще.

Прогресс - штука неясная, возьмёт и остановится. Вот уже век автомобиль обходится двигателем внутреннего сгорания, никакой революции, дизельный двигатель тоже с седой бородой. Электромобили - игрушки, не подходящие для наших дорог, и, опять же, не новость. Сейчас производство автомобиля больше зависит от дизайнера, нежели от техника-инженера. Новая модель отличается от старой формой, цветом, обивкой, но не производительностью двигателя.

Скоро, опасаюсь, и новый компьютер будет превосходить старый не в пять раз, а на пять процентов - и ещё хорошо, если на пять. Но это отнюдь не повредит отрасли. Люди будут покупать новые модели не потому, что они производительнее, а потому, что с этого года в моде деревянные корпуса, приятные и на вид, и на ощупь, а иметь компьютер с алюминиевым корпусом - позорище и стыдоба.

Родители уже сейчас готовятся к тому, что в сентябре любимое дитя начнет ныть: мол, у всех в классе теперь iPhone 4, одно оно, дитя, ходит с iPhone 3G, и потому выглядит на фоне всех чучелом и нищебродом. Что ж, если оно не может быть, как все, ничего не поделаешь, жизнь не удалась со старта, приходится сойти с круга. Такую песню ("этот стон у нас песней зовётся") будет петь каждый одноклассник, и родители, если не все, то многие, сдадутся, куда ж им деться.

Желание, чтобы у ребенка было, как у всех иногда перерастает в манию и толкает к самым невероятным поступкам - смене профессии, гражданства и сексуальной ориентации. Некоторые идут в шпионы. Самые отчаянные даже берут банковские кредиты.

А одежда? Разве её покупают потому, что старая сносилась и более не греет и не защищает? Нет, бывает и такое, но чаще причина приобретения обновки - "будут носить длинное и широкое". И прежняя куртка, костюм или юбка, вполне ещё добротные и приглядные, будут висеть в шкафу, пока моль не сожрет, или выброшены на помойку, поскольку недостаточно длинны и широки. Не как у всех.

Понятно, что финансовая стесненность заставляет идти на компромиссы: Эллочка-Людоедка, не имея возможности носить норковый палантин, красит мех кролика зеленой акварельной краской, родители не купят чаду iPhone 4, но пообещают купить сразу iPhone 5, а подготовка к полету на Марс сводится к ролевой игре. Но какое-то утешение - "как у всех" - подобные замены могут принести.

На пальмы!^{175}

Когда человек решил, что произошел от обезьяны, он себе льстил. Примазывался. Сами обезьяны человека в свои потомки записывать не спешат. Ибо глуп и суетлив.

Человек заботится о будущем, такова уж его натура. И ради него, будущего, трудится. Подчас даже не своего будущего, а детей. Мы живем трудно, так пусть хоть дети увидят лучшую жизнь - лет через двадцать-тридцать, когда Россия, наконец, сравняется с Португалией. По размерам ли, по численности населения - не знаю, но непременно сравняется. Ужо тогда... А пока следует смиренно приумножать ценности. Делать добро. В смысле - добро наживать. Или хотя бы сохранить то, что имеется.

Но как? И где?

На днях осквернили твердыню правоохнанения, цитадель прокуратуры. Забрались внутрь и вскрыли двадцать пять сейфов. Хотелось бы, конечно, знать фирму-производителя сейфов, такая реклама дорогого стоит. Но суть ясна - если уж прокуратура не способна уберечь свое добро, на что надеяться рядовому обывателю? На банки? Но крепче ли банки сейфов? То есть сам банк и уцелеет, и станет краше прежнего, испарятся только сбережения обывателя, прецедентов достаточно. Купить ценные бумаги? Отчего ж и не купить, продавцы себе ещё нарисуют.

Но можно самому напечатать на принтере что-нибудь красивое, именное и привилегированное, напечатать, спрятать в герметичный контейнер и зарыть где-нибудь в саду или даже в лесу, пометив место крестиком на карте Российской Федерации. Дёшево, загадочно, интересно, а доход тот же, что от акции всамделишных. Недвижимость купить? Оно, конечно, недвижимость тем и хороша, что её с места не сдвинешь. Но тем же и плоха. Революция там, или угроза ареста, нужно бежать, а недвижимость за обывателем не побежит, нечего и надеяться. Не собака.

Вот и думай, и терзайся.

Обезьяна же о завтрашнем дне думать и переживать не хочет. Она знает, что завтра не наступит никогда. И потому живет сегодня, ярко и полноценно. Съест банан и довольна. Найдет что-нибудь интересное - и в рот. Обладание собственностью ограничено объёмом защёчного мешка. Изречение древних "все своё носи с собою" явно заимствовано у обезьян. Если не делать запасов, то их, запасы, у тебя не отберут. Нечего отобрать - нет мотива для экономической эксплуатации обезьяны обезьяной. И потому общество обезьян - бесклассовое. Роль обезьяны в обществе определяется только её личными качествами, а не капиталами, не связями, не происхождением. Разве это не здорово?

Нам, людям, нужно не произойти от обезьяны. Нужно до неё, обезьяны, дорасти. У Пьера Буля есть роман "Планета обезьян". Капитальное произведение! Творчески развивая пьеробулизм, я утверждаю, что возможно превращения человеческой популяции в обезьянью в пределах одной отдельно взятой страны.

Путь в обезьяны трудный, но, как говорят другие мудрецы, самый длинный путь начинается с первого шага. Следует отучить людей от пагубной тяги к высшему образованию. Развивать следует не университеты, а ПТУ. Я и лозунг уже придумал: "Мир ПТУ, война МГУ!". Конечно, отвратить людей от университетов будет трудно, но нет таких крепостей и бастионов, которые не могут взять волевые люди (взять и вскрыть все сейфы за три часа).

Стоит ввести прогрессивный налог на образованность, как Петр Первый на бороды: за четыре класса брать в казну пять процентов дохода, за полное среднее - двадцать пять, за высшее - семьдесят пять, а уж если угораздило стать кандидатом наук или даже доктором, так все триста процентов. И постепенно планка образованности опустится до утвержденного уровня. Это и будет первый шаг обезьянизации. От образования пэтэушного можно будет перейти к необразованности, сначала частичной, а затем и полной. И уж в конечной стадии метаморфозы - на пальмы и баобабы!

Не обещаю, что нынешнее поколение школьников будет жить на деревьях. Есть проблемы, на все население бананов и корешков не хватит. Но это поправимо: просто нужно население сократить. Нет населения - нет проблемы.

Считайте соседей!

Метаинфляция^{176}

Метаинфляция есть инфляция всего (включая то, о чем мы в настоящее время не имеем понятия), протекающая везде.

Это определение я услышал от знакомого экономиста любителя. Говорит, что дошел собственным умом. Верю. Пусть оно покамест миру неизвестно, но дайте срок, и его высекут на гранитной плите на Красной Площади, на лужайке у Белого Дома, где-нибудь в Давосе. Определение высекут, а не экономиста - надеюсь. Хотя, конечно, никто не знает своей судьбы.

Сам Ленин, давая в своих брошюрах определения то классам, то материи, то революционной ситуации, тоже не знал, что их, определения, станут заучивать студенты и технических, и естественных, и гуманитарных вузов, а также военных училищ и академий. Знал бы, постарался б сделать их изысканными с одной стороны и чеканными с другой. Но что вырвалось из-под пера, то и вырвалось. Ничего, помним - "верхи не могут, а низы не хотят".

Метаинфляция будет направлять течение двадцать первого века, как она направляла течение века двадцатого, во всяком случае, его последней трети. Инфляция в технике: сегодня одна лошадиная сила в автомобиле или тракторе выполняет заметно меньшую работу, нежели восемьдесят лет назад - и в пассажиро-километрах, и в центнерах с гектара. Инфляция звания: полковник милиции двадцать первого века принимает у новичка-обывателя экзамен (практику) на водительские права - дело сержанта двадцатого века. Или популяция вообще: за последние сто лет население выросло - или вздулось (лат. Inflatio - вздутие) более чем втрое, при этом…

Нет, не буду пока о населении. Айтишная направленность издания подразумевает, что авторы будут писать про Ай и про Ти. Так вот, инфляция в области информации впечатляет много больше, чем в любой иной области бытия.

Девятнадцатый и, отчасти, двадцатый век держали информационную инфляцию в узде. На одну мыслящую голову информации производилось в самый раз, порой даже чувствовался дефицит. Собственные научные исследования запечатывались грифом "совершенно секретно", любое неосторожное слово могло стоить невоздержанному на язык человеку свободы, а то и жизни - вспомним "дело о круцине", лекарстве против рака.

Добывать чужие секреты посылались особо подготовленные люди, тоже рисковавшие свободой и самой жизнью. Даже несекретные труды публиковались с задержкой, порой достаточной, чтобы утерять и новизну, и приоритет. Но если взять годовую подшивку журналов начала двадцатого века по той или иной дисциплине, то видно - ученым было что сказать, статьи писали "от души".

Сегодня значительная часть публикаций в научных журналах появляется только потому, что для защиты кандидатской или докторской диссертации положено иметь столько-то печатных работ. А что внутри? Да что угодно, хоть полная нелепица вроде пресловутого "Корчевателя", программно сгенерированного наукообразного текста. Впрочем, чаще статья - это капля смысла, раздутая до размеров хорошего пузыря. Судить могу только по доступным моему пониманию работам по дерматовенерологии. Не исключаю, что в экономике все иначе: что ни текст, то огурчик.

Да что научные труды... Газеты были тоненькими, в четыре, много в шесть полос, и прочитывались от первой строки до последней. Авторитет печатного слова до недавних пор был весьма велик, как и авторитет самих газет: попасть под критику "Правды" порой было хуже, чем попасть под лошадь.

Сегодня же хоть фотографии с места преступления помести на первой полосе - никому дела нет, вернее, дело закроют или объявят, что это и не преступление вовсе - дубиной поперек лица, - а исполнение служебных обязанностей.

А художественная литература... Найденным образом дорожили и старались без крайней нужды его не тиражировать. Написал Алексей Толстой "Гиперболоид инженера Гарина" - и все, точка. В наши дни непременно вслед были бы написаны "Возвращение Гарина", "Месть Гарина", "Тайна Роллинга", "Гарин против марсиан", "Гнев Шельги" и еще томов сорок-пятьдесят - и читателю хорошо, и автору выгодно, и писатели-призраки на молочишко получат.

А сколько возможностей таит "Аэлита"! Но нет, не надувал Толстой плотные, цельные вещи, это ему и в голову не приходило (перечитываю переписку Толстого: сколько мифов о последнем классике возникло по невежеству, недоразумению, зависти).

Или вот деньги... Да-да, деньги сегодня - не более чем информация, размещенная на металле, бумаге, магнитном или ином носителе. Кроме информации за бумажкой с изображением города Красноярска ничего нет. Да и информации - кот наплакал, цена ей куда меньше, чем запечатленной на пражском гроше четырнадцатого века. И грош Алексея Михайловича был более информативен нынешнего червонца.

Но оставим презренную информацию (это я о деньгах, подумать только, некогда их - презирали!). Метаинфляция - не случайность, она является основным законом природы. Вселенная-то расширяется!

И потому поручение экономистам остановить инфляцию столь же выполнимо, сколь и поручение астрономам остановить разбегание галактик.

Тоска благополучия^{177}

Жизнь человека богатого во всем ее многообразии есть один из популярнейших литературных сюжетов. И чем богаче герой произведения, тем интереснее и автору, и читателю. Граф Монте-Кристо получает сундуки драгоценностей. Сын купца, интеллигент в первом поколении из чеховской повести "Три года" наследует доходное, налаженное дело, недвижимость плюс шесть миллионов наличностью - по меркам рубежа девятнадцатого и двадцатого веков капитал солиднейший. У Андреаса Эшбаха главное действующее лицо имеет триллион долларов (вот они, плоды метаинфляции).

Но вряд ли кто превзойдет персонаж произведения Скотта Фицджеральда "Алмаз величиной с отель Риц". Хотя... Вот у Желязны в повести "Остров Мертвых" герой в списке самых богатых людей под номером восемьдесят семь - но самых богатых людей Галактики. При этом авторы вышеперечисленных произведений не входили ни в сотню, ни в тысячу, ни даже не в миллион богатейших людей не галактики - своей планеты. Чехов, например, не раз говорил, что мечтает жениться на дочери или вдове миллионщика и тем придать жизни смысл. Понятно, он шутил, однако привкус горечи в этих шутках ощущается нешуточный.

Впрочем, судя по литературным примерам, само по себе богатство благополучия не дает. Эдмонд Дантес одержим жаждой мести. Чеховского Лаптева назвать благополучным язык не поворачивается. Раскрывать сюжеты Эшбаха, Желязны и Фицджеральда не буду - вдруг кто-то не читал, зачем портить удовольствие, скажу лишь, что и там не пахнет благополучием.

Но кто мешает вообразить человека благополучного каждому из нас? Я вот попытался, в меру отпущенных природой и развитых упражнениями способностей. Благополучного не вообще, это мне точно не по силам (знание своих возможностей - непременное условие бытия: одни стараются за эти пределы не выходить, другие, напротив, их преодолеть), а благополучного компьютерно - раз уж пишу про Ай и про Ти.

Итак, представлю себе человека, у которого есть все, о чем мечтает школьник из не очень благополучной семьи, листая одолженный у одноклассника компьютерный журнал. Этому школьнику Дед Мороз или Добрый Дядя (Дядя лучше, он работает круглый год, а Дед Мороз только зимой) дал подарочную безлимитную карту в лучший компьютерный бутик, бери, что хочешь. Десктоп много-многоядерный. Ноутбук просто многоядерный. Изящный и легкий нетбук. Планшет. Читалка. Фото, видео, периферия - в общем, каждый волен вписать то, что ему хочется. Программное обеспечение - любое, все до ужаса лицензионное, с серийниками, пускающими на игровые и прочие серверы. И так далее. Условие одно - он не вправе ни продавать, ни дарить приобретенное. Только себе.

Все это счастье размещается в специальной комнате, где всегда плюс восемнадцать и где пыль, крошки от чипсов, вафель и швейцарского шоколада исчезают, не долетая до клавиатуры. Еще, разумеется, канал в Интернет, широкий, как страна моя родная.

Первые дни школьник не нарадуется. Хвастается, гордится, играет во всякие ресурсоемкие потешки с максимальным разрешением на огромных трехстворчатых мониторах 3D, громит противников в машинном зале PlayChess (это уж явная отсебятина, не интересны ему шахматы, а, впрочем, может и интересны), качает с криптоторрентов порнуху всех сортов и расцветок - или (и) "Мастера и Маргариту" Юрия Кары, школьник натура в целом здоровая, без левых, правых и сексуальных загибов. Опять "и так далее".

Но через месяц, много через два начинает мой школьник скучать. Слоняется по комнате, то за компьютер сядет, то видеокамеру возьмет, то даже читалку раскроет - но видно, что без радости. Ему больше нечего желать. А жизнь без желаний - тоска. Вот он и тоскует. Заходит на сайт того самого бутика, смотрит, не завезли ли чего нового. Завезли - тот же нетбук, но жемчужного цвета. Школьнику это неинтересно.

И он начинает мечтать о горном велосипеде, не ведая, что другой Добрый Дядя уже идет к нему...

Как один блоггер двух главврачей посрамил^{178}

Странная история произошла в славном городе Воронеже. То есть история-то самая обыкновенная, странной ее сделали информационные технологии, показав, что и на нашу улицу пришел двадцать первый век. Пришел, увидел и загрустил.

Суть события: молодая женщина занемогла и обратилась в больницу - не в поликлинику, а сразу в стационар, где ей сказали, что данная больница скорую помощь не оказывает. Перенаправили в больницу скорой медицинской помощи. В последней ее приняли и стали лечить. Лечение женщине не глянулось.

Дело, как видите, уложилось в один абзац, состоящий из четырех предложений, суммарно двести восемьдесят девять знаков, включая пробелы.

Расшифрую пробелы: женщина была (и остается) гражданкой Израиля, а в наш город ее привело здоровое любопытство. Захотелось посмотреть, как тут люди живут. А оказалось, что не только посмотрела, но и буквально нутром почувствовала, что, конечно, перебор. Свои впечатления она высказала в своем ЖЖ. Для тех, кто не читал и читать не будет, скороговоркой скажу: в больнице людно, жарко (этим-то летом!), нет стульчаков, нет немецких тест-наборов на беременность, только российские, кормежка в больнице невкусная, да и лечат совсем не так, как в Израиле.

Тут-то странности и начались.

Казалось бы мы, живущие в России, знаем: здравоохранение, финансируемое по остаточному принципу ("на тебе, небоже, что нам негоже"), пять звезд никак не вытянет. Даже три не вытянет. Одну бы одолеть, и довольно (некоторые считают, что вообще не звезды уместны, а кресты, как в реакции Вассермана, но это, мнится, преувеличение).

И если пришел больным, а ушел более-менее здоровым, то и спасибо огромное, а что лечили по методам вчерашнего дня, то оно, может, и надежнее, поскольку проверенно временем и бабушкой.

Но текст и фотографии блоггера для нашего общества стали соломинками истины, переломившими спину верблюду терпения (на днях перечитывал "Тысячу и одну ночь").

Посыпались вопросы: как такое могло произойти? Неужели в наших больничных палатах нет кондиционеров? И белье не разовое, а стираное? И лекарства не всякие-разные, а те, что есть?

Странность вот в чем: покуда все эти недостатки и недочеты замечает свой глаз, то их как бы и нет. И даже если российский пациент напишет претензию, мол, больничные туалеты (в смысле сортиры) не снабжены УФО-обеззараживателем и пипифаксом, реакции никакой не будет - в лучшем случае. В худшем - посоветуют обратиться в психоневрологический диспансер, хотя там туалеты ничуть не лучше. Но вот жалоба появилась в блоге, да еще от гражданки-иностранки - и машина заработала: комиссии, выводы и раздача слонов.

Выводы: во всем виноват "недостаточный уровень культуры медицинского персонала".

Слоны: главные врачи упомянутых в блоге учреждений получили выговоры. Губернатор поручил выработать систему штрафов для некуртуазных врачей в пределах отдельно взятой губернии: "Когда будет введено наказание рублем, возможно, никого воспитывать и не придется".

Бог с ними, с выводами и выговорами (если эти выговоры не тебе, жить можно). Вопрос в другом: реакция на запись в блоге есть случайность или закономерность? Разовая демонстрация владения информационными технологиями ("И мы, и мы ходим в Интернет!") или долговременная, продуманная стратегия?

Никакие обстоятельства не могут оправдать черствость и бездушие. Но у нас это не черствость, а защитная реакция. Мы так живем. Выживаем. Петрову, может быть, тоже не все нравится в Израиле, ну и что? Это проблемы Петрова, а не Израиля. Если Петров будет критиковать то, что в субботу в Тель-Авиве с транспортом плохо - влепят кому-нибудь выговор? Петров из-за забастовки в аэропорту Бен-Гурион не может вернуться вовремя - опять влепят кому-нибудь выговор? Влепят, конечно. Здесь. Петрову. Еще и уволят за прогул, если забастовка затянется (авось не уволят).

Потому вернусь к нашим баранам.

Собственно, будут ли воронежские врачи приседать и делать два "ку" перед иностранными больными (а хоть и соотечественниками), не будут - неважно. От приседаний ни стульчаки в туалетах, ни кондиционеры в палатах не появятся, современные стандарты обследования и лечения не приживутся. Наше здравоохранение - это компьютер на базе 286 процессора, и как не выговаривай сисадмину, как ни наказывай его рублем, железом, огненной картечью, Win 7 на компьютер не встанет.

Всемирная организация здравоохранения рекомендует направлять в медицину не менее семи процентов ВВП. Концепция развития здравоохранения до 2020 года предусматривала рост расходов "на здравоохранение - с 3, 6 процента до не менее 5, 2" от ВВП.

То есть сисадмину обещают в две тысячи двадцатом году купить компьютер на базе 386 процессора, и поэтому он просто-таки обязан уже сейчас перейти на Win 7. Понятно, что за десять лет многое может случиться - кризис, дефолт, астероид и даже смена правительства (последнее, конечно, фантастика, но на то я и фантаст).

Любое из этих событий перечеркнет надежды на 386 машину, то есть на "не менее 5, 2", потому наказать рублем следует прямо сейчас. Но открою тайну: всех медиков уже наказали профилактически. С первого дня работы. Я зашел на сайт департамента здравоохранения Воронежской области, посмотрел вакансии.

Зайдите и вы - если нервы крепкие.

Морок^{179}

У режиссера Джона Карпентера есть фильм "They Live", вышедший на экраны в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. Герой фильма случайно находит черные очки, надевает - и мир преображается. Оказывается, среди людей полно нежити, которая, собственно, и управляет обществом. За рекламой и мыльными операми проступают лозунги "Подчиняйся власти!" или "Смотри телевизор" (что, в общем-то, равнозначно). Герой может снять очки и жить, как жил прежде. Но он встает на путь сопротивления.

Фильм Карпентера поставлен по рассказу Рея Нельсона "Eight O'Clock in the Morning", написанному в 1963 году. Любопытно, что тридцать лет спустя в новом сборнике Стивена Кинга "Nightmares and Dreamscapes" публикуется рассказ "The ten o'clock people", очень похожий на рассказ Нельсона не только названием, но и сюжетом. Сам Кинг в предисловии к сборнику заявляет, что рассказ был написан "за три лихорадочных дня летом девяносто второго года".

Но дело не в причудливом переплетении тропинок вымысла. Дело в прозрении. Хотим ли мы прозреть, или предпочитаем жить в мире морока?

А что морока вокруг изрядно, похоже, истина. Стоит побыть одному где-нибудь в малолюдной некоммерческой местности, в покинутой деревне, в тайге или на плоту, дрейфующем поперек океана, как пелена постепенно спадает с глаз и без специальных солнечных очков с черными стеклами. Но жить в тайге не каждый может, тем более - странствовать на "Кон-Тики". И вот тут бы очки очень даже пригодились. Впрочем, по Кингу достаточно ограничить число выкуренных сигарет до трех-четырех в день (правда, сначала нужно стать заядлым "двухпачечным" курильщиком).

Я не курю (опытный фтизиатр, глядя на рентгенограмму моих легких, спросил, не курю ли я. Нет? Уж лучше бы курили. Прогулка по городу на протяжении одного квартала приравнивается к выкуренной сигарете - за счет выхлопных газов и прочих прелестей цивилизации). Но очки ношу. Пусть они и не солнечные, но если собраться и подумать, то кое-что видно и сквозь стекла в минус четыре диоптрии.

Придите домой и осмотритесь. Что вы видите? Вещи. Теперь внимание: какие вещи вы купили, потому что они вам необходимы, какие - потому что вам так захотелось, а какие - потому что вам так внушила нежить? Внушила, что без этой штучки вы тля, ничто, лузер, аутсайдер, нищеброд, зато если купите, то приобретете друзей, станете лидером и крутым членом общества? И хорошо, если после приобретения вещь нашла своего хозяина, а то ведь зачастую только пылится и место занимает (моль кормит, тихо гниет и тухнет).

Вся экономика тем и держится, что человек работает и тут же тратит заработанное. "Храните деньги в сберегательной кассе - если они у вас есть", призывал Жорж Милославский сорок лет назад. Сегодня так поступать нельзя. То, что мы по привычке называем деньгами, по сути своей - расписки крайне ненадежного должника, и их, расписки, нужно как можно быстрее воплотить в товары или услуги, пока должник в очередной раз не объявил себя банкротом. Нет смысла копить на обучение в университете ребенка, пошедшего в первый класс, нет смысла откладывать себе на старость: рубли, а за ними дни и годы труда пропадут зря. Если нет бизнес-таланта (а его нет у подавляющего большинства людей, что бы они ни думали по этому поводу), то деньги нужно тратить. "Тратьте деньги, если они у вас есть" - вот лозунг современности. Тратьте - на себя, на близких, на добрые дела, наконец - но тратьте по собственному желанию, а не по желанию перевертышей. А если повезет найти волшебные очки, то за многими красивыми картинками вы прочитаете: "Продаем отстой по цене тройной!". "Впарим хлам, бесполезный вам!". "Возьмешь кредит - будешь крепко бит".

Ладно, пойду и куплю новый HD телевизор в преддверии нового биатлонного сезона. А то со старым, кинескопным я лох лохом и лузер лузером…

Тотальная замена^{180}

Когда я пересел с пишущей машинки на компьютер, то поначалу просто повизгивал от счастья: нет нужды ни опечатки замазывать "штрихом", ни наново печатать первый экземпляр. Любили редакции некоторых изданий работать только с первым экземпляром. А если вещь не глянется, экземпляр могли и не вернуть, хоть прилагай марки, хоть не прилагай. Специально так и писали рядом с адресом редакции: "Рукописи не возвращаются". Хорошо поэтам, двадцать, сорок и даже сто строк перепечатать ("перебарабанить") - не велик труд. А если это роман на миллион знаков? У редакции, понятно, свои интересы: они будут работать с рукописью, а потом выяснится, что текст - очерк, повесть или даже роман с продолжением - публикует другое издание. Выходит, зря потратили время. Оно, конечно, автора внесут в черный список данного издания, но некоторых это не пугает, они в черном списке с самого рождения. Вот и принимали журналы меры, требовали первый экземпляр. Не гарантия, конечно, но все-таки… А не возвращали рукописи отчасти и в воспитательных целях: если она, рукопись, плоха, зачем ее возвращать? Чтобы автор мучил другие редакции? Нет уж, пусть сам помучается, перепечатывая набело четыреста страниц словесной руды.

А файл - это так мило, так удобно! Хотя и сейчас, в двадцать первом веке некоторые принципиальные редакции продолжают требовать текст на бумаге, но тут причина другая: не любят читать с экрана. Но мне в текстовом редакторе больше нравилась иное: возможность тотальной замены одного слова другим. В повести "Марс, 1939 год", первой, которую я писал исключительно на компьютере, нужно было поменять фамилию персонажа. Вместо забеливания специальным составом слова и последующей тщательной надпечатке поверх, всего-то и потребовалось несколько прикосновений к клавиатуре. И никаких следов прежнего не осталось, Поменял я фамилии (причина простая: в гору пошел реальный политик с созвучной персонажу, ссыльнопоселенцу, фамилией - и я решил, что негоже увековечивать сиюминутного баловня Судьбы), и подумал: а ведь это страшно. За несколько секунд можно подменить все, что угодно: Петербург - Москвой, царя - секретарем, золото - бумагой. Я-то лишь подумал, а вот Стивен Кинг написал рассказ "Всемогущий текст-процессор". Правда, "присущий человеку мира капитала индивидуализм не дал талантливому писателю раскрыть тему во всем многообразии, отразить перемены обществе, он ограничился узкосемейным освещением возможностей научно-технической революции, но и это для мира чистогана - достижение" (из текста видно, что я сейчас читаю литературоведческие работы семидесятых годов прошлого века).

Действительно, в безбумажном мире технология тотальной замены позволяет творить чудеса. Вернее, еще только позволит. Порой Интернет представляют силой, способной противостоять авторитарным и, особенно, диктаторским режимам. Мол, пусть традиционные источники информации, газеты, радио и телевидение, контролируются властью, не беда - Интернет-то неподконтролен! Довести до человека истинных характер событий, будь то автопробег Арбатов - Черноморск или побоище на концерте рок-музыки можно с помощью Интернета.

Можно-то можно, это верно. Но можно лишь пока позволяют. Временно.

Если кто-то купил книгу, то текст в ней будет неизменным и через год, и через пятьдесят лет. Никакое Министерство Правды не способно обыскать все закутки жилищ десятков и сотен миллионов граждан. Из публичных библиотек изъять книгу куда проще - и потому людей ориентировали на публичные библиотеки. Частные библиотеки российских граждан состоят преимущественно из художественной литературы и книг по специальности. Доля общественно-политической продукции невелика, порой их вовсе нет, и потому большинство соотечественников не помнят или не знают ни того, что обещали правители тридцать лет назад, ни самих правителей. Контролировать же Интернет, пожалуй, проще, чем контролировать публичные библиотеки. Не знаю, насколько обоснованы опасения, что с изменением кода HTML в браузерах будущего тексты прошлого просто перестанут отображаться. Но не мытьем, так катаньем историю перепишут, и перепишут непременно. Просто вместо "Ленин" поставят "Сталин", и окажется, что Великую Отечественную выиграл не Владимир Ильич, а Иосиф Виссарионович. А Ильич… Ну, он умрет в году двадцать третьем, двадцать четвертом от нервного истощения или другой болезни.

Если историю не переписывают сейчас и "до основания" - это свидетельствует лишь о том, что диктатуры сегодня нет.

Что, конечно приятно - как приятны ясные деньки бабьего лета перед слякотной и грязной осенью.

Принудительная трансляция^{181}

Вчера браузер завёл меня на страничку, где рядом с нужным текстом проявился опрос: "Какое радио ты слушаешь?"

Обыкновенно на опросы я не реагирую, но тут заинтересовался. Прежде я очень любил радио и на слух по первой же фразе узнавал Константина Григоровича-Барского, Анатолия Стреляного, Леонида Шамковича, Сергея Довлатова, Владимира Войновича и еще десятки дикторов, ведущих и постоянных участников всех или почти всех русскоязычных станций, несмотря на яростные вувузелы коротких волн. А кого - или что? - слушают сегодня?

Увы, знакомцев я в опросе не нашел. Радио Ням-Ням, радио Би-Би, радио Вау-Вау, Радио Тра-ля-ля, радио Тру-ля-ля, радио Хрю-Хрю… Не то, чтобы я их не слышал, слышал, конечно. Но не слушал. Во избежание. Новости, когда в один ряд скороговоркой ставят подрыв электрички, утерю певицей Ми-Си любимого попугая, наводнение в Колумбии и переход футболиста ГопСтопкина из одной зауряд-команды второго эшелона в другую невольно заставляют думать, что эти события равновелики по масштабу, значению и последствиям. Нет, мне птичку жалко, но людей, путешествующих электричкой, жальче стократно, тем более, что этой электричкой я и сам пользовался многажды и, надеюсь, ещё попользуюсь. А улетевшего попугая авось кто-нибудь приютил. Ему, может быть, даже лучше стало.

В книге "И жить ещё надежде" Александр Городницкий вспоминает своего дедушку, утверждавшего, что радио изобрели большевики - чтобы никто не мог думать сам. "Потому что если человеку в ухо все время что-нибудь говорят, то он уже сам думать не может". И на "Крузенштерне" первый помощник капитана, суть замполит, объяснял Городницкому, что принудительная корабельная трансляция - когда волей-неволей слушаешь информационно-музыкальный канал - необходима для того, чтобы матрос не думал. Есть кому думать за матроса.

Когда вся страна жила под звуки чёрных репродукторов-тарелок, транслирующих первую и единственную программу проводного радио, эффект был неоспоримый. "Бывшие", старшее поколение, выросшее без радио, еще сохраняло критическое восприятие реальности, остальные же в такт восторгались, радовались и требовали уничтожить бешеных собак. Все слушали и "Ленинский университет миллионов", и "Клуб знаменитых капитанов", и "Театр у микрофона", потому легко находили общую тему для разговора. Один народ, один вождь, одно радио.

Положим, не в радио дело. Были и есть очень любопытные программы. Их мало, так и процент изюма в булках невелик. Дело в принудительности. Иногда принудительность выражается в невозможности отключить репродуктор. Иногда - в невозможности слушать радио с изюмом. Иногда же в привитой с детства привычке "Пришел домой - включай радио" (или телевизор, не принципиально, разница между радиоприемником и телевизором в том, что у радио картинка лучше - если текст хороший и воображение работает).

Радио я до сих пор слушаю, а больше читаю в Интернете. При чтении всегда есть возможность вернуться к прочитанному, вернуться опять и опять, подумать, согласиться или возразить, иногда лишь мысленно, иногда - письменно. Текст можно сохранить и сравнить с тем, что было год назад, или будет через десятилетие. Эфирная же скороговорка есть шум в крапинку, смесь шума белого и шума черного, разносортная информация, приправленная музычкой и порезанная рекламой на десятиминутные кусочки. Положим, и за десять минут можно потрясти мир, но потрясение это зачастую негативного свойства (недавно услышал: "В девятнадцатом веке в Европе было четыре державы-хищника: Англия, Франция и Германия". Точка). Мозг - орган тренируемый, равно как желудок и бицепсы - во всяком случае, до поры, до времени. Если мозг нагружать большими объёмами важной, но неоднозначной информации, он превратиться в аппарат анализа. Если загружать словесной жвачкой - в аппарат жевания. И тут вопрос: кто более матери-партии нужен, думающие или жвачные?

Человеку, привыкшему к трехминутным песням, трудно слушать оперу, еще труднее - только слушать оперу. Как фон для чистки картошки или побелки потолка опера ещё годится, но вот сосредоточиться на ней… А уж пойти в оперный театр - опять же не на концерт, состоящий исключительно из выковырянного изюма оперных хитов, а на полноценную трёхчасовую оперу - решится не каждый. Принято утверждать, что тому мешает темп жизни, цигель, цигель, ай-лю-лю, но, быть может, причина в утере способности концентрации? Не выработали привычки думать долго и упорно? То же относится и к жизненной философии. Нечего мудрствовать, спеши жить!

Сейчас закрою текст-редактор, выключу свет, отгорожусь дверью и буду слушать "Мастера и Маргариту" Градского.

Вдруг и поможет?

Присоединяйтесь!

Мыслегогика^{182}

Словари сохраняют дух эпохи. Откроешь словарь, и видишь ее, как на ладошке. Вернее, слышишь. Словарь русского языка, составил С.И. Ожегов, издание 1953 года: "Пацифизм - лицемерная буржуазная политика отказа от всяких войн, в том числе от национально освободительных, революционных и других справедливых войн". Да уж...

Словарь иностранных слов под редакцией И.В. Лехина и проф. Ф.И. Петрова, 1954 год. "Педология - лженаука о воспитании подрастающего поколения, получившая большое распространение в буржуазных странах, особенно в США... Реакционная, расистская сущность педологии полностью разоблачена в СССР постановлением ЦК ВКП(б) от 6/VII 1936". "Педагогика - наука о воспитании и обучении детей". Замена в сложносочиненном слове "логия" - наука на "гогика" - воспитание, точнее, ведение, в смысле - поводырство, дает потрясающий эффект, превращая лженауку в науку истинную.

Или возьмем слово "демагог", сиречь поводырь народа. Первоначально оно имело вполне позитивный характер, отличая вождей демократической ориентации от всяких других. Но со временем люди заметили: чем больше демократической риторики в призывах и лозунгах, тем толще становятся если не сами демагоги, то их жены, дети, на худой конец братья и сестры, то есть наследники первой и второй очереди. И стало это слово бранным, хотя и у не-демагогов семейство тоже охулки на руку не кладет.

Но если олигарх не обманывает ожиданий народа, всем своим существованием говоря "Каждый сам за себя, сволочи!", то от демагога ждут жертвенности: народ любит, когда за него страдают и умирают.

Или вот "мыслегог". Вроде бы нелепица, нет такого слова, но в принципе ничего крамольного в нем не содержится: и первая и вторая часть есть греческие слова, следовательно, состав однороден. Перевести его можно, как "думоводитель", то есть дающий направление мысли. Если не полный властитель дум, то около того.

Итак, слово есть. Осталось решить, кому присудить сие титло. В девятнадцатом веке мыслегогами были, без сомнения, литераторы, прежде всего критики, из которых особняком стоят Белинский, Чернышевский и Добролюбов (Писарев был близок к постаменту, уже и перешел в некрасовские "Отечественные записки", но судьба заманила его в Дуббельн).

Из прозаиков в мыслегоги можно записать Тургенева, из поэтов, безусловно, Некрасова. Влияние этой пятерки на общественное сознание было исключительным. Нетрудно возразить, что читали Тургенева и Белинского тысячи, много десятки тысяч из многомиллионного населения империи, но ведь и общественное сознание концентрируется в тысячах, а не в миллионах. Миллионы повинуются тысячам, а не наоборот (то есть и наоборот тоже, но это уже общественное бессознательное).

Последним Великим Мыслегогом из литераторов был Лев Толстой. Революция перевела писателей из властителей дум в разряд более или менее привилегированной обслуги. На пьедестале же воссияли Ленин - посмертно (в годы революции и гражданской войны никто не конспектировал трудов Ильича, не до того было, да и Троцкий суетился, пытаясь впрыгнуть на чужое место) и Сталин при жизни, третий в этом обществе был неуместен.

Но вот умер Сталин, место мыслегога всесоюзного масштаба стало вакантным, но никто занять его, похоже, так и не сумел. Хрущев? Смешно. Брежнев? Леонид Ильич, правда, стал лауреатом Ленинской премии по литературе, но данное событие было скорее протокольным, сугубо политическим актом - как Нобелевская премия по литературе, присужденная Черчиллю в пятьдесят третьем году.

Опять писатели? Солженицын попытался стать духовным гуру нации, обставив свое возвращение обещающе. Но - не вышло. Слишком уж быстро менялись реалии повседневности. В других странах мыслегоги были - Гений Карпат, Сияющая Звезда Горы Пэкту, Туркменбаши, а Россия осталась обездоленной.

Но свято место пусто не бывает, и за неимением мыслегога генерального появились сотни и тысячи мыслегогов помельче, в большинстве своем укладывающиеся в размеры от диванного до салонного, с соответствующим радиусом действия. Если человек находится вне зоны действия такого мыслегога, то ему приходится думать лично, что такое хорошо и что такое плохо. Оказалось, что это занятие весьма увлекательное. Но утомительное.

"Завел блог - еще не мыслегог". Завести - не трудно, трудно вести его изо дня в день, из года в год. Продолжительность жизни новорожденного блога сегодня сравнима с таковой у насекомых. То есть разная. От одного дня и более. Мадагаскарские шипящие тараканы, например, живут три года, а если хорошо кормить, то и пять.

Три колоска для Гарри^{183}

Итак, за окном — тысяча девятьсот тридцать второй год. Сплошная коллективизация превратила крестьянина-единоличника в колхозника. Превращение это заключалось не столько в явлении новых атрибутов, сколько в лишении старых. У единоличника отобрали и передали в колхоз зерно (семенной фонд), инвентарь (плуги, бороны), скотину (лошадей, коров), местами и птицу, и, главное, землю. Оставили кошек, собак, местами опять-таки птицу и — чуть-чуть — землицы под огород. Из города приехали «двадцатитысячники» — передовые рабочие крупных промышленных центров, приехали и стали во главе колхозов. Передовыми они были в идейном, политическом плане: ясно, что при поставленной партией задаче индустриализации страны в кратчайшие сроки никакого мало-мальски квалифицированного рабочего от станка не оторвут и на село не отправят. А вот «агитатора, горлана-главаря» послать в село не только можно, но и нужно, чтобы не мешал квалифицированному рабочему делать дело.

Двадцатитысячник, как ему положено, агитировал и горланил. Но одним горлом мужика не проймешь, а каждому председателю взвод латышских стрелков не дашь. Как выгнать колхозника в поле? Жизнь колхозника была бессмысленной и беспощадной — с точки зрения потомственного диванного горожанина. Труд ненормированный и неоплачиваемый. За свои старания мужик, баба или дети получали трудодни — очень условные единицы, иногда за них давали толику урожая, иногда нет. Колхозника обязывали сдавать хлеб государству (этот лозунг держался до последних дней советской власти). Не накормить себя и семью, даже не накормить страну — а именно сдать государству. Без боя и торга. Кормильцем всех и вся государство назначило себя. Взамен колхозник мог после работы поковыряться в приусадебном участке, почитать в газете о том, как вольно дышит человек, а в наиболее передовых селах и послушать по радио «и все вокруг колхозное, и все вокруг мое» (авторство выражения приписывают Васильеву, однако в песне «Дорожная» слова немножко другие. Послушайте. Рекомендую исполнение Лемешева).

Но радио — это одно, а реальность — другое. Чтобы колхозники не восприняли слова «все вокруг мое» буквально, был принят «Указ семь-восемь», а точнее — Постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Его еще называют «Законом о трех колосках»: за несколько сорванных с колхозного поля колосков колхозника могли послать далеко и надолго. А могли и не послать. К каждому колоску милиционера не приставишь, за порядком следили сами колхозники — звеньевые, бригадиры, а дать ход делу или не дать, решал он, председатель колхоза (опять же точное название должности — председатель правления колхоза). И эта возможность наделяла председателя реальной властью, поскольку не было колхозника, который бы не припрятал жменю колхозного зерна или кружку колхозного молока для голодных детей. Другого, неколхозного молока в деревнях тридцатых годов после коллективизации не было в принципе. И как не тяжела была колхозная жизнь, в лагеря идти не хотелось. От председателя откупались иногда самогоном, иногда дочкой или женой, и всегда — покорностью. Участь непокорных была плачевна. Вот так закон о трех колосках служил укреплению вертикали власти.

После ликвидации советского строя началась деколлективизация — как в сельском хозяйстве, так и в иных отраслях. Колхозники получили пай, рабочие — акции своего предприятия, интеллигенция — возможность слушать, смотреть и читать все, до чего дотянется. Последующие события привели к концентрации земельных паев и крупных пакетов акций в руках пяти процентов населения. Колхозники остались без земли и без колхозов, рабочие без акций, без фабрик и — значительной частью — без работы, интеллигенцию превратили в «бюджетников», которых, как в свое время кулаков, нужно ликвидировать как класс (сократить число врачей, учителей, преподавателей ВУЗов и прочих нахлебников казны). И вот теперь объявляют, что последнюю забаву — возможность читать то, что читается, и смотреть то, что смотрится — отбирают. Госдума приняла в третьем, заключительном, чтении закон, направленный на усиление охраны авторских прав; соответствующие изменения внесены в часть 4 Гражданского кодекса (ГК) РФ. В поддержку законопроекта, направленного на ужесточение борьбы с бытовым пиратством было подано 408 голосов, один голос против. Теперь бытовым пиратам (мне нравится выражение «бытовой пират», а формулировка «запись в память считается воспроизведением» просто восхищает, еще чуть-чуть, и мы поймем, что «свобода — это рабство») грозит штраф до пяти миллионов рублей и срок до двух лет. Конечно, можно тешить себя мыслью, что в России строгость закона умягчается повсеместным его неисполнением, но закон принимают не для того, чтобы исполнять, а для того, чтобы им, законом, кормиться. И держать под контролем потенциальных смутьянов. Всех не проверишь, значит, кто-то будет выбирать, кого проверять. Тех, с кого можно стрясти мзду. А еще закон позволяет контролировать непокорных. К любому непокорному теперь могут придти домой и на законных основаниях просканировать содержание жесткого диска. Если найдут нелицензионного Гарри Поттера — посадят. Если не найдут — просто узнают, что у человека хранится на диске.

Закон о трех колосках защищал интересы советского государства. Закон о бытовых пиратах защищает интересы Гарри Поттера.

Кто более матери-истории ценен?

Лошадь и большая пайка^{184}

Впервые прочитав повесть Льва Толстого «Хозяин и работник», я почувствовал некоторую обиду и смущение. Обидел меня навоз, среди которого живут обитатели повести. У Толстого и во дворе навоз, и сани едут по навозу, и дух какой-то такой.... А смущало то, что век, прошедший со времен описываемых Толстым событий, не принес заметного прогресса: навоза и теперь вокруг предостаточно.

То есть собственно навоза мало, лошадей и коров в Воронеже наперечет, но субстанций, близких к нему по духу, а то и превосходящих — изрядно.

Зачем? Почему? Ну, действительно: из какого окна не посмотри — хоть школьного, хоть институтского, хоть больнично-поликлинического — везде неуют, помойки, мусор всякий. И если дворник сметет все в кучу, так ветер ее развеет прежде, чем она распадется на атомы. Впрочем, дворник — явление и прежде редкое, сегодня же почти небывалое в наших краях. Не хотят люди работать за такие деньги, а согласных инопланетян поблизости нет.

Когда же наступит светлое и чистое время для нашей черной земли?

Ответа я найти не мог, стал грустить, худеть и в результате впал в мизантропию вообще и, даже, не побоюсь этого слова, русофобию в частности. И как не впасть? Едешь по России, всюду гоголевская чушь и дичь, и автомобиль, что блестел после мойки, через сто километров становится пыльным, и сам к концу дня чувствуешь, что изгваздался изрядно, а, главное, встречные люди хмуры, неприветливы, вид такой, что вот-вот убивать начнут. Украина — уже иное. И почище, и посветлее, и народ помягче. Запад Украины — еще чище. А дальше — Польша, а еще дальше — Германия. Да уж... Почему здесь не Россия? И почему Россия не здесь? Ладно, чужой земли не нужно нам не пяди, но почему у нас в Великой Гвазде нет чистоты и порядка? Грубы мы? Неряшливы? Плохо воспитаны? Пьем много? То так, панове, то так, но почему? почему?

И только потом до меня дошло: вся неустроенность вокруг не потому, что мы работаем мало, напротив: причина в том, что мы работаем много. Слишком много. Непосильно много.

Крепостное право неразрывно связано с историей романовской России. Что приходилось делать крестьянину? Работать сначала барщину, потом опять барщину, затем снова барщину, и уж в последнюю очередь — свои полоски. Манифестом императора Павла барщина ограничивалась тремя днями в неделю, но манифесты теряют эффективность по мере удаленности от царя. Работали и по четыре, и по пять дней. Даром. Если крестьянин не мог не выйти на барщину, он, по крайней мере, старался сэкономить силы. Работал споро и ударно лишь в присутствии помещика или его полномочного представителя. А стоило барину уйти на другое поле, паче отъехать на охоту, как скорость и эффективность труда падала до минимально приемлемого уровня. Но если пять дней работать кое-как, то это входит в привычку, и уже на своих полосках крестьянин тоже работал с прохладцей, хотя, конечно, и лучше, нежели на барина. А уж благоустраивать свой двор и общую деревню сил оставалось совсем мало. Отсюда и сор, и навоз, и неуют. За века — въелось.

Колхоз если и отличался от барщины, то лишь в сторону большей занятости на пустых работах. Труд от зари до зари летом был нормой. Весной и осенью прихватывали сумерки, порой и ночь. Уже не три, не четыре, а все семь дней в неделю крестьянин работал на колхоз, опять же стараясь сэкономить силы, если уж нельзя заработать блага. Урожаи, надои и привесы потрясают своим убожеством: передовики, орденоносцы надаивали по три с половиной тысячи килограммов молока с одной коровы в год, стопудовым урожаем хвастались.

Много ль сил останется на благоустройство, если трудиться от зари до зари? А труд колхозных доярок... Нет, это словами передать невозможно, нужно самому видеть (не скажу — самому стать дояром, не каждому по силам. Мне уж точно не по силам). И если все-таки убирали, подметали, чинили и разводили цветы для красоты (для сталинских колхозов, впрочем, редкость) — то ценой уже не времени, а здоровья. Известно, что деревенская женщина в тридцать выглядит на сорок, в сорок на шестьдесят, а в шестьдесят никак не выглядит. Да и продолжительность жизни мужчины в шестьдесят лет, и хорошо, если в шестьдесят, — это следствие не только водки, точнее, не сколько водки. Это следствие тяжелого, опасного, ядовитого труда. Кстати, заявленное увеличение продолжительности жизни в России на три года за истекшее пятилетие вызывает у меня скепсис. Возможно ли такое в принципе? Разве что изменением методы подсчета...

Язык фиксирует отношение к принудительному труду: «От работы не будешь богат, а будешь горбат», «Работа не волк, в лес не убежит», и, наконец, коротенькое «От работы кони дохнут».

Кони, положим, не дохнут. А вот люди... Губит не маленькая пайка, а большая, подметили обитатели лагерей. Если трудишься ударно, не волынишь, выполняешь и перевыполняешь норму на строительстве какого-нибудь канала или железной дороги, то тебя поощряют премиальным блюдом («премблюдом»). Но фокус в том, что премиальное блюдо содержит триста калорий, а чтобы перевыполнить план, следует потратить дополнительно шестьсот калорий. В итоге — дефицит. Потому передовик строительства Беломоро-Балтийского канала умирал первым.

Все это, понятно, в прошлом. Сейчас жить стало много веселее. Помню бодрого, веселого, хорошо одетого коллегу.

— Пять лет отпахал хирургом в районной больнице. Ставка, полставки, еще дежурства — часов семьдесят в неделю выходило. Дома только спал. Ни дочки, ни жены толком не вижу. Прикинул — никогда мне не купить квартиру, не открыть свою клинику. Был никем, и остаюсь никем. А жизнь проходит... Плюнул и ушел в медпредставители. Заработок вдвое больше, устаю втрое меньше, ни крови, ни гноищ, ни смертей, — говорил он, убеждая себя, что поступил верно.

Конечно, верно. Теперь у жены есть реальный муж, а у дочки отец.

А что в районе нет хирурга — это проблемы района.

Мандарины бочками^{185}

Жизнь и литературный вымысел порой настолько сплетаются, что и не понять, где находишься - в романе, кинофильме или в реальности два дробь одиннадцать.

Ну вот хотя бы происшествие, имевшее место в минувшую субботу. Не где-нибудь, а в Москве, да еще в здании серьезного учреждения, Роскомстата, что на Мясницкой, рабочие меняли трубу отопления. По необходимости сломали кирпичную стену, разделявшую подвальное помещение, а за стеною, говоря языком новостной ленты, "обнаружились древние саркофаги с человеческими останками". Реальность? Разумеется. Но искушенные читатели знают: именно с этого и начинаются захватывающие повествования о вампирах. Теперь кто-нибудь непременно совершит некий ритуал, вампиры восстанут из "древних саркофагов", как восстали они из литературы девятнадцатого века в веке двадцать первом, и Москва погрузится в бездну крови...

Но оставим до поры вампиров. Один из сюжетов того же девятнадцатого века: человек в нужде получает возможность разбогатеть. Всего-то и нужно ему пожелать смерти китайскому мандарину. Желание волшебным образом очень быстро сбывается, мандарин умирает и герой произведения получает кругленькое состояние. Собственно, писателей девятнадцатого века интересовало, как далеко может пойти человек ради собственной выгоды, если на пути у него не будет ни технических трудностей, ни страха наказания. Сейчас все эти рассуждения кажутся наивными, глупыми. Жизнь разрешила вопрос однозначно. Подумаешь, китайский мандарин! И - сколько за него дают? Миллион? Но разве можно быть счастливым, имея всего лишь миллион? Для счастья нужен, по крайней мере, миллиард, лучше пять, а чтобы счастье было полным и безоблачным - двадцать пять. И поэтому грузите мандарины (мандаринов) бочками. И срочно!

Уберем выгоду собственную, и заменим ее общим благом. Не уверен, что оно существует, общее благо (что одному благо, другому порой острый нож), но пусть так считает главный герой. Пусть он, главный герой, будет умеренно молодым, умеренно образованным и умеренно обеспеченным горожанином времен Иоанна Васильевича, сиречь Грозного. Почему я обратился к старине? Помните, прежде сказки обыкновенно начинались словами "в тридевятом царстве, в тридесятом государстве". Или же "давным-давно, еще при царе Горохе жил-был". Не задумывались, отчего? Я задумался и решил: эти фразы нужны были для того, чтобы оградить сочинителя или рассказчика от обвинений в экстремизме, клевете, призывах к насильственному свержению власти, разжигании классовой, племенной и расовой розни, потрясении устоев и так далее. Сказал - и спроса никакого, не у нас это было, а в Тмутаракани в незапамятные времена.

Так вот, жил-был купец Калашников. Торговал, наживал, по сторонам особенно не смотрел, пустопорожними разговорами не баловался, общественными нуждами не интересовался. Считал, что счастье человека в его собственных руках. Если он, человек, умен, настойчив и трудолюбив, то беспременно пойдет в гору. А если не может из оврага вылезти, то сам и виноват: верно, ленив, глуп, да еще пьет горькую без меры.

Так бы и прожил счастливо, но в недобрый час вздумал он с молодой женой и с маленьким ребенком погулять по бульвару. В самой прогулке не было ничего предосудительного, гуляли они осторожно, переходили дорогу лишь на красный свет, и то старались подземным переходом пройти, да и бульвар был местом покойным, ни буянов, ни черни на нем не водилось, а чтобы и впредь ее не было, патрулировала бульвар особливая стража, к добропорядочным гражданам приветлива, к буянам сурова.

Вроде и неоткуда беде быть, но - случилась. Заехала на бульвар немецкая тяжелая коляска, запряженная шестеркой злых вороных коней, и в один миг раздавила и жену купца Калашникова, и малолетнего сына - сам Калашников отошел бульварный листок в киоске купить, видеть все видел, но сделать ничего не мог, не успел, так неожиданно все случилось. Стража с алебардами наперевес подбежала - и замерла: на козлах был и коляскою правил не кто-нибудь, а свояк Малюты Скуратова. Свояк и трезвый был не сахар, а во хмелю, как сейчас, и вовсе не подступись. Но - подступили, взяли свояка под белы руки, усадили уже в другую коляску и увезли прочь.

Калашникова же добрые люди довели до дома и помогли с похоронами.

Немного отойдя, стал Калашников спрашивать, какую же кару понес свояк. Оказалось, на свояке вины не сыскали, поскольку тот во время происшествия сидел дома, о чем могли поклясться три дюжины добропорядочных горожан. А коляску его, запряженную вороными, угнал некто, лишь внешне похожий на свояка, да еще вопрос, похожий ли.

"Как - вопрос?" - нашел силы возмутиться Калашников. - "Подавайте его сюда, я и посмотрю". "Подать его сюда нет никакой возможности," - отвечают ему, поскольку вор от стражи сбежал, а видеокамеры, которые во множестве стояли на бульваре (купленные, понятно, на деньги обывателей), в тот день находились на плановой профилактике, и потому нет никаких оснований отныне и впредь связывать печальное событие с именем малютинского свояка. А тебе, купец Калашников, нужно домой идти, и там, погоревав положенное, снова жениться, - и с тем из приказа купца выставили.

Ничего, решил купец, я этого не оставлю. До Симеона Бекбулатовича дойду, а правды добьюсь (в ту пору Иоанн Васильевич царство Симеону передал, а сам вышел из города, жил на Петровке, и ездил просто, как боярин, в оглоблях).

Это, собственно, присказка, сказка будет дальше, а сейчас, когда я пишу эти строки, воскресный день вступает в права.

Время пить мед и пиво!

Первый мандарин^{186}

Можно долго рассуждать, где проходит граница между праведным гневом и патологической мстительностью.

Любое субъективное определение выводится прежде всего из собственного опыта, а за неимением такового - из привитых в детстве и юности понятий и правил. Уже и видишь, что жизнь сложнее представлений о ней, что реальность не оставляет камня на камне от заложенного кем-то и когда-то фундамента, а - все равно: не могу поступиться принципами, и баста. Солнце вращается вокруг Земли, все работы хороши, партия прикажет, молодежь ответит "Есть!". А если не отвечает, не берет под козырек - значит, это неправильная, плохая, выродившаяся молодежь. Вот прежде...

А как - прежде? Откуда нам знать, как было прежде, если мы и настоящего толком разглядеть не можем, порой доверяя телеящику больше, нежели собственным органам чувств?

Но иногда, иногда...

Иногда удается увидеть и прошлое.

Итак, времена Иоанна Васильевича: укрепление административной вертикали, разделившей страну на земщину и опричнину, борьба за власть, борьба против власти, а посреди всего - обыкновенный, средний человек, купец Калашников, потерявший семью волею случая.

Но случая ли?

Зять Малюты Скуратова, правя в нетрезвом (или трезвом) виде шестеркой вороных, раздавил жену и ребенка Калашникова - и остался безвинным. Велено было считать, что наезд совершил вовсе не зять, а лихой человек, только издали похожий на зятя.

Однако Калашников своим глазам верил больше, нежели чужим словам, и потому требовал справедливости.

И успокаивали его, и увещевали, даже блаженный Василий навестил Калашникова. Говорил, что нет злого умысла у малютинского зятя, он случайно давит людей, ну вот как обычный человек, гуляя, давит мураша или другую насекомую. Если насекомая будет докучать, жужжать, а пуще жалить, тогда ее раздавят непременно, потому смени гнев на покой и смири гордыню, человек. Пока не поздно, пока не опоганил бессмертную душу.

Но Калашников блаженного выслушать выслушал, а успокоиться не успокоился. Горько ему стало от сравнения с бессловесным мурашом, решил он добиваться правды даже ценой спасения души. Хотел поначалу фузею фряжскую купить, да издали зятя малютинского и выцелить, как писано в "Повести о стрелке Шиловского Вора", но был Калашников человеком трезвомыслящим и знал, что никто ему запросто на базаре фузею не продаст, а вот его самого продадут обязательно.

Пытался он челобитную царю подать, Симеону Бекбулатовичу, да только не такое это простое дело - дотянуться до царя. Аудиенции людишкам калибра Калашникова царь не давал, по протоколу не положено. Бояре, что имели доступ к Бекбулатовичу, прослышав, что дело касается Малюты, наотрез отказывались передать челобитную, не прельщаясь ни соболями, ни златом-серебром. Посылал Калашников челобитную и почтой простой, и почтой фельдъегерской, и почтой голубиной, но тщетно. С отчаяния обратился купец к заветной книжке заклинаний и волшбы, в ней и узнал, как докричаться до царя. Вечером полной луны пошел он в старый-старый чулан, заросший паутиною, в ту паутину крикнул свои укоризны - и стал ждать. Часа не прошло, как явился усатый фельдъегерь и принес пакет запечатанный, а в пакете - царево письмо, мол, так и так, царь разделяет скорбь, но нужно понимать: есть презумпция невиновности. Лучше отпустить десять виновных, нежели наказать одного невинного, таков наш русский закон, а он, хоть и царь, закону повинуется и перед законом немеет. Поскольку нет твердой уверенности в вине малютинского зятя, а, напротив, есть сомнение, то и речи о наказании вести не должно. Дата, подпись.

Другой бы это письмо в рамочку поместил, на видное место повесил, а Калашников в сердцах скомкал, да в угол бросил, и той же ночью пошел на Кукуй, где жили иноземные купцы. Хотел и в самом деле фряжскую фузею сторговать, да по пути напали на него злые люди, стукнули по голове, подвезли к реке, порытой льдом (на дворе уже стоял декабрь), где и бросили в прорубь, приговаривая: не суйся, куда не след.

И кажется Калашникову, будто несет его по темному коридору, и великая стынь борется с ним, сковывая члены, язык, мысль. А в конце коридора - свет, и голоса любимой жены и малого дитяти. Он - к ним тянется, но течение несет мимо, во тьму, в которой лишь малиновые огоньки мерцают. Тогда он успокоился сердцем, перестал противиться неизбежному и пустил стынь в душу.

Очнулся Калашников от того, что чужие руки нещадно мяли и щипали его иззябшее тело. Оказывается, течением вынесло его верстой ниже в другую прорубь, и бабы-портомойки ухватили Калашникова, вытащили, отнесли в избу, раздели, влили в горло горячего хлебного вина и растирали, покуда не привели в чувство.

Купец поблагодарил спасительниц и отправился восвояси. Как он не умер, проведя в воде с полуночи до утра? Знать, такой ему жребий. Стал он спокоен и холоден, прекратил искать справедливость, и вдругорядь его топить передумали: покорность купца пришлась кому-то по душе, сломать всегда слаще, чем убить.

Прошло четыре недели, наступило новое полнолуние.

Заперся он в кабинете (хотя от кого запираться - слуг он рассчитал, оставил при себе лишь трех-четырех, которые хозяина сами обеспокоить не смели) с куском хлеба, чаркой водки да гвоздиком двухдюймовым. Первым делом выпил он чарку водки, вторым - пожевал хлеб, но не проглотил, а из мякиша слепил фигурку да положил в лунный свет. Третьим делом пронзил фигурку гвоздиком, да пошел спать. Поутру мякиш в очаг бросил, а гвоздик сохранил, чувствовал - много работы будет гвоздику.

А по Москве пошли слухи: скончался малютинский зять, занялся синим пламенем и, страшно вопия, сгорел. Верно, черти заживо утащили его в ад за грехи - много православных душ загубил. Хотя куда ему до тестя...

Прерву повествование. Условия заданы: обыкновенный, не злой человек теперь может уничтожить любого, о ком помыслит. Никаких преград нет. Боязни наказания тоже.

Каков дальнейший путь Калашникова? Остановится он, или пойдет дальше, поняв, что обидчик без потатчиков никогда бы не обрел той силы, которую имел? Оглядев окрест себя, увидев тысячи обиженных, станет ли он мстить за них? Единственное ограничение, которое я, волею автора, накладываю на Калашникова, это возможность извести лишь одного человека в полнолуние, то есть чертову дюжину в год. Калашников молод и здоров, способен прожить еще и тридцать лет, и больше, то есть счет потенциальных мишеней идет на сотни.

Если шире: может ли индивидуальный террор изменить если не мир, то хоть что-нибудь?

Смерти Александра Второго, Плеве, Столыпина, думается, повлияли на историю России. А если чиновников и сановников казнить народной волею (чем Калашников не народ?) в иное время?

Интересно, кого выберет Калашников в следующее полнолуние?

Путь к Премии^{187}

Нобелевскую премию по физике в этом году получили люди, родившиеся в России, учившиеся в России, но открытие свое совершившие за ее пределами. И теперь каждый школьник, мечтающий о Большой Науке, делает вывод: "чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы", нужно поступить в Физтех, нужно его окончить (выражение "окончить институт", если прислушаться, довольно скверное, зато привычное), а затем "чемодан-вокзал-Европа". И чем скорее, тем лучше.

Действительно, трудно, почти невозможно представить себе молодого ученого, поехавшего по распределению в Гвазду и тут, в Гвазде, сумевшего не только придумать нечто необыкновенное (думается в Гвазде поначалу отлично), но и воплотить оное в реальный мир при жизни. Передовой науке нужны не только умные головы. Еще потребны умелые руки, хорошие условия для работы, оборудование, финансирование... много чего необходимо. Вот и приходится ученым отъезжать на Запад. На Западе хорошие условия – данность, а у нас, наоборот, данность – отсутствие хороших условий. Почему так вышло, что привело к подобному состоянию, говорить как-то не принято. В лучшем случае обвинят Батыя, суровые зимы, плохие дороги, царское правительство или неких безликих и безымянных воров при власти.

Но вдруг механизм созревания способности к Нобелевской премии другой? Нет, понятно, что физику, химику или биологу без современной лаборатории сегодня работать нельзя, глупо и спорить. Но давайте возьмем иную область творчества, за которую тоже присуждают Нобелевскую премию. Литературу. Писателю и поэту современное оборудование не требуется. Требуются перо, бумага и читатели. Однако приглядимся: среди литераторов доля эмигрантов исключительно велика.

Обыкновенно насчитывают пять российских писателей – лауреатов Нобелевской премии. Бунин – эмигрант. Пастернак – не эмигрант, однако немножко учился в Германии. После получения Нобелевской премии ошельмован. Затем Шолохов, крепко стоявший на родной земле. Солженицын – эмигрант задним числом (после получения Нобелевской премии). И, наконец, Бродский – опять эмигрант.

Подданным России был и Генрих Сенкевич (эмигрант, эмигрант!) – поскольку Царство Польское входило в состав Империи. Эмигранты Исаак Башевис-Зингер и Чеслав Милош тоже россияне по праву рождения.

Есть писатели, не получившие премию но, полагаю, их имена могли бы ее украсить. Это Максим Горький, Алексей Толстой, Марк Алданов и Владимир Набоков. Все четверо побывали в эмиграции.

Получается, что эмиграция является самостоятельным фактором, способствующим развитию таланта и, как следствие, получению Нобелевской премии.

Каким образом эмиграция связана с талантом? Не знаю. Но могу предположить. Во-первых, эмигрируют люди активные, ищущие, живые. Эти свойства очень помогают реализации таланта, если таковой, разумеется, присутствует. Во-вторых, эмиграция некоторым образом сжигает мосты, ставя человека в положение "Сделай или умри". Кто-то и делает. В-третьих, эмиграция погружает человека в поток новых впечатлений, поднимая со дна то, что у человека на дне хранится. У кого-то талант. Возможно, существует и "в-четвертых", но я покамест остановлюсь. Необходим эксперимент. А для проведения эксперимента – условия, финансы и прочее.

Интересно, в какой номинации присудят Нобелевскую премию "за выявление связи между эмиграцией и талантом"?

Дневники Вождя^{188}

Как важно выработать привычку вести дневник! Пока длится детство, это не трудно: ввести в школах предмет "дневниковедение", где и учить основным правилам написания дневников - не тех, учебных, с расписанием уроков, а полноценных, где есть события и размышления о них.

Дневниковедение тесно сопрягается и с русским языком, и с литературой, и с историей, и с географией, остальным предметам также найдется местечко. По крайней мере, школьник научится связно излагать свои и чужие мысли, что уже замечательно. А если день за днем писать не о чем, возникнет понимание: жизнь проходит впустую.

Из школьников получатся студенты, солдаты, полицейские или работники полусферы здравоохранения (на сферу полноценную, защищающую человека со всех сторон, наше здравоохранение явно не претендует), но это будут люди, привыкшие анализировать реальность, что является необходимым для того, чтобы встать, наконец, на колени, а не продолжать ползать на брюхе.

С колен, положим, не каждый и захочет вставать, памятуя о разнице между Homo sapiens и Homo erectus, человеком разумным и человеком прямоходящим, но, по крайней мере, стоя на коленях, не захлебнешься в собственных рвотных массах...

Но многие встанут. А некоторые и вознесутся. Войдут в историю. Вот тут-то дневники и пригодятся. Себе - писать мемуары. Потомкам - изучать Жизнь Замечательных Людей.

А то порой и обидно. Дневник "битого генерала" Франца Гальдера был и остается важнейшим источником сведений о второй мировой войне. Мемуары же маршала Победы Григория Константиновича Жукова - событием преимущественно литературным, точных сведений там не ищи. Как их упомнить, события, начиная с пятнадцатого года? А ведь путь Жукова - воистину эпопея, каждый день жизни полководца интересен потомкам.

Или дневники Николая Второго... Их нужно в школе читать, на уроках дневниковедения. И тогда половина вопросов о причинах революции в России отпадут сами собой. В стране кризис, наболевшие вопросы необходимо решать, и решать умно, споро, решительно, а Его Императорское Величество изволят вести счет убитым воронам... Грустно.

А какой шум поднялся, когда в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году немецкий журнал "Штерн" начал публикацию дневников Адольфа Гитлера! Интерес к собственноручно записанным откровениям фюрера ("Майн Кампф" он надиктовывал) был небывалый. Увы (скорее, ура), но химия - наука точная. Чернила, которыми были написаны дневники, не могли быть изготовлены ранее пятидесятых годов, следовательно, либо "Штерну" продали фальшивку, либо Гитлер в пятидесятые годы был еще жив и писал дневники задним числом.

Но куда интереснее история с дневниками Сталина. По свидетельству современников, Сталин дневников не вел. Но я тому не верил. Не верю и сейчас. Сталин был человеком пера, и дневники для него были не роскошью, а способом существования. Если существовал Сталин, то и дневники его тоже не миф.

Я так мечтал их найти! Залезть на чердак, и где-нибудь в старом сундучке, а то и в тайнике под стрехой отыскать тетрадь в коленкоровой обложке, спрятанную Сталиным двадцатого ноября или десятого декабря девятнадцатого года. Не нашел. Плохо искал.

Или Сталин спрятал дневники в ином месте. Хотя... Вдруг дневники уничтожили его сподвижники весною пятьдесят третьего? Неплохо бы поискать в Грузии, молодой Иосиф в Горийском училище не мог не вести дневник. Но в Грузию ехать не совсем удобно. Пусть уж сами ищут. Хотя если пригласят, что ж, я готов, извольте.

И лишь совсем недавно я понял, где спрятаны дневники Сталина-вождя. А поняв, тут же и нашел. Все соответствовало классическому принципу "украденного письма" Эдгара По (хотя приоритет, по-моему, принадлежит "Любопытному" дедушки Крылова).

Эти дневники велись совершенно открыто, просто размеры их слишком велики, чтобы бросаться в глаза. Постановления, напечатанные на первых полосах газет. Указы. Речи. Заводы. Электростанции. Города. Лагеря. Гекатомбы. Издательства. Кинофабрики. Да хоть тот же восстановленный Воронеж. Нужно только научиться читать дневники вождя, и тогда мы сможем понять смысл и суть его поступков.

Тяжелая работа. Но дело того стоит.

Мутация слов^{189}

Летом одна тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года поэт Иван Никитин завершил свой крупнейший стихотворный труд, поэму "Кулак". Переписка набело обошлась бы воронежцу в пятнадцать рублей серебром. Не желая тратиться, Никитин собственноручно переписал "Кулака", что стоило ему десяти дней сидения за столом из расчета по полтора рубля экономии за день, о чем свидетельствует письмо Ивана Саввича приятелю, Николаю Ивановичу Второву от пятнадцатого июля.

В поэме речь ведётся не о сельском мужике-хозяине, выбившемся в эксплуататоры. Её герой вполне городской маклак, купи-продай, готовый ради грошовой выгоды день-деньской суетиться, обманывать, унижаться и подличать. Ничего общего с кулаком тридцатых годов следующего века, богатом селянине, норовящем из классовой ущербности то сглазить колхозное стадо, то подсыпать битое стекло в колхозную маслобойку, и вообще - вредить советской власти тысячью и одним тайным способом. Изменилось значение слова, изменилась и судьба кулака, приговорённого временем к ликвидации оптом, как класс, и в розницу, как вредного индивидуума.

Ещё в глубокой древности сведущие люди знали: обозначение объекта, субъекта или явления каким-либо присущим одному ему словом даёт власть над этим самым объектом, субъектом или явлением. Но объекты, субъекты и даже явления не терпят власти над собой, и потому стремятся освободиться, меняя либо свою суть, либо суть слов. Очевидный пример - слово "наверное". Прежде, в девятнадцатом веке оно существовало в качестве наречия и выражало неколебимую уверенность, гарантию непременности. В тысяча восемьсот восемьдесят первом году утверждение "Через двадцать лет Россия наверное станет первой европейской державой" понималось в смысле, что иначе и быть не может, разумеется, станет. Сейчас "наверное" выступает, как вводное слово, означающее "пожалуй", "может быть": "Наверное, лет через двадцать Россия сравняется с Португалией". Возможно, сравняется, возможно, нет. Уверенности никакой, за двадцать лет всякое случиться может. Если не сравняется, никто, похоже, не удивится.

Порой, говоря одно, мы тут же подразумеваем другое, как у Маяковского: "Мы говорим Ленин, подразумеваем - партия, мы говорим партия, подразумеваем — Ленин".

Подобное двоемыслие есть способ оградить слово от дела - и наоборот, а вовсе не слабоумие или неискренность.

Новый советник президента России по правам человека Александр Федотов заявил, что его приоритет - десталинизация общества. Интересно, что под этим подразумевается? Ведь трудно поверить, что современное общество хоть сколько-нибудь сталинизировано. Или "десталинизация" есть российский аналог германской денацификации? Сомневаюсь. Нацизм - это государственная идеология, Сталин же - историческая личность. Как бороться с исторической личностью, к тому же умершей более полувека назад? Поединок с тенью, спиритоборство, кому сие нужно, кому от этого польза? Все равно, что сухое белье выжимать. Денацификация есть процесс искоренения всех проявлений национал-социализма, десталинизация - обличение пороков одного человека. Разные масштабы явления, следовательно, будут и разные масштабы последствий. Или все же под термином "десталинизация" подразумевается дебольшевизация России, и власть говорит одно, а подразумевает совсем другое? Ведь если хорош большевизм, то и Сталин, как неоспоримый лидер большевистской страны, тоже хорош. А если Сталин плох, то можно попытаться объявить, что плох и большевизм с объявленной общенародной или государственной собственностью на недра, землю, крупное производство. Действительно, старые представления о том, что нефть и газ являются общенародной собственностью, могут явиться зародышем если не сегодняшних, то завтрашних требований чёрного передела. Поэтому ликвидация подобных представлений под видом десталинизации выглядит здравой и своевременной идеей.

А ещё можно объявить деиваногрознизацию России. Ведь Иван Грозный, судя по многочисленным свидетельствам, был ещё тем типом: старшего сына убил, Новгород и Псков разгромил, библиотеку куда-то спрятал. Нет ничего более насущного, чем борьба с памятью о злом самодержце. Одолеем упыря - и настанет благорастворение воздухов.

Эпидемия 2010^{190}

Холера, пришедшая в Россию летом тысяча восемьсот тридцатого года, встретила отпор в виде карантинной службы. Иных способов бороться с инфекцией не было, сама природа болезни до открытия Коха оставалась неясной. Пушкин, рвавшийся в Москву, подкупил крестьянскую заставу серебряным рублем, но далее ему встретились карантины настоящие, которых ни проехать, ни обойти он уже не смог. Пушкин вернулся в Болдино и провел лучшую в истории российской словесности осень. Как знать, будь карантины николаевской эпохи продажными, явились бы тогда миру "Маленькие трагедии", "История села Горюхина", "Сказка о попе и его работнике Балде" и другие шедевры, которые нужно не перечислять, а перечитывать?

Тем не менее, холера продолжала свой путь к столицам, и на следующий год поразила Санкт-Петербург. Подневные счета умерших выражались трехзначными числами. Народ связал появление холеры с деятельностью врачей, что было верно, где холера, там и врачи. Но вывод сделал неправильный, приписав врачам распространение болезни – и решил, что если нельзя извести холеру, то следует извести врачей. И народные массы стали воплощать намерение в жизнь. Кульминация волнений пришлась на двадцать второе июня, когда толпа ворвалась в холерный госпиталь на Сенной площади, и лишь вмешательство Николая Павловича, который крепко укорил бунтовщиков, восстановило порядок.

Из-за эпидемии холеры Антон Павлович Чехов вынужденно возобновил врачебную деятельность, отказавшись от положенного жалования: отказ давал ему иллюзию независимости. Именно иллюзию, Чехов был занят с утра до ночи, и устраниться от обязанностей врача не мог. "У меня в участке 25 деревень, 4 фабрики и 1 монастырь. Утром приемка больных, а после утра разъезды. Езжу, читаю лекции печенегам, лечу, сержусь и, так как земство не дало мне на организацию пунктов ни копейки, клянчу у богатых людей то того, то другого. Оказался я превосходным нищим; благодаря моему нищенскому красноречию мой участок имеет теперь два превосходных барака со всею обстановкой и бараков пять не превосходных, а скверных. Я избавил земство даже от расходов по дезинфекции. Известь, купорос и всякую пахучую дрянь я выпросил у фабрикантов на все свои 25 деревень... Душа моя утомлена. Скучно. Не принадлежать себе, думать только о поносах, вздрагивать по ночам от собачьего лая и стука в ворота (не за мной ли приехали?), ездить на отвратительных лошадях по неведомым дорогам и читать только про холеру и ждать только холеры и в то же время быть совершенно равнодушным к сей болезни и к тем людям, которым служишь, – это, сударь мой, такая окрошка, от которой не поздоровится", пишет он шестнадцатого августа девяносто второго года Суворину.

Но – обошлось. Холера миновала Мелихово. В противном случае всякое могло бы случиться, хотя Чехов и надеялся, что "бить, вероятно, нас не будут". Однако били, о чем, опираясь на собственный опыт, пишет Вересаев в повести "Без дороги".

Двадцатый век принес новые веяния. Лев Зильбер, истинный герой советского времени, работал на эпидемии чумы в Нагорном Карабахе. Куда голливудским триллерам до нашей действительности: "Как-то поздно вечером ко мне на квартиру зашел уполномоченный НКВД. Я жил в небольшой комнатке недалеко от школы.

– У меня к вам серьезный разговор, профессор, – сказал он, садясь по моему приглашению на единственный стул. – Дело в следующем. У нас получены весьма достоверные сведения, что здесь орудуют диверсанты, переброшенные из-за рубежа. Они вскрывают чумные трупы, вырезают сердце и печень и этими кусочками распространяют заразу. Эти сведения совершенно точны, – сказал он еще раз, заметив недоверие на моем лице...

На кладбище было тихо и темно. Фонарь "летучая мышь", который мы взяли с собой, тускло освещал небольшое пространство. Мы заслонили его со стороны селения, чтобы оттуда не был виден огонь на кладбище. Земля еще чуть замерзла, и лом не понадобился. Захоронение было совсем неглубокое, и вскоре показалась крышка гроба... Как только подняли крышку гроба, у всех вырвался возглас изумления. Голова трупа была отделена от туловища и лежала с наклоном набок. Одежда разрезана. Грудь вскрыта, сердца не было. Живот тоже был вскрыт, и печени мы не нашли. Нижняя губа у отрезанной головы была как-то странно опущена. Это было какое-то подобие улыбки на этом покрытом синими, почти черными пятнами, с рыжей бородкой лице. Голова точно смеялась над всеми нами

Никто не проронил ни слова..."

Эпидемию удалось ликвидировать.

Спустя несколько лет Зильбер отправился на Дальний Восток искать причину таинственной болезни, ныне известной, как клещевой энцефалит. Тут его настигло подлое невежество: в тридцать седьмом году Зильбер был осужден за "опыты над людьми с целью массового отравления Дальневосточной армии". Дальнейшая судьба его опять же богаче любого романа: в лагерях ученый открыл способ получения из ягеля витаминных препаратов и, главное, спирта, чем снискал уважение окружающих. Переведенный в шарашку, работал над теорией происхождения раковых опухолей, а позднее, уже освобожденный из заключения, получил из рук вождя Сталинскую премию (что факт) – и извинения (так говорят), стал академиком АМН, научным руководителем института вирусологии – и это лишь краешек его биографии.

Сейчас на дворе третье тысячелетие. Чумой двадцать первого века нередко называют СПИД. Но борьба с эпидемией ведется порой образом, для девятнадцатого и двадцатого века совершенно непостижимым.

Да вот хотя бы случай, произошедший недавно. Молодая женщина несколько лет носит в себе вирус иммунодефицита человека, о диагнозе уведомлена, была на учете в специализированном медучреждении (в том, где я работаю). Сменила фамилию, адрес и работу, и учреждение ее потеряло. Вышла замуж. Муж о ее болезни ничего не знал, не знает и по сей день. Однажды в отвлеченном разговоре он, муж, как-то сказал, что хорошо бы всех больных СПИДом пересажать, чтобы оградить обычных людей от смертельной заразы. С тех пор женщина боится разоблачения. Повторно попала в наше поле зрения, однако наблюдаться и лечиться намерена только на своих условиях, первое из которых – ничего не сообщать мужу.

А мы... А что мы? Сообщить о диагнозе ее мужу не имеем права. Случись какая-нибудь утечка информации, будет судебное дело против врачей, нарушивших профессиональный долг (врачебную тайну), больная – госслужащая, в законах разбирается. Поэтому напоминаю, что я – литератор, писатель-фантаст, и любое совпадение описываемого события с реальностью носит непреднамеренный характер.

Приходит на ум, что общество своими законами потворствует заражению здоровых людей (в конкретном случае – мужа) смертельной болезнью.

Смотреть, как это происходит, не хочется. И на душе неспокойно.

А что делать?

Скрытый смысл^{191}

Утрата навыков писательской скорописи Чехову далась тяжело. Действительно, в славные восьмидесятые он мог на пари "из ничего" создать рассказ с легкостью необыкновенной и всего лишь за несколько часов. Но в девяностые годы все изменилось. "Осколки" и "Будильник", юмористические журналы, в которых он прежде добывал легкий хлеб, больше не манили. Из писателя – собирателя полевых цветов он превращался в писателя-пахаря, чей плуг выворачивал на поверхность дотоле скрытые пласты жизни, а это очень тяжелая работа, требующая пауз. Вынужденные простои беспокоили его. Предаваться созерцательным размышлениям было совестно, и потому Чехов впрягается в общественную работу – руководит постройкой сельских школ, борется с холерой, занимается переписью населения.

Последнее ново для центральной России, но не для Чехова. У него-то как раз есть опыт: во время путешествия на Сахалин он заполнил около десяти тысяч переписных карточек. По сравнению с этим перепись в уезде задача куда менее сложная, тем более что у Чехова в подчинении целый отряд из пятнадцати переписчиков. Предводитель дворянства К.А Голяшкин, формально возглавлявший уездную операцию, максимально использовал и опыт, и авторитет, и чувство гражданской ответственности Чехова. Антон Павлович читал лекции, инструктировал, раздавал переписчикам портфели, ручки, перья, чернильницы и переписные листы. Кстати, в переписчики люди – учителя, врачи, помещики, фабриканты, – шли охотно: "Просится в счетчики Кочетков из Крюкова, о котором я уже писал К. А. Голяшкину. Это молодой человек, фабрикант, с хорошим почерком. Согласен и в отъезд, так что его можно записать кандидатом и по Бавыкинской и по Васильевской волости" (Чехов – Семенковскому, 12 января 1897г.)

Чехов и сам ходил по избам, заполняя опросные листы. Верно, считал, что делает нужное и полезное дело. Интересно, много ли сегодня помещиков, фабрикантов и писателей калибра Чехова стали добровольцами переписи?

Хотя, конечно, перепись две тысячи десятого года совсем не та, что перепись тысяча восемьсот девяносто седьмого. Объяснения, что она проводится во имя человека и для блага человека кажутся надуманными, точность и достоверность результатов сомнительна. Многие просто не посчитаются. А кто и встретится с переписчиком, то ведь такого наговорить может! Положиться в столь ответственном деле на слово респондента сложно. Потому что человеку свойственно ошибаться. Или врать. Безо всякой выгоды, просто по причине развитого воображения, или забывчивости, или гордости, или стыда, или просто сгоряча. Вдруг ни с того, ни с сего спрашивают, когда был построен дом, в котором я живу. Признаться, что не знаю? Неловко. Вот и брякнул – в пятидесятые годы (он и в самом деле построен тогда, и при строительстве погибло поочередно три человека – так мне рассказал старожил. Сюжет для хрюллера). Но ведь есть всякие конторы, в которых записано что и когда. Зачем спрашивать? Или вот какими иностранными языками владею? Что значит – владею? Художественную и профессиональную литературу читаю без словаря, радио слушаю, могу объяснить, как пройти в библиотеку – годится? Ах, в совершенстве? Нет, я и русским-то в совершенстве не владею, какое… Профессия? Литератор, врач, выбирайте. Где работаю? В смысле – тружусь? Ах, где деньги зарабатываю, понятно… Везде, где публикуют. Ну, и какова мне польза от чистосердечных ответов? Еще и за жену ответил, тоже чистосердечно. Что, по моим ответам будут строить новую больницу, школу или шоссе? Сомневаюсь. И первое, и второе, и третье появляются и исчезают совсем по другим причинам. Впрочем, я догадываюсь, какова основная, подспудная цель настоящей переписи. Почему на нее тратят деньги. Знающие люди утверждают, что социальный срез общества можно получить вернее, быстрее и дешевле, профессионально опросив десятки тысяч людей, а не десятки миллионов, следует лишь правильную методу выбрать. Но тогда десятки миллионов не почувствуют, что их считают, а этого нельзя допустить.

Перепись есть проверка обывателя на готовность открыть власти двери и душу. Испытание на лояльность. Готов я предъявиться для всестороннего досмотра, или нет. Как демонстрация на полярной станции – в день седьмого ноября с флагами и транспарантами полярники ходили вокруг домика и кричали "Слава Советской Науке!" И самим развлечение, и власти приятно. Главное же заключается в том, что, учась отвечать, мы одновременно учимся и спрашивать. Потому несосчитанным советую не мешкать и доложиться, так, мол, и так, не тварь дрожащая, но гражданин.

PS. Хлопоты с переписью Чехов завершил в феврале. Двадцать второго марта у него внезапно началось обильнейшее кровохаркание. Болезнь вступила в новую стадию, полностью изменив образ жизни писателя.

Ответный удар босяка^{192}

Голь на выдумки хитра, утверждает народная мудрость. Так оно, может, и так, но на каждую хитрость голи богачество ответит тремя своими. Найдет босяк грош в пыли, наклонится, подберет, как ему думается, незаметно, и сунет в карман, а тут ему налог на пыль, налог на карман, налог на поклон и, само собой, еще и подоходный, и отчисления в пенсионный фонд, и за освещение мест общего пользования. Босяк и проклянет тот миг, когда увидел медную монету.

Разговоры о необходимости охраны авторских прав за истекшие десятилетия совершенно замутили некогда чистейшие источники законодательского вдохновения. И, как водится, пришла пора ловить в мутной воде рыбу. На то ее, воду, собственно, и мутят.

Отчисления в пользу защитников охраны интеллектуальной собственности с каждой проданной флэшки или болванки - уже хорошо. Хорошо тем, что совершен качественный скачок. Теперь нет нужды доказывать, вор человек или нет. Расплата за преступление оторвана от самого преступления. Расплачиваться будет даже не обвиняемый, никто не собирается никого обвинять, по крайней мере, сегодня. Не имеет значения, совершил человек преступление, или только помыслил его совершить, или только имел возможность помыслить его совершить. Плати, и точка.

Тут, правда, товарищей подвела скромность. Почему брать мзду только за носители? Вероятно-скопированные фильмы могут быть вероятно-просмотрены с помощью компьютеров, проигрывателей, телевизоров - следовательно, свою долю защитники копирайта должны иметь и в каждом проданном, нет, лучше произведенном плеере и телевизоре.

Телевизоры и компьютеры без электричества не работают, следовательно, свою долю защитники копирайта должны иметь и в электросекторе. Компьютеры и телевизоры стоят в квартирах, следовательно, и в платежные ведомости пора ввести строку : “за вероятный просмотр на занимаемой жилплощади нелицензионных материалов”.

Смотреть в очках будете? И за очки заплатите долю охранникам авторских прав. И так далее.

Волками жить значит по-волчьи рвать горло окружающим стадам лохов, не думая о завтрашнем дне. О завтрашнем дне будем думать в Англии.

Но тут зритель способен нанести ответный удар, апеллируя к власти: “Власть, а власть! Правообладатели вас обманывают, за лохов держат, мимо вашего рта ложку несут!”. Имя удару - патент.

Итак, писатель, музыкант или режиссер желают порадовать мир новым произведением. Хорошо, но сначала получите сертификат на право создания книг, песен и фильмов. То, что сорок лет назад вас выпустил ВГИК или детская музыкальная школа - не считается, и даже билет творческого союза не должен быть вечным. Извольте подтверждать квалификацию каждые три года на специальных курсах, имеющих соответствующую аккредитацию. Разумеется, сертификационный курсы за счет сертифицируемых.

Затем оформите медкнижку. Если пищу телесную могут готовить только тщательно проверенные, в том числе и венерологом, люди, то почему с духовной должно быть иначе?

Сертификат есть и медкнижка есть? Теперь пожалуйте в патентный отдел, где ваше произведение проверят на оригинальность. А то, понимаешь, одну сцену украдут у Чаплина, вторую у Кубрика, третью у Эйзенштейна, сюжет и вовсе чеховский, а туда же - “мы пахали”...

Экспертиза качества опять же необходима, чтобы не подбрасывали нашему потребителю сальмонеллезных песен и фильмов с повышенным содержанием хлора Разумеется, и эта экспертиза проводится опять за счет автора.

Потом придет пора талону эксклюзивности, чтобы с одной песенкой в шесть новогодних “огоньков” не лезли. И наконец, главное. Сам патент. На торговлю вашей книгой (песней, киноэпопеей) на территории России необходим патент. Патент не заменяет налоги, но лишь наличие патента позволит вашему произведению претендовать на всестороннюю защиту от интеллектуального пиратства всех мастей. Не за деньги же налогоплательщиков оплачивать вашу защиту от тех же налогоплательщиков, это было бы слишком даже в России.

Да и власти выгода должна быть. Плату за патент в первый год можно сделать небольшой, а дальше пойдет по нарастающей: либо в шахматной прогрессии, либо в последовательности Фабиначчи.

Вот тогда и посмотрим, кто из нас право имеет, а кто тварь дрожащая. Фантастика? Ничуть. Нужно только к могущественному и умному человеку подход найти. Жаль, я не в Питере учился, а в Гвазде...

Скупые против щедрых^{193}

С чувством умиления вспоминаются споры о том, что круче – Нетскейп Навигатор или Интернет Эксплорер, Коммандер Нортона или Волкова, какой архиватор лучше утрамбовывает файлы – arj, ha или rar. Неофиты часами просиживали за клавиатурами, строча пространные или коротенькие депеши, полные сарказма, гнева или иронии, трача жизнь сначала на фидо-конференции, а уж затем, с ростом всеобщего благосостояния, и на Интернет-сообщества. Эх, если бы ту энергию да на уборку территории, что ошибочно называют городом, или на изучение мертвых языков вежливости, или на какое-либо иное полезное дело… Но, видно, с законом не поспоришь: на полезные дела уходит не более пяти процентов общечеловеческой энергии, все остальное – в свисток. Вот и свистели.

Да и сейчас свистим, правда, не столь рьяно и по иным причинам. Поскольку видим, что жизнь раздает награды без оглядки на наш свист, даже вопреки ему. Впрочем, постоянно подтягивается новое пополнение, и вновь продолжается пустой бой. То есть для самих софтверных компаний он отнюдь не пустой, создаются и рушатся целые империи, но мы, опытные конечные потребители, ценою прожитой жизни сумели выработать потребительскую же философию: "Белые придут – станем пить белое, красные придут – станем пить красное, а в добровольцы – ни-ни!" И действительно, доказывать с пеной у рта, что ZIP лучше RAR'а – увольте. Как доказывать? Кому? Зачем?

Но до сих пор есть область кибертворчества, где определение лучшего продукта проводится наглядно и зримо. Это шахматные программы. Кто, соревнуясь, больше набирает очков, тот и лучший. Круг пользователей этими программами не столь и широк, хотя приуменьшать его тоже не следует. Шахматная горячка – это всерьез и надолго. Порой кажется все, финита, излечился человек, и год, и два проходят без срывов, и вдруг – здрасьте, меняет четырехядерный процессор на шестиядерный, и не ради новых выгодных задач, заказанных свыше, а исключительно из-за того, что записался в новый турнир International Correspondence Chess Federation. А деньги, между прочим, предназначались совсем для другого. Но, помимо нового железа, очень важно иметь новую программу, точнее, набор новых программ – настоящий боец владеет по меньшей мере полудюжиной таковых: две-три любимых и три-четыре про запас. Как рыцарь в турнире рассчитывает, что против первого противника будет биться пешим на мечах, а против второго – конным на копьях, а третьему до поединка лучше сыпануть слабительного в кисель, и побольше, побольше!

Роль шахматных программ в подготовке профессионалов экстра-класса исключительно велика. Порой, анализируя партию, видишь, что ходы, сделанные шахматистами, стопроцентно совпадают с ходами, сделанными сильнейшей на сегодняшний день шахматной программой. Это не мошенничество, не передатчик в ухе, это плоды домашней подготовки. Дома с помощью мощного компьютера (некоторые, не будем указывать пальцами, используют стоядерные системы) проверяются на прочность те или иные дебютные варианты, а на турнире проверяют, выполнили ли домашнее задание соперники.

И возникает крамольная мысль: может быть, лучше уж смотреть соревнования шахматных программ непосредственно, а не в белковом переводе?

Супертурнир шахматных программ, проходивший в японском городе Каназава с 24 сентября по 2 октября был именно таким турниром, где белковым существам отводилась роль оруженосцев, герольдов и уборщиков мусора. Историю творили существа на кремниевой основе. Как водится, вооружались кто во что горазд. Были рыцари щедрые и богатые, были скупые и бедные. Например, движок "Джонни" сражался, опираясь на восьмисотядерную систему, "Рыбка" вышла на ристалище, снабженная двухсотядерником. Рыцари же скупые обходились четырехядерниками, а самые скупые использовали только одно ядро из четырех. Знатоки говорят, что они просто не смогли переписать программу должным образом, чтобы использовать многоядерные системы. Я же думаю, что это просто от скромности, которая паче гордости.

Победила двухсотядерная "Рыбка", что, собственно, и ожидалось. Одноядерные программы довольствовались ролью мальчиков для биться, набирая редкие половинки в поединках между собой. Восьмисотядерный "Джонни" занял пятое место из десяти возможных, показав, что не в одних ядрах сила, но что-то в них, безусловно, имеется.

Собственно, главного: "кто на свете всех милее, всех румяней и белее" будет на моем компьютере, соревнование, провозглашенное восемнадцатым чемпионатом мира среди программ, не решило. Да и не собиралось решать.

Это и так все знают.

Самоидентификация^{194}

Признаюсь, меня несколько смущает неопределённость собственного социального положения. Действительно, быть причастием в значении существительного и юному, и взрослому человеку как-то… Зыбко, нетвердо, и вообще, как это понимать - служащий? Кому служащий? Зачем? Из каких побуждений? И если, положим, с восьми до пяти, находясь в присутствии, я, действительно, служащий, то по какой причине я продолжаю им оставаться в другое время и в другом месте? Дома, заперев дверь и занавесив окно, почему я всё служащий? Что мужик и в бане мужик, звучит совершенно не обидно. А служащий и в бане служащий… Прислушайтесь! Нельзя ли переменить участь, за собственным письменным столом вдруг взять да и стать вольным, независимым человеком?

И ведь есть же хорошее слово, настоящее существительное: интеллигент. Но в двадцатом веке его стали чураться, интеллигент в частности и интеллигенция в целом оказались в положении летучей мыши, и птицам, и млекопитающим одинаково подозрительной. То прослойкой ославят, то прокладкой. Правые клеймили интеллигенцию за то, что слюнявые либералишки отдали власть черни - будто она, власть, когда-то принадлежала либеральной интеллигенции. Левые же обвиняли интеллигенцию в том, что в светлое царство труда она норовит войти чистенькой, незапятнанной, не желая понять, что кровь и есть истинная благодать революции.

Тут, конечно, интеллигенция и сама клубок запутала, не без того. Было слово, как слово, обозначало "работников умственного труда, имеющих специальные знания в различных областях науки и культуры". Ан, показалось, что этого мало, и тогда Петр Дмитриевич Боборыкин решил, что в России оно будет обозначать "лиц высокой умственной и этической культуры", этакий чисто русский моральный феномен, как будто среди немцев лиц высокой умственной и этической культуры постоянный недород. Это сегодня Боборыкина помещают на полку третьестепенных писателей, при жизни же, в пору расцвета творчества, он считался титаном, авторитет его был высок, Шекспир, не меньше. В том числе и потому, что Боборыкин выражал настроения активной части интеллигенции. Каждому ведь приятно быть не просто работником умственного труда, а лицом высокой моральной и этической культуры. Хотя конкуренция велика, всяк норовит стать моральным эталоном. Вот и пришёл разлад в и без того недружную семью российских интеллектуалов, где каждый норовит доказать, что он один весь в белом, а остальные пять минут, как из хлева выползли. Почитайте полемику тех лет, Буренина, Скабического, да кого угодно.

Ленин своё знаменитое определение интеллигенции дал в письме Максиму Горькому от пятнадцатого сентября тысяча девятьсот девятнадцатого года. Владимир Ильич взял вышедшую из-под пера лучшего, по мнению Ленина, интеллигента, Короленко, который "почти меньшевик", брошюру "Война, отечество и человечество", взял, да и разобрал на составные части. И оказался Короленко "жалким мещанином, пленённым буржуазными предрассудками", разбираемая брошюра - "гнусной, подлой, мерзкой" защитой империалистической войны, прикрытой слащавыми фразами, а "гибель сотен тысяч людей в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает охи, ахи, вздохи и истерики", после чего Ленин и вынес приговор не то Короленко, не то всему, что Короленко олицетворяет: "Это не мозг, а говно!"

Тут ещё такая деталь: когда Горького, по распоряжению Николая Второго, исключили из почетных академиков, именно Короленко и Чехов в знак протеста тоже вышли из рядов академиков. Чехов-то успел умереть, а вот по Короленко Ильич прошёлся, безусловно, зная, какие отношения связывали писателей, и, говоря "Короленко", Ленин метил и в Горького.

Слово Ильича было законом, и потому никто не спешил записываться в то самое, что не мозг. Негативное отношение к интеллигенции отражено и в довоенном издании толкового словаря Ушакова: "Интеллигент - человек, социальное поведение которого характеризуется безволием, колебаниями, сомнениями (презрит.)"

А позже Александр Солженицын подпустил тумана, предложив термин "образованщина". И куда податься работнику умственного труда? Кто ж его будет спрашивать, куда податься! Куда поставят! Дали тебе графу "служащий", вот и стой в ней, не брыкайся, жуй, что дают - сено, солому, веточный корм.

И вот так он стоял, жевал сено, когда было сено, а чаще сдобренную карбамидом солому, жевал и мечтал, как хорошо было бы, приди к власти свой брат интеллигент.

Воистину прав был воронежский писатель Алексей Шубин, подаривший интеллигенту прилагательное "слепорылый"!

(продолжение следует)

Идентификация И.^{195}

Черно-белый мир - не самое плохое место для жизни. Все ясно - по крайней мере для тех, кто умеет читать чертежи или хотя бы газеты. Ведь и чертеж, и газета являют собой подобие черно-белого мира, и очень привлекательное подобие: стоит только выучиться грамоте, и тогда перспективы открываются просто ошеломительные.

Но порой возникает ощущение, что нам навязывают иной вариант: мир либо белый-белый, либо черный-черный. И много ли помогут навыки чтения, если в книге только белые страницы? Или только черные? Темное прошлое, светлое будущее - и никаких вопросов. О чем спрашивать, если тьма глаза застилает, а свет слепит?

Итак, стоит себе служащий в отведенной графе, жует, что дают, и мечтает о светлом будущем, когда к власти, наконец, придет интеллигент, и уже в предвидении исходящего от вождя-интеллигента сияния слезы умиления обильно орошают впалые ланиты страдальца. Он, новый-то вождь, непременно увеличит жалование народной интеллигенции, повторяет служащий мечту учителя из "Чайки" Чехова.

Но давайте успокоим служащего, вытрем его, а заодно и собственные слезы батистовым платочком Камиллы де Буа-Траси (тем самым, который выпал из кармана Арамиса), вытрем и приглядимся в пока еще не совершенно темное прошлое. Разве не было у нас интеллигента у власти? В силу размытости термина почти любую кандидатуру можно оспорить, но, опять же в силу этой размытости, отчего бы и не проверить вождей на интеллигентность? А там пусть доказывают, что не интеллигенты.

Взять хорошее увеличительное стекло, желательно в бронзовой оправе (Шерлок Холмс, полагаю, именно таким и пользовался), и приглядеться к портретам, некогда покрывавшим стены больших зданий, а сегодня если найдутся открытки с таковыми, уже удача. Или отыщутся старые почтовые марки - вот она, польза филателии! Луначарский, Бухарин, Радек... Не то, чтобы совершено не интеллигентные фигуры, но все-таки... Тогда уж Крупскую с Фурцевой для вала.

Но разве это власть? Даже в Великой Гвазде видят, кто царь, а кто исполняющий обязанности дьяка. Повыше, повыше смотреть нужно. Хрущев, что "зимой посещал начальную школу"? Да уж... Ну, а Леонида Ильича Брежнева мое поколение нагляделось досыта. Всяко о нем говорили, но интеллигента в спину не пускали. Михаил Сергеевич Горбачев? Не разглядеть, слишком близко стоит. Вот шурин его, интереснейший писатель Евгений Титаренко - тот, безусловно, интеллигент, а Горбачев виден смутно... Иногда в сумерках принимаю его за Керенского.

Это я, как легко догадаться, подбираюсь к главной загадке отечественной истории двадцатого века, к товарищу Сталину. У Сталина совершенно отчетливо, ярко и несомненно проступают отличительные признаки российского интеллигента - жажда знаний, неуемный интерес к науке, тяга к искусству, культ чтения и - совсем по Боборыкину - нетерпимость к социальной несправедливости.

Как именно он боролся с социальной несправедливостью, не есть предмет данного текста. Просто рассматривая миры, где Сталин в детстве погибал под колесами фаэтона, в революцию умирал от гриппа или тифа, в двадцать четвертом был отравлен товарищами по партии, в тридцать первом неудачно ремонтировал настольную лампу в кабинете, в судьбе России изменений к лучшему я не находил. Но об этом в другой раз. А в этот - вот что: не является ли Иосиф Виссарионович классическим примером интеллигента во власти? Не претендую дать исчерпывающий, развернутый, бесспорный ответ.

Люди пишут годами многотомные солидные книги, опираясь на общеизвестные документы, на секретные архивные материалы, на свидетельства современников, порой даже вовсе ни на что не опираясь. Я претендую на вопрос - и только. Разумеется, мне не трудно кратенько пересказать биографию вождя, подчеркнуть, что Сталин после исключения из семинарии получил свидетельство о том, что может служить учителем начальных народных училищ (чеховским Медведенко), изложить историю Джугашвили-поэта, стихи которого включались в рекомендуемую для школы хрестоматию (рекомендуемую до революции, а не после), дать обзор "Сталин и театр", указать на роль товарища Сталина в становлении современного кинематографа, а еще о том, как проходили собрания комитета по присуждению Сталинской премии, и еще, и еще, и еще много раз.

Но я полагаю, что мой читатель это знает, и, не исключаю, знает и другое. Лучше повторюсь еще раз, уже в виде утверждения, а не вопроса: Сталин - это российский интеллигент, ставший, ценою определенной коррекции личности, лидером огромного государства. Все его поступки интересно рассматривать именно с этой позиции, с позиции интеллигента, получившего власть, причем получившего не волею случая, не подарком от умирающего Ленина, а собственными усилиями, потому знавшего ей цену наверное.

И тогда многие события в истории Советского Союза предстают в совершенно непривычном ракурсе.

Броня для "Я"^{196}

Жизнь в зеленых лесах и голубых лагунах, слияние с природой и прочие идиллии, с той или иной степенью прибыльности продаваемые публике, проверку практикой выдерживают плохо. Не желает человек слияния с природой, ему необходима граница, вот здесь природа, а здесь я, и моего - не замай. Потому границу нужно крепить.

Собственную нежную и тонкую кожу покрывают шкурой убитого зверя, а если зверей на всех не хватает, то разного рода тканью, сначала натуральной, а потом и синтетической.

Но этого мало, требуется оболочка покрепче, и люди заселяют пещеры. А поскольку пещер тоже на всех не хватает, человек строит дом, и чем толще стена жилища, тем опять же лучше.

Потому и передвигаться по местности лучше в автомобиле, желательно - бронированном, не столько потому, что быстрее (иногда быстрее на метро), а просто чтобы не было физического контакта с окружающей средой.

Человек защищается от дождя и снега, от диких зверей, но пуще всего - от других людей. Понятно, что крепить личную границу приходится в рамках личного бюджета, и каждый не может позволить себе замок, обнесенный высоченной стеной и окруженный рвом с крокопираньями, даже бронированный "Мерседес" не всем по средствам, но это вопрос уже экономический, а не экологический.

Стоит заметить, что желание спрятаться, защититься в мире развито неравномерно. В одной стране люди живут за полустеклянными легонькими дверьми, и вполне прилично живут, в другой железные монструозии скрывают скудость, а порой и нищету. Но - прикрытую нищету, прикрытую той самой сейфовой дверью.

Но что тело! А защита духа? Защита "Я" от "не-Я" - дело не менее необходимое, чем бронирование дверей наших хрущоб. Если в двери ломятся все-таки не ежедневно и даже не ко всем, то взломать "Я" норовит всяк кому не лень. А кому лень, обращается в конторы по рассылке рекламы. Тут не природы боишься, природа на "Я" не посягает, волку или леопарду тоже внутренний мир человека малоинтересен. Но вот свой же брат Хомо Сапиенс...

И ведь доспехи, даже максимиллиановские, от ментального нападения не уберегут, как и танковая броня, и подземелья ракетных войск стратегического назначения. Ментальный натиск бывает незаметным для атакуемого. "Вроде все, как всегда: то же небо, опять голубое, тот же лес, тот же воздух, и та же вода", только вместо "Я" внутри сидит "не-Я".

Защиту от ментальных атак человек обыкновенно ищет сам. Проще всего выпить: мозг, окутанный алкогольным ореолом, на какое-то время становится невменяемым, а, следовательно, и не поддающимся обработке. Но простое решение не самое лучшее, порой - и довольно часто - страж мозга поражается раньше, чем сам мозг, и тогда человек ментально разоружается, и в пьяном виде совершает совсем уж неразумные поступки, классический пример - поведение Кисы Воробьянинова в ресторане накануне мебельного аукциона.

Да и в собственной жизни у многих есть что вспомнить: то вдруг сгоряча (то есть вследствие приема горячительных напитков) начнешь на улице цитировать Конституцию представителям органов правопорядка, то возьмешь кредит на второй ноутбук, то просто решишь поплавать в речке, забыв, что плавать толком-то и не умеешь.

Другой вариант - возведение вокруг "Я" ментальных бастионов. От легоньких - рыбки аквариумные, марки почтовые, фотографирование по-казацки, до весьма внушительных, вроде шахмат или активной поэзии.

Иногда программа глючит, и бастионы получаются престранные, тут иллюстрацией послужит гоголевский Поприщин. Пытался противостоять унылости и беспросветности повседневности - и стал испанским королем!

А бывает и наоборот, повседневность слишком уж необыкновенна, и тогда с человеком происходит то, что с героем романа Лихэйна (Dennis Lehane, Shutter Island). В век кинематографа можно и не читать, а посмотреть одноименную экранизацию, в русском обличии - "Остров проклятых".

И вот тут-то возникает понимание, что привычка наша к чтению художественной литературы или просмотру кинофильмов и есть наиболее адекватный ментальный аналог ношения звериных шкур и возведения крепких стен. Мы занимаем сознание небывальщиной, тем самым не оставляя места для войск потенциального агрессора.

Вакцинируемся. Погруженный в мир Достоевского разум теряет восприимчивость к навязчивой рекламе политика, прокладок или жевательной резинки. Если бы чтением или просмотром кинофильмов люди компенсировали недостаток внешних раздражителей, то следовало бы ожидать, что в деревне читали бы много больше, нежели в городе, однако на деле, похоже, все наоборот. Люди читают в том случае, если внешние раздражители превышают пороговое (у каждого - свое) значение, сверх которого разум теряет способность защищать "Я". То есть людям тяжело, когда реальности слишком много, и они ищут отдохновения в грезах.

Но это цветочек.

Ягодку я оставлю на завтра.

Дешёвые доспехи^{197}

Чем больше растет ментальное давление, тем крепче нужда в ментальной броне. Аудиощели перекрываются потоком белого шума из mp3-плеера (функцию белого шума может выполнять семнадцатая соната Бетховена, джаз, конвейерный ширпотреб фанерной фабрики, главное, чтобы не пробивались звуки реальности). Никого не удивляет идущий по улице человек с музыкальными затычками в ушах, скоро курьезом станет их отсутствие. С прорехами визуальными сложнее, все же вести машину и одновременно смотреть телевизор непросто. Дома - другое дело. Включаем белый шум и глядим, опять же отгораживаясь от реальности.

Есть, правда, опасение, что шум недостаточно белый и пачкает, телевизионный поток - нагрузка, изнуряющая не меньше, чем реальность, потому требуется защита от защиты. Фильтр. Ведь мы не пьем более водопроводную воду, стараемся ее очистить тем или иным способом. В городах двадцать первого века возродилась профессия водовозов. Телепоток таит опасностей не меньше, чем водопроводная вода. Спасает инстинкт: люди отказываются от телевсеядности и пасутся преимущественно в местах, ландшафты которых привлекают и успокаивают. Среди сотен каналов можно найти что-нибудь подходящее. Или можно надеяться найти. "Культура", "Дискавери", "Евроспорт", наконец.

А еще кино. До середины прошлого века не было средства надежнее и вернее, чтобы отвлечься от суровых будней. Два билета на дневной сеанс для семейных отношений - как инъекция инсулина для диабетика. И последействие, которое, в зависимости от фильма, длилось днями. Еженедельный поход в кино был привычкой, обычаем, а на самом деле - необходимостью.

Но экономика - наука жестокая. Производство блокбастера стало обходиться все дороже, в десятки миллионов долларов, а сегодня уже и в сотни (средняя цена производства советского фильма семидесятых - триста тысяч рублей, сразу скажу, что источник - советская же газета, ни названия, ни даты не помню), а надолго ли он, блокбастер погони и рукомашества, защищает человека? Время демонстрации фильма - два часа. Из-за двух часов идти в кинотеатр не каждому и хочется, люди норовят посмотреть киношку дома, и, опять же, не купив диск, а скачав даром. Подобные обстоятельства загоняют киноиндустрию в тупик, и легендарные студии уровня "MGM" постепенно повторяют путь динозавров.

Сначала банкротство, затем полная ликвидация. Спасает - пока - телевидение, где фильм длится уже не два часа, а сто и более, если взять успешный сериал. С учетом эффекта последействия сериал обеспечивает продолжительную, практически постоянную ментальную защиту от реальности. Но и тут ушлые доброхоты, выкладывая очищенные от рекламы серии на торрент, подрывают корни дуба. Ставят существование индустрии "длинного кино" под угрозу: если рекламу продолжат активно чистить, то в итоге рекламодатели не станут оплачивать эфирное время, а по сути - фильмы. И телекино тоже повторит судьбу динозавров. Или литература... Написала Харпер Ли "Убить пересмешника" - и стала знаменитым автором. Но сегодня автор одного романа - нонсенс, подавай сериал, и чем больше всяких и разных Поттеров наводнят свет, тем вернее судьба и читателя, и писателя. Потому что количество книг важно не менее, чем качество: в двадцатом веке, а пуще в двадцать первом потребность в ментальных доспехах растет по экспоненте. И автор одного романа тоже динозавр.

Но вот золотому яичку двадцатого века, компьютерным играм, похоже, выпала роль млекопитающих. Хорошая игра отлично выполняет роль ментального щита, занимая ("занимательная игра" - язык не лжет) сотни и сотни часов сначала досуга, а потом и основного времени жизни. Стоимость часа, проведенного за каким-нибудь симулятором войны или мира, на порядок (а то и на три) меньше, чем киношного, даже если иметь дело с лицензионными версиями и дополнить ценою железа. И потому важнейшим из всех искусств становится искусство игры.

Будь я близок власти (это уже навязчивое состояние - желание стать Тайным Советником Вождя, а что делать), непременно бы открыл Государственный Университет Игры, а то странно: у театра есть и ГИТИС, и Щука, у кинематографистов ВГИК, у литераторов - институт имени Горького, а игруны все более из самородков выплавляются. Самородные таланты, безусловно, таланты первоклассные, никто из классиков, включая самого Горького, специально на писателя не учился, но все-таки, все-таки... Ненадежны они, самородки, вдруг и не сыщутся в нужный момент. Лучше уж изводить тонны руды, ставить игровое искусство на более солидный фундамент. Вот литературный критик - почтенная и долгоиграющая специальность. Можно жизнь заниматься Пушкиным, или Достоевским, или Чеховым, пенсию выслужить. А попробуй, проживи исключительно изучением истории Варкрафта!

Но почему нет? Дом-музей Варкрафта - штука и полезная и прибыльная. И если вчера Варкрафт и Достоевский казались величинами в принципе несоразмерными, то сегодня приходит понимание, что оба феномена служат одной цели: созиданию искусственного мира. А завтра вдруг окажется, что в деле этого созидания Варкрафт еще и впереди! И среди существующих видов искусства (если под искусством подразумевать способность создавать неестественную ментальную среду) компьютерным играм соперников в перспективе нет. Когда машины превзойдут существующие настолько, насколько сегодняшние превзошли "Спектрум" (суть, понятно, не в машинах, а в возможностях, которые они предлагают), кино останется актуальным лишь для пяти процентов верных поклонников. Как ныне театр. Вы часто ходите в театр?

Итак: искусство есть способ отгородить разум от реальности - это раз.

Из всех искусств важнейшим для нас является то, которое для творца, создателя, если угодно - ремесленника максимально прибыльно (или хотя бы безубыточно) - это два.

Но пункт третий, пункт третий... Он настолько необычен, что меняет саму концепцию ментальной брони - как на смену стальному доспеху века пятнадцатого в двадцатом веке пришла гимнастерка цвета хаки. Народу-то на войну гонят много, броников на всех не напасешься...

Тяжесть личной брони^{198}

Латы тяжелы. А опытом проверено, что предел нагрузки есть. Покуда он не достигнут, организм приспосабливается к дополнительному весу: наращивается мускулатура, развивается выносливость. Но если нагрузка непомерна, она изнуряет человека, изматывает, и латник в таком случае к бою не способен. Ему бы прилечь и отдохнуть, а не сражаться. Потому рыцари облачаются в доспехи лишь в предвидении боя, а на марше если и носят броню, то облегчённую.

Но и облегчённая броня не каждому по силам. Даже ментальная. Действительно, чтение Достоевского, лицезрение Спилберга, а особенно, пребывание в мире "Варкрафта" в постоянном режиме требует от человека недюжинных способностей. Но у большинства-то способности как раз дюжинные - по определению. Велика опасность не выдержать и сломаться. Что делать? Отгораживаться от суровой реальности и творить искусственное окружение коллективно. То есть миром. По Маяковскому: "Чего один не сделает, сделаем вместе". Первый выдаст идею, второй её поддержит материально, третий разовьёт и раскрасит, остальные приспособят к конкретным условиям - и вымысел загустеет на глазах, станет осязаемым, иногда - слишком осязаемым. Идея, как всегда, может быть любой: что жить красиво мешают оборотни в Думе, что жить красиво мешают алиеномасоны, что в древности славяне правили миром на началах Правды И Справедливости, что древности вообще никогда и никакой не было, что во вселенной нет команды лучше гваздевкого "Красса"… Достаточно немного полежать на диване, как можно и свою идею сочинить, другое дело, овладеет ли она массами, какие средства будут потребны на овладение и есть ли доступ к этим средствам у автора идеи. И потому многие предпочитают идеи старые, уже проверенные на экспериментальном народе. Тут главное момент выбрать. Чем тяжелее действительность, тем легче человек вербуется в Братство Радуги или акционерное общество На Три Буквы.

Если позволяет бюджет, стоит наложить заплатку-другую, почистить в европейской (или патриотической) химчистке, иногда даже перелицевать - и поднять идею над толпой, как знамя, превращая толпу в армию, а себя, понятно, в генерала. Лучше - генералиссимуса. Рядовому тоже хорошо: вместо трехпудовых лат носишь хлопчатобумажную гимнастерку защитного цвета, пусть и бывшую в употреблении. А в морозы еще и шинель обещают. Если один носишь шинель, то, конечно, проку с того ноль, вспомните Акакия Акакиевича. Но если вместе соберутся двести, триста, пятьсот Башмачкиных, а во главе встанет генерал со стягом, то уже внушительно. Можно создавать новую реальность. И других в нее, в реальность, встраивать. Колоннами по четыре. Пойдут, ещё как пойдут, поскольку человеку нужна в жизни цель. История знает много примеров, когда выдуманная реальность теснила реальность натуральную. Порой они переплетались, осуществляли взаимопроникновение, что обыкновенно кончалось кровопролитием соответствующего масштаба, иногда локального, иногда же и мирового. Но если искусственная реальность огораживает себя достаточно крепкими границами и не претендует на одержание победы во всемирном масштабе, то жить в ней можно долго и счастливо безо всякого одержания. Нужно только различать момент перехода из реальности в реальность и вести себя адекватно. В реальности сырьевой державы заниматься нефтью и газом, в реальности же звенящих кедров, естественно, звенеть. Главное - не перепутать. Звенеть в реальности сырьевой державы крайне нежелательно.

Счастлив человек, обретший братьев и сестёр по реальности! Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, когда индивидуалист отбрасывает Достоевского и сносит "Варкрафт", после чего ищет мыло подушистее и веревку покрепче, человек коллективный обязан рассчитывать на поддержку и словом, и делом. Его всегда можно занять не обязательно благодарной, но вечно необходимой работой, а работа есть лучшее лекарство от депрессии, апатии и потери аппетита. Дадут брошюрок пачку и выпустят парами пропагандировать Единственно Верное Учение - уже легчает. Или велят изготовить транспарант, а затем постоять с ним в каком-нибудь стратегически важном месте - так чувствуешь себя просто на передовой. Или на (в) богатырской заставе. Полученные же при этом синяки и шишки следует рассматривать как лечебные, исцеляющие человека от хандры и приближающие его к раю, нирване или Полному Слиянию С Космическим Разумом.

Судьба вечной иглы^{199}

Патефон, ныне музейный экспонат, а совсем недавно предмет первой необходимости всякого культурного человека, постоянно нуждается в иглах. Без них он способен молча вращать диском и только, иглы же дают ему голос. Никакой электроники: бег по борозде грампластинки заставляет иглу колебаться, колебания передаются на мембрану, где преобразуются в звук, который попадает в раструб-усилитель, обычно портативный, размещенный внутри корпуса.

Собственно, патефон правильнее называть портативным граммофоном, подлинный патефон - это особая модель, как Mac в мире компьютеров. Стальные, длиной чуть более сантиметра, иглы рассчитаны на одну, много две пластинки: послушал и заменил иглу.

Сталь для игл использовалась довольно мягкая, и даже на глаз было заметно, как стачивалось острие после озвучивания диалога Тарапуньки и Штепселя или протяжной песни "Славное море". Стоили иглы недорого, коробочка на сто штук около полтинника, но из-за причуд снабженческо-распределительной системы случались досадные перебои, и тогда в ход шли старые тупые иглы, предусмотрительно хранимые в предвидении перебоев, которые, будучи временными, происходили постоянно.

А тупая игла - это и звук другой, и пластинке не на пользу. Существовали корундовые иглы, рассчитанные на сто пластинок. Но что такое сто пластинок, если время звучания одной составляло три-четыре минуты? Хорошему меломану едва на неделю. К тому же найти их в магазине было много труднее, чем обыкновенные, стальные, и стоили корундовые иглы уже чувствительно для человека с зарплатой в семьсот сорок рублей, после реформы тысяча девятьсот шестьдесят первого года - семьдесят четыре рубля, минус подоходный, минус за бездетность, минус самообложение, а еще были такие штуки, как займы. В общем, не до корунда.

И люди мечтали (фантастика ближнего прицела) о дешевых иглах, рассчитанных не на сто, а на двести грампластинок, или даже на пятьсот (правильнее, понятно, "на прослушивание ста или двухсот грампластинок", но в непринужденном общении подобный пуризм только мешает).

И вот теперь в Сколково ли, в другом ли месте вдруг мечту осуществят? Патефонная игла на тысячу часов работы по цене кружки пива! Многие ли обрадуются? Пророчествую: единицы! Ценители механического звука, коллекционеры, историки-натуралисты и беглецы в прошлое, воссоздающие быт тридцатых или пятидесятых годов двадцатого века на занимаемой жилплощади. Поезд ушел, самолет улетел, олень убеждал. Время патефона, как массового божка, миновало. Не нужны теперь и иглы.

Но не это ли происходит сейчас и с другими объектами? Не изобретают ли умные и талантливые люди вечные иглы, которые ко времени их появления вдруг окажутся нужными лишь горстке энтузиастов?

Далеко ходить не стану, коснусь того, чего можно коснуться, не вставая с дивана. Книгочиталки, например.

Она чем-то напоминает граммофоны: экран непрочен, как непрочна грампластинка на семьдесят восемь оборотов в минуту, граммофон нужно было постоянно накручивать, читалку – подзаряжать (аккумулятора моего "Pocketbook 301 plus", купленного в этом году, хватает на три-четыре полновесные книги, то есть на неделю чтения, в тайгу не возьмешь), граммофонный звук по определению ненатурален - и вид страницы далеко не естественно-бумажный, запрашиваемая цена книгофайла порой трехзначная, нужных текстов зачастую просто нет в обороте...

В общем, недостатков воз и тележка. При всем том и граммофон в свое время, и электронная книга сегодня есть вещи необходимые, "в семь раз лучше, чем ничего", как сказал артист. Но потребность в усовершенствовании очевидна. Читалка, питаемая светом или теплом руки, танкоустойчивая, огнеупорная, на две страницы, связанная напрямую с бесплатной метабиблиотекой... Много необходимого нужно добавить.

Или вот кинофильмы и прочий творческий продукт. Чрезвычайный налог в пользу обкрадываемых артистов вряд ли что-нибудь решит, разве обогатит десяток-другой семей. Кстати, как, собственно, они собираются делить деньги? Как Паниковский? Что правообладателям предназначено пятнадцать процентов от всей суммы, я знаю, я не знаю, какие именно правообладатели будут допущены к столику. Получит ли свою долю Шварценеггер, Клин Иствуд, Леди Гага? Как вообще будут определять пострадавших от нелегального копирования - на глазок, по представлению месткома, по членскому билету?

Или, из-за отсутствия механизма определения степени страдания, вообще никак, и денежка уйдет в фонд будущих поколений? Я даже догадываюсь, чьих поколений...

Российский кинематограф налоги на рекордеры, телевизоры и прочую э-э... аппаратуру, спасибо, вряд ли спасут. Если и скачивают с торрентов отечественную кинопродукцию, то, подозреваю, это фильмы преимущественно времен победившего и развитого социализма (кстати, помню, как вдова замечательного, известного и крайне популярного режиссера говорила, что никаких отчислений с легально продаваемых копий фильмов ее покойного мужа она не получает). Как прозвучало в старой комедии, "отечественные сапоги похитители не тронули".

Но если в Сколково возьмут и придумают штуку, делающую несанкционированное копирование невозможным, возродится ли российское кино? Или для возрождения нужно нечто иное?

Боюсь, что и чтение через непродолжительное время может стать занятием не то, чтобы странным, а просто привычным для немногих. Настолько немногих, что ради них налаживать внутрироссийский выпуск гаджетов будет рискованно. Не окупится. И останутся разработки лежать на одной полке с вечными патефонными иглами. Хотя, разумеется, точная статистика и по книгам, и по фильмам, и по номерам варьете покажет, насколько неоправданны мои опасения.

Отчего люди не летают^{200}

Гонка остановилась не потому, что Советский Союз сошел с дистанции. Дело в другом: кончилась беговая дорожка, и перед бегунами разверзлась пропасть, которую не перепрыгнуть.

Выбиваясь из последних сил, марсоход упорно двигался в неизведанное. Из-за неполадок в моторах он перемещался по странной траектории, словно пьяный червяк в поисках выхода из яблока. Ресурс был выработан еще три года назад, финансировали проект из поскребышков, но не бросать же аппарат, исследующий далекую планету, лишь потому, что тот оказался непредусмотрительно живучим.

В поле обзора марсохода попала плита. Гладкая, слишком гладкая для марсианской поверхности. Понадобилось восемь часов, чтобы приблизиться к ней и рассмотреть внимательно. Она того стоила. Более того, она стоила всех затрат на космические исследования со времён Годдарда.

Плита была мраморной! И на ней виднелись значки, похожие на шумерскую клинопись. Но и это не всё: среди значков находились пифагоровы штаны - никаких сомнений. И, словно решив окончательно добить исследователей, на плиту забралось нечто, весьма похожее на тысяченожку, понежилось на марсианском солнышке и убежало куда-то за пределы видимости.

Вот такая вводная. Если без лирики: предположим, исследователи обнаружили на Марсе нечто сенсационное. Что за этим последует?

Экспедиция, решат горячие головы. Ударная, обильно финансируемая программа подготовки полета человека на Марс, уточнят реалисты. Ничего не последует, говорю я. Более того, и сам факт открытия либо замолчат, либо обставят так, что люди отнесутся к нему с недоверием, принимая за мистификацию, задумка которой - выманить из налогоплательщиков деньги, и побольше, побольше - на неосуществимые проекты.

Те же реалисты, не говоря уж об энтузиастах, ни в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, ни в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году не могли бы представить сегодняшнюю ситуацию: нет не только марсианских поселений, но и на Луну не ступала нога послевоенного поколения. Еще раз: люди, родившиеся после Второй Мировой войны, на Луне не были!

Типичное тому объяснение поражает простотой: мол, с исчезновением второй сверхдержавы (ещё не факт, что второй, вдруг и первой!) прекратилась космическая гонка, а вне гонки Марс особенно никому и не интересен, во всяком случае, за такие деньги.

А лекарство от рака тоже не найдено из-за того, что СССР сошел с дистанции, а остальному миру без Советского Союза искать лекарство неинтересно? Да что от рака, от гриппа! И управляемая термоядерная реакция, как горизонт, отодвигается с каждым шагом из-за однополярности мира? Таких примеров - целей, которые в шестидесятые годы были на расстоянии вытянутой руки, а сегодня оказались куда дальше, - можно приводить много. А вывод печален: главная причина, по которой люди не населяют Марс и не излечивают рак недельным курсом интенсивной терапии, та, что просто не могут! Гонка остановилась не потому, что Советский Союз сошел с дистанции. Дело в другом: кончилась беговая дорожка, и перед бегунами разверзлась пропасть, которую не перепрыгнуть.

Никто и не прыгал. Беговую дорожку закольцевали и стали бегать по кругу, и уж тут-то отечественные специалисты оказались на высоте - советские, а потом и российские носители исправно выводили и выводят на орбиту людей, аппараты, всякие потребные для жизни космонавтов грузы. А дальше, за пределы околоземной орбиты отправляют только аппараты, компактные, надежные и преимущественно невозвращаемые. Потому что химическое топливо, питающее двигатели ракет, не в состоянии обеспечить большего. Все ухищрения, применяемые в проектировании двигателей, привели к тому, что удельная тяга лучших из них вдвое превосходит удельную тягу двигателя Фау-2. Удвоение за семьдесят лет - это не закон Мура, а закон природы. Большего химические ракеты дать просто не в состоянии. И потому полет к Марсу чреват гибелью экипажа: никаких резервов, чтобы экстренно вернуться на Землю в случае непредвиденных обстоятельств, не будет. А непредвиденные обстоятельства встречаются регулярно. Гибель же космонавтов - страшный удар по престижу правительства. И потому полет из величайшего триумфа может превратиться в величайшую трагедию. Кому это нужно?

С другой стороны признание того, что страна оказалась в тупике, технологическом, научном, моральном, тоже не красит. Вот и разыгрывают вечную пьесу "Лиса и виноград" - мол, мы могли бы, конечно, организовать марсианский проект, но не желаем, поскольку эти деньги лучше потратить на вас, дорогие налогоплательщики. С Аль-Каидой побороться, с глобальным потеплением, иракцев уму-разуму поучить, а что там, на Луне - камни, больше ничего, и мы ведь там уже были…

Нет, граждане земляне, мы - не были. Были другие, смелые, умные и активные. Был Алан Шепард (Alan Bartlett Shepard), тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения, был Харрисон Шмитт (Schmitt), родившийся в тридцать пятом году. Людей моложе Шмитта можно видеть над головой, на МКС. Но на Луне их не было.

Впрочем, надежда осталась: в исследовательском центре им. Келдыша началась разработка ядерной энергоустановки для космических кораблей нового поколения. Она позволит повысить удельную тягу на порядок, а это и другие сроки полета, и другие возможности. Запланированные - вернее, продекларированные траты (что не одно и то же) - полмиллиарда долларов на девять лет. Сумма, несопоставимая с расходами на сочинскую олимпиаду. Цена пафосной яхты скоробогача. Осилим. Крепкий хозяйственник за год столько собирает с данного на кормление города или министерства.

Но пока у нас есть только декларации, а не оснащённый ядерным двигателем межпланетный корабль, о найденных на Марсе пифагоровых штанах и шустрой тысяченожке лучше помолчать, а если кто и ляпнет от восторга, пусть тут же скажет, что пошутил.

Во избежание.

Артиллеристы и цель^{201}

Тула - город оружейников и артиллеристов, потому лозунг "Наша цель - коммунизм", выписанный полутораметровыми буквами над многими зданиями, выглядел двусмысленно. Буквы, некогда ярко-красные, выгорели и поблекли, но все равно не заметить их не было никакой возможности: они встречались не раз и не два на ежедневном пути к областному кожно-венерологическому диспансеру, что располагался в Глушанках (опять говорящее название), достаточно далеко от центра Тулы, где я жил.

Шел тысяча девятьсот семьдесят девятый год, я лишь начинал трудиться на поприще дерматовенерологии, и жить без цели, пусть даже выцветшей, казалось совершенно немыслимо. Вот открою вакцину против сифилиса и гонореи, чтобы сразу в роддоме прививать младенцев, тогда и в коммунизм не стыдно будет войти. И бравые артиллеристы (в Туле было замечательное заведение, готовящее артиллеристов высшего сорта) будут стоять на страже социальных, научных и прочих завоеваний нашей страны, не отвлекаясь на всякую ерунду, поскольку с пеленок будут защищены моей вакциной.

А оружейники будут ковать орудия бога войны - тоже во имя коммунизма. В общем, всем дела хватит, думал я, не подозревая, что цель в самом недалеком будущем вдруг возьмут, да и утащат из-под носа.

Впрочем, не совсем так. Иногда подозревал. И когда ехал пятичасовой субботней электричкой в Москву за поесть, и когда обязывался молчать о гей-клубе^{202}, и когда просто заходил в книжный магазин, где стояли томики речей Брежнева, пронумерованные с первого по седьмой, в зеленой суперобложке, под общим названием "Ленинским Курсом", и, если вдруг продавали какую-нибудь книгу, к ней в нагрузку прилагали Леонида Ильича^{203}. Все эти мелочи не то, чтобы напрочь перечеркивали возможность достижения коммунизма, отнюдь нет, но заставляли думать, что дело это сложнее, чем обещали в пионерские годы, и до цели, похоже, дойдут не все.

Потом буквы с крыш посбивали, и коммунизм нашей целью быть перестал. Ну, перестал и перестал. Бывает. Компас ли подвел, карта, не столь и важно, но только крошки, что разбросал Мальчик С Пальчик, склевали птицы, и многие оказались в сумрачном лесу без всякого ориентира. Куда идти? Если наша цель не коммунизм, тогда что? И зачем нас сюда, в лес, завели?

Но ответа никто дать не хотел. Сами соображайте. И зачем вам общая цель? Ищите цель индивидуальную, по своим способностям.

Стали искать. Одни открыли первоисточник, Шарля Перро, другие вышли на Большую Дорогу, третьи же плюнули и поплыли по течению. Почему нет? Если плыть по течению, уплывешь куда дальше, нежели против течения. Любой сомневающийся пусть дождется лета, сходит на чистую речку и проверит экспериментально. Но плывешь и видишь: нет рядом многих, с кем дружной колонной шел в коммунизм. Умные, смелые и активные куда-то делись. То ли уплыли далеко вперед, то ли продолжают движение против течения, то ли просто утонули. На Марс не летим, Крайний Север не обживаем, даже в футбол играем совсем не так, как прежде, ни Суперкубка тебе, ни медалей, да что медалей, нашим бы хоть отобраться теперь...^{204}

Что делать летчику, если авиаотряд распустили? Искать работу в Анголе. А инженеру секретного, но все равно закрытого, в смысле ликвидированного, КБ? Искать работу в Иране. А что делать учителям, изрядную часть которых тоже собираются того... под нож? Искать анкилонов к северу от Чукотки.

Если не плыть вслепую по темной реке в неизвестность, предчувствуя, что в хорошее место не приплывешь наверное, то чем заняться? Сидеть, набрав чернил, и думать, думать, думать. Или думать на ходу, кто как привык. Но обязательно ее, цель, обозначить. Ту, с которой интересно жить. Купить компас, нарисовать карту. Завести журнал, отмечая ежедневно, насколько приблизилась она, цель, что удалось, что нет, и почему - нет.

Мешают ветры, бури, течения? Или собственная лень, нерешительность? Может, образования не хватает? Тогда ударными темпами учиться и учиться. Непременно искать тех, кто идет схожим путем. Обмениваться данными о тиграх, людоедах и прочих помехах, помогать по мере возможности (оно в свете последних решений партии может показаться невыгодным - помогать, но впереди столько всякого ждет, что в одиночку, пожалуй, сгинешь), однако ни компаса, ни карты в чужие руки не передоверять. Хватит, плавали, знаем.

Но все это пустое, если цель найти не удастся. Сытно есть, по возможности каждый день - это цель? Иметь гарем на тридцать жен - цель? Стать владыкой острова, княжества, империи? Готовить, вопреки пессимистам, полет на Марс? Действительно, целей - что звезд на небе.

Вот только в Тульское артиллерийское училище уже не поступишь...

Опыт катастроф^{205}

Личный опыт и знание новейшей истории не могут не убеждать: стабильность преходяща, счастье долго не длится, и вообще вся жизнь состоит из сплошных перемен, преимущественно к худшему. Даже миллионы лет неизменности и процветания ничего не гарантируют, спросите у динозавров. А уж пленка покоя в десять или пятнадцать лет лопнет обязательно в самом недалеком будущем, да что будущем - в самом недалеком настоящем. Нефтяной пузырь ли, финансовый или просто мыльный - какая разница, если под пленкой ничего солидного нет.

Умом-то всяк эту истину понимает, но кто же в России (шире - во всем мире) живет умом? Процентов пять, не более. А остальные сердцем, желудком, и прочими органами, с умом имеющими лишь опосредованную связь.

Потому что если жить умом, то часто возникает вопрос - а стоит ли? Не умом жить, а вообще? Поскольку вопрос этот трудноразрешим (некоторые считают, что неразрешим совершенно), человек впадает в уныние, что и само по себе неприятно, и перспектив никаких. А живя, к примеру, желудком, человек радуется всякий раз, когда поест вкусно и обильно, а если по каким-то причинам сегодня на столе лишь хлеб и вода, то он и этому рад, и перспективам в виде хотя бы постного масла тоже рад: будет сытная тюря. А уж предвкушение кусочка сальца, вареной картошечки и соленого помидора способно подвигнуть желудочного человека и на труд и - порой - на героизм. Согласитесь, ничего недостижимого: и сало, и картошка не есть привилегия высших слоев общества, потому надежды желудочного человека всегда небеспочвенны. Это вам не поиск высшего смысла жизни, который обыкновенно кончается невесть чем - монастырем, плахой, а чаще рюмочной.

В тысяча девятьсот тринадцатом году знаменитые пять процентов российских граждан, и те вряд ли предвидели грядущие перемены. Пламенные революционеры приуныли, не веря в революцию при жизни, а "глупые пИнгвины" (с ударением на первый слог) просто радовались курсу рубля, росту ВВП, обилию и доступности умственных и телесных утех. Скажи тогда русскому интеллигенту средней руки, приват-доценту или провизору, что ради спасения жизни нужно все продать, обратить в золото и с золотом этим уехать в Америку, тот бы только рассмеялся и постучал согнутым указательным пальцем по лбу. Что он, молоканин? Молокан же, в начале двадцатого века тысячами переселявшихся в Калифорнию и прочие надежные в смысле спасения от войны места, в России считали чудаками. Но вдруг это было откровение свыше? Или просто трезвый расчет?

И в середине двадцатых годов тоже думалось, что жизнь наладилась - НЭП, продовольственное изобилие, свобода творчества, возможность дискуссии. Живи и радуйся, ведь сам Бухарин (в двадцать пятом году Бухарин был еще "сам") сказал - обогащайтесь! Ан - коллективизация, ликвидация кулачества, голод, людоедство, хлебные карточки только для казенных трудящихся (домохозяйкам, к примеру, карточек в тридцать втором году не полагалось).

Второй раунд Мировой войны довел дело уничтожения прежней Европы до конца - так считали тогда. На самом же деле - до некой полустабильной стадии. Потрясение было всеобщим и громадным.

А взять начало пятидесятых! Казалось, что Сталин - это навсегда. То есть понимать-то понимали, что возраст свое возьмет, не мытьем, так катаньем история России переломится, но вели себя так, словно Иосиф Виссарионович будет жить еще лет сто. И его смерть потрясла людей, как свершившееся на глазах чудо.

В начале шестидесятых поверили, что возможен другой социализм, веселый, вольготный и могучий, с симпатичным поросячьим лицом. Поросенок не волк! Дух времени, как во флаконе с притертой крышкой, сохранился в "Понедельнике, начинающимся в субботу". Но поросенок рос, рос и вырос. Опят же кто в восьмидесятом олимпийском году знал, что наступает десятилетие угасания? Система выглядела незыблемой - как царская Россия последнего предвоенного Рождества.

Девяностые годы, мстилось, все изменили. Дзержинскому на шею накинули петлю. Помню детектив, в котором отрицательный персонаж, политик, убивал людей лишь потому, что те знали о его гэбэшном прошлом. Кто бы нагадал году этак в девяносто пятом, что вторым избранным президентом России станет старший офицер КГБ?

Вот сколько социальных катастроф (в смысле событий, резко меняющих течение жизни) вспомнилось - за один только двадцатый век. Есть ли основания полагать, что двадцать первый вдруг возьмет да и застынет, как муха в янтаре? Предпосылок к этому не обещают. Следовательно, Россия должна быть готовой к новому потрясению, независимо от того, хочется это Петру Аркадьевичу или нет.

Будет что-то - это безусловно. Но что именно?

Знаете, мне кажется, что к нам приедет Ревизор!

Билет для ревизора^{206}

Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и не герой. Это печальное заключение сделано на основании тщательного исторического анализа. Конечно, дело в определениях. Что значит "избавление"? Смерть в некотором роде тоже избавление, причем, возможно, и окончательное, а на смерть никто из вышеперечисленной троицы не скупится. Все там будем. Но если под избавлением понимать свободу от гнета, от нужды...

Однако люди продолжают надеяться. Бог, царь или герой все-таки явят милость, сделают жизнь лучше, а для кого-то – еще лучше. Собственно, социальные перемены в России почти всегда идут сверху, от царя или и.о. царя, будь то закрепощение, раскрепощение, паспортизация, коллективизация, свобода печати, возвращение в мир капитала и прочие славные и не очень дары порфироносных особ подведомственному народу. Что герою, занявшему место царя, стоит: взять и...

А что – и? Что нужно, чтобы жизнь стала лучше, если картошка, сало и помидор на столе уже есть?

Справедливость и порядок, вот что. Когда кругом справедливости мало, то и сало в горле застревает. А без порядка сало могут отобрать. Запросто.

Но где ж их, справедливость и порядок, взять?

Ведь не дадут же. Станешь ерепениться – уволят. Продолжишь – побьют. Да мало ли напастей может случиться с человеком протестующим?

А брать ничего и не нужно. Сами придут и сами дадут. Кто придет? Ревизор. Человек-функция, который при жизни откроет правду и воздаст каждому. Кого в рай, кого в сарай.

Гоголевская пьеса, как всякое творение гения, живет вместе с человечеством. Мало, что живет, еще и раскрывается каждый раз по-новому. Ревизор и жаждущий справедливости народ – чем не прочтение? Купцы, сетующие на постоянные поборы, слесарша, лишенная мужа, высеченная унтер-офицерская вдова, а более всего те, кому и слова-то не дали (в окно высовываются руки с просьбами...) – вот движущая сила современной пьесы и современной истории. Только она, сила, покуда потенциальная. Нет вождя. Но если придет ревизор не поддельный, а настоящий, ревизор умный, ревизор пламенный, ревизор честный, ревизор, готовый идти на плаху – тогда и партия будет, и отряды спартаковцев, и белка, и свисток... Каждое поколение хочет показать себе и другим, что оно не хуже прежних. И цели юность ставит максимальные. Освоить целину, развести яблоневый сад на Марсе, добиться свободы, равенства и братства. Возвращение в капитализм порождает возрождение интереса к коммунизму. Молодежь за ревизором и потянется. Может, потом пожалеет, и крепко пожалеет, но то будет потом.

Понятно, сытый политик-олигарх на роль ревизора не годится. Он и скомпрометирован "принадлежностью к зажравшимся", и сам не пойдет. Ему есть что терять, и слишком много терять. А вот капитан, сегодня еще несущий службу в отдаленном гарнизоне, чью семью тиранят, унижают и давят, порой буквально... Лозунги у капитана будут проверенные опытом Спартака, Уота Тайлера, Разина и Пугачева: отобрать и поделить. Других лозунгов в истории не было и нет. И руководствуются ими не только бедные, даже не столько бедные. В начале девяностых, презрительно смеясь над шариковыми, ловкие люди одновременно этим и занимались – отбирали и делили. Отбирали преимущественно у государства, делили среди своих – не без скандалов, яда и поножовщины, такие уж нравы. И само государство тоже поделили на пятнадцать неравных частей (в силу неравенства сил делящих). Потом и части стали делить, и конца процессу не видно, поскольку ленте Мебиуса конца нет. Рано или поздно (скорее, все-таки, рано) боевой капитан начнет собирать под знамена Справедливости и Порядка новые отряды бойцов. В коричневых рубахах, черных или даже красных, вопрос вкуса и наличия материала на складе. Цели простые: землю – стране, недра – стране, заводы и фабрики – стране. Отобрать у зажравшихся дворцы и отдать пионерам, или открыть в них санатории для трудящихся. Виллы превратить в детские сады. Яхты продать заграничным буржуям, пусть гниют и разлагаются – сначала буржуи, потом и яхты, а вырученные деньги направить на восстановление заводов, совхозов и птицеферм. Зажравшихся посчитать, измерить и взвесить, после чего имущество их поделить, а самих посадить, кого нужно – повесить. Для бежавших в заграницу приготовить полоний, цезий и стронций в достаточном количестве.

Не пойдут люди под знамена? Сытые, удовлетворенные желудочно могут и не пойти. А неделю-другую поживут впроголодь, так побегут!

Принято невзгоды страны валить на сухой закон. Николай Александрович запретил свободный оборот водки – получил революцию. Перестроечное правительство заигралось в трезвость, это-де страну и сгубило. За деревьями не видят леса. Не отсутствие водки пагубно для власти – отсутствие закуски в семнадцатом и девяностом. Великий физиолог Павлов на личном опыте установил, что сытый человек вял, ленив и благодушен, проголодавшийся же активен, подвижен и настойчив. Кормите народ, исполняющие обязанности! Иначе...

Или можно считать, что изменения в России уже необратимы, что мы стали мягче, гуманнее и терпимее? Или надеяться, что Европа не допустит нового Пугачева? Сомневаюсь. Если Ревизор пообещает публично вешать наркобаронов, террористов, казнокрадов и серийных убийц-педофилов, он получит самую широкую и, главное, искреннюю поддержку изрядного числа избирателей, после чего придет к власти самым конституционным путем. А потом, буде потребуется, конституцию поправит, ей, конституции, к этому не привыкать. Европа же как меняла свои бумажки на российские нефть и газ, так и будет менять. Бумажек можно еще напечатать, нефть не напечатаешь...

Когда придет Ревизор? Точных сроков не знаю. Следите за кошками. Кошки в преддверии катаклизма, например, наводнения, перетаскивают котят в безопасное место, куда-нибудь повыше. Если детеныши жирных котов массово отбудут за границу, значит, Ревизор уже купил билет на бронепоезд.

И, наконец, кто он, ревизор, точно ли капитан с далекой точки?

Не обязательно.

В тысяча девятьсот двадцать седьмом году Игорь Терентьев в ленинградском театре Дома Печати осуществил авангардистскую постановку гоголевского "Ревизора". Постановка произвела на зрителя впечатление незабываемое, детали ее довольно схоже описаны в романе Ильфа и Петрова "Двенадцать стульев". Правда, Ильф и Петров для того, чтобы немного отодвинуться от фотографической копии, "Ревизора" заменили "Женитьбой", и потому многие не знают, чем спектакль кончился. А в концовке – вся суть. Итак, Александр Иванович Хлестаков уезжает. Чиновники, узнав, как обманулись, всячески негодуют, Городничий произносит монолог. И тут, как гром среди тихой украинской ночи, входит жандарм с известием, что по именному повелению из Санкт-Петербурга приехал Настоящий Ревизор.

И вот Ревизор входит – суровый, справедливый, умный и неподкупный.

Им оказывается... Александр Иванович Хлестаков, которого все посчитали фитюлькой, пустышкой, картонной дурилкой, никчемным лже-ревизором. А он, оказывается, только прикидывался никчемным, а сам тем временем проникал в источник грехов Города.

Вот тут-то и свершается Знаменитая Немая Сцена.

Дело для олигарха^{207}

Любимое занятие человека слова - поучать человека дела. Наставлять, указывать, давать непрошенные советы. Как обрести богатство, как сохранить и приумножить его, особенно же - как им, богатством, распорядиться, на что потратить. Величайшие писатели не могут удержаться, хотя в душе, наверное, понимают: если деловой человек почувствует необходимость в совете, то спросить не постесняется, а если не спрашивает, значит, нужды нет. Сам Гоголь написал две книги рекомендаций и примеров для активных и предприимчивых людей.

Первая, "Выбранные места из переписки с друзьями", которую автор считал "полезной людям, страждущим на разных поприщах", большинству известна более по яростной отповеди, данной Гоголю Белинским, хотя чтение "Переписки..." способно доставить человеку искушенному немало удивительных минут. Однако считать ее руководством к действию по созданию делового предприятия все же вряд ли стоит. Другую книгу позитивного мышления, второй том "Мертвых душ", Гоголь сжег еще в рукописи, и лишь по дошедшим до нас главам мы видим, как проницателен и как наивен был Николай Васильевич, всю жизнь живший Птицей Без Гнезда, представляя заботиться о себе завтрашнему дню.

Но разве неудачная попытка одного писателя, пусть и гения, может остановить всех остальных?

Когда я писал предыдущую колонку, мне понадобилось свериться с текстом "Ревизора". Традиционная, то есть бумажная, книга у меня, разумеется, есть, но для поиска и цитирования файлокнига несравненно удобнее. Запросил поисковик, он тут же вывел на нужный сайт, но сайт оказался жадиной и потребовал за скачивание денег. Я, понятно, тут же пошел в другое место, но подумал: э!

Мысль, конечно, неглубокая, зато предельно краткая. А краткость, как известно, сестра таланта. Вечером, гуляя с Афочкой, я стал ее, мысль, развивать. И в свете звезд она раскрылась во всем величии: не пора ли явить русскоязычному миру Национальную Общедоступную Сетевую Библиотеку, библиотеку - эталон, библиотеку - очаг культуры? Электронные библиотеки в сети есть, но либо небольшие, либо не общедоступные, либо нелегальные. Идешь в нелегальную библиотеку, как на маевку в тринадцатом году: того и гляди, выскочат из-за кустов жандармы, повяжут и вышлют в Шушенское. Да и сервис покамест страдает, и вообще... любительства много, дилетантства. Новая Библиотека от существующих должна отличаться качественно - как крупный автозавод отличается от первых мастерских, где автомобили собирали поштучно на коленке.

Во всяком случае, создание Национальной Общедоступной Сетевой Библиотеки отсюда, из Великой Гвазды, представляется делом важным и нужным.

Кто бы помнил Павла Михайловича Третьякова, если бы не основанная им картинная галерея? А так фамилия вошла в историю если не навсегда, то, по крайней мере, на срок существование российской культуры. Национальная Сетевая Библиотека не менее перспективна. Какой шанс для олигарха! В нее будут обращаться миллионы. Хорошо, погорячился, не миллионы, а сотни тысяч - но постоянно. Годы и поколения.

А деньги, где васюкинцам взять деньги на содержание библиотеки?

Если энтузиасты создают и поддерживают библиотеки на свои относительно скромные средства (и мы знаем этих энтузиастов), то возможности олигарха несравненно глубже. К тому же олигархи так устроены, что умеют убыточное дело превратить в безубыточное, а бесприбыльное - в прибыльное. Следует учесть, что огромная часть литературы бесценна буквально, то есть является общественным достоянием. Ни автору, ни наследникам произведений части двадцатого века и всех веков предыдущих платить не нужно. Потратиться один раз на хорошую оцифровку, и - все. Навсегда.

А современная литература, с ней как быть?

Можно подождать, рано или поздно она тоже станет общественным достоянием. Или заключить договор с правообладателем, если тот не будет непомерно дорожиться. И ведь совсем необязательно, даже просто вредно запихивать в библиотеку все триста томов "Бешеного против Слепого". Напротив, отбор даст и библиотеке, и отобранной книге знак литературного качества. Кто будет проводить отбор? Эксперты, люди, много и с толком читающие, хотя бы и живущие в отдалении от столиц, где-нибудь в Гвазде (опустив очи долу, ковыряю носком сапога кучу опавшей листвы)...

В любом случае, препятствий для бесплатной книговыдачи отечественной и зарубежной классики нет. Классику же люди читают со школьных лет. Значит, со школьных лет и выработается привычка заглядывать в библиотеку Имярека. В отличие от курения посещение библиотеки есть привычка полезная, продляющая жизнь: утверждают, что риск болезни Альцгеймера для книгочеев меньше. А если бесплатную библиотеку связать с программной или железной читалкой, тут и прибыль. Впрочем, не мне учить деловых людей, как создавать прибыль.

Я сказал, а вы, олигархи, решайте, и решайте спешно! Вас много, а библиотека нужна одна!

С другой стороны, идей у меня много...

Человек в пикейном жилете^{208}

Интересоваться политикой смешно и несовременно. Это зафиксировали Ильф и Петров, показав, как глупы, нелепы и бестолковы обломки дореволюционного коммерческого Черноморска (сиречь Одессы) - маклеры, хлебные агенты, комиссионеры и прочая шушера. Ходят и твердят, что Бернсторф - голова, Сноуден - голова, и, что всего забавнее, Бриан со своим проектом объединенной Европы - тоже голова. Даже то, как одеваются любители поговорить о политике, указывает на их инородность: белые пикейные жилеты, пасхальные брюки, шляпы "канотье", галстуки и непременные воротнички. А вокруг люди носят однообразные толстовки, полотняные сиротские штанишки и брезентовые тапочки, которые для красоты натирают зубным порошком. Скромно одеваются - чтобы не сказать бедно. Скромно и единообразно, стоит натянуть на лицо маску противогаза - и человек неразличим в толпе. Да и как им одеваться, если "штанов нет"? Зато все полны истинного или показного энтузиазма, все рвутся выполнять указания и распоряжение начальства, которого пока еще много, но уже крепнет понимание, что головой в этом мире является только один человек, все же остальные годятся лишь на то, чтобы претворять его решения в жизнь. В реальном мире говорить о политике - все равно, что курить в пороховом погребе, маленьком таком погребе на одну бочечку. Ляпнешь что-нибудь несозвучное - и взрыв бросит на Соловки, жену в другую сторону, детей в детдом. Конечно, начало тридцатых считается вегетарианским временем, но и в начале тридцатых Скумбриевичу за то, что до революции он был сыном в фирме "Скумбриевич и сын", обеспечивается первая категория. Впрочем, первая категория в те годы обозначает лишь утрату прав на пособия, пенсию, работу и квартиру. Живи где хочешь, как хочешь и чем хочешь, Скумбриевич ты сын.

И вот в подобное время находятся люди, которые рассуждают о политике! Сведения о ней они черпают из газеты "Правда". Как у них получается распознавать в скупых заметках признаки того, что Бриан - голова и Бенеш тоже голова?

Загадка. Но - получается. Вероятно, помогают старые навыки анализа ситуации, без таковых на хлебной бирже делать нечего. Самостоятельное толкование политики уже политика, и подобное терпеть власть не желает. Долой пикейные жилеты! Вся мощь агитпропа создает иной, полезный государству образ заграницы, где, понятно, никаких светлых голов не бывает, все капиталисты глупые и жадные, все рабочие, кроме пары-тройки прикормленных провокаторов, за советскую власть, а все негры - за советскую власть в квадрате (политкорректностью еще не пахнет, и потому негра так и называют негром, а не афроевропейцем или афроамериканцем, и спелчекер не ругается на слово "негр"). Нам так часто говорят, что в Америке линчуют негров, и при этом так многозначительно смотрят на нас, что закрадывается подозрение - а вдруг мы и есть негры, спасенные от линчевания?

Мой любимый с раннего детства, годков с пяти, жанр - фантастика. В конце пятидесятых - начале шестидесятых годов двадцатого века выходят романы, в которых мы и американцы покоряем космос. С ходу вспоминаются "Желтое облако" Ванюшина, "Шестой океан" Гомолко, "Двести двадцать дней на звездолете" Мартынова. Сюжет - словно под копирку: космическая гонка, наши летят на отличных, надежных кораблях, американцы же на плохоньких и ненадежных, потому терпят крушение за крушением. Само собой, советские космонавты спасают американцев, но коварные и подлые американцы пытаются убить своих спасателей. Вот такая фантастика. Ух, как я этих американцев не любил! А за что их любить, жующих резину, пьющих тошнотворную кока-колу и под поросячьи визги танцующих свинг остолопов. Хорошо еще, что тогда не писали о свингерах!

Что ни говори, в прессе, на радио и телевидении работают мастера. Виртуальная Америка, возглавляющая виртуальную капиталистическую цивилизацию, и до сих пор оставалась бы гнездом подлости, разврата и всех остальных пороков, если бы не случайности, первая из которых - способность коротких волн залетать за государственную границу. Ну, и пикейные жилеты поспособствовали. Проникли на телевидение, воспользовавшись послаблениями гласности. Сейчас их, могикан, там осталось мало. Не сколько из-за политической обстановки, просто от пикейного жилета прибыли чуть. А телевидение - это бизнес сферы обслуживания. Зарабатывай, или умри. На Бриане, Бенеше или Чемберлене много не заработаешь, а обслуживать отечественных клиентов им не доверяют. Ляпнут еще, что не головы они, а совсем иные части тела, что тогда?

И все-таки: какова потребность человека обыкновенного в пикейном жилете? Насколько востребован жанр внешнеполитического обозрения, ушел ли он в прошлое навсегда или просто зарылся в землю и окуклился в ожидании теплой весны?

Вот и скандальные сведения опубликованы, но в нашей стороне тишь да гладь, лишь газ иногда булькнет, пробиваясь на поверхность густой жижи, и только. Кому они интересны, политические скандалы, кроме их непосредственных участников? Другое дело, если Продюсер П разъезжается с актрисой А, а Бесподобная Б отбивает жениха у Влиятельной В - тут первые полосы российской общедоступной прессы обеспечены.

Но...

Но пригреет солнышко, из куколки-колыбельки на поверхность земли выберется жук, поднимет надкрылья, зажужжит и отправится в полет к столовой номер шестьдесят восемь, где некогда помещалось прославленное кафе "Флорида".

Так что самое время в преддверии сезона сдать пикейные жилеты, шляпы панамской соломы и воротнички в химчистку.

Зимой - скидки.

Принцип одной запятой^{209}

Как всякий самоучка, я обречен изобретать велосипеды. Плохого в том ничего нет, однако ж порой досадно: как много усилий затрачивается там, где нужны заемные знания. И потому в поисках этих знаний перелопачиваются горы всякого, и в процессе чего только не находишь! Каждый текст я читаю, как сапер: нет ли в нем этакого проводочка, идущего к мине? Неровен час, заденешь, что тогда? А порой вместо мины находишь клад, кубышку, набитую николаевскими империалами – и радуешься, радуешься, радуешься... Может, у других этих империалов, как грязи, но я-то не другой.

Вот и вызвавшее неоднозначную реакцию интервью главы "ЛитРеса" Сергея Анурьева помогло мне сформулировать принцип, о существовании которого я, безусловно, догадывался, но которым столь же безусловно пренебрегал. Анурьев прямо и без обиняков говорит: хотите, чтобы вас читали, пишите проще. Массы и высокое искусство чужды друг другу. Массовый читатель не захочет разбираться в сложном тексте, если рядом будет лежать текст простой. Не культивировать сложное следует, а вырывать с корнем – если ставится цель быстро и надежно овладеть читательскими массами.

С другими утверждениями Анурьева можно поспорить. Так, сцена, в которой пират-библиотекарть отбирает у девушек кошельки, а библиотекарь-правообладатель его струнит и отговаривает, мне представляется иначе: "Слышь, братан, на этой улице кошельки отбираю только я, понял?" И вообще, я бы робингудского библиотекаря (мне кажется, "пират" не отражает ситуацию) сравнил со свиньей, подрывающей корни дуба. Так и слышу отповедь свиньи: "Покамест мы, хрюшки, ели желуди и рылись под деревьями, дубравы зеленели и множились. Когда же пришли вы, цивилизованные люди, дубы исчезли".

Но это так, размышления у парадного подъезда, которые годятся лишь для времяпрепровождения. А вот лозунг "Пиши проще!" я бы приклеил на монитор каждому литератору. Прежде всего – на свой монитор, конечно.

Но как писать проще? Это, наверное, очень трудно. Нельзя ли научиться поскорее и без особого труда?

Я думал, думал и придумал "Принцип Одной Запятой". Теперь, руководствуясь им, каждый может писать ясно и доступно. Вот его полная формулировка: "В произведении, предназначенном для массового читателя, на одно предложение должно приходиться не более одного знака препинания".

Только и всего.

Осталось применить "Принцип..." на практике.

Итак:

Как рассказик, удался?

Я тут роман новый пишу, хорошо, дальше пятой главы не ушел. Меньше переделывать. Теперь буду писать с учетом Принципа Одной Запятой.

Держитесь, массы!

Скажите "бэ"^{210}

В школе я учил назубок: человечество неуклонно поднимается по лестнице прогресса. Сначала первобытный строй, повыше - рабовладельческий, далее феодальный, еще выше - капитализм, и уж затем - коммунизм, первой фазою которого является социализм, наиболее передовое общество из существующих на планете. При социализме отсутствует главный порок предыдущих эпох, частная собственность на средства производства, и потому жить в таком обществе само по себе есть счастье, даже если ощущается временная стесненность в колбасе, очках, туалетной бумаге, одежде, обуви, жилье, стиральном порошке и прочей ерунде.

По недомыслию или же по иной причине, но многим стесненность в колбасе и обуви казалась непомерной платой за право жить в передовом обществе. "Если капитализм живет эксплуатацией человека человеком, то социализм - наоборот", ерничали люди, поминая очередного генсека или верного соратника холодной водочкой. Закусывать водку приходилось весьма подозрительным продуктом, который в Воронеже назывался эстонской колбасой, а в Таллине колбасой русской. Как знать, будь закуска поприличнее, возможно, мы бы и до сих пор жили при самом передовом строе. Или не жили.

Как бы то ни было, эксплуатация при социализме была обезличена, прибавочную стоимость присваивал не конкретный Тит Титыч, а государство, по крайней мере, де-юре. Что ж, государство - это наше все, для страны не жалко не то, что прибавочной стоимости, а даже и самой жизни, так воспитывали человека и в детском садике, и в доме престарелых (были, были политинформации и там!).

И вот государство сделало шаг назад - с точки зрения общественных наук эпохи социализма. Поскольку степени и звания марксистские ученые с реставрацией предыдущего строя не потеряли, не исключено, что не потеряла значение и марксистская теория. Другой-то населению не дали. Произошло восстановление института частной собственности. Экономическое неравенство, выражающееся в отношении к средствам производства, закреплено юридически. Теперь прибавочную стоимость Тит Титычи присваивают по закону, но поскольку с закуской в критических городах (т.е. городах, где вершится политика) дело обстоит довольно сносно, а с водкой и просто волшебно, с подобным положением мирятся.

Итак, "а" сказали. Практикой доказано, что капитализм может придти на смену социализму и в отдельно взятой стране, и в сообществе стран. А не сказать ли "бэ"? Не пора ли сменить капиталистический строй феодальным, закрепить законодательно внеэкономическое неравенство, оформить юридически деление на сословия?

То, что оно, сословное неравенство, существует, каждый видит ежедневно. "Раздайся, грязь, едет князь" с мигалкой по встречной полосе, смерды жмутся к обочине - чего же нагляднее. Но это лишь зарница будущего. Покуда смерд не закреплен за князем законодательно, существует почва для ежедневных недоумений и связанных с ними неудобств. Приходится доказывать, что унтер-офицерская вдова сама ринулась под удар "Мерседеса". И хотя слово князя является аргументом, пересиливающим любые видеодокументы (которые обыкновенно тут же самоликвидируются), все-таки, все-таки... А если станет хуже с закуской? И, главное - одно дело поставить смерда лицом к стене во время княжеского перемещения в пространстве, а другое - заставить его в страдную пору работать на барщине по шестнадцать часов ежедневно. К этому нужно приучать с пеленок, а лучший учитель - кнут в руке закона.

Могут возразить, что-де подневольный труд всегда менее эффективен, чем труд свободный. Всегда ли? Мудрость конокрадов гласит, что сведеный конь всегда дешевле покупного. То ж и с подневольным трудом, особенно если труд применяется в сферах, где конкуренция либо ограничена, либо ее вовсе нет по причине естественной монополии. Зачем платить за труд мало, когда можно не платить ничего? В двадцатом веке в Советском Союзе весьма успешно практиковался подневольный труд. Тунеядцы, алкоголики, хулиганы и казнокрады наряду с необоснованно репрессированными и опоздавшими к началу трудовой смены строили каналы, подземные и надземные дворцы, железные дороги, электростанции, всего и не перечислишь.

Высокие технологии? Авиаконструкторы зачастую проектировали аппараты на уровне мировых стандартов в условиях шарашки. Ракеты "ФАУ-2" создавались трудом заключенных - и ничего, по тридцать ракет за сутки выпускали. Затем уже немецкие специалисты в области ракетостроения, перевезенные на Селигер, вносили свою долю в создании ракетно-ядерного щита первого в мире социалистического государства. Селигерская несвобода была максимально комфортной по меркам СССР, немецкие специалисты жили слаще российских свободных коллег, но все же это была несвобода. Результаты известны. Следовательно, феодальные отношения могут быть вполне эффективными и оправданными.

Они несвоевременны? Слышатся заявления, что сейчас, когда государство живет истощением недр, нет особой нужды в крепостных, поскольку электростанций и каналов больше не строят. Государство, может быть, и не строит, но и сельское хозяйство, и промышленное производство живы и нуждаются в оптимизации расходов. Как, например, в станице Кущевской. А таких Кущевских по стране - сплошь, просто в большинстве меру знают. Если бы в Кущевской жертв убили не разом, а на протяжении месяца, никто бы и внимания не обратил. Самоубийство, несчастный случай, муж зарубил жену и детей, после чего застрелился и поджег дом, просто "ушел из дома" - мало ли как приходится оформлять случаи внеэкономических отношений различных сословий. Но это расход и сил, и средств. Средств, которым может найтись лучшее применение.

Запад воспротивится? WikiLeaks убедительно показывает: Западу безразлично, кто главный на трубе, мать Тереза или император Бокасса, покуда государство предоставляет Западу то, что тот пожелает.

Поверхностный взгляд видит коррупцию и стачку с преступностью там, где взгляд проницательный распознает феодализм. Не преступление, а право сеньора!

И ведь говорит уже излюбленный человек: граф, князь, маркиз или барон - это не просто титулы, это культурная традиция, без которой наш народ вянет и чахнет. Иметь княжеский титул еще круче, чем иметь личный бордель: и заграница не бурчит, пусть только и для вида, и с годами не приедается.

Констатируем: цели ясны и задачи определены.

С чего начать? Отменить Юрьев День, чтобы не бежали к чужим господам. Что отчасти уже и сделано: спортсменов, например, продают и покупаю повсеместно, а кто сменит страну самовольно - на арену не выйдет. Но что спортсмены, их мало. Важнее другое: лиц, имеющих банковскую задолженность, можно сделать невыездными. Прикрепить. Если же у вас задолженности нет, то это "не ваша заслуга, а наша недоработка". Будет задолженность, дайте срок. Повысить коммунальные платежи, ввести обязательное страхование жилья - и все смерды под колпаком.

А как же компьютеры, Интернет и прочие атрибуты современности? Сочетается ли феодализм с высокими технологиями?

Еще как сочетается. Компьютер есть дешевейший производитель зрелищ. Когда и зрелищ, и закуски вдоволь, государство матереет. А если со временем и забудется магия производства процессоров и прочего, то останутся сказки про наливное яблочко на серебряной тарелочке, показывающее и рассказывающее обо всем на свете...

Компьютер Чингисхана^{211}

Взаимодействие базиса и надстройки, если отрешиться от идеологических установок, заранее предсказывающих ответ, есть одна из интереснейших областей диванно-прикладной философии. Насколько базис, то есть производственные отношения, действительно доминирует над надстройкой, сиречь политическими, правовыми, религиозными, художественными и философскими взглядами общества и соответствующими им политическими, правовыми и прочими учреждениями?

Следует помнить, что производственные отношение и производство - понятия разные. Капиталистические производственные отношения вполне возможны при изготовлении каменных топоров, а феодальные - в лунном проекте. Но если производственные отношения влияют на надстройку, то насколько значим обратный процесс, влияние надстройки на базис? Быть может, при определенных условиях они равны? И, страшно сказать, вдруг надстройка способна переварить любой базис, приспосабливая его под свои нужды? Тогда, как ни старайся, как ни вкладывай миллиарды, ни создавай налоговые послабления, ничего, кроме нового феода, из Сколково не выйдет.

Представим себе, что гобийские маги Чингисхана получили возможность создавать компьютеры. Возражения, что законы развития исключают такое, что компьютер есть продукт цивилизации и его невозможно воспроизвести, не воспроизведя всю цепочку технологий, отметем, как неорганизованные. Потому что компьютер Чингисхана - биологический. Это человек, мозг которого после соответствующего воздействия (быть может, даже внутриутробного) получил возможность обрабатывать информацию и выдавать результат на уровне, сегодня доступном лишь суперкомпьютерам. Еще он способен телепатически связываться с другими биокомпьютерами, а способен и не связываться, если будет отдана соответствующая команда. Собственной воли и собственных желаний человек-компьютер не имеет, и, не будучи озадачен какой-нибудь проблемой, тихонько сидит в отведенном ему месте, ожидая магическое слово "Пуск". Не размножается, а хоть бы и размножался, способности не передаются по наследству, тут требуется вмешательство магии.

Зачем Чингисхану компьютер? Разумеется, не для того, чтобы играть по-переписке в шахматы с Великим Инкой. Дел множество. Меня со времен прочтения трилогии Яна о нашествии монголов терзает вопрос, чем они, монголы, кормились на пути от Большого Монгольского Улуса до, к примеру, Рязани (что там был не Чингис, а Батый, я знаю)? Миллионная орда требует тысячи тонн овса для лошадей, тысячи тонн провизии для людей, тысячи тонн воды, и прочая и прочая - ежедневно! Откуда брались провизия, вода, овес и сено? Может, монголы владели способами подпространственного перемещения? Или Каракорум находился прямо за Волгой? Или монгольская орда была по численности равна орде Кортеса?

С компьютерами проблема перестает быть неразрешимой. Компьютеры Чингисхана своими расчетами обеспечивали оптимальное снабжение войск. Да и в мирном хозяйстве логистика - дело важное, в те времена важное вдвойне. А еще биокомпьютеры предсказывали погоду, прогнозировали урожай на землях вероятного противника, предупреждали о стихийных бедствиях, обеспечивали связь в Орде, далее по вкусу.

Вопрос: станет ли Чингисхан производить биокомпьютеры (БК) массово? Гобийская магия это позволяет, расходы невелики, берешь рабыню, даешь ей спайс оглой-хорхоя и еще кое-что... Но позволяет ли заниматься товарным производством надстройка? Производить БК и продавать или сдавать в аренду хоть эмирам, хоть конунгам, хоть Папе, да что папе, любому феодалу средней руки за взаимоприемлемую цену? По молодости Чингис продал Инке полдюжины БК, нужно было золото, но потом спохватился. В феодальном обществе положение индивидуума на лестнице власти много важнее положения на лестнице богатства. Не богатство дает власть, а наоборот. Богача всегда можно обложить данью, не обеднеет, а то и просто изгнать или уничтожить, забрав имущество себе. Можно придумать предлог - мол, Бафомету поклоняется, а можно и так, без предлога. Именно потому место в иерархии на царском пиру отстаивали, не щадя живота своего. Кто выше, тот и сильнее, уступить - умереть. Биокомпьютеры Чингисхан использовал (бы) для укрепления своей, Чингисовой власти. Гобийских магов обезглавил, чтобы ненароком не предали, предварительно, разумеется, выпытав секрет производства. И производил БК лишь для себя - по мере надобности. Может быть, обходился одним-единственным биокомпьютером. Потому что дать БК другому, пусть за очень высокую цену, опасно для места в иерархии. Только на смертном одре Чингис откроет тайну правильному сыну Угедею. Тут главное угадать с моментом передачи секрета производства, не поспешить и не промедлить.

Буржуазное государство укрепляет экономику. Феодальное укрепляет даже не власть, нет, оно укрепляет вертикаль власти, то есть иерархическую структуру, в которой верхи повелевают низами, пусть с ослаблением экономической составляющей страны в целом, зато увеличением притока богатств в отдельно взятый сундук.

Идеальной вертикалью власти является абсолютизм. Увы, как любой идеал, он недолговечен: Людовик Четырнадцатый достиг зенита, Людовик Шестнадцатый сложил голову на механической плахе.

А если плаху снабдить паровым двигателем...

Интересно жить на белом свете!

Власть и наследство^{212}

Всем власть хороша, кроме одного: нет никакой уверенности, что ее удастся передать потомкам. На что монархия, казалось бы, решает проблемы, но и тут мы видим: Петр Алексеевич убивает своего сына и на смертном одре, вместо того, чтобы спокойно готовиться к Решающему Опыту, мучается вопросом - кому? Да и вообще, наследование - штука тонкая, не только Алексей Петрович может подтвердить, но и отпрыски Иоанна Васильевича: одного в младенчестве утопили, другой попал на картину Репина, третий ножичком играл и порезался насмерть...

Впрочем, дети тоже хороши, спросите Улугбека или хоть Павла Петровича, если непременно нужен россиянин. Приписывать инициативу переворота Палену вряд ли стоит - умный и дальновидный царедворец знал безусловно, что при новом императоре карьере его придет конец, в то время как Павел Петрович, при всех своих недостатках, Палена ценил невероятно высоко.

Жены тоже бывают всякие, Петр Федорович (Петр Третий) не даст соврать. В общем, трудно быть императором.

Богатство - иное, богатство можно передать наследникам вполне законным путем, если не целиком, то хоть кусочками. Один кусочек в швейцарский банк спрятать, другой сохранить в виде заводика в Северной Каролине, третий - это либерийская судоходная кампания, четвертый - футбольный клуб, пятый - сто тысяч акров землицы, далее по вкусу. Если какой кусочек и заплесневеет, остальные выручат.

Власть же на кусочки делится плохо, тут более подходит принцип "все или ничего". Второй человек во власти от первого отстоит дальше, чем Онега от Печоры, и очень часто действительно оказывается где-нибудь в окрестностях Печоры, Колымы, в Березове или в Мексике, и там проводит дни в ожидании ледоруба.

Проницательные люди предпочитают передать власть тому, кому она и так бы досталась, но и это не всегда помогает. На что уж умен был Тиберий, а и тот оплошал. Читая Светония, нельзя не изумляться, до чего же неизменна человеческая натура.

Вот и Ленин, уподобившись Петру, умирая, не договорил, кому "отдайте все...". В известном кинофильме, правда, он призывает Сталина и ему поручает заботу о стране и социализме, но конкретный фильм отражает лишь одну конкретную реальность, а их, реальностей, на свете много. Сталин, как практик, показал себя во всей красе, но тоже власть никому не передал. Будучи реалистом, он понимал, что стоит лишь назвать преемника, как все, конец, тут же наступит развязка.

А дети... И деньги-то утекают из худых рук быстро, но если для денег можно создать трастовые фонды, то для власти - вряд ли. И потому по смерти великого вождя детям открываются три пути - опала, Запад или водка. Впрочем, как показывает история новейшего времени, водка прекрасно сочетается и с Западом, и с опалой.

Конечно, можно и без водки.

А что сегодня? Столичный градоначальник, лишившись власти, первым делом отправляет детей на Остров, публично заявляя, что оставаться в России для детей небезопасно. А другие дети ничего, живут, и, смею надеяться, хорошо живут. Но свидетельствует ли это о том, что времена пошли вегетарианские? Возможно. Или же не вегетарианские, а просто цивилизованные.

Хотя не исключен и третий вариант: власть принадлежит не личности, а клану. И тогда, пока клан живет и процветает, все дети, жены, мужья и прочие члены большой семьи могут не опасаться за свое будущее, если они сохраняют лояльность. Живут спокойно.

А спокойно в небесах - спокойно и на земле.

Настольные олимпийские игры^{213}

Я, как и любой спортсмен-любитель, иногда мечтаю: как было бы здорово, если бы натура одарила меня умом и талантом степени олимпийской. Что ученые, политики, финансисты по сравнению с олимпийским чемпионом, человеком, на которого с трибун одновременно смотрят сто тысяч человек, а с телевизионного дивана – все человечество (у меня два дивана, один для чтения, другой – для наблюдения за подведомственным миром)! Идешь на рекорд, штурмуешь высоту два сорок шесть – и чувствуешь поддержку миллиардов. Где еще подобное возможно? Или мчишься по трассе с винтовкой "Би-7" и Уле Эйнаром Бьерндаленом за спиной ("шел дождь и два студента...")... Или в финальном матче "прыжком, достойным тигра" (Буссенар) отражаешь одиннадцатиметровый удар, назначенный в мои ворота судьей исключительно от врожденной нелюбви к первой в мире стране победившего социализма.

Увы. Даже родись я потенциальным атлетом, вряд ли мечта бы сбылась. Дело не в природных данных, вернее, не в них одних. Спортсмен – прежде всего характер. Без стремления быть первым, без готовности во имя первенства изнурительно работать, забыв про радости жизни, великих спортсменов не бывает. А мой характер иной. Да и радости жизни достаются нечасто, пренебрегать ими страшно: вдруг они, радости, обидятся и уйдут совсем и навсегда?

Потому остается одно – купить симулятор и участвовать в олимпиаде понарошку. Так ребенку, желающему слона, покупают деревянную лошадку.

Хотя...

Хотя родители бывают разные. Некоторые могут и слона подарить, да что слона – целый зоопарк. И дарят. Так и с олимпиадами: заверните вон ту, две тысячи четырнадцатого года!/p>

Во всяком случае, мне так казалось поначалу. Мол, Олимпиаду купили из прихоти, реализуя подобным образом несбывшиеся детские и юношеские мечты. Среди коллег-врачей покупка восторга не вызвала, напротив: в больницах наших, чуть отойди от Кремля, неуют, вплоть до полной разрухи, и миллиарды очень бы пригодились в здравоохранении, чтобы улучшить условия работы одних и выздоровления других. Да вот еще хотя бы что-нибудь подправить в домах престарелых, которые с ужасающей неизбежностью горят вместе с контингентом (когда горит контингент, а не люди заживо, то вроде ничего особенного. По крайней мере, ни один министр в отставку не ушел).

"Олимпиаду купили, чтобы воровать, воровать и еще раз воровать", – такое мнение слышно повсюду: в курилках, на форумах, в прессе, даже в заявлениях надзорных органов – с известными оговорками, разумеется.

А тут еще чемпионат мира по футболу. Десять миллиардов долларов расходов на глазах превращаются в пятнадцать, а во что действо обойдется налогоплательщику к две тысячи восемнадцатому году, лучше и не гадать. Впрочем, рискну: на зимнюю Олимпиаду 2014 и чемпионат 2018 уйдут от пятидесяти до ста миллиардов долларов в сегодняшних ценах. Уйдут – и не вернутся, что особенно печально.

Значит, за Олимпиаду и чемпионат мира страна боролась ради блага казнокрадов?

Нет. Красть, конечно, будут, и красть неимоверно – но сегодня любое бюджетное действие без казнокрадства не обходится, средства неизбежно испаряются, уходят в песок, смываются в море или сгорают в нежданных пожарах. Потому совершенно неважно, строят ли в России стадион, коллайдер, автобан или больничный комплекс, борются ли с пожарами или снежными заносами, защищаются ли от глобального потепления или от свиного гриппа: процент финансовых утечек одинаковый. Максимально возможный. Плюс-минус флуктуация. За Олимпиадой хоть следят, чужих мух отгоняют, строительство же богоугодных заведений общемирового внимания не привлекает, и там под слезы умиления, струящиеся по впалым ланитам благодарных сограждан, творятся дела воистину чудные. Или возьмем поставки в армию хоть бронежилетов, хоть парашютов, хоть рыбы путассу... Или возьмем всеобщую... Нет, не будем брать. И без того понятно: для того чтобы перенаправлять денежные потоки, Олимпиада совершенно не нужна. В конце концов, последние двадцать лет олимпиад в России не было, что не мешает здравоохранению пребывать в глубокой печали.

Итак, вычеркну нечистоплотно-корыстный интерес как главную мотивацию борьбы за проведение Олимпиады.

Тогда в чем она, главная мотивация? В развитии спорта?

Миллионы людей бросят пить и курить, потянутся на стадионы и спортплощадки, укрепляя свое личное здоровье, а с ним, нечувствительно, и здоровье нации?

И это вряд ли. Особенности климата Сочи, как погодные, так и финансовые, способствуют тому, что спортсмены-профессионалы предпочтут готовиться севернее даже в олимпийском году. Любители? Да, может быть, но только из числа тех, что могут купить ребенку настоящего слона. Содержать бобслейную трассу – штука весьма дорогая.

"Развитие спорта – это, прежде всего, укрепление положительного имиджа страны", – недавно повторила Светлана Ишмуратова, олимпийская чемпионка. Но что есть имидж? Плод агитпропа, не более. Если нужен имидж, то не стадионы строить полезно, а налаживать зарубежное телевещание. Чтобы на любой кнопке в любой стране человеку показывали одно: Россия видит, Россия знает. Вот вылетят наши футболисты в четвертьфинале, толпа ринется громить окрестности, пойдут пожары, кровь, смерть – нужен стране такой имидж?

"Сумлеваюсь штоп".

Но внутри что-то отозвалось. Теплее, теплее.

И я решил денек-другой подумать, но уж выяснить наверное, зачем России понадобились Олимпиада и Мундиаль.

(продолжение послезавтра)

Олимпиада как зеркало русской идеи^{214}

В жизни государства бывают критические дни, когда верхи могут, но не знают - зачем, а низы хотят, но не понимают - чего. Идеи нет. На душе пусто, голова болит, живот крутит, во рту горечь пополам с кислятиной... Похмелье.

Тут бы рассолу огуречного, но разве могут вьетнамцы делать Настоящий Русский Рассол? Свои же огурцы который год не родятся: то дождичка нет, то дождичка слишком много, а, главное, никому они не нужны, пупырчатые гваздевские огурчики. Для себя вырастить можно. Засолить на зиму и потом закусывать ими, хрустящими, очищенную гмызь - и никакого похмелья. Но вот товарное производство гваздевцам не дается. Возьмешь кредиты, соберешь урожай, продашь - и в итоге должен больше, чем весною. Приходится горожанам обходиться вьетнамскими соленьями.

Но если соленья из полуденных стран и могут заменить отечественный продукт, то национальные идеи заимствовать трудно. Да и какие, собственно, идеи воодушевляют вьетнамский народ, кто разберет... На взгляд проезжающего, вьетнамцы работают, стараются, потеют, откладывают денежку к денежке, чтобы расширить товарное производство и работать, стараться, потеть и откладывать еще больше. Нет, как идея индивидуальная, подобное годится, но для национальной - узковато, во всяком случае, для России. Жмет в плечах. Потому что много поколений кряду мы живем широко. Девятнадцатый век манил идеей панславянского мира, двадцатый - панкоммунистического мира, сейчас же свято место пусто. Сняли икону со стены, а за ней - невыгоревшее пятно, на котором по правилам старой орфографии выведено краткое матерное слово.

Прикрыть бы.

Не так давно кинули было клич - мол, нужно придумать Великую Национальную Идею. То ли на призы поскупились, то ли глашатай не старался, но народ отзывался вяло. Гора родила верноподданнейший манифест, но касался он преимущественно бояр и их неотъемлемого права угождать власти, разночинцам же только и оставалось, что внимать малиновоштанным боярам, надев намордники и став на колени.

Не то.

Но власть на идее не особенно и настаивает, поскольку знает - огромную (все еще) страну, разрываемую центробежною силой, сохранить способно одно лишь скрепление народа. А то уж больно он, народ разъединен. Отдельно зрячие и крестьяне, яхтсмены и беднота, Москва и Гвазда, собачники и нумизматы...

Скрепить законом? Не получается. Тут нужно нечто, работающее не сверху вниз, а что-то вроде цепной реакции, зажигающее душу за душой, покамест весь народ не воспламенится.

Лучше всего народ воспламеняют, воодушевляют и скрепляют в единое целое победы. Проверено. Но где их взять, победы? Победа экономическая, когда твоя страна крепче всех. Победа научно-техническая, когда космические корабли с гербом страны гордо реют над планетой, теперь над Марсом или Юпитером. Победа военная, когда на девятое мая начинаешь думать, что если Гитлера одолели, то и сейчас не пропадем.

Но экономической победы ждать не приходится. С чего бы? Заменили определение "сырьевой придаток" на "энергетическую державу", и то дело. Научно-техническая победа, та, во имя которой Никита Сергеевич вкладывал в космос огромные средства (и не зря вкладывал, оттепель вызвало именно воодушевление народа), тоже сегодня недостижима. Маленькая победоносная война? С кем? Афганский опыт еще не выветрился напрочь, а, главное, кто воевать будет? В Воронежской губернии по плану нынешнего призыва нужно отправить в армию пять тысяч человек. В бегах - три тысячи призывников. Если в селе призыв протекает успешно, воронежские села на равнинах, не спрячешься, тут вам не горы, не леса, то город военкоматы бойкотирует. Пойди, найди призывника, у которого ни работы нет, ни недвижимости. За аспирантов взялись, аспиранту-де бежать некуда, пусть послужит. Аспиранты упираются, вопрос решают в Думе. Три тысячи уклонистов на пять тысяч призывных мест - в мирное время. Тихий, но ясный показатель эффективности власти. А если война, до каких пределов дойдет дезертирство тогда? Нет, маленькая победоносная война для нас решительно не подходит.

Остается спорт. Победи Россия в финале первенства мира по футболу немцев или бразильцев, народному ликованию не будет предела. Всю ночь проведем в пении, плясках, братании с неизвестными, но родными людьми, да и потом победа эта будет долго греть сердца даже далеких от футбола людей. То ж и с олимпийскими играми. Каждая медаль - именины сердца.

А вдруг не выиграем?

Уже выиграли и Олимпиаду, и Мундиаль. Сам факт того, что эти соревнования будут проходить в России, должен радовать. Раз доверили, значит, сочли лучшими. Вспомните, ведь и радовались, что Олимпиада четырнадцатого года приедет в Сочи, это уж потом сводки с полей принесли огорчение, оттого и выигрыш битвы за Мундиаль прошел без ожидаемого подъема. Ничего. Оценим. А впереди - праздник ожидания праздника. Новые арены, трассы, в тринадцатом году - этапы Кубков Мира...

В общем, извините, сенсации не вышло: Россия билась за Олимпиаду и Мундиаль ради сплочения нации, а вовсе не для ублажения казнокрадов.

Так давайте сплачиваться. Иначе окажется, что денежку выбросили на ветер.

Ветер швырнул в лицо пригоршню снега, сухого, колючего, но Арехин только улыбнулся. После накуренного зала это бодрило.

Он решил пройтись пешком, время терпело. По бульвару бежал мальчишка-газетчик, выкрикивая что-то о новых успехах. Арехин поманил его, дал полтинник, припасенный было для извозчика:

- Сдачу оставь.

Мальчишка сунул газету и побежал дальше.

"Новое время". Что ж, круговорот денег в природе: именно в "Новом времени" Арехин публиковался с весны.

У фонаря он остановился. Читать подробно не было ни желания, ни возможности - пурга еще лишь примеривалась, но мешкать не велела. Он разглядел заголовок, "Успех России", под которым жирно начинался абзац: "Россия проведет международный футбольный турнир летом восемнадцатого года".

Да, любопытно. Впереди олимпийские игры, а теперь еще и футбольный турнир. Ни то, ни другое Арехина особенно не интересовало, однако было приятно - за державу. Пусть народ радуется.

Ладно, дочитает позже.

Он пошел дальше: нужно быть дома пораньше, все-таки канун Рождества года одна тысяча девятьсот десятого...

Тройной слепой метод^{215}

– Почему миллионы россиян доверяют "Дурамурабурапыру"?

– Доверчивы-с!

Прежняя власть народ рекламой не баловала. "Летайте самолетами Аэрофлота", "Храните деньги в сберегательной кассе" - вот, пожалуй, и все. При полной монополии Аэрофлота на полеты, а сберкасс на финансовые услуги этого хватало. Конкурентов-то все равно не было. Реклама воспринималась очередным поучением как нужно жить. "Любите книгу, источник знаний", "Уходя, гасите свет" и, наконец, "Уничтожайте мух!"

В связи с отсутствием рекламы на протяжении поколений иммунитет к ней угас. И потому в девяностые годы она, реклама, пронеслась над Россией, как оспа над Америкой во времена конквисты. МММ, Селенги и прочие хопры легко пробивали ментальные пленочки, которыми сознание пыталось отгородиться. Напрасно обвиняли россиян в жадности, желании купить на грош пятаков. Россиянин не жаден, он доверчив. Если кругом все выбираются из грязи в князи, отчего бы и самому не попытаться, тем более что по телевизору показывают, прокуратура видит. Значит, правду говорят, разве ж они бы посмели врать прилюдно.

Ладно, прививочку получили, хотя дорого она обошлась и тем, кто отнес деньги хопрам, и тем, кто оставил их в сберкассе. Теперь, как это и бывает после прививки, к старым хворям мы нечувствительны. "Хопру" нас второй раз не обмануть. Но вирусы мутируют, и уже свежие штаммы штурмуют наши неокрепшие души.

И никуда не денешься. Да и не нужно деваться. Проблема не в рекламе, как таковой, а в достоверности представляемых сведений.

И вот тут-то и встает проблема: как ее обеспечить, достоверность представляемых сведений? Ведь обманывают, часто и много обманывают - всех. То расскажут об иракской ядерной программе, о заводах по производству ОВ, про Аль-Каиду под каждым багдадским кустом. Война, жертвы, "ой, ошибочка вышла".

Талидомид - лучшее лекарство для беременных! Десять тысяч изуродованных новорожденных, "ой, ошибочка вышла".

Чернобыльская катастрофа, атмосфера заполнена изотопами йода и стронция, но школы обязаны вывести детей на первомайскую демонстрацию. Даже "ой" не последовало, государство не ошибается.

Реклама нужна, говорю от души. Но - правдивая. Уж если обещают в процессоре восемь ядер, так чтобы и было их восемь, а не два.

А разве бывает так: заявлено восемь, а на деле два? Еще как бывает! Бывает, что и вовсе ни одного ядра нет, под видом процессора вам подсунули муляж. По крайней мере, в мире лекарств подобное случается. Сплошь и рядом за "новейшей разработкой отечественных ученых" стоит, как писали в допотопные времена, "одна лишь жажда наживы".

Но ведь перед тем, как выпустить препарат в мир, положено провести ряд исследований, подтверждающих как эффективность нового лекарства, так и его безопасность.

Положено. Практика доказала необходимость слепого метода: одной группе больных дают лекарство, другой - плацебо, пустышку, и смотрят, есть ли разница, и насколько она, разница, статистически достоверна. При двойном слепом методе не только больной, но и лечащий врач не знает, что в таблетке - мел или лекарство. Это должно способствовать максимально объективной оценке препарата. Должно-то должно, но не всегда работает.

Потому что в итоге данные попадают к эксперту, и уж он-то знает, как следует оценить препарат. Оценишь "не так", а вдруг после этого выпадешь из обоймы экспертов?

Чем тогда жить? Семь-восемь тысяч российских рублей в месяц - обыкновенная зарплата врача-кандидата наук. Участие в исследованиях нового препарата - шанс подкормиться, приодеться, даже иногда автомобильчик купить. Шанс, который упускать нельзя. Семья не простит. В результате и появляются препараты "от всего", помогающие в комплексной терапии рака, бородавок, хламидиоза, гриппа и проч.

Не раз приходилось читать примерно такое: "группе больных из пятнадцати человек удаляли бородавки методом электрокоагуляции на фоне внутривенного введения дурамурабурапыра. В итоге произошло полное излечение больных, что свидетельствует о несомненном положительном воздействии препарата дурамурабурапыр в комплексной терапии бородавок". Я нарочно упростил текст, научные термины звучат внушительно и скрывают тот факт, что и без внутривенных введений электрокоагуляция бородавок заканчивается успехом.

Вот тут-то и пригодится нововведение - тройной слепой метод. От двойного слепого он отличается тем, что эксперт не знает, кто ему платит, производитель препарата или его противник, и, следовательно, какой результат от него ждут. Потому будет работать, не стараясь угодить.

Разумеется, тройной слепой метод следует распространить не только на фармакологические исследования. Опросы, в каком возрасте россияне хотели бы уходить на пенсию на своих ногах, тоже неплохо бы проводить тройным слепым методом. А то просто диву даешься, знакомясь с результатами исследований, проведенных по заказу российского правительства.

Хотя, быть может, в том и цель - удивить?

Препятствие для внедрения тройного слепого метода вижу одно: кто будет платить за правдивые исследования?

Есть желающие?

Ответ века^{216}

Вселенная состоит из трех сущностей.

Первая - это то, что могу съесть я.

Вторая - то, что может съесть меня.

Третья - все остальное.

Эта мудрость начертана на фестском диске, древнем артефакте, который недавно расшифровал Соломон Нафферт. Насколько верна расшифровка, не знаю, но задуматься заставляет. Почему то, что известно любой кошке и любой мышке, человеку представляется если не эпохальным открытием, то уж откровением наверное? Поправка: человеку совершеннолетнему, воспитанному, образованному. В детстве, особенно в бессловесном детстве деление вселенной натрое понимается на уровне инстинктов. Младенец всякую вещь тянет в рот, чтобы испытать ее на принадлежность к первой сущности.

Но ребенок взрослеет, и его начинают воспитывать. Из существа исключительно биологического он превращается в существо общественное. А обществу не нужно, чтобы все в нем были независимыми, лидерами, победителями. Общество структурировано, кому-то обязательно следует быть молчаливым базисом, рабочей лошадкой, пешкой, которую жертвуют ради темпа. Посмотрите на шахматную доску: ферзь один, король один, а пешек восемь. Потому общество через свои институты обрабатывает поколение за поколением таким образом, чтобы обеспечить потребное число пешек и легких фигур. Для этого человека нагружают информацией преимущественно о третьей сущности вселенной. Что проку в знании названия самой южной точки африканского континента, навыках решения квадратных уравнений или умении с первого взгляда отличить тираннозавра от тарбозавра, если человека может облапошить любой проходимец?

Вспомните, чему учат в школах и университетах? Чему угодно, кроме главного: как заработать деньги и как сохранить жизнь. Да вот хоть и мединституты: их дружно, переименовали в медакадемии, вот и весь прогресс. Если повезет, студента научат оперировать ущемленную грыжу или держать под контролем артериальную гипертензию, но каким способом заработать на стол и кров - не научат. И потому выпускнику представляется выбор: либо всю оставшуюся жизнь плакаться на злую долю врачей, учителей и прочих пешек, либо срочно поменять профессию, либо, положась на инстинкт, вытягивать средства к жизни из прикрепленного населения. Но истинных самородков последнего немного, процентов пять от врачебного сословия, остальные же невиртуозны. Потому получается нехорошо. Жалобы, недовольство, а то и засланные пациенты в штатском...

Недавно доктор Хренов рассказал премьеру, что в медицине зарплаты маленькие. Оставим вопрос, знает об этом премьер или не знает. Чего спрашивать? Я понимаю, когда премьер наследный принц, с пеленок живущий в Запретном Городе и все такое. Но все наши лидеры "из простых", некоторые даже из коммуналок, помнят, что почем. Но, повторю, это не главное. Главное заключается в том, что минимум шестое поколение врачей и учителей (если вести отчет от чеховского Медведенко) все ждут царской милости, воспроизводя нищету. Перспектив - никаких. Однако династии учителей и участковых врачей возникают не на ровном месте. Отчего так? Врожденная слабость воли, сопряженная с тягой к саморазрушению, или результат целенаправленного воспитания?

В то же время зачастую люди успешные, самоделкины (self-made man) не только никогда не были первыми учениками, они и школу-то порой кончали лишь формально, три пишем, два в уме, а уж просиживать в вузовских аудиториях и вовсе не желали. В вузах они погружались в комсомольскую работу, изучая досконально первую и вторую сущности Вселенной. А что дипломы не только вузовские, а и степени есть, так в наш век у кого ее нет, научной степени, при наличии-то денег. Ульянов и Джугашвили покинули университет и семинарию, Ежов и Хрущев с "неполным низшим образованием" указывали академикам и поэтом их место на лестнице успеха. Посмотрите в энциклопедиях биографии разнокалиберных вождей и полководцев советской эпохи - поучительно.

Собственно, ничего удивительного в том, что обществу нужен дешевый расходный материал, нет. И в том, что люди становятся этим дешевым расходным материалом, удивительного тоже нет. Удивительно лишь то, что многие люди не видят причинно-следственной связи между общественным воспитанием и образованием (обязательное образование, заметьте - обязательное!) и своей судьбой.

На вопрос, которым обычно сражали наповал интеллигентных нытиков, на вопрос, особенно остро звучавший в России последнего двадцатилетия, кажется, получен удовлетворительный ответ.

Итак:

- Если ты умный, почему бедный?

- Так выучен и воспитан.

Двадцать восьмое желание^{217}

На Марс не полетел, и вряд ли сбудется. В Антарктиде не побывал - тут уж сам виноват, не проявил настойчивости. "Наутилус" не отыскал. Но кое-что из желаний пионерского детства все-таки осуществилось. Из последних сбывшихся желаний, что писались вилами по воде, всего сорок пунктов или около того, - победа над сильным шахматистом, да не в парке на лавочке и даже не в сеансе одновременной игры, а в официальном соревновании. Ура.

В шахматы играю с детства, еще в пятилетнем возрасте порой выигрывал у взрослых дядек - понятно, любителей. Но с годами выяснилось, что таланта нет, да и способности к шахматной игре самые средненькие. Потолок - первый разряд, который был достигнут много лет назад, в докомпьютерную эпоху. Жил я тогда в райцентре Тульской губернии, нас, заядлых игроков, в районе было с полдюжины, и я, в поисках новизны, стал играть по переписке. Когда же появились компьютеры, играть всерьез перестал: слишком уж велико искушение пользоваться "Гениусом", царившем тогда на олимпе игровых шахматных программ. Так, баловался иногда, не более.

Но в этом году товарищи-шахматисты искусили: давай, сыграй, все равно жизнь проходит. Как раз и турнир наклюнулся, под знаменем ICCF (International Correspondence Chess Federation - Международная федерация шахматной игры по переписке).

Ну, а как помощь программ, спросил я, каким способом можно ее исключить? Никаким, сейчас без помощи программ никто и не играет. Если запрет на применение компьютера не оговорен, пользуйся на здоровье. Это адвансом называется, игрой с использованием всех возможностей как собственной шахматной мысли, так и искусственного шахматного разума. Твои соперники будут использовать компьютер обязательно.

Я, понятно, походил по всяким-разным местам, почитал интервью шахматных титанов и удостоверился в том, что, собственно, я и раньше знал: переписка сегодня есть соревнование киборгов. Ладно, думаю, отчего б и не поиграть. Ведь, действительно, жизнь того... проходит. Подал заявку, стал готовиться. Но без фанатизма. Заядлые шахматисты непременно ставят 64-битную ОС, поскольку лучшие шахматные программы в 64-битных версиях считают заметно быстрее, чем в привычных 32-битных. Да еще и памяти можно прибавить сверх 3 Гб. Её, памяти, для расчета шахматных вариантов много не бывает. Но я не стал ни с памятью утруждаться, ни с 64-битной системой. И денег жаль, и вообще...

Теперь, не завися от почтальонов, игра протекает много быстрее, чем прежде. Не прошло полугода, а из шести турнирных партий я завершил пять. Две ничьи черными, три победы - две белым цветом, одна черным. Осталась единственная партия, которую я, вероятно, выиграю.

Среди прочих соперников я победил и старшего мастера - есть такое звание у шахматистов-заочников. Вернее, старшего международного мастера. Сбылось, Вот эта партия:

Для тех, кто не будет разыгрывать партию на доске, скажу: шла равная борьба, но в эндшпиле белые смогли-таки реализовать минимальное преимущество. Пешка ферзевого фланга неудержима и превращается в ферзя.

Вроде бы повод радоваться. Победа тем более ценна, что многофигурный эндшпиль - слабое место шахматных программ, здесь знание "как играть" важнее миллиардов оцененных позиций.

Но чувствую я себя довольно глупо. Белковым придатком. На середине турнира думал даже бросить, сдать все партии, и лишь привычка доводить дело до финала, выполнять взятые обязательства не позволила смалодушничать. Нет, я тоже думал, собственным умом дошел до наилучшего - как мне кажется - способа работы с шахматными программами (нет-нет, и не просите, пусть эта тайна останется таковой). И результат налицо. Однако никакого душевного подъема победы мне не принесли. И если я стану победителем турнира (уверен, что стану), получу право играть на новом уровне, то им не воспользуюсь.

Собственно, турнир показал одно: современное компьютерное железо, набор шахматных программ плюс навык работы нивелируют разницу в шахматной силе между перворазрядником и старшим мастером.

А мечты... Невыполненных - много. Найти в воронежской степи гробницу Царя Скорпионов. Изобрести капли "Новый Зуб". Разыскать на Марсе следы инженера Лося. Ничего, сбудется. Не в этой жизни, так в следующей.

Или когда-нибудь еще.

Место для Праздника ^{218}

Обычай праздновать приход Нового Года не нами придуман, не нам его и отменять, но вот решать, где праздновать - в этом мы вольны. В пределах бюджета. Можно, если позволяют средства, поехать куда-нибудь далеко-далеко, да хоть в Рио-де-Жанейро. Надеть белые штаны, белую косоворотку и пойти на пляж. Но вдруг там акулы? Не на пляже, а в океане? И потом, знающие люди говорят, что в Рио-де-Жанейро стоит праздновать международный женский день, он в этом сезоне совпадает с карнавалом.

Тогда поближе, в Европу. Оно и дешевле. Хотя... Вот знакомый весь год ждал Рождественскую гонку звезд биатлона в Гельзенкирхене. Билет купил давным-давно и предвкушал, предвкушал... А тут непогода. В Москве аэропорт отключился от электропитания, будто и не столичный аэропорт, а самый что ни на есть гваздевский (в Гвазде и в самом деле был если не аэропорт, то аэродром - давно, в прошлом веке). И в Германии стихия разыгралась, да так, что крыша стадиона не выдержала и обрушилась. Потому гонки не будет. Но предвкушение назад уже не отберешь.

Может быть, остаться в отечестве? Поехать куда-нибудь в горы, и на высоте три, а то и четыре километра в уютном шале встретить Новый Год в веселой компании?

Так обычно и начинаются традиционные страшилки: веселая компания собирается в горы, в лес или на необитаемый остров, где по чистой случайности стоит коттеджик, доставшийся в наследство от дальнего родственника кому-то из участников. Что за родственник, толком неизвестно. Темное дело. То ли чернокнижник, то ли биолог-лысенковец, живший здесь аж с пятьдесят девятого года, будто скрываясь невесть от кого. И ведь советовали им те же знающие люди, мол, не стоит туда соваться, продайте домик, а на вырученные деньги хоть в Рио поезжайте, хоть в Сидней. А то в домике нечисто. Не в смысле грязно, а просто...

Да вот хотя бы то, что куда-то пропала бригада элитных шабашников, которую душеприказчики наняли отделать коттеджик по последнему слову дизайнерского искусства. Работу шабашники исполнили честно, теперь не коттедж - конфетка, но за расчетом они не явились. А сумма немаленькая! И еще... Прослышали про тот коттеджик люди, до чужого добра жадные, пошли по шерсть, а вернулись стрижеными. Мишка Лось в дурдом угодил, Степка Камень взял, да и повесился на собственной кухне, а Колька Череп так просто исчез. Понятно, никто ни о Мишке, ни о Степке, ни, тем более, о Кольке не пожалел, кроме матерей, а все-таки непонятно...

Но веселая компания знающих людей слушать не спешила. Встретим Новый Год, посмотрим, что и как, а уж потом наследник решит, продавать коттеджик, нет, и если продавать, то почем.

Катером, "Газелькой" или пешим ходом добрались они до коттеджика. Хороший домик. Ветряк электричество дает, насос воду качает, тарелка обеспечивает связь со всем миром. А виды - из каждого окна на миллион. Век бы отсюда не уходить.

Обустроились они, пошли в лес за елочкой (остров - если это остров - речной, где-нибудь на Енисее), срубили ее под самый корешок, принесли в коттеджик и стали искать игрушки. На чердаке нашелся сундучок редкостного вида, в антикварной лавке такие большие тысячи стоят. Но закрыт сундучок, а ключа нет. Не долго думая, его ломиком, ломиком. Внутри, как водится, оказались игрушки, но до чего же странные! Полупрозрачные шары, в глубине которых то появлялись, то исчезали причудливые видения в стиле Босха. Пентаграмма, светившаяся сама по себе кремлевским рубиновым светом. Неведомые зверюшки, от вида которых вдруг начинали стучать зубы. И, что поразило особенно, шесть нарядных куколок, очень похожих на участников новогодней вылазки. Все игрушки развесили среди колких до крови иголок, стали накрывать стол, и тут возьми, да и подумай - а нет ли чего вкусного в подполе?

Подпол оказался полноценным подземным этажом, даже двумя - просто какое-то убежище на случай ядерной войны. И, конечно, обнаружилась комнатка, в которой на полках были уложены бутылки - без этикеток, но запечатанные сургучом. Взяли дюжину, отнесли наверх и раскупорили.

Понюхали. Что-то редкое, экзотическое, то ли херес, то ли мадера. Или марсала, компания у нас простая, вина различает по этикеткам.

Решили проводить вином Старый год. Подняли бокалы - понятно, взятые тут же, в коттедже, чокнулись над столом, выпили, кто залпом, кто медленно, и здесь погас свет...

Дальнейшее всякий, кто видел хотя бы парочку страшилок, может вообразить сам. Понятно, почему в страшилках действующие лица почти всегда молоды. Или очень молоды. Такие до зрелых лет, не говоря уже о старости, просто не доживают: идут в темные подвалы, где что-то сопит и шуршит; убегая, падают не менее трех раз на ровном месте; роняют револьверы, фонарики и ключи от машины в самый неподходящий момент; забывают вовремя зарядить мобильные телефоны; открывают запертые ящики - и вообще, ведут себя, словно никогда не смотрели телевизор.

Нет, не поеду я ни в горы, ни на остров, тем более горы и острова от Гвазды далеко...

Открою я лучше порядком зачитанные "Мертвые души", главу седьмую: "Счастлив путник, который после длинной, скучной дороги с ее холодами, слякотью, грязью, невыспавшимися станционными смотрителями, бряканьями колокольчиков, починками, перебранками, ямщиками, кузнецами и всякого рода дорожными подлецами видит наконец знакомую крышу с несущимися навстречу огоньками, и предстанут пред ним знакомые комнаты, радостный крик выбежавших навстречу людей, шум и беготня детей и успокоительные тихие речи, прерываемые пылающими лобзаниями, властными истребить все печальное из памяти. Счастлив семьянин, у кого есть такой угол, но горе холостяку!"

Гоголь знал, о чем пишет - он был холостяком. Почитаю, положу том на полку и никуда не поеду. Буду встречать Новый Год дома. По-семейному. Вот только спущусь в подвал, в котором бывал раза два, много три с тех пор, как сменил квартиру семь лет назад. Не лежит к подвалу душа. И Афочка рычит, хватает за полу. Не хочет, чтобы я шел. А нужно - там у меня, кажется, подставка для елки хранится. Где ж ей еще быть?

На всякий случай - с Наступающим!