Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008

Цена песчинки^{219}

Передо мной шла девушка – стройная, высокая, да еще сапожки на тонких каблуках-шпильках. Левый каблук впивался в наледь отвесно, а правый – под углом в семьдесят-семьдесят пять градусов. Отошел от перпендикуляра каблук, и становилось ясно, что долго он не прослужит. Интересно, думал я, дойдет девушка, если б случилось, в этих сапожках до Москвы? А до Казани?

Конечно, стоило бы окликнуть девушку, сказать ей, мол, каблук у вас на бок сворачивается, того и гляди, сломается. Но врожденная застенчивость плюс страх оказаться понятым превратно удерживали меня, а когда я все-таки решился, девушка зашла в магазин. Не идти же за ней? И потом, она, верно, и сама знает, что с каблуком не все ладно, не может не знать, нога-то чувствует. А скажу я ей, толку-то с моих слов чуть. Не заменит же она каблук на ходу, не починит, не переобуется. Придет домой, ужо тогда...

И я пошел дальше. Шел и думал, что не только девушки ходят на шпильках. Весь мир сегодня держится на шпильках. Это прежде были три слона и черепаха, животные солидные, могучие, надежные. А шпильки, они и есть шпильки. И, кажется, тоже не перпендикулярны тверди земной, а стоят под наклоном, и вскоре либо сломаются, либо мир накренится еще более чем сейчас. А то, что мир накренился, сомневаться не приходится.

Возьмем хоть прошлый год: то Eyjafjallajökull задымил, и самолеты не летали, то ледяной дождь случился, и самолеты опять не летали. Тысячи и тысячи людей сидели в аэропортах, теряя нервы, здоровье, время и деньги. А сто пятьдесят лет назад ни вулкан, ни дождь со снегом испортить настроения путешественнику не могли. Подумаешь, дождь, эка невидаль! Понятно, мокро, понятно, холодно, но у путешественника был теплый плащ, фляга с финьшампанью, можно было попроситься на ночлег к Коробочке, а нет – так просто пересидеть на почтовой станции у Самсона Вырина. Хотя и такое сидение – с чаем, булочками и губернской мадерой – казалось проезжающим сущим злом, но знай они прелести столичных аэропортов двадцать первого века, не роптали б.

Или всеобщая электрификация – чудо как хорошая штука, но стоит пошалить ветру, снегопаду или тому же ледяному дождю, как в полусотне верст от столицы тысячи людей оказываются даже не в девятнадцатом веке, а просто невесть когда. В девятнадцатом веке у каждого справного мужика и запас дровишек был, и свечи в нужном количестве, или хоть лучины, а к концу века керосиновые лампы появились. А сейчас поди, найди керосин и стекло для ламп в достаточном количестве! Генератор ставить? Опять вопрос в ГСМ упирается, бензин и сейчас дорог, а что будет завтра?

Или такая штука, как денежные расчеты. В каждом учреждении бухгалтеров, вооруженных мощными компьютерами и лучшими программами, в пересчете на сто работающих никак не меньше, чем сто лет назад бухгалтеров со счетами. Но нет электричества – и стоит бухгалтерия, и банкоматы денег не дают, и банки вешают на двери таблички "закрыто по техническим причинам". А если учесть, что деньги давно уже не золото, а с недавних пор даже не бумажки, а лишь последовательность электромагнитных меток, то стоит бояться не традиционных бомбистов-экспроприаторов, а электромагнитных саботажников. Проедет мимо банка фургон, и все данные вдруг исчезнут, как утренний туман. Или вставит человек в банкомат хитроумную карточку – и через сутки все банкоматы начнут бастовать. Невозможно в принципе? Поменяют принцип, только и всего. Я еще помню рассуждения специалистов о том, что по телефонным проводам в принципе нельзя обеспечить связь на скорости выше 30 Кб. А вот обеспечивают!

Но и тут... Запретят завтра Интернет – хотя бы путем обязательной паспортизации пользователей, – что тогда? Где я буду узнавать новости? Из газет? А откуда будут брать новости газеты?

Нет, уважаемые современники, мир сегодня положительно держится на шпильках, да только обратного хода ему, миру, нет. Так и шествует он по тротуару, чувствуя, что правая нога все больше и больше подворачивается...

Мир все более зависит от песчинки, вот в чем проблема. И цена песчинки выросла неимоверно. Возьмем песочные часы: будет в них лишняя песчинка, нет, никто и не заметит. Но если песчинка попадает в механизм "Blancpain 1735", то время останавливается. И вряд ли стоит отдавать "Blancpain" в ближайшую ремонтную мастерскую. Не та квалификация у современного провинциального часовщика – в Blancpain’ах разбираться.

Обратный порядок^{220}

Часто приходится слышать, что идея себя исчерпала, сериал выдохся, писатель исписался, пора найти что-нибудь свеженькое. Почти всякий творческий человек мучается - не повторяюсь ли, не хожу ли, подобно ученому коту, по кругу, не пора ли менять коньки на санки? И смотрит окрест в поисках "свеженького". Смотрит и видит: "тот же лес, тот же воздух и та же вода". Где свеженького-то взять? У коллеги?

Из письма Антона Павловича Чехова Николаю Александровичу Лейкину от второго сентября 1887 года по поводу предполагаемых перемен в авторском составе журнале "Осколки":

Так это или нет? За окном двадцать первый век, не девятнадцатый, а вопрос по-прежнему требует ответа.

Но отвечать чисто умозрительно не хочется, из аристотелевских способов познания вещей более других меня привлекает empeireia, то есть опытное знание.

Я бы хотел провести эксперимент, да никак не наберу статистически значимую группу людей. Суть эксперимента такова: дать девственному любителю детектива на прочтение какой-нибудь сериал, например, фандоринскую сагу Акунина. Но только пусть читает в обратном порядке: сначала "Алмазную колесницу" или "Весь мир - театр", затем "Смерть Ахиллеса" и только в финале - "Азазель". А потом попросить поделиться впечатлениями. Не удивлюсь, если услышу, что "Алмазная Колесница" написана свежо и вдохновенно, в "Смерти Ахиллеса" чувствуется некоторое утомление, а уж "Азазель" и вовсе работа ремесленника, написанная по инерции единственно ради злата. Или показать той же девственной (в смысле - не читавшей и не смотревшей того, что читают и смотрят все) группе "Терминатора": четвертую серию назвать первой, третью - второй и так далее. Не спешите утверждать, что истинно первая есть шедевр, а четвертая - халтура, постарайтесь очистить сознание от стереотипов и воспринять фильмы заново. Впрочем, вряд ли это удастся, потому и говорю о трудностях в проведении опыта.

Но все-таки, все-таки...

Может быть, причина не в том, что автор исписался? Просто исчезает эффект новизны, и то, что в первом романе для читателя было откровением, в девятом у него же вызывает зевоту? Понятно, искушенный автор постоянно добавляет что-нибудь новенькое, меняет полюса, регистры, тембр, чтобы читатель не исчитался совершенно: плохого терминатора превращает в хорошего, комиссара полиции - в маньяка, гитлеровскую Германию - в жертву агрессии. Но если чтение в обратном порядке покажет, что дело не в самих идеях, а в читательском восприятии таковых, то не будет ли это означать: творить можно не меняясь, нужно лишь менять читателя?

Опять же понятно, что смена читателя (зрителя, слушателя) есть дело затратное и болезненное. Постоянно терять завоеванную аудиторию и биться за аудиторию чужую сложно, выматывает много больше, чем простая смена знаков (отрицательного терминатора на положительного).

Но биться и не нужно. И зритель, и читатель меняются независимо от наших усилий. И от собственных читательских тоже. "Война и Мир" в пятнадцать читательских лет, в тридцать и в пятьдесят - разные романы, при том, что автор не может за своею смертью изменять в конечном тексте ни единой буквы. То же - и с текстами современными.

Да что литература, есть примеры более волнующие. Сначала лозунги "Сменим правительство и заживем счастливо" выводят на площади сотни тысяч граждан, а потом - едва ли сотни обыкновенные, трехзначные. Выдохлись лозунги? Или выдохлись граждане? В первом случае политикам нужно срочно менять плакаты, во втором - терпеливо ждать, покуда конденсаторы народной активности придут в действие. А правительству, соответственно, нужно либо изничтожать новые лозунги, либо отводить заряд в землю, снижая напряжение в сети. 
На всякий случай делают и то и другое. Шесть соток - решение мудрое. Заземление как в прямом, так и в переносном смысле. И потому все-таки стоит подумать о том, чтобы перенести десятидневку безделья с января на май. Я знаю, что это представляется опасным: все-таки на митинг в мае люди идут охотнее чем в январе. В январе и холодно, и сытно. Но почему именно на митинг, зачем думать о народе плохо? На огород! Ударно потрудиться, а потом еще и еще и еще! Это приведет к повышению урожайности, следом повысится и сытость, а сытое брюхо к политике глухо.

И не требует "свеженького".

Минус тридцать^{221}

Отечественная фантастика поначалу рассматривалась как литературу о будущем, а будущее прямо выводилось из постулатов классиков о примате базиса. Различные научно-технические новшества работали ускорителями полета в коммунизм, увеличивая производительность свободного труда свободно собравшихся людей. Жанр так и назывался – научная фантастика, а не какая-нибудь еще. Остальное же было прерогативой традиционных прозаиков, опыты альтернативного прошлого и параллельного настоящего не приветствовались. Представлялось немыслимым опубликовать рассказ "Как Сталин Троцкого на пятнадцать суток посадил" – и не только по идеологическим причинам. Важнее были причины эстетические. Хотя, ясное дело, и хранители веры не дремали, процесс Юлия Даниэля в очередной раз показал всем границы дозволенного, куда ходить можно, а куда – ни-ни.

Ну и не нужно ходить по всяким буеракам, где могут водиться тигры. Будем ходить по сертифицированному компасу и сверяясь с утвержденной последним пленумом Центрального Комитета картой, время от времени слыша доносящееся из неведомого далека поощрительное "верной дорогой идете, товарищи!"

Но рано или поздно вступаешь на территорию, на карте не обозначенную. И стрелка компаса безвольно вертится в неподобающие стороны, будто сделана из сосновой щепочки, а не из лучшего в мире идеологического металла.

Встает вопрос: что делать? Продолжать движение? Ждать указаний? Повернуть назад? Указания – это бы лучше всего, только ведь можно и с голоду умереть, дожидаясь. У Партии есть дела поважнее ("президент" я запросто могу писать со строчной буквы, а вот "Партия" – не получается, пальцы протестуют): еще один нефтепровод построить, еще одно газовое месторождение перекачать в нужном направлении, да мало ли" Повернуть назад? А это куда? То, что вчера было задом, сегодня вдруг становится передом, и потому не мудрено ошибиться, и ошибиться смертельно, вспомним полковника Литвиненко, генерала Рохлина и маршала Ахромеева. Лучше все-таки продолжать движение в прежнем направлении. Хоть согреешься. Только нужны ориентиры. Через две точки можно (хотя и не всегда нужно) провести прямую. Одна верная точка у нас уже есть – это сегодня. Другую найдем, произведя простое, но полезное действие "минус тридцать" – отнимем от нынешней даты тридцать лет. А уж потом приложим линеечку и начертим линию в будущее, на всякий случай – пунктиром. Глядишь, что и получится.

Начнем хоть с материнского капитала, призванного склонить женщину к рождению второго ребенка. Предположим, что тридцать лет назад, в январе тысяча девятьсот восемьдесят первого года постановлением правительства установлен материнский капитал с тем, чтобы матери перевели его на накопительную часть будущей пенсии. Мудрое решение, благодарность народа, бурные, продолжительные аплодисменты. Молодая мать получает гербовую бумагу, в которой черным по белому написано – накопительная часть пенсии увеличена на три тысячи рублей. Три тысячи в тысяча девятьсот восемьдесят первом году эквиваленты двумстам пятидесяти тысячам в две тысячи седьмом. Если кому-то милей другой курс – да пожалуйста. Хоть пять тысяч, не важно.

Проходят двадцать лет. Год две тысячи первый. Деноминация и банковская политика превратила материнский капитал в три рубля. Или в пять, если угодно. Хорошая прибавка к пенсии получится из этого капитала, не правда ли? Минует еще десятилетие. Наши дни. Банк компенсирует потери в размере два к одному, и сумма теперь равна шести тысячам – цена протезирования одного зуба в социальном стоматологическом кабинете. Одним зубом много не нажуешь, так ведь и не приходится – много-то. Ищем точку в будущем и определяем, во что обратится материнский капитал нынешний в две тысячи сорок первом году.

Ладно, оставим социальные вопросы, возьмемся за технические. В восемьдесят первом электрифицировали деревушку Лисья Норушка, последнюю в Гваздевской области. Митинг, речи, награждение строителей под музыку "туш". Сегодня же просеки заросли, опоры погнулись, и снегопад ли, ветер или оттепель рвут провода, как цыпленок рвет дождевого червяка – придерживая один конец лапкой, другой – клювиком. Ням – и нет его.

Отсюда видим перспективы Лисьей Норушки через тридцать лет. Видим глазами пацана, заглянувшего в будущее:

Ой, опять не выходит ни ободрения, ни одержания. А ведь нужен позитив, очень нужен.

Ладно, вот он, позитив: пусть прямая показывает, что изменения идут не совсем туда, куда хочется, пусть. Но развитие общества по прямой длится недолго, прямая лишь частный случай даже не спирали, а "бороды", спутанной лески, где нить идет в самом неожиданном направлении.

Неожиданность и есть фактор, который может утешить страждущую душу.

Может, конечно, и добить.

Расстояние от народа^{222}

Интересно наблюдать, как рождается Вселенная. Раскол Пангеи на материки тоже не может оставить равнодушным. И даже то, как цыпленок выходит из яйца, - зрелище чрезвычайно поучительное.

Но меня сейчас больше волнует загадка возникновения законов. С естественными законами всё понятно: наблюдение, размышление, опыт - и вот вам законы Ньютона, Кеплера или Ома.

Но как быть с законами неестественными? Порой кажется, что ни наблюдение, ни размышление, ни опыт не принимают ровно никакого участия при их явлении миру. Одно лишь желание имеет значение. Иногда оно, желание, очевидно, иногда - нет. Недавно умный человек предложил поднять транспортный налог до тридцати пяти тысяч рублей. Зачем - ясно: "дабы вонючие мужики" убрались с проезжей части и не мешали движению первого сословия.

А вот другое: с первого января этого года в России частично действует закон "Об обязательном медицинском страховании в РФ" от 29.11.2010 N 326-ФЗ. Частично, потому что отдельные статьи вступят в силу позднее. Этот закон касается всех, кому выпала судьба обращаться в общедоступные лечебные учреждения России - поликлиники и стационары. Помимо прочего, закон провозглашает право человека на выбор врача. Действительно, делая в квартире даже умеренный ремонт, обыкновенно дотошно выбирают мастера, поскольку не хочется тратить деньги и материал впустую. Здоровье же поручать плохому специалисту хочется ещё меньше. Смотришь порой на участкового доктора и думаешь: он последний раз открывал книгу в институте, и ещё неизвестно, что то была за книга. Смотришь, а сделать-то ничего нельзя.

Теперь же - можно поменять врача. По закону. Взять да и пойти к другому доктору, назначающему не только арбидол с парацетамолом. Пойти-то можно, только толку никакого. Не примет доктор. У него свои больные, ни одной минуты лишней. Отстрелялся на приёме, побежал на вызовы - в свою сторону, на свой участок. Просто биатлон.

То же и со стационаром. Хотите, чтобы вас оперировал опытный хирург, а не новичок? Но кому вы достанетесь, решать будете не вы. У опытного и без вас операционные дни расписаны до самой пенсии. И поэтому право выбрать врача у вас есть, а возможности - никакой. Точно так же можно издать закон о праве каждой сиротки выйти замуж за олигарха и потом заявить, что отныне судьба сироток решена.

Зачем писали эту статью закона? Из лучших побуждений. Вот только законодатели, вероятно, никогда не были в общедоступных поликлиниках для населения - ни в качестве врачей, ни в качестве больных. "Страшно далеки они от народа", - писал о декабристах Ульянов-Ленин девяносто девять лет назад. Понятно, что нынешние законотворцы нисколько не декабристы: и на Сенатскую площадь не выйдут, и от Сибири, если что, откупятся штрафом, но всё-таки любопытно, насколько они ориентируются в реалиях жизни податных сословий. Не так давно ивановский кардиолог пытался открыть глаза премьеру: мол, дорогой наш человек, тебя обманывают - водят только туда, где неприглядности бытия своевременно закрашены, прикрыты, снесены в подвал.

Прежде существовали органы сбора сведений, которые писали докладные по сводкам с полей, курилок и товарищеских пьянок руководству страны: так, мол, и так, в народе медицину хулят, в Осоавиахим вступают вяло, а вас, товарищ Сталин, называют желтым земляным червяком ("его толстые пальцы, как черви, жирны"). Имея проверенные и надежные данные, система адекватно реагировала на раздражители: врачей примерно наказали, для Осоавиахима придумали значки ворошиловских стрелков разных ступеней, а Мандельштама отправили в Воронеж на вольные хлеба, знакомиться с провинцией и слушать народные песни.

Полагаю, органы сбора сведений и сегодня не бездействуют, но вот в поле выходят много реже прежнего, предпочитая работе с людьми работу с информационными массивами. Почту почитать, форумы, оно и дешевле выйдет. Хотя, если нужно, парашютируются и в поле, тогда премьер узнает не только уровень зарплат в больнице и число больных в палате, но и цвет белья главного врача. Потому ивановский кардиолог может спать спокойно: Родина слышит, Родина знает.

Знает, но законы принимает по-прежнему странные. Наверное, всё-таки халтурят сборщики сведений. Или угодничают: вы всем нужны, вас все любят, вам все верят. Опять встаёт вопрос достоверности, на этот раз не рекламы, а сведений с мест. Ведь если сообщать о недовольстве мещан, то высшие сферы подумают, что причиной тому плохая работа власти на местах. А это чревато.

Как её, достоверность, обеспечить? Отключить наблюдателей от Интернета и послать в поле? А кто тогда будет за сетью следить? Объявить дополнительный набор добровольных помощников? Но чем их мотивировать? Перенять опыт Харуна аль-Рашида? Неловко перед другими президентами. Или не отвлекаться на пустяки, памятуя, что Россия не Тунис: что хочет верх, то терпит низ? В конце концов, циркачи по натянутому меж башнями канату ходят над публикой - и ничего, падают редко. Раз в жизни, не более.

Психодепиляция^{223}

Разнонаправленность интересов общества проявляется и в том, как люди относятся к растительности на собственном теле. Одни стремятся ее, растительность, сохранить, а если сохранять уже нечего, то вернуть любой ценой. Кремы, бальзамы, пилюли и прочие снадобья, обещающие ликвидацию плеши в кратчайшие сроки и без особых хлопот, пользуются устойчивым спросом. Для разочаровавшихся существуют клиники пересадки волос. И венчают пирамиду мастерские по изготовлению париков. Последние уж точно несбыточного не обещают и зря денег не берут.

Другие стремятся растительность удалить. Ну ее. Немодно, некрасиво, и с гигиеной неясно. Сильный (задним умом) пол тратится на всяческие бритвы, лосьоны, кремы, гели для бритья и притирки после оного. Прекрасный пол тоже не отстает, и даже святое - станки "Жиллет" - уже не есть мужская вотчина.

Помимо эстетических причин депиляции, то есть принудительной ликвидации телесной растительности, есть и медицинские. Некоторые заболевания требуют расстаться на время с шевелюрой, и тут в ход идут опять же самые разнообразные средства. Противникам теории заговора можно предложить метод рентгенодепиляции, когда на темя ребенка, а болеют чаще именно дети, предписывалось обрушить дозу в восемьсот рентген (в семидесятые годы ее, дозу, еще мерили в рентгенах). После облучения волосы, понятно, выпадали, а что творилось глубже, под сводами черепа, во внимание не принималось. Если в учреждении вдруг не было рентгеновского аппарата, предлагалась химическая эпиляция - особый пластырь лепили на кожу, после чего волосы опять-таки выпадали сами. Побочное действие эпилинового пластыря - галлюцинации, кошмары и прочие явления, связанные с токсической составляющей средства. Впрочем, когда я пришел в микологическое отделение Тульского областного кожновенерологического диспансера, там обходились обыкновенным бритвенным станком за пятьдесят семь копеек, и ничего, управлялись. Плюс гризеофульвин, разумеется.

Но важнее эстетических и медицинских побуждений к депиляции есть побуждение социальное, суть которого определяет поговорка "Пошли по шерсть, а вернулись стрижены". Кому не любы поговорки, отсылаю к Пушкину, "Паситесь, мирные народы..."

Нельзя, чтобы народ ходил лохматым! От этого он балует. Недаром в армии новобранца первым делом оболванивают - и глагол "оболванить" точно передает цель процедуры, наш язык велик и могуч.

Стричь вручную, прилагая мускульные усилия? Ну, сто человек, двести остричь легко, тысячу - затруднительно, а когда речь идет о миллионах, нужно искать иные решения. Нанять стригалей - обязательно, но ведь стригали люди ушлые, они и себя не забывают, и, войдя в азарт, вместе с шерстью и мясо состричь норовят, как в станице Кущевской, а это вредно отражается на численности поголовья. Опять же депилируемые подчас блеют и трепыхаются, что затрудняет процесс и привлекает ненужное внимание. Потому стригалям потребны иные методы, одной мускульной силы мало. Химическая депиляция? Алкоголь и опиаты приводят обрабатываемый контингент в состояние духовной расслабленности, что облегчает работу. Потому алкоголь и опиаты предлагаются повсеместно, но всю популяцию завоевать пока не могут из-за стихийного неприятия у части населения. Перспективной представляется депиляция психологическая, после которой население расстается с шерстью добровольно и даже с энтузиазмом, выстаиваясь в очередь, как по команде, так и без нее.

Психодепиляция проводится путем аудиовизуального воздействия на наиболее доступные психоэмоциональные зоны общественного сознания: жадность, ненависть, страх, а пуще всего - доверчивость. Стоит только услышать про пятьсот процентов прибыли, как толпа готова вручить известным проходимцам заработанные тяжким трудом сбережения. После искусной обработки мирные и спокойные обыватели начинают ненавидеть страны, в которых никогда не были, от народов которых никакого вреда не претерпевали и о которых ничего толком не знают. Страх заставляет отдавать свое будущее тем, кто это страх и порождает: стоит спецслужбам допустить проведение крупных терактов (одиннадцатое сентября и другие), как они, спецслужбы, получают и неограниченные полномочия, и неограниченный бюджет. Чем хуже, тем лучше. А уж доверчивость можно эксплуатировать вечно, в отличие от месторождений нефти и золота, она неиссякаема. Не могут же нас обманывать все и всегда, наивно думали, думают и будут думать граждане. Обещайте свободу, равенство, братство, независимость и суверенитет, после чего собирайте шерсть и отправляйте составами или океанскими судами в нужном направлении.

Нет, психодепиляция будет посильнее "Буревестника" Горького, о "Фаусте" и не говорю.

В пользу психодепиляции свидетельствует и то, что она обратима - в отличие от психохирургии, когда критические участки головного мозга подвергаются структурному разрушению. Потому и здесь есть основание для оптимизма и веры в светлое завтра. Что обнадеживает: как показала практика, у оптимиста шерсть растет много быстрее, чем у пессимиста.

Присутствие флота^{224}

Олег Скрипочка, вернувшись на борт МКС после выхода в открытый космос, отправился спать. Но и во сне он продолжал работать на благо науки: в кармашке гимнастерки у него лежал маленький аппаратик "Сонокард", регистрирующий параметры пульса и дыхания. Проснувшись, Скрипочка сбросил данные на ноутбук ThinkPad A31p (процессор Intel Pentium 4-М с частотой 1,8 ГГц) и передал "Сонокард" коллеге, Дмитрию Кондратьеву, чтобы и тот внес личный вклад в науку о космическом сне. С ноутбука данные регулярно поступают на Землю, где ученые выводят из них что-то очень важное и полезное, например, на каком боку следует спать во время полета к Марсу.

Много лет вращаются вокруг Земли космические станции, сначала "Салюты", затем "Мир", а в двадцать первом веке - МКС. Сенсация стала событием, событие - рутиной, и спроси на улице тысячу человек, кто сегодня несет космическую вахту, вряд ли ответят. Летают и летают.

Но порой задумаешься - а зачем? Какова цель сложной и дорогостоящей программы, ради которой мировые державы сумели преодолеть тьму препон и разногласий? Если велика научная ценность полетов, то почему нобелевские премии не достаются российским медикам, биологам и прочим физикам-химикам? Технический прогресс? Шаттлы приходят и шаттлы уходят, а программа МКС держалась, держится и будет держаться на "Союзах", наследии Союза Советских Социалистических Республик. Русские, итальянцы и американцы по очереди следят за "Аль-Каидой"? И это вряд ли.

Одно время я даже думал, что они, космонавты - заложники. В средние века императоры требовали, чтобы властители стран-данников посылали к ним сыновей, очередников престола, тем самым обеспечивая как воспитание будущих данников в нужном для империи духе, так и предотвращение нежелательных помыслов о независимости и суверенитете: будешь бунтовать - казним наследника. Может быть, и космонавтам отведена та же роль? Император Солнечной Системы требует, чтобы земляне предоставили ему лучших дочерей и сыновей планеты?

Но дело, вероятно, куда прозаичнее. Цель межвекового полета - сам полет. Присутствие флота. Всякое порядочное государство, претендующее на сколь-либо значительное место в геополитической иерархии, должно содержать флот, который не стыдно явить миру. И флот этот должен присутствовать там, где имеются державные интересы. Не ржаветь на вечной стоянке, вечная стоянка превращает флот в хлам, а наглядно и навязчиво внушать окружающим: мы не лыком шиты, не смейте нами пренебрегать. И пусть теоретики утверждают, что флот непомерно дорог и слишком уязвим, что многомиллиардный авианосец уничтожается одной-единственной ракетой с самой маленькой ядерной боеголовкой, пусть.

Они не понимают (или делают вид, что не понимают): флотом не столько воюют, сколько предотвращают войну. Если у страны есть ресурсы на создание и эксплуатацию флота, значит, она сильна, запросто ее не съешь. Прежде чем напасть, семь раз подумай и воздержись. "Мистрали" нужны России, как, впрочем, и Франции, не для того, чтобы высаживать десанты на близлежащие берега, а для острастки. Так богатые люди вешают порой на стену холла сабли дамасской стали и двуручные мечи времен ливонского ордена, а рядом помещаю максимилиановскй доспех - не для боя, а в назидание соседям.

Присутствие флота - понятие несравненно более широкое, нежели наличие группы кораблей в определенном регионе. И в науке, и в культуре, и в бизнесе, и в образовании присутствие флота есть необходимое условие успешного существования. Чтобы уважали. И потому не важно, будет ли отдача от Сколково в виде реальных инноваций. Само рождение НьюСколкова должно оправдать все бюджетные затраты: смотрите и ужасайтесь! Олимпиаду двенадцать четырнадцать и футбольный чемпионат восемнадцатого года можно рассматривать как своеобразное присутствие флота. Включение в Болонский процесс необходимо России не для повышения уровня образования и, рискну предположить, не для понижения оного, а опять - присутствие флота.

Вот и полет МКС наряду с попутными аспектами тоже осуществляется ради присутствия флота. Россия, США, Европа, Япония, а в будущем и остальные страны и континенты показывают: здесь наша планета, здесь наши интересы, мы умны, храбры, сильны и вооружены. Не замай!

Кому показывают? Друг другу? Самим себе? Или все-таки императору Солнечной Системы?

Синдром ДКХ^{225}

Прошлогодние зимние олимпийские игры озадачили не только болельщиков. Почему в медальном зачёте российские спортсмены не смогли пробиться даже в первую десятку, какова тому причина? Следствие общей деградации государства? Локальный, чисто спортивно-методический просчёт? Истощение генофонда? Неблагоприятное расположение небесных светил?

Российские биатлонистки, десятилетиями наполнявшие медальную копилку, и в Ванкувере выиграли самое престижное состязание - эстафетную гонку, гордость нации. А вот в личных дисциплинах успехи были много скромнее: только великолепная Ольга Зайцева сумела завоевать серебряную медаль.

А в то же время... В то же время, на том же месте Елена Хрусталёва выигрывает серебро в индивидуальной гонке, Дарья Домрачёва - бронзу в той же индивидуалке, Анастасия Кузьмина становится олимпийской чемпионкой в спринте, а на второе, в гонке преследования, берёт серебряную медаль. Домрачёву, Кузьмину и Хрусталёву роднит одно: все они когда-то были российскими спортсменками, но сменили гражданство. Дарья выступает под флагом Беларуси, Анастасия - Словакии, Елена представляет Казахстан. Итого: бывшие гражданки России в биатлоне завоевали четыре личные медали, настоящие - одну. Случайность? Тенденция? Закономерность?

В том же десятом году Нобелевскую премию по физике получают бывшие российские граждане Гейм и Новосёлов. Опять случайность?

Нет. Скорее, можно говорить о синдроме Домрачёвой - Кузьминой - Хрусталёвой, сокращённо - синдроме ДКХ: для российского гражданина в ряде профессий вероятность реализовать себя вне России выше, нежели в её пределах. Причины могут быть различными: неспортивные принципы отбора, отсутствие в России материально-технической базы, бюрократические препоны, особенности законодательства и многое другое. Но все причины вызывают одно чувство, чувство невостребованности, ненужности здесь.

И потому исход не прекращается. После Ванкувера биатлонисты продолжали покидать пределы России: Наталья Бурдыга теперь выступает за Украину, Надежда Писарева - за Беларусь. Понятно, биатлонисты лишь пример, индикатор, поскольку за ними легче наблюдать. Сколько будущих нобелевских лауреатов, генеральных конструкторов или гугловодов-новаторов претворяют в жизнь изречение "Ubi bene, ibi patria", подсчитать трудно. Узнаем позже, по факту.

Нельзя сказать, что ситуацию не пытаются выправить. Дабы неповадно было менять флаги, по существующим правилам спортсмен при смене гражданства не имеет права выступать за новую родину в течение двух лет. Карантин. Два года вне соревнований для спортсмена - всё равно, что для неспортсмена провести две недели без еды. Теоретически не смертельно, но пробовать никому не советую. Не каждый способен восстановиться.

Однако "закон суров, но он закон". Впрочем, в виде исключения могут карантин сократить, а то и вовсе отменить. А могут и не отменить. Как решат. Обосновывают подобные правила тем, что, мол, родная федерация спортсмена находит, готовит, тратит силы и средства, а он возьмёт да и "фигвам нарисует" - уйдёт в другую команду и завоюет медаль стране-конкуренту. И все страны с этим согласны. Понимают - нельзя терпеть убытки.

Но вспоминается тысяча девятьсот семьдесят второй год, когда был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР от 3 августа "О возмещении гражданами СССР, выезжающими на постоянное жительство за границу, государственных затрат на обучение", обязывающий лиц, покидающих Советский Союз, выплачивать приличные деньги - двенадцать тысяч рублей (при реальной месячной зарплате молодого специалиста в сто рублей, то есть зарплату за десять лет).

И что же? В США приняли поправку Джексона - Вэника, а международная общественность дружно осудила Советский Союз за нарушение основных свобод личности.

Почему реакция на сходные по сути события различна? Потому что чужой глаз и глаз свой - различные тож. Если вдруг лучшие специалисты передовых стран хлынут в Россию, а вслед за лучшими потянутся и просто хорошие, если сливки с Массачусетского технологического института начнут снимать российские компании, оставляя Западу обрат, - полагаю, такое счастье долго не продлится.

Непременно придумают какую-нибудь каверзу, так или иначе ограничивающую естественные права свободной американской (британской, французской) личности.

Синдром ДКХ легко переносить, когда им страдают другие, у себя же подобное нестерпимо. И тогда уже Россия примет закон Иванова - Петрова, ставящий экономические отношения между Москвой и Вашингтоном в зависимость от свободы эмиграции из США.

Ждать недолго: над Сколково вот-вот вспыхнет сверхновая звезда, затмив на небосводе тусклые светила западной полусферы. Потому рекомендую американским специалистам перебираться в Россию загодя, покуда ещё есть возможность.

Цена ломбарда^{226}

В самом начале восьмидесятых шапочная знакомая решилась - и покинула Союз Советских Социалистических Республик, выбрав для себя, а более для детей новую родину в западном полушарии.

Выезжать, как и многим, пришлось налегке: рубли вывозить не дозволялось, да и смысла не имело, а доллары законным путём приобрести было практически невозможно, незаконное же приобретение валюты грозило тюрьмой. Но знакомая сумела провести ювелирное изделие стоимостью в годовую зарплату университетского преподавателя - кандидата наук. Пережидая в Вене, покуда соберётся стая для трансатлантического перелета, она, будучи в стеснённых обстоятельствах, решила заложить или продать фамильную драгоценность. Однако сумма, предложенная ей, оказалась сущей безделицей. Обманывают, решила знакомая - и повторила попытку уже в Новом Свете. Но и там цену не дали, а посоветовали просто посмотреть на витрины ювелирных магазинов и самой разобраться, что почем в славном городе Нью-Йорке.

Как ни странно, подобный афронт только укрепил убежденность знакомой в правильности выбора места жительства.

А мы, те, кому ни турецкий берег, ни Африка оказались не надобны, уяснили: реальная стоимость лелеемой вещи определяется тогда, когда несёшь её в ломбард.

Другая знакомая, уже не шапочная и уже в двадцать первом веке, искала деньги на операцию: плохо себя чувствовала, обследовалась, и на МРТ в области гипофиза у неё обнаружили опухоль. Специалисты-консультанты настоятельно советовали оперироваться, и оперироваться поскорее, это-де единственный шанс остаться в живых. Даром такие операции не делаются, квота области давно выбрана, что делать? Продавать что есть? А - ничего нет, одна лишь квартира, в которой жила она, но жила не одна. В общем, положение безвыходное. Она вздохнула, рукой махнула и приготовилась к худшему. По счастью, ошибочка вышла: оказалось, это доброкачественное железистое образование, а вовсе не злокачественная опухоль. Минуло тому несколько лет, знакомая жива, здорова, вышла замуж... А мы, окружающие, уяснили ещё одно: ничего-то у нас ценного, годного для реализации в чёрные дни, нет. Но ведь должны же быть нетленные, не подверженные инфляции сокровища, те, что выручат в трудную минуту, не дадут умереть в нищете заболевшему, не обрекут детей на рабский труд или проституцию, а чаще и на то и на другое?

Смотришь окрест - и не видишь. Квартира? Но никакая квартира не стоит дороже города, в котором она расположена. Москва или Петербург ещё в цене, а много ли выручишь там, где закрылось стержневое предприятие или идет война? Иллюзии? Да, ими нас одарили щедро, но продать свои иллюзии и в сытые годы умеют немногие, а уж в годы голодные... А мычание тощих коров все громче и громче.

Образование? У нас замечательное образование - или, по крайней мере, было замечательное образование!

Так-то оно так, но - чем замечательное? Что именно делает наше отечественное образование отличным от образования зарубежного?

Бесплатное - или бывшее некогда бесплатным? Это не отличие. Все знают поговорку про бесплатный сыр, но с полученным бесплатным образованием её почему-то не связывают. Да, в иные времена институты не требовали внесения оплаты в кассу, но государство заботилось о себе, а не о носителе образования. Врачам, учителям, инженерам и прочим служащим, которых позднее припечатали определением "бюджетники", образование позволяло выполнять строго определённую функцию за строго определённую плату в строго определённом месте. Вне этого места, то есть за пределами страны, цена советского диплома стремительно падала.

Высокое качество образования? Не говоря о том, что "высокое качество" - словосочетание не вполне корректное, кто сказал, что оно - высокое? Сатирик, объявивший американцев "ту-у-у-у-пыми"? Да, частенько американские коллеги и лечат по стандарту, и не знают ни столицы Туркмении, ни места, откуда берет начало река Волга, а наши исцеляют по интуиции, кроссворды решают запросто, при том неприхотливы и безотказны, как топор Раскольникова. Но стандарты лечения базируются на принципах доказательной медицины, а интуиция - она кому как. Арбидол, панавир, мазь с ядом гюрзы, циркониевый браслет...

Прежде я, бывало, споря со сторонниками превосходства советского образования, делал такую штуку: давал газету и просил прочитать и рассказать, о чем пишут. Только английскую газету. Или немецкую. Подавляющее, статистически достоверное большинство ни прочесть, ни перевести ничего толком не могло. Люди ещё и обижались, мол, ты издеваешься, так нечестно, мы врачи, а не переводчики. Но ведь вас, говорил я, учили английскому языку в школе шесть лет, с пятого по десятый класс, а потом и в институте. Выходит, плохо учили? Неохотно соглашались, да, с иностранными языками у нас было не очень чтобы очень. Но тогда почему вы считаете, продолжал я, что биохимию, фармакологию или оперативную гинекологию преподают лучше? С чем сравнивали? Или достаточно провозглашаемого из телевизора "Ну и ту-у-у-упые же они!"

Сегодня я присмирел, ехидных вопросов не задаю, никого не терзаю. Если уж даже родной язык знают скверно, орфография хромает на все четыре лапы, пунктуация вдохновенная, лексика албанская, что по волосам плакать-то?

И за собой - с ужасом - стал замечать: нет-нет а и обдернусь, вместо частицы "ни" напишу вдруг "не", задумаюсь, сколько "р" требует слово "гонорея", еще что-нибудь... Причина ясна: никакой "врождённой" грамотности не существует. Просто человек, читающий много, нечувствительно усваивает и орфографию, и грамматику окружающего мира. Если он читает выверенные редакторами и корректорами произведения классиков, грамотность укрепляется, если скорописные тексты в интернете - наоборот.

Но главный подвох всеобщего образования таится в другом.

(продолжение будет)

Общее образование^{227}

"Если на клетке с буйволом написано "Лев", не верь глазам своим", - так (или почти так) говорил дедушка русского сюрреализма Козьма Прутков.

Но мы продолжаем верить. Действительно, какой же это буйвол? И хвост крючком, и нос пятачком, и хрюкает, а порой и визжит! Самый настоящий лев, царь зверей, берегитесь, клеветники и злопыхатели! Потом, когда морок рассеется, народ озарит, что да, наверное, то был не совсем лев, но, может, оно и к лучшему, что не совсем...

Пусть их, львов. Дело не в них, а в доверчивости, проистекающей то ли от простоты натуры, то ли от лености души. Общее образование - ещё один морок, которому верят, потому что хотят верить. Но стоит сесть на пенёк, съесть пирожок и поразмыслить, как сразу становится ясно: никакое оно не общее, образование. Оно - государственное. А государство знает, кому и сколько отвешивать. Никакой уравниловки.

Сельские школы отличались и отличаются от городских оснащением, педсоставом, даже расписанием. В городе всяк знает, что одна школа хорошая, но туда ребёнка не устроить, другая похуже, но есть шанс, а остальные - совсем кошмар, зато доступны. А ведь и город городу рознь, что ещё больше способствует стратификации образования. То же и с институтами. Одни, особенно педагогические и сельскохозяйственные, смышлёных пареньков прежде брали охотно, другие же деревенщину и на порог не пускали. Мало ли кто хочет учиться в МГИМО. Государство готовило и готовит разных специалистов для разных "групп людей, различающихся по их месту в исторически определенной системе". В Воронежском медицинском институте студенты набора тысяча девятьсот семьдесят третьего года больше всего времени провели не в клиниках, не в аудиториях, а на полях. Сентябрь и часть октября каждого курса. Я потом подсчитал: мы учились убирать сахарную свёклу ровно два семестра, полный академический год. Ничего, не баре. "Не баре" не будущие доктора, это само собой, а будущие пациенты. Им и таких докторов хватит.

Не баре - вот она, суть! Перебьётесь. Для узкого же круга ценных индивидуумов можно за казённый счёт пригласить профессоров из-за границы. Или отправить человека на лечение - туда. Вот что писал вождь мирового пролетариата Ульянов-Ленин пролетарскому писателю Максиму Горькому: "Упаси боже от врачей-товарищей вообще, врачей-большевиков в частности! Право же, в 99 случаях из 100 врачи-товарищи "ослы"... Уверяю Вас, что лечиться (кроме мелочных случаев) надо только у первоклассных знаменитостей. Пробовать на себе изобретения большевика - это ужасно! Во всяком случае, заезжайте к первоклассным врачам в Швейцарии и Вене - будет непростительно, если Вы этого не сделаете!" (ПСС, т. 48, с. 224)

И сам Ильич, когда захворал, доверился немецким специалистам, среди которых главным был профессор Отфрид Фёрстер, большой дока по части операций на головном мозге.

Железный занавес и международная обстановка ситуацию изменили. Доверять здоровье иностранцам стало опасно, чего доброго навредят или свои запишут в шпионы. Чтобы лечиться не у "ослов", пришлось готовить собственных специалистов. На каждом порядочном мясокомбинате, исторгающем колбасу "для населения", был цех, где готовились продукты особого сорта для людей особого сорта. И в нашей областной больнице имелось отделение для избранных и назначенных, то есть для номенклатуры, в которое не допускали ни студентов, ни праздношатающихся больных "с других этажей". Выделялось оно не только пропускной системой, мебелью и ассортиментом лекарственных средств, но и специалистами. После усечённого обучения в институте отобранные доктора добирали знания и навыки в ординатуре, а затем оттачивали мастерство на простолюдинах. Свежеиспечённому хирургу в первые годы работы оперировать паховую грыжу второго секретаря райкома не доверяли ни в коем разе, а вот грыжу мелкого служащего или механизатора - пожалуйста.

Третье тысячелетие подняло занавес. Теперь статусный человек и жену отправит рожать куда-нибудь подальше, и детей пошлёт учиться туда же, да и сам, если нелады со здоровьем, поступит по-ленински. Потому нужда в развитии отечественного здравоохранения отпала. Населению довольно и "ослов". Не нравится - дорога в Вену никому не заказана. А нет денег - включите телевизор, разверните народную лечебную газету. Если и этого мало, остаются целители, маги и потомственные ведьмы.

И потому реформы здравоохранения, образования и прочих ведомств народных надежд проводятся не из вредности чиновников, а исключительно по экономическим мотивам. Ничего личного, просто каждому - своё. Возьмём хоть образование. Населению довольно знать, что наша страна лучшая в мире - на первое, как следует себя вести, чтобы в ней выжить, - на второе, плюс немножко грамотности, чтобы читать указы, - на третье. Ах да, и футбол на сладкое. Остальное же - излишества, ведущие к порокам. В каждом проекте, в каждом законе видно перо дона Тамэо: "сверкающие перспективы", "неслыханное процветание" и, главное, "дабы вонючие мужики..."

Нет, насчёт мужиков я погорячился. Все-таки двадцать первый век, эмансипация. На днях Дума, обсуждая закон о полиции, решила, что женщин тоже следует бить дубинками.

По принципу гендерного равенства.

Февральское рагу^{228}

Несовпадение собственного времени с календарным - явление обычное. Одни и живут, и думают так, словно за окном по-прежнему длится двадцатый век со всеми его лозунгами и атрибутами, другие норовят убежать ещё дальше, в дооктябрьскую эпоху, когда в небесах царствовал Господь, а на земле - его Помазанник, третьи же на календарь плюют и культивируют безвременье, не стесняясь ни предков, ни потомков, ни собственных детских фотокарточек.

А я стараюсь двигаться по четвёртой координате прямолинейно и равномерно. В квартире одних настенных часов четыре штуки, пара настольных, два будильника плюс наручные, а если учесть мобильники, компьютеры, электронные книжки, шагомеры и прочие необходимые вещи, снабжённые индикаторами лет, месяцев, часов, минут и секунд... Все они образуют прочную мелкоячеистую сеть, назначение которой - подстраховать, если вдруг не удержусь и соскользну с обледенелого склона одиннадцатого года третьего тысячелетия.

Но то ли потому, что часы вокруг меня простенькие, непафосные, которые сверяй не сверяй, а идут вразнобой, то ли темпоральные бури вокруг особенные, но полная синхронизация с действительностью достигается редко. То отстаёшь, то вперёд забегаешь, а чаще куда-то вбок вывозит кривая родной истории. Географии тож.

Начался февраль, и я решил быстренько приготовить рагу из того, что осталось за пределами январских колонок, памятуя характеристику, которую дал Джером К. Джером этому блюду.

Вода закипела, крышка снята, бросаю...

Действительно, конфуз с ней, с географией. Только-только собрался в Германию на Рождественскую гонку, а крыша стадиона в Гельзенкирхене под напором снега провалилась, московские аэропорты впали в кому, о последующих осложнениях и вспоминать не хочется.

Ладно, мир велик, отчего бы не съездить на Чёрную Землю, под сень пирамид, всё-таки зима не лето (у жены отпуск до нынешнего года приходился исключительно на июль-август, а в июле там уж больно знойно), но тут произошло то, что лет через двадцать, быть может, назовут арабским домино. Совпадение? Всеобщая непрочность бытия? Или же меня преследует злобная серая недотыкомка? Поневоле задумаешься, как быть. Теперь подумываю о Корфу, но стоит ли желание развеяться, поглазеть на всякие достопримечательности, просто поплескаться в теплых морях грядущих жертв и разрушений? Или взять да и предложить себя стране в качестве оружия устрашения? Мол, будете совать палки в колёса, пошлём к вам одного такого... мало не покажется...

Вернусь к истории.

В двадцатом веке место Бога и его Помазанника заняла безупречная троица: гениальный Вождь, непогрешимая Партия и вездесущее Государство (ВПГ). Заняла не формально: все свои надежды и чаяния население возложило на них - на ВПГ. Прежде молились Николаю-угоднику, теперь слали заказные письма (с уведомлением о вручении) всей троице ВПГ - либо поочередно, либо одновременно: по поводу незаконного ареста, протекающей крыши, пьющего и гулящего мужа, обвеса и обсчёта в колбасном отделе гастронома, плохой работы тридцатого автобусного маршрута, неотремонтированного по гарантии телевизора "Садко"...

И троица ВПГ реагировала, обыкновенно теми же письмами: разобраться, объяснить, доложить. Автобус, правда, по-прежнему ходил скверно, а муж продолжал пить и гулять, но всё-таки, всё-таки... Телевизор брали в ремонт, а ушлой продавщице снижали премию за январь на двадцать процентов.

Но изменившиеся времена повлияли на ВПГ, как буря на воздушный шар беглецов из романа Жюля Верна "Таинственный остров". Идеология стремительно улетучивалась, подъёмная сила истощалась. Пришлось сбрасывать балласт. Вожди потеряли гранитную монументальность, партия - шестую статью конституции, а государство стало избавляться от коммуналки, здравоохранения, образования и прочей ерунды.

И вот что странно: если прежде вечно недовольные резонёры (с бородёнками и без) возмущались тем, что государство не давало свободно вздохнуть, вмешивалось в учебный процесс, регулировало количество и качество больничных таблеток, не позволяло ни домик в деревне купить, ни мансарду поставить на садовую хижину, то сегодня те же самые люди возмущены обратным - невмешательством государства в землеустроительные, образовательные и прочие процессы. Ведь теперь учиться можно не меньше прежнего, а много больше, если, конечно, средства позволяют. Воистину не угодишь им, злыдням, нечего и стараться.

Вот и не стараются.

Брошу в котёл авторское право и право им пренебрегать. Чуть что - и несётся по океану интернета цунами пустых споров. О чём ругаемся, зачем изнашиваем клавиатуру? Копировать - не копировать... Это не проблема справедливости, а проблема закона. Приводить моральные аргументы в данном деле столь же полезно, как сопоставлять огурцы и деепричастия. Ничего общего. Мораль у каждой цивилизации своя, одно дело инки, другое - испанские католики. Внутри цивилизации мораль разнится в классах, внутри классов - в социальных группах, внутри последних - среди индивидуумов. Общехристианские ценности обсуждайте в ночь святого Варфоломея. Итог предрешён: всяк останется при своём, считая благом то, что хорошо для него, а злом - что для него плохо. Другое дело закон. Он не зависит от понятий морали, справедливости и прочих философских категорий. Закон обязателен для всех (по крайней мере в идеале). И споры неуместны. Но закон необходимо подкреплять силой. Постоянно. Только тогда можно рассчитывать, что его, закон, будут исполнять и уважать. А сила - величина конечная. На всё ее не хватает. И силу расходуют экономно. Благосостояние писателей, композиторов, шоуменов и прочих заинтересованных лиц в списке государственных приоритетов занимает не первую и не десятую строчку. Доля налоговых поступлений от продажи консервированных смотрелок, вопилок и стрелялок некритична. И потому всерьёз за соблюдением закона не следят. Есть за кем последить и без этого. Конкуренты, смутьяны, нефть, газ, водка наконец. Потому копиистов стращают спорадически и без расстреляния. Подобное попустительство и порождает иллюзию возможности бесконтрольного копирования и распространения. Политическая воля и действенный аппарат принуждения могут ликвидировать проблему пиратов как явление. В море - на рею, в городе - к стенке. И весь сказ. Но покуда экономические и политические выгоды не окупят затрат, пираты могут бесчинствовать: смотреть Гарри Поттера, слушать Леди Гагу, читать Стивена Кинга, и всё - даром.

Чем бы ни тешились, лишь бы на площадь не шли.

И, наконец, последний компонент сегодняшнего рагу.

Январь тысяча девятьсот пятого года. Российское правительство расстреляло мирную демонстрацию петербургских низов. Народ потрясён и озлоблен.

Газета "Вперёдъ" от 18 числа (старого стиля) 1905 года помещает корреспонденцию Ульянова-Ленина:

А вот запись, сделанная императором Николаем Вторым в своём дневнике неделю спустя:

Час пробил, кушать подано!

Мельницы Гвазды^{229}

Нет, наши врачи много лучше иностранных! Неприхотливы, отзывчивы, смекалисты, стойко переносят трудности и тяготы служения народу, "спиртом греются, шилом бреются". Не то американцы: привези их сюда, предложи работать без доступа к современным лабораториям, без высокотехнологичного оборудования, без предписанных стандартами медикаментов и прочих атрибутов медицины двадцать первого века, тут же сдуются, сникнут, зачахнут.

Таково мнение коллеги, подвизающегося на ниве участковых докторов.

Я прочитал его послание и решил поставить мысленный эксперимент. Определить, кто кого. Способны ли иностранные врачи (бульдозеры, институты, технологии, идеи и прочие) изменить российскую действительность, или российская действительность в очередной раз перемелет чужеродные объекты в костную, древесную или технологическую муку. Ведь помним же ещё по Пятилетке Качества: ставят финскую линию по розливу молока, и месяц оно, молоко, просто чудо - вкусное, жирное, даже кошка лакает, не кривясь. А потом фокус-покус, чудо кончается, молоко вновь скисшее и разбавленное донельзя. Укатали финскую технику русские реалии.

Но ведь времена меняются, разве нет?

Пусть в рамках эксперимента доктор Хаус приедет работать в районную поликлинику провинциального российского городка, да хоть и Гвазды.

Я начал фантазировать. Выходило плохо: доктор Хаус, прежде чем заступить на участок, знакомился с рабочим местом, перечитывал контракт, после чего пожимал плечами и звонил в аэропорт, справляясь о ближайшем трансатлантическом рейсе.

А если лишить Хауса возможности сбежать? Сделать его, например, военнопленным? Хм... Нет, лучше иначе: пусть он будет шпионом, скрывающимся под личиной российского врача-бюджетника. Днём ходит по участку, притворными улыбками завоёвывая доверие простодушных туземцев, а ночами сбрасывает добытые обманом данные с карманного компьютера на ретранслятор, замаскированный под разбитую силикатную кирпичину. Год работает, два... Летом, изнывая от жары, плетётся на активные вызовы (хоть весь участок на огородах или на Канарах, а план приёма умри, но выполни, иначе жестоко изругают и лишат надбавки), зимой, в эпидемию гриппа, работает за себя и за больного товарища (но за прежнюю зарплату), направо и налево назначает арбидол с панавиром, сам пьёт настойку боярышника, а отблагодарят вдруг водочкой, выкушает и водочку. С завистью смотрит на тех, кто уходит в частные лечебницы, в медпредставители, в салоны сотовой связи, в каменщики, в альфонсы наконец, но бросить участок не может: задание есть задание, у Лэнгли длинные руки.

Ещё через три-четыре года его выдаёт "крот", и российская контрразведка пытается разглядеть в измотанном, плохо одетом человеке с красными глазами и дрожащими руками супершпиона, пытается - и не может. "Крот" обманул и подсунул вместо матерого резидента самого натурального гваздевского докторишку? Или же таково влияние отечества, поглощающего и переваривающего всё, что попадёт в пределы досягаемости? У нас правоверные мусульмане полуденных стран, пожив годик-другой, начинают пить вино, заниматься портретной живописью и давать деньги в рост, что же говорить о бездуховных янки...

Но реальность всегда более прихотлива, нежели самая изощрённая фантазия. Не один американец прибыл в наши края, а целая колония, и что особенно ценно - без реальных шансов на возвращение! Не врачи, даже не люди, но для постановки эксперимента это не имеет существенного значения. В один из сельских районов Воронежской области из штата Монтана завезли коровок и быков пород абердин-ангусов и герефордов. Породы не простые, по уверениям специалистов, могут зимовать даже под открытым небом, что особенно ценно в условиях современного села. Коровки по приезде отелились, и теперь колонистов более полутора тысяч голов. Согласитесь, это уже не случай, а статистика. От колонии ждут многого. Она должна расплодиться, превратить тощие унылые стада в неиссякаемый источник мяса и молока. Главная же задача переселенцев - сделать так, чтобы отныне и впредь животноводство было надёжным, выгодным и удобным делом, привлекательным для отечественных инвесторов и зарубежных партнёров.

Пессимисты, как им и положено, вспоминают прежние попытки оголландить или обангличанить наши стада, кончавшиеся тем, что свинки, овцы и коровы начинали материться, пить водку и курить "приму"... то есть либо околевали с голодухи, либо превращались в поджарых, выносливых и неприхотливых существ, способных обходиться соломкой, сдобренной мочевиной. Теряя, правда, при этом и тучность, и удойность. Но то, повторюсь, было прежде.

Чем кончится эксперимент, узнаем через двадцать лет - обычный срок, установленный ещё самим Ходжой Насреддином.

Мельницы Гвазды работают неспешно.

Пророки и угодники^{230}

Достигнув известной степени мастерства, творческий человек неизбежно попадает на распутье. Куда идти? Создавать ли далее произведения добротные, те, которые обыкновенно помещаю в неглавные залы провинциальных музеев, или задать себе цель явить миру шедевр, которому нет равного под этим небом?

Шедевр – штука приятная во всех отношениях. Кому не хочется встать в ряд с Гомером, Фидием, Архимедом и Микеланджело? Творишь, предвкушая лавры, мрамор, именные самолёты и города... Лишь одно портит жизнь – опасение. Вдруг шедевр не получится, вместо памятника устроят фонтан?

Но представим, что уже получился. Что мастер ранее успел создать шедевр, пусть не вполне завершённый, но в глазах окружающих – несомненный. Распутье мастера много строже распутья просто способного человека. С просто способного какой спрос? Каждое добротное произведение есть большая ценность среди быстроизнашивающихся поделок, пьес на один сезон, песен на один сезон, романов на один сезон, и потому никаких внешних упрёков не будет, а если вдруг и прозвучат, то они более поощрение, а не хула: мол, полно тебе, добру молодцу, забавами тешиться, ты ж способен горы двигать, реки вспять поворачивать, моря перекраивать.

Иное дело упрёки, идущие от потаённого "Я". От них не спрячешься. Нудит и нудит внутренний голос, призывая не ходить внаклонку, выглядывая среди трав грибы да ягоды, а встать во весь рост, расправить плечи, натянуть тетиву тугого лука и пустить стрелу в журавля, кружащего в небе. Что ему, голосу, отвечать? И без того стою прямо, порой и на цыпочки тянусь? А журавли, хоть мясо их и съедобно, промыслового значения не имеют, поскольку мало их, журавлей, да ещё поди попади в такого? Но, конечно, попробовать можно. И просто способный человек пробует. Выйдет шедевр – и отлично, а нет, что ж, значит, не судьба.

А вот если подал заявку на вступление в кооператив небожителей, если и место за столом рыцарей Аполлона согрел, если окружающие (не все, но всё ж люди толковые, знающие, сами не из последних) видят в тебе гения или почти гения – тут страшно становится. Ждут шедевра, только шедевра, ничего, кроме шедевра. Добротное полотно становится укором, шагом вниз, а кому хочется – вниз? Представим себе историю гадкого утёнка наоборот: покуда был юн и молод, все восторгаются, кричат ура, бросают в воздух чепчики, носят на руках, но с годами из-под облика прекрасного лебедя все более и более проступает гусак. Плывет, рассекая зеркальную гладь пруда, гордо глядит по сторонам, но стоит ему посмотреть на отражение – и никаких иллюзий питать он более не может. Ясно, до последнего пёрышка отчетливо видно, что лебединая пора жизни миновала. Остался гусак. Хороший гусак, упитанный, из такого и жаркое на славу, и шкварок много получится, и паштет страсбургский, и пух, и перья, и даже из горла можно гремушку сделать, разумный обыватель гусаку всегда радуется, но – не лебедь, не лебедь... Иные на гусака обижаются пожизненно. И потому человек старается изо всех сил соответствовать высокому званию лебедя. То есть гения. И творить, выпускать из-под пера, кисти или клавиш рояля только шедевры. Хорошо, если получается. А если нет? Не писать вовсе? Мир лишается добротных творений, что само по себе плохо. Но если у человека такой цикл: на пять, а то и десять добротных (и того страшнее, просто удовлетворительных) проектов приходится один гениальный? И отказываясь от негениального, художник тем самым отказывается и от шедевра? Вот где сошлись искусы - искус воскликнуть и искус промолчать.

Каково ему, памятнику при жизни?

Стоит он на пьедестале, стоит и боится слово в простоте молвить. Вдруг вылетит нечто, служащее не прославлению, а посрамлению образа гения? Или просто не поймут те, что ходят мимо, в дни праздников читают у подножия стихи, иногда даже вне дат приносят гвоздики, подснежники или незабудки? Выход напрашивается: забронзоветь, налиться приятной тяжестью цветного металла. Или, если гипсовый, имитировать эту тяжесть. Хранить многозначительное молчание, лишь в самых крайних случаях издавать "звук, отчасти похожий на букву "и" и несколько на "е".

Но если и душа живая, и с пьедестала обзор много лучше, нежели с разбитого тротуара, потому видится такое, о чем умолчать просто невозможно, необходимо предупредить, позвать "в ружьё", ударить в набат? Что тогда? Длить величественное молчание? Напрячься и выдать статусную гениальность? Крикнуть как есть, не заботясь о форме, и если сбросят с пьедестала, то и ладно, можно ведь и обыкновенным человеком прожить? Только кто, кроме лиц, ведающих безопасностью государства, прислушивается к обыкновенному человеку? Даже родные и близкие не принимают всерьёз. Нет, пьедестал не награда. Это пост. Выпало – стой, с поста самовольно не уходят, даже если начальник караула перебежал, а разводящий – убит. Стой и надейся, что есть еще порох в пороховницах, а отсырел – штык поможет достойно встретить напасть.

Собственно, все это присказка. Введение. Своего рода экспозиция, без которой обойтись никак нельзя. Поскольку запросто ломиться к самому загадочному из великих русских писателей – и самому великому из загадочных – опасно.

Вокруг - Зона.

(продолжение пишется)

Пророки и угодники - бегство в пустыню^{231}

"Ревизор", законченный в январе, три месяца спустя уже шёл на сцене Александринского театра. На премьере изволил присутствовать император Николай Павлович. Много смеялся, а по завершении спектакля произнёс для истории: "Всем досталось, а мне более всех". В мае пьесу представили и в Москве, в Малом театре. Шквал аплодисментов.

Успех несомненный, более того, грандиозный. Признание государя, признание публики, признание собратьев-литераторов, прежде всего Пушкина и Жуковского.

Во всей России один лишь человек был недоволен и разочарован - сам Гоголь. Что проку в аплодисментах, если ничегошеньки в мире не переменилось? Чиновники как составляли основу существования державы, так и продолжают быть солью земли русской. Дело ведь не во взяточниках, взяточники - следствие, вроде лихорадки на губах. Идея чина - вот в чем беда. На ней, на этой идее только и держится Русь. По одежке встречают, по уму провожают? Если бы так... Встречают и провожают исключительно по чину. Будь хоть семи пядей во лбу, для окружающих ты коллежский асессор, восьмой чин. Смотреть снизу - величина, смотреть сверху - полный мизерабль. Надворный советник снизойдёт, а уж советник тайный... Для всякого государственного мужа значим не талант, талант не взвесишь, а чин. Что такое коллежский асессор в Петербурге? Невеличка. Что хуже, и сам себя начинаешь чувствовать в первую очередь коллежским асессором, ограничивая пределы мыслей и желаний соответственно табели о рангах. Если не лебезишь перед начальством, то дерзишь ему, а ведь второе ни на волосок не лучше первого, поскольку опять относится не к человеку, но к чину.

Да, государь хвалит "Ревизора", однако ж не то что сорок тысяч курьеров - ни одного не послано к автору с предложением возглавить департамент. За ним признают способности, даже талант, но этого мало. Много ль сумел сделать Пушкин со своим талантом - и много ли сумеет впредь? Что Пушкин - кажется, приди сейчас в Россию Христос, и его спросят, какой на нём чин. Никакого? Тогда либо ступай служить, либо ступай своею дорогой. Вот дослужишься до статского советника, а лучше до тайного, тогда другое дело. Но пошёл бы Иисус держать экзамен на чин? Пошёл бы служить под начало даже самого снисходительного и добросердечного повытчика?

Ответ пришёл сам собою: если в России над писателем довлеет чин, то следует её, Россию, оставить - и жить без чинов. Иначе всё, что вышло из-под пера, и всё, что выйдет дальше, будет трактоваться как попытка подольститься или надерзить. И сейчас в "Ревизоре" многие видят одну лишь сатиру, насмешку, колкость. Но слыть сатириком, бери шире - слыть талантливым писателем, еще шире - слыть первым российским писателем для Гоголя мало. С детских лет он чувствовал в себе силы переменить мир, недоставало лишь точки опоры. Пребывая здесь, её и не найти. Нужно удалиться в пустыню.

И в июне тысяча восемьсот тридцать шестого года двадцатисемилетний Гоголь уезжает за границу. Рим, как и Париж, Ницца, Дюссельдорф, - разумеется, не пустыня в географическом или экономическом понимании слова. Напротив, населённость, известный комфорт, роскошная природа, наконец, культурные и исторические памятники делают эти города центрами притяжения для взыскующих духовного обновления людей. Но именно в толпе чужих по языку, вере и стремлениям чувствуешь себя наиболее свободно. Никто не смотрит пристально за каждым твоим движением, никто не ждёт от тебя участия или службы. Живи, как хочешь!

И Гоголь жил. Конечно, у него появились хорошие знакомые, но это было на пользу: на них он проверял, насколько успешно удаётся ему очиститься от прежнего мелкого тщеславия. Тщеславие не покинуло его совсем, но теперь никто бы не нашёл его мелким. Весть о гибели Пушкина утвердила Гоголя в правильности выбранного пути. Суета пагубна. Она заставляет совершать бессмысленные, вредные поступки, сбивает с дороги, изнуряет. Совершенно избавиться от нее трудно и в Риме, ведь приходится хлопотать о средствах к существованию, а для этого вступать в переписку с прежними приятелями и заводить новые связи. Но и это к лучшему: его российские корреспонденты ясно давали знать, что значение Гоголя после отъезда нисколько не умалилось - напротив, вопреки законам перспективы, оно возросло. Отсутствие порой ощущается много острее, чем присутствие.

Работал Гоголь неспешно. Причиной тому были и малая усидчивость, присущая ему с детства, и снижение концентрации внимания, предвестник будущей депрессии, но более всего исключительная требовательность к себе. Он не мог и не хотел быть автором просто хороших текстов. Ему требовались слова - и слава - не Вальтера Скотта, а Иеремии. Потому он раз за разом отделывал прежние повести, а новую поэму, "Мёртвые души", всего-то одиннадцать глав, писал шесть лет.

С рукописью поэмы он возвращается в Россию. В апреле Гоголю исполняется тридцать три года. В мае "Мёртвые души", венчающие прижизненное собрание сочинений, выходят из типографии. Две с половиной тысячи томиков.

Успел к сроку.

Пятого июня тысяча восемьсот сорок второго года Гоголь вновь надолго покидает Россию. Всем объявлено, что он возвращается в Италию. Но истинная цель другая.

Иерусалим.

Или он не пророк?

(Продолжение следует)

Изгнание пророка^{232}

Открыв "Мёртвые души", публика перевела Гоголя из талантов в гении. Можно было спорить – и как рьяно спорили! – является ли Гоголь русским Гомером или нет, но правомерность упоминания их имён рядом сомнения не вызывала. Иссушённые внезапной утратой сначала Пушкина, а затем и Лермонтова, истосковавшиеся по Большой Литературе, просвещённые читатели весь нерастраченный энтузиазм обратили на творение Гоголя, видя в нём небывалое прежде и предвкушая небывалое в будущем. Были у поэмы и противники, противники яростные, но не было равнодушных.

И опять Гоголь чувствовал: покинув страну, он поступил верно. В России как уклониться от потоков хвалы и хулы? Молчание выглядело бы нарочитым, а вступать в споры – нехорошо. Пророка одинаково создают и последователи, и гонители, столкновения меж ними высекают искры, из которых-то и возгорается пламя новой истины. Гоголь не желал быть ни кремнем, ни кресалом, да и само пламя нужно было лишь для того, чтобы осветить путь. Его ждал Иерусалим, но не паломником хотел он взойти в Золотой Город.

Нельзя спешить. Некуда.

И тогда же, в сорок третьем году, Гоголь уничтожает рукопись второго тома. Бисер должен стать жемчугом, а жемчуг зреет долго. И читателю тоже нужно время, чтобы подготовиться к новому. Не бессилие чувствует Гоголь, напротив, он знает наверное: каждое слово, вышедшее из-под его пера, исполнено необыкновенной силой.

Он-то знает, но знают ли остальные?

От него ждали второй книги поэмы, ждали нетерпеливо, и в письмах, и при встречах спрашивая: когда же, когда? Но чудился в этом скулёж голодных гостей, готовых принять и неготовое блюдо, лишь бы поскорее, а потом, насытившись, выбранить нерадивого повара. Нет, вторая книга должна быть лучше первой, сколько бы времени на это ни ушло.

Не следует воображать Гоголя прекраснодушным, далеким от жизненных мелочей идеалистом. Он, скорее, был человеком практическим, умел и очаровывать людей, и пользоваться их расположением. В характере Чичикова немало черт, присущих его создателю. Гоголь считал естественным нагружать друзей и знакомых и деликатными, и трудоёмкими делами: похлопотать перед государем или наследником о денежном вспомоществовании, взять на себя труды и издержки по изданию книг, да просто раздобыть новые ноты и выслать их сестрам. Друзья хотя порой и тяготились поручениями, всё же всегда исполняли их, зная, что сам Гоголь занят тем делом, которое лишь ему одному под силам – создает вторую часть "Мёртвых душ".

В истории отечественной литературы не было другой книги, которую так ждала – и от которой так много ждала – Россия. Но Гоголь на многочисленные вопросы "когда?" продолжал отвечать уклончиво, а порой и раздражённо. Интерес к "Мёртвым душам" заставлял Гоголя думать, что России интересен не он сам, а только его художническое мастерство. Но много ли проку в умении занятно складывать слова в предложения, а предложения в абзацы, если за словом нет главного – истины? И нужна ли истине прекрасная виньетка?

Гоголь решает обратиться к читателю словом простым, доходчивым, ясным и понятным даже и тому, кто книг в руки не берёт. Его мысли более не нуждаются в художественном обрамлении. Да и может ли самая прекрасная поэма что-нибудь изменить в стране? Или хоть где-нибудь на свете?

Летом сорок пятого года Гоголь вновь уничтожает рукопись второго тома. Не литература ему нужна, а душа. Вернее, души. Вторая часть, переписанная наново, всё же не то: много лишнего, отвлекающего, словно немилосердно засахаренная пилюля, содержащая лишь толику нужного, пусть и горького средства. Но и сама горечь необходима!

Гоголь готовит России то, что выправит её путь вернее, чем прекрасная поэма, более того – чем его поэма. Ему видится, что отношения людей должны строиться не на властной вертикали – чей чин старше, тот и прав, – но лишь на собственных достоинствах, и прежде следует в себе эти достоинства развить. Люди должны быть связаны непосредственно, а не путём чиновничьей иерархии. Не вертикалью, а горизонталью расцветёт Русь.

Друзьям и знакомым он пишет, и пишет часто, даря им обретённое знание. Одни жадно ловят каждое его слово, но другие… Самые преданные его сторонники тревожатся переменой: "Вместо прежних дружеских, теплых излияний начали появляться наставления проповедника, таинственные, иногда пророческие, всегда холодные и, что всего хуже, полные гордыни в рубище смирения..." – пишет Сергей Тимофеевич Аксаков.

Действительно, то ли желая подстегнуть события, то ли из лучших побуждений, но Гоголь чаще и чаще начинает принимать позу пророка, давая советы, часто непрошеные. Зачем настоящему пророку поза? Но – так нужно. И потому вместо второй книги "Мёртвых душ" он издаёт "Выбранные места из переписки с друзьями". Книга вышла в январе сорок седьмого года. Художник в ней чувствуется по-прежнему, с первой же строки, как не истреблял Гоголь красоты и прочие излишества. Но на главный план вышел учитель. Гоголь не зря требует, чтобы "Выбранные места…" поднесли всему дому Романовых: пусть и взрослые, и дети царствующего дома услышат слово наставника. Он был совершенно уверен в успехе "Выбранных мест…" и считал, что именно эта книга откроет ему врата Иерусалима.

"Выбранные места…" – критический узел истории России. Если бы книгу приняли ровно, возможно, она могла бы повлиять на умонастроение современников, переведя их из возбужденного состояния, требующего действия – любого, но действия! – в состояние спокойное и созерцательное, когда, прежде чем резать, мерили семь раз, и, убедясь, что резать нет нужды, откладывали ножницы в сторону.

Не случилось. Видели частности, примеры, но идея горизонтального общества попадала в слепое пятно. Книгу отвергли настолько единодушно, что уже одно это должно было насторожить современников. Тяжело больной Белинский, собравшись с последними силами, запустил зубы в Гоголя и объяснил передовой молодёжи, что "Выбранные места…" – это плохо и несовременно. Преданные друзья, который год ждавшие второго тома, чувствовали себя обманутыми. И царская фамилия не спешила приглашать Гоголя на место, вакантное со времени отставки Жуковского.

Неприятие, даже изгнание, не физическое, а изгнание из души – способно как укрепить пророка, так и сломить его.

Какой путь избрать – решать самому пророку.

(продолжение следует)

Смерть угодника^{233}

Можно было критикой пренебречь - пусть их, не доросли, со временем поймут. Что звёздному лебедю крики птичьего двора? Можно было встать грудью на защиту лучшего своего творения - и осыпать хулителей едкой насмешкою. Но Гоголь перечитал "Выбранную переписку..." раз, перечитал другой и сдался. Выбросил белый флаг. Книга показалась ему совсем не тем, чем была прежде. Изменчивость натуры ли тому виной, ненасытная требовательность к собственным текстам или просто минутная слабость? Гоголь всегда был строг к написанному, постоянно переделывая изданное, хотя его поклонники и упрашивали сохранять драгоценные строки в первозданности. Вот и сейчас он видел, что следовало писать иначе, строже, яснее. Он взялся готовить новое издание, с объяснениями и переменами, но слаб человек: дружное неприятие "Выбранной переписки..." теми, кого он привык считать людьми правыми и прозорливыми, подорвало его веру в силу собственного слова. И он кается, просит прощения, называет себя Хлестаковым от литературы и - во всяком случае, в глазах читающей России - съёживается, умаляется.

Как писать, о чем писать, умеет ли он писать, есть ли у него право писать?

В смятённом состоянии Гоголь, наконец, отправляется в Иерусалим. Особых трудностей путь в середине девятнадцатого века не представлял: из Италии морем до Бейрута, а там недалече. В Столицу Мира он, как виделось и мечталось, въехал на осле. Но и небо не раскололось надвое, и сердце не отозвалось. Город не признал его, и сам он не признал Город. Путешествие оказалось перемещением тела в пространстве - и только.

Если прежде он верил, будто есть в нём нечто особенное, нечто, способное изменить мир, то в Иерусалиме он вдруг поверил в свою ординарность. Обыкновенный праздношатающийся. Клочок бумаги, унесённый ветром. А если так, то все, что было прежде, объясняется непомерной гордыней, которую следует истребить. И тут Гоголь остался верен себе: истреблять её, гордыню, он будет особенным способом.

Рубище пророка он меняет на скромное платье угодника. Воротясь в Россию, он ездит по святым местам. Постится, молится, размышляет о священном. Теперь его ближайшие друзья - не Пушкин, не Жуковский, а граф Александр Петрович Толстой и ржевский протоиерей отец Матвей Константиновский. Обоих, особенно последнего, и современники, и потомки будут попрекать: не уберегли, мол, ни самого нашего Николая Васильевича, ни второго тома "Мёртвых душ". Но забывают при этом: не Толстой и о. Матвей нашли Гоголя, а Гоголь нашёл их. Не желай того Николай Васильевич, стал бы он слушать наставления отца Матвея, как же! Нет, Гоголю непременно хотелось опереться на нечто твёрдое, незыблемое, вечное, чего передовые люди, сверяющие взгляды по последней статье "Современника", дать не могли. Разве Аксаковы... Но у семейства Аксаковых было своё дело, которому они отдавались целиком, оставляя на долю Гоголя лишь часы отдохновения и уж нисколько не желая наставлять и направлять того, кого по-прежнему считали величайшим писателем. Для о. Матвея же писательство Гоголя было делом второстепенным, его больше интересовало, каков перед ним христианин. Красоты слога - суета, и забота о собственном значении - тоже суета, выговаривал он Гоголю.

Однако вот так взять и отказаться от "Мёртвых душ" Гоголь не мог. Ведь и талант способен угодить Богу. Третий вариант дописывался в Одессе, но что будет за чай, если заваривать его трижды? Ни крепости, ни вкуса, ни вида... Второй том, как портрет, сначала гоголевский, а потом уайльдовский, высасывал из человека энергию, а с нею и саму жизнь. Акт творения оборачивался бесплодным изнурением.

И всё-таки точка была поставлена. Баста, как говорят в любимой Италии. Отдавая прежние долги, Гоголь читает главы поэмы знакомым прежней жизни. Хвалят, очень хвалят. Однако завершают хвалу неприятными "но". Гоголь вчитывается - и опять берётся за переделку. Чай будут заваривать в четвёртый раз - или, если угодно, из многажды использованной материи будут вновь шить костюм, тот самый, который начали десять лет назад: сращивать лоскуты, перекраивать, работать ножницами, иголкою, а ткань уже не держит, ползёт, швы прорезаются... Сбыть работу с рук и в монастырь? Или назад в Васильевку? Вдруг утеряно лучшее, что могло с ним случиться, - жизнь помещика средней руки? И его свернул, сбил с пути чёрт, прикинувшийся святым духом? Тогда и второй том - от чёрта? И прав о. Матвей, призывающий бросить эту затею? Вдруг осмеют - Костанжогло, Муразова, а более всего автора? Угодник, над которым смеются, - ещё хуже, чем отвергнутый пророк и отвергнутый жених!

Всё-таки он прерывает переделку и предлагает рукопись Толстому для передачи митрополиту Филарету. Митрополит-де разберётся, от Бога или от чёрта второй том, решит - в огонь или в типографию. Опять угождение.

Но Толстой отказывается от поручения: сейчас пост, митрополиту не до чтения, вот потом, после Пасхи сами и передадите...

Испугался ли Гоголь, что рукопись опять захочет переделки? Или он пошёл по стопам Авраама и, за неимением сына, заменил его вторым томом? Или просто истощённый мозг желал избавиться от непосильной задачи? Как бы то ни было, в первое повечерие первой седмицы Великого поста он приносит огненную жертву. Ангел не потушил пламя. Все сгорело.

Но этого Гоголю мало. Он решил поститься строго, отдавая себя во власть Божью. Пусть не пророком, но он останется угодником. До конца.

Двадцать первого февраля тысяча восемьсот пятьдесят второго года Гоголь уходит. Сам ли он сказал "Как сладко умирать", или эти слова вложили ему в уста из милосердия, не столь важно.

Каждый сам решит, кто ему Гоголь - портрет на стене в кабинете литературы, добрый малый, пророк или угодник, сам решит и что читать: "Миргород", "Мёртвые души" или "Выбранные места...". Вдруг и найдёт свою шестнадцатую главу?

Гоголь устарел? Раскроем последнюю уцелевшую страницу: "Уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия, всё оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах поправить зла, как ни ограничивай он в действиях дурных чиновников приставленьем в надзиратели других чиновников..."

Впрочем...

"Кто читал Карамзина, кто "Московские Ведомости", кто даже и совсем ничего не читал..."

У витрины^{234}

Когда на витрине гастронома среди говяжьих, свиных и куриных сосисок я вижу студенческие, то на ум сразу приходит самое нехорошее. Говорят, в гваздевской медакадемии остались невостребованные дипломы. Числом восемьдесят или около того. Студенты завершили обучение, но заветные корочки взять отчего-то позабыли. Может, просто потому, что не смогли? И вот они, те, кто не пришли за дипломами, все здесь находятся, по сто тридцать четыре рублика за кило. Хотя... Почему так дешёво?

Я даже спросил знающего человека.

- Восемьдесят невостребованных дипломов? Это преувеличение, - ответил знающий человек.

- Но всё-таки невостребованные?

- Всякие бывают обстоятельства. Живет студент на съёмной квартире, да не один живёт, мало ли... Невзначай пропадет диплом, морока. В альма-матер целее и сохраннее.

- Но ведь работа...

- А что - работа? Это мы когда-то дружно, все, как один, кого куда распределили! Сегодня же редкая птица полетит в бюджетное здравоохранение. Перед декретом разве или руку набить. Ну ещё когда совсем уж беззаботный человек, с пониженным инстинктом самосохранения: о будущем не думает, хочет повторить историю лампочки.

- Как это?

- Светил другим, перегорел и - на помойку. Нет, сегодня студент умнее стал. В копеечные лампочки не рвётся. Эти, которые дипломы не спешат забирать, давно уже работают, и успешно работают, только не по медицинской части.

Знающий человек пошёл дальше, а я решил с сосисками повременить. Не покупать. Всё-таки... И думается на веганской диете ярче, и мечтаю выйти из "клуба сто плюс". Зелёный чай, зелёный помидор, зелёный свет семафора.

Тридцать, а то и сорок лет назад и образование, и сама жизнь в Советском Союзе были преимущественно железнодорожными. Встав на выбранный путь, человек так и катил по нему до пенсии, а кому силы позволяли, и дальше. Хоть то же здравоохранение взять (потому что здесь-то сведения из первых рук): много ли моих однокурсников сняли белые халаты? Единицы. За всё время учебы институт покинули двое: одного сразу после возвращения из колхоза (сентябрь-октябрь тысяча девятьсот семьдесят третьего года первый курс медицинского института провёл на уборке сахарной свёклы, наполняя ударным и бесплатным трудом закрома Родины) забрали в вытрезвитель и, как следствие, тут же отчислили. Место, впрочем, не пустовало ни минуты: на него взяли принятого прежде "условно". Мы даже подозревали, что потому и отчислили парня столь непреклонно - освободить местечко. Другой однокурсник после двух лет учёбы ушёл сам: у него умер отец, нужно было зарабатывать на жизнь себе, матери и двум сёстрам. Остальные доехали до госэкзаменов, после которых пересели в другие вагоны. Согласно приобретённым или унаследованным билетам. И покатили дальше. Понятно, рельсы рельсами, а есть и стрелки, и стрелочники, кого-то жизнь привела во Владивосток, кого-то в заграничный Харьков, но чтобы съехать в чистое поле... Это если уж совсем под откос, всё больше из-за водки.

Сегодня же образование и жизнь строятся в расчёте на плавание. Пароходы - совсем не поезда. Ловишь ветер в паруса и правишь туда, куда хочешь. В Лимонию, ещё дальше. Рифы, мели, пираты, ураганы, водовороты, ледяные поля, айсберги, блуждающие мины, кракены - все невзгоды и опасности, подстерегающие мореплавателя, даже перечислить трудно; но одного выручает талант, другому досталась хорошая карта, третьего ещё в колыбели оснастили мощным мотором, радаром, эхолотом - плыви!

И плывут выпускники академии, меняя то цели, то курсы, то флаги. Порой и ко дну идут, не без того. Или высадятся на заветный остров, не подозревая, что в зарослях райских тропиков притаилось племя потомственных людоедов. Бермудский треугольник, золотой треугольник, финансовый треугольник тоже миновать не каждому дано.

Статистики никто не ведёт, а если вдруг ведёт, то тайно, но на глазок видится, что десять лет спустя в профессии осталась едва ли половина выпускников года трёх нулей. А уж в бюджетном здравоохранении - меньше половины от той половины. Много меньше. И тут впору не о сосисках студенческих задумываться, а о докторской колбасе. Вот где они, пропавшие доктора, чьи ставки, числом до двадцати, в поликлинике нашего района постоянно вакантны! Воплотились в докторскую колбасу! Впрочем, что я всё о докторской да о докторской? Отчего бы не расширить ассортимент и не сделать колбасу учительскую? офицерскую? пенсионерскую? Или смотреть надо на другую полку, где лежит сухой и консервированный корм для друзей наших меньших? Вдруг они там, лишние, не нашедшие себе применения люди, перемолотые, расфасованные и оцененные по нормативам сегодняшней экономики?

Идеальное решение, кстати: нет тела, нет и дела.

Памятник Инквизитору^{235}

На территории парка Института экспериментальной медицины, что на Аптекарском острове славного города Санкт-Петербурга, стоит памятник собаке. Редкий случай в монументальной пропаганде.

Редкость памятника не в том, что он посвящён собаке. Главное отличие - его возвёл экспериментатор в честь жертв своих экспериментов. Жертв, жертв - все эти фистулы и прочие чудеса вивисекции собачкам ни радости, ни долголетия не прибавляли. Слабонервным натурам читать описания павловских опытов категорически не рекомендуется. Но наука - это наука, а собака - только собака. Вот и приносят вторую в жертву первой. Академик Павлов старался лишних мучений собачкам не причинять, но всё равно томился и страдал от угрызений совести. Памятник на Аптекарском острове - попытка отдать долг.

Но куда чаще встречаются памятники, возводимые жертвами во славу экспериментаторов. Нет, собаки монументов своим мучителям не воздвигают, их упрекать не стоит. А вот люди... Высочайшее самоотречение ли тому причина, вечная готовность претерпеть ли во имя удовлетворения амбиций экспериментатора или же стокгольмский синдром, проявляющийся с незапамятных времён, но памятники экспериментаторам ставили, ставят и, следует полагать, будут ставить впредь. Всего удивительнее следующее: чем болезненнее испытания, чем больше подопытного материала перевели на щепки, обратили в пыль, тем больше бронзы отпускается на увековечивание Великих Инквизиторов (напомню: инквизитор дословно означает "исследователь"). Порой бронзы не хватает, приходится использовать чугун. Но и чугуна тоже может не хватить, и тогда в ход пускают гипс, что, мне кажется, снижает пафос.

Много лет назад, в светлом пионерском детстве, в нашей школе стоял памятник не памятник, а как бы... Гипсовый бюст. На деревянной подставке, покрытой красным кумачом. В просторном светлом коридоре. Но хоть коридор и просторный, а всё равно на переменах всякое случается. Два моих одноклассника затеяли возню да ненароком бюст и опрокинули. Он раскололся. Что началось! Шум, крик, линейка, исключение провинившихся из пионеров сроком на две недели... Родителям пришлось оплачивать восстановления бюста (в памяти всплыла сумма в восемьдесят семь рублей, но не уверен, что она точна). Учитель, помню, вздыхал: счастье наше, что на дворе шестьдесят пятый год, а не пятьдесят второй.

А я решил: когда вырасту, предложу: из гипса памятники не ставить никогда никому. Чугун, а внутри - взрывчатка. Чтобы на цыпочках мимо ходили и никто не смел ронять истуканов с пьедесталов. Нет уж. Раз поставили - то глядите. Помните. Вдруг и не побежите по первой отмашке на операционный стол за новой фистулой.

Что сказать, был я молод и глуп, потому верил в пользу наглядных примеров. Но зачем верить, если легко узнать, чем кончались эксперименты прошлые и как продвигаются эксперименты настоящие? В духе "Выбранных мест из переписки с друзьями" я советую каждому завести маленький, но прочный блокнотик, в котором фиксировать цели объявленного эксперимента, методы, сроки, ожидаемые результаты. И сравнивать с реальностью. Сравнивать не для того, чтобы спросить за провал эксперимента, нет-нет - знаем, спрашивали мышки с кошки... Просто для общего развития. Чтобы не вилять хвостом в ожидании праздника.

А то они, экспериментаторы, горазды путать следы. Мол, этого мы и хотели, к этому и стремились, потому нам ура, а вам день согласия и смирения.

Не буду растекаться, замахиваться на святое. Достоевский не зря советовал сузиться, личный опыт научил. Тут-то спорт и пригодится. В нагнетании, охаивании, разжигании и очернении не упрекнут.

Итак (люблю я это слово), возьмем примером биатлон. В этом сезоне решено поставить любопытный эксперимент. Суть его в том, чтобы российские спортсмены не разменивались на всякие-разные победы, а целенаправленно готовились к чемпионату мира, который пройдёт в Ханты-Мансийске. Тратить силы будем там и только там. Сценарий таков: измотанные успехами на этапах Кубка Мира, норвежцы, немцы, французы и прочие шведы в Хантах непременно выступят слабо, ведь нельзя же держать пик формы весь сезон. Тут-то мы выскочим из глубокой засады, выскочим и покажем миру "наше знамя, силу и оружие". Понятно, в уме держим сочинскую олимпиаду. После оглушительного провала в Ванкувере хочется лучшего.

Первая часть плана выполнена успешно: никогда прежде декабрь, январь и февраль для болельщиков не проходили столь печально. Нерастраченных сил скопиться должно изрядно. Осталось справиться со второй частью. Тренерский штаб, правда, начал подпускать туману: мол, главное - стартовать, нормативов по золоту нет, но нас на мякине не проведёшь. Потому пишем себе в блокнотик: оценим эксперимент на школьную пятёрку в том случае, если Россия на домашнем чемпионате займёт первое место в медальном зачёте. Не спорю, трудно, но пятёрки легко и не достаются. Четвёрку поставим экспериментаторам в случае второго места. Тройку, минимально приемлемый результат, - если в общемедальном зачёте станем третьими.

На самом-то деле эксперимент должен ответить на совсем другой вопрос, а именно: насколько методы управления, успешные в российском предпринимательстве, работают в международном спорте? Спорт, понятно, лишь пробный камень, который поможет уяснить, являются ли принципы отечественного менеджмента универсальными или же их эффективность проявляется лишь в специфических российских условиях.

Первый старт - третьего марта.

Вот и посмотрим.

Галстук гражданина^{236}

Прежде чем выйти на улицу, пусть лишь на пять минут, я всегда проверяю, есть ли у Афочки в миске вода, выключены ли свет и газ, лежат ли в кармане паспорт, полис ОМО и пять сторублёвок, достаточно ли заряжен мобильник. Иначе нельзя. Мало ли что. Сосульки этой зимой уродились знатные, любая может поставить точку в биографии. Или шальной автомобиль вдруг заедет на тротуар. Или поскользнусь и сломаю ногу. Или смертник решит подорваться именно в моем автобусе. Или... В общем, понятно: жизнь наша полна неожиданностей, по большей части неприятных. И поэтому пусть у Афочки будет запас воды, покамест жена со службы не придёт.

Статистика успокаивает: всё-таки купить бутылку минералки в киоске напротив куда менее опасно, нежели съездить на отдых в Египет, а в Египте безопаснее, чем над кратером вулкана Эйяфьятлайокудль, но... Знакомый знакомых выбежал вечерком в киоск за сигаретами - и... Опять же понятно, что минералка не сигареты, риска меньше, но всё же, всё же...

И я посматриваю на календарь. Жду тринадцатого года. В тринадцатом году начнет действовать закон, по которому все мигранты будут в обязательном порядке дактилоскопироваться. Что, разумеется, снизит преступность, повысит раскрываемость и стабилизирует рождаемость. Может быть. Но, уверен, мигрантами дело не ограничится. Мигранты - тренировочка, первый шаг, отработка системы. За ними обяжут сдать биометрические данные каждого натурального гражданина. Почему нет? Непременно обяжут!

Ещё недавно любое недовольство, нет, любое недостаточно пылкое изъявление преданности и благодарности легко переводилось в нужное русло простеньким вопросом: "Вам что, наша власть не нравится?" И что мог сказать в ответ хоть пионер, хоть ветеран-партиец? Сейчас спросят иное: "Вам что, борьба с преступностью не нравится?" Но опять - как ответить? Положим, даже и ляпнешь: "Не нравится, особенно результаты", - но если закон примут, придется выполнять. Возражения "Я не преступник!" в расчёт приниматься не будут. Преступником может стать каждый! Жертвой - тем более. Останется от вас один лишь мизинчик, тут-то и спасибо и скажете, что в своё время прошли дактилоскопирование.

Но я выдвигаю встречное предложение. Народную инициативу. Нельзя ограничиваться сбором отпечатков пальцев. Ведь ясно же, что для государства не представляют опасности ни домушник, ни маньяк-педофил, ни даже врач-вредитель, получающий от больных то бутылку водки, то коробку конфет, а иногда и деньги в карман. Даже снайпер опасен лишь Отцу Нации, но не государству в целом: убьют одного Отца Нации, на его место тут же сядет другой (или, с учётом политкорректности, место родителя номер один займет родитель номер два, кто их, понимаешь, разберёт).

Государству опасны массы людей. Десятки, сотни тысяч.

Ну, были бы в Тунисе, Египте, Ливии базы данных с отпечатками пальцев или даже образцами ДНК каждого подданного - что бы изменилось? На дворе двадцать первый век, следовательно, и контролировать массы следует технологиями двадцать первого века, а не девятнадцатого (обязательную дактилоскопию преступников ввели в Англии в 1895 году).

Известно, что можно довольно точно определить положение современного сотового телефона во времени и пространстве. Так вот, вместо мороки с отпечатками пальцев давайте заменим "можно" на "нужно". И будем в обязательном порядке определять положение всех-всех-всех сотовых телефонов. Раз в секунду, в минуту или с иной частотой, как порекомендуют специалисты. Сначала в наиболее критических местах, например в центре Москвы. Затем просто в городах. А уж затем и в мировом масштабе.

Одновременно с этим следует ввести закон, делающий сотовый телефон обязательной принадлежностью гражданина. Один человек - один телефон, ни больше, ни меньше. Аппарат постоянно фиксирует сердцебиение владельца, профиль деятельности головного мозга, и потому снять его, спрятать под подушку или передать другому для отвлечения не получится: тут же Куда Надо полетит сигнал тревоги с соответствующими последствиями - штрафами, тюремными сроками, а если хлопотно, то можно на первый раз ограничиться расстрелянием. Без телефона - вне закона!

И тогда всегда можно будет определить или воспроизвести положение как любого отдельного человека, так и группы людей. Обокрали квартиру? Смотрим карту пространства-времени и видим, что в квартире побывал телефон такой-то. Дело раскрыто. Подложили мину в трамвай? Опять смотрим карту. Муж третий день не возвращается из булочной? Студенты безобразничали на Манежной площади? И так далее.

Помимо борьбы с антигосударственной деятельностью, закон о всеобщей телефонизации послужит и на благо экономики: ведь придётся разрабатывать ударопрочные, влагонепроницаемые модели мобильников, усовершенствовать ретрансляторы, много чего. Вот и задача для Сколково.

Но всеобщая телефонизация - это первый шаг. Окончательная стабильность наступит после второго, а именно после введения галстука гражданина, который тоже создадут в Сколково учёные совместно с дизайнерами из прочной, легко моющейся, гигиенически безопасной ткани. Ношение высокотехнологических галстуков тоже будет являться почётной обязанностью каждого гражданина, об этом позаботится Дума. Если в стране мир и тишина, галстук совершенно не препятствует дыханию. Если возникает угроза стабильности, петля скользит на выставленное значение, поступление кислорода уменьшается, активность и отдельного человека, и масс затухает, мир, тишина и покой возвращаются на измученную землю.

Кто против мира, тишины и покоя?

В самом крайнем случае галстук затягивается совершенно - но до этого, я думаю, у нас не дойдёт.

Прогулки с револьвером^{237}

Странный случай произошёл с Горьким девятнадцатого декабря тысяча девятьсот третьего года в Нижнем Новгороде. Поздним вечером гулял он себе тихо и неприметно на Откосе, как вдруг подошёл к нему неизвестный господин и спросил: "Вы Горький?"

Наверное, Горький обрадовался. Узнают даже в темноте! Любому человеку хочется признания, а разве писатель - не человек? Во всяком случае, он скрывать правду не стал и ответил просто, что да, Горький. Тут господин, не говоря более ни слова, вытащил нож и ударил Горького в грудь, да так сильно, что Алексей Максимович не удержался на ногах. Господин ударил вдругорядь, уже вскользь, едва оцарапав кожу, но Горький собрался с силой, поднялся и приготовился к отпору. Незнакомый господин, посчитав дело поконченным, скрылся во мраке.

Спасла Горького пагубная, казалось бы, привычка - курение. В нагрудном кармане он носил портсигар, который и стал преградою для ножа неизвестного господина.

Кем был тот господин, что толкнуло его на злодейский поступок, до сих пор остается тайной. Возможно, черносотенец. Или обозлённый муж. Или свихнувшийся любитель изящной словесности. Или просто урка. Но друзья и близкие Горького встревожились не на шутку. Константин Петрович Пятницкий, успешный издатель и человек вполне благоразумный, посылает Горькому браунинг, сотню патронов к нему и английский нож. "Пожалуйста, не гуляйте без оружия", - пишет он Алексею Максимовичу.

Получив посылку (всё, понятно, дошло в целости и сохранности), Горький порадовался револьверу: "Вещь - превосходная!" А от ножа отказался: есть свой, привычный. И тут же успокаивает покинутую жену: "Гуляю с револьвером. Вещица вроде пушки средней величины".

К счастью, случай воспользоваться оружием Горькому не представился. Кстати, "браунинг" был не первым стволом писателя: ещё в девятнадцатилетнем возрасте он, купив на базаре заряженный четырьмя патронами револьвер (такой вот сервис), совершил попытку самоубийства, выстрелив в сердце. Промахнулся.

Имел револьвер и Антон Павлович Чехов: в поездку на Сахалин он взял его на всякий случай - дорога дальняя, разное может приключиться. Не приключилось, и револьвер единственно послужил экспонатом ялтинского музея. Коллеге, литератору Абраму Борисовичу Тараховскому, Чехов писал: "Зачем Вы носите с собой револьвер? Вы честно исполняете Ваш долг, правда на Вашей стороне, значит - к чему Вам револьвер? Нападут? Ну и пусть. Не следует бояться, что бы ни угрожало, а это постоянное ношение револьвера только Вам же испортит нервы".

Были револьверы и у Леонида Андреева, и у Александра Куприна, и у Алексея Толстого, всех и перечислять не нужно. Ясно, что прогулка литератора с револьвером сто лет назад была если и не обыденным делом, то уж и не сенсацией ни в коей мере. Можно было купить револьвер себе или товарищу, на базаре или в оружейной лавке, передать с оказией или отправить посылкою - и ничего, никто не считал это ни преступлением, ни даже рискованным поступком.

Как изменилась Россия за этот век! Сегодня владение револьвером без разрешения властей само по себе преследуется в установленном законом порядке. А уж послать оружие почтой! Что там оружие - в январе вышла у меня новая повесть (в журнале "Искатель"), редакция выслала авторские экземпляры, но до моего почтового ящика бандероль не добралась. Пропала в пути. И это журналы! А уж револьвер с сотнею патронов... Нет, не та нынче почта.

К чему, собственно, я поднял старую историю с писательскими револьверами? Не для того, чтобы призвать к свободной продаже оружия по России, отнюдь. Другое тревожит: регресс общества. В начале двадцатого века оно считалось вполне дееспособным. Никто не спрашивал, можно ли взрослому человеку иметь револьвер. Да и у кого, собственно, спрашивать? В правительстве ведь те же люди, а вовсе не мудрые марсиане. Один взрослый другого взрослого стоит.

Сегодня не то, сегодня гражданам оружие не доверяют, потому как несмышлёныши, и злые несмышлёныши! Начнут стрелять на все четыре стороны, по поводу и без, морги загрузят, больницы разорят, статистику испортят. Исключено. Запретить и к передаче не принимать. А бритвы? Где найдёшь "Бисмарка" или "Отелло"? Даже безопасный "жиллет" ушёл в прошлое. А расплодившиеся, как тараканы, пластиковые ложки-вилки-ножи-стаканчики? Не порежешься сам, не порежешь соседа.

Вот если бы ещё и спички запретить! Не курили бы - это во-первых. Вспомним: и Чехов, и Горький, страдая от туберкулёза, так и не смогли расстаться с папиросами, а табак не менее опасен, нежели пуля. Ещё и намучаешься перед смертью. Во-вторых, перестанут поджигать "майбахи", а то стоит начать, примеры заразительны, глядишь, и "мерседесы" пострадают, и прочие "бентли". Коктейль Молотова, по сути, есть совершенная чепуха на постном масле, всяк может приготовить, оно и дешёво, и сердито. Опасно доверять народу открытый огонь.

А кому чай подогреть или картошечку испечь, для того существуют электрочайники и микроволновки. Курильщикам - электронные сигареты.

Даёшь е-Приму!

Стопроцентная добровольность^{238}

Начиная с этой весны школьников будут проверять «на наркотики». Сначала добровольно, а там, глядишь, и обязательно. Впрочем, понятие добровольности в школах трактуется просто: как прикажут наверху, так и сделают. Потому – готовьтесь.

Точных сведений о числе школьников-наркоманов, или, политкорректнее, потребителей наркотических средств, как водится, нет. Десять процентов учащихся подсели на дурь, двадцать или только два с половиной – встречаются разные мнения. Как считать. Включать ли в список наркопотребителей пятиклашку, единожды покурившего траву, сорванную на клумбе, или только тех, кто регулярно путешествует по маршруту «Вена – Глюкенбург»? Да и школа школе рознь. В одной всякая дрянь идёт в дело, клей, дихлофос, лак для ногтей, в другой – исключительно продукты категории «элит», и сторонних толкачей к ней не подпускают буквально на выстрел. Потому статистика нетверда в числах. Но теперь, когда в школы придут специалисты по выявлению наркопотребителей, ситуация изменится, станет достовернее.

Но только ли ради статистики затевается процедура? И зачем десятикласснику соглашаться на проверку, покуда речь идёт о добровольности? Он и без неё знает, употребляет наркотики, нет. Доказать преданность? Кому, да и с какой стати? Мариванна велела? Ей, Мариванне, надбавку снимут за классное руководство, если не получится стопроцентная добровольность? Жалко её, Мариванну, но нас кто пожалеет? И потом, отец не велит. Категорически. Отцовского знакомого по дороге домой взяли под локотки да на проверку. Не добровольно, понятно, а по праву власти. И нашли на руках следы гексогена. Задержали. Потом, правда, выпустили, ошибочка, но с тех пор знакомого не узнать: и вздрагивает при малейшем звуке, и лечится, лечится, лечится который уже месяц, а всё без толку. Нет уж, Мариванна, лучше я к вам на спецзанятия по английскому похожу, всё равно дешевле выйдет, а уж полезнее - наверняка.

Так думает десятиклассник или иначе, но с позиции родителя я бы не спешил давать «добро» на то, чтобы сына или дочь обследовали на наркотики в школе. Не потому, что не представляю себе всю пагубность пристрастия к героину. Мне представлять нужды нет, ежедневно вижу воочию. Среди поражённых ВИЧ-инфекцией таких через одного. И что? Лечение наркозависимости традиционными средствами малоэффективно, а нетрадиционными – чревато тюрьмой, нижнетагильский процесс Егора Бычкова тому свидетельство. Предотвратить наркозависимость? Оно бы лучше всего, да только поможет ли в этом школьная «проверка на наркотики»? Раз в год станут забирать материал на анализы, предварительно уведомив: мол, в пятницу будьте готовы, принесите заявление от родителей, что-де они согласны. Толку-то? Начинающий как-нибудь воздержится, придёт на проверку чистым, а кто не в силах воздержаться, такого мало-мальски вменяемые родители да и Мариванна давно вычислили.

Что же, совсем не проверять детей?

Если опасения серьёзные, то и действовать следует серьёзно, не медлить, не ждать школьно-казенных проверок. Как действовать? Для начала поговорить с теми, кто через это прошёл.

Но ведь вреда-то от бесплатной школьной проверки не будет? В этом я как раз и не уверен. Один умный человек сказал: «Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов». И не только в политике. Во всём. Рассмотрим школьное обследование на наркотики. Где подводные камни? Во-первых, ложноположительные реакции. Вспомним, сколько раз находили следы гексогена на руках у совершенно не соприкасавшихся со взрывчаткой людей и сколько раз находки оказывались ошибочными. Да что следы! Я помню, как в подвале рязанского дома силами жильцов обнаружили целые мешки с желтоватым сыпучим веществом, и анализ показал, что да, гексоген, а оказалось – опять ошибка. И вот ошибочка выйдет со школьником при обследовании на героин, каковы будут последствия? Наркотик не гексоген, никто докапываться до истины не станет. Нашли у ребёнка следы героина, и точка. Доказать обратное будет просто невозможно. Это сейчас нет, а тогда было! И – засомневаешься.

Во-вторых, опасность шантажа. Оно, конечно, шантаж в нашей стране полностью исключён, но, как сказал другой умный человек, «никогда такого не бывало, и вот опять». «Ребёнок хочет в толковый институт поступить, на хорошую работу устроиться, а кто ж наркомана возьмёт? Свадьба, а родители пробьют по базе данных, знаете, утечки неизбежны, что тогда? Вопрос нужно урегулировать сейчас, срочно!» Даже денег могут не требовать, не придерёшься. Просто настоятельно посоветуют не ломать жизнь выпускнику, а сводить на детоксикацию с подшивочкой в дружественную лечебницу. Курс начинается в пятницу, кончается в воскресенье, а если попросить, и одним днём обойдётесь, в провинции подешевле, в столицах, ясно, подороже. Если ребенок никогда не пробовал наркоту, лечение поможет обязательно. В крайнем случае, если совесть потеряют, заставят повторить детоксикацию ещё разок-другой.

Тайное - явно!^{239}

Что ни говори, а приятно сознавать, что шагаешь в одной колонне с Президентом. В ногу. Темп, понятно, задаю не я, и даже не Мой Президент, а - жизнь. Новые технологии открывают новые возможности, пренебрегать которыми никак нельзя. Иначе отстанешь, и отстанешь навсегда. Что чревато. Съедят.

Двадцать второго февраля я писал о перспективах в виде галстука гражданина. Прошло менее недели, и Мой Президент выступил с планом введения Универсальной Электронной Карты. Не стану утверждать наверное, что процесс запустил именно мой опус, хотя... Если не причиной, то поводом. Впрочем, неважно. А важно то, что сказки становятся былью поразительно быстро.

Бумажные документы на всякий пожарный случай хранятся у меня в старом чемоданчике-дипломате, оставшемся ещё с восьмидесятых. Дипломы, сертификаты, свидетельства, удостоверения, аттестаты, сберкнижки, членские билеты, права, "зелёнки", "синьки", кулинарные рецепты, загранпаспорт, карты - банковские, дисконтные, топографические, истрёпанная "тетрадь сюжетов и замыслов", справка о прохождении флюорографии и прочая, и прочая, и прочая... "Дипломат" уже и закрывается с трудом. Случись землетрясение, наводнение, пирокластический поток или (стучу по дереву) утрата доверия, хватаю в одну руку его, в другую - Афочку и спешу на крышу, где жена уже прогревает моторы дирижабля и выверяет маршрут "Гвазда - Лондон".

Слишком уж их много, документов. Перебор. А тут - будет заменяющий их чип, сидящий в телефоне, висящем на прочном шнурке с управляемым интеллектуальным узлом. И всё.

Утечка информации не волнует нисколько. Я, как всякий литератор, с детства готов к тому, что каждый мой шаг станет достоянием республики. Антон Павлович Чехов так и писал родным и знакомым: мол, храните мои письма, потом продадите и разбогатеете. И, нисколько не смущаясь, далее рассказывал о приключившемся с ним поносе, обострившемся геморрое и прочих не слишком деликатных штуках ("Это письмо можешь через 50 лет напечатать в "Русской старине". А.П. Чехов - Ал. П. Чехову, 21 июня 1887 года).

А ну как узнают мою подноготную криминальные структуры? Да пожалуйста, никаких проблем. Ознакомится с банковскими и прочими счетами местный авторитет и скажет:

У меня, в отличие от героя Высоцкого, и с водкой не очень чтобы очень, мёрзнет в холодильнике початая бутылка, и - всё. Никак не начну создавать пенсионный резерв.

Нет, серьёзно: как хорошо, как удобно иметь "всё в одном" - от свидетельства о рождении до свидетельства о смерти - на маленькой, обязанной к принятию по всему земному шару, SIM-карте, размещённой в смартфоне. Смартфоном голосуешь на выборах, им оплачиваешь проезд, им и только им обеспечиваешь доступ в сеть хоть с домашнего компьютера, хоть с интернет-будки. Хорошо и мне, и государству. Можно составить - не по данным ВЦИОМ, а в реальном пространстве-времени - достоверный спектр активности населения: кто как голосует, кто что читает, кто куда перемещается, кто чем питается, кто где лечится. Зная, чем дышит народ, можно упредить бунты и кровопролития. А как полезно иметь под рукой все данные о пациенте: о предшествующих болезнях, обследованиях, вакцинациях, реакциях на медикаменты.

Но достоверность...

Недавно я ознакомился с базой данных своей поликлиники. "Своей" не в смысле, что я в ней работаю, а в смысле - я к ней прикреплён. Территориально. Посещал раз или два, довольно давно (понадобился больничный лист), а в последние годы обращаться не было нужды.

И вот оказалось, что я нечувствительно вакцинировался и против гепатита, и против туляремии, и против иных инфекций. Нечувствительно - поскольку в памяти не осталось ни малейших следов как обращения в поликлинику, так и события вакцинации. Оно, может быть, и стоило обезопаситься от болезни, но, взвесив риски, я решил воздержаться. С кровью не работаю, наркотики не употребляю, живу спокойно, вероятность гепатита мизерна.

Оказывается, всё-таки вакцинировался, а потом дважды ревакцинировался. Если верить электронной базе данных.

Объяснить несовпадение с реальностью несложно: в рамках нацпроекта "Здоровье" были выделены суммы, которые требовалось освоить. И освоили. Подумаешь, вакцинации приписали. А вдруг бы занесли в БД, что сердце пересадили, тогда как? Поди, докажи, что оно, сердце, своё собственное...

Дело бежавшей мышки^{240}

Нострадамус был человеком непростым. Сумел озадачить потомков. Толковать его тексты всегда увлекательно, порой прибыльно, а иногда даже опасно. Но зачем нам чужой Нострадамус, если есть русские народные сказки, да и не только русские, благо народами наша земля по-прежнему богата? Упорное и вдумчивое чтение сказок даёт то самое сокровенное знание, которого так не хватает суетливой, вечно спешащей и вечно опаздывающей повседневности. Взять хоть историю с курочкой Рябой и золотым яичком: не есть ли это предсказание судьбы нашей родины? Россия вынесла удары врагов первостатейных, Наполеона Большого, Наполеона Маленького, Вильгельма, Гитлера – и раскололась от прикосновения хвостика бегущей по столу мышки, шустрого созданьица, которое не сеет, не жнёт, а только ворует, ворует и ещё раз ворует. Глядя на неё, жирные коты тоже сообразили: куда выгоднее воровать, нежели ловить грызунов. Тут-то золотому яичку конец и пришёл.

Во всем виновата мышка! Это обвинение в последние дни раздается отовсюду. Кабы не она, коварная изменница, держава наша по-прежнему владела бы если не всем миром, то его социалистической составляющей, а эта составляющая только бы росла – порой потихоньку, а порой и скачками.

Но велика ль на мышке поруха? Ну да, воровка. Так ведь это от природы, а не по злому умыслу. Может быть, виноваты дед и бабка, пустившие мышку на стол? Или коты, которые предпочли слизывать с горшков жирную сметану да спать на теплой печи, а не стеречь у норки серенькую проказницу? Поиск причины, приведший к тому, что золотое яичко упало и разбилось, есть дело необходимое и нужное. Золотого яичка впредь ждать не приходится, курочка больше не снесёт, но оставшееся, простое, следует поберечь. Если и оно разобьётся, то хоть ложись и помирай. Хотя некоторые предпочитают умереть стоя.

Рассмотрим без гнева и пристрастия дело мышки-бегуньи. Виновата, нет? А давайте её, мышку, подменим да и проследим, что получится в этом случае.

Вернёмся в восьмидесятые. Один за другим уходят престарелые больные вожди, их сменяют такие же старцы, уже в момент воцарения одной ногой стоящие в могиле, траур следует за трауром, очередное сообщение об очередных похоронах вызывает у подданных лишь кривую усмешку. Верхи, очевидно, впадают в маразм. Из Кремля отчетливо тянет тленом.

Вот тут-то и вмешаемся. Оборвём лестницу геронтократов, роскошную, широкую лестницу, подобную потёмкинской, ведущей в море. Пусть после Черненко главой страны станет не тяжелобольной Громыко (которого через одиннадцать месяцев сменил тяжелобольной Тихонов, которого через два года сменил тяжелобольной ... и т.д. и т.п.), а полный энергии, по цековским меркам молодой политик, образованный, наделённый здоровым плебейским честолюбием, а главное – интересом к миру внутреннему и миру внешнему. Заодно и Громыко с Тихоновым подольше поживут, Кремль-то человека с двух концов палит, не жалеет. Поживут да и поработают, они ещё многое способны сделать в щадящем режиме.

Фантастика? Согласен, но если других средств нет, отчего же не прибегнуть и к фантастике, последнему доводу Мастеров Большого Дивана?

Где такого политика взять? Раз уж мы подписали договор с фантастикой, подписали кровью, бесповоротно, возьмём да и предотвратим тот злополучный "полёт Доброй Воли", когда трое молодых (ну, относительно молодых) партийцев высшего эшелона, направлявшихся на генассамблею ООН, сгинули вместе с лучшим в мире скоростным авиалайнером Ту-144М "Сапсан" в пучине Атлантического океана. До сих пор не утихают споры, что вызвало ту катастрофу – бомба, подложенная империосионистами, как утверждают чёрные патриоты, саботаж ячейки Промпартии, давшей метастаз на воронежском авиационном заводе, как считают младосталинцы, ракета, выпущенная из японской подлодки, бродящей по мировому океану с сорок пятого года (версия бакунинцев), или же просто неполадки оборудования, но что случилось, то случилось: самолёт пропал.

Итак, создаю новую реальность (звучит, конечно, самонадеянно, чуть ли не кощунственно, но всякий сочинитель отчасти мегаломан, без этого в профессии делать нечего) путем спасения лайнера. Не чиню его в полёте, напротив, ломаю ещё на аэродроме. Только-только начал "Сапсан" разбег, как двигатели выходят из строя. Самолет выкатывается за взлётную полосу, но лётчики предотвращают катастрофу, и пассажиры отделываются синяками и шишками. Понятно, рейс отменяют, и делегация остается в Москве: выступать с подбитым глазом советский представитель не имеет права.

В моём распоряжении теперь трое спасённых: Бакланов Олег, Горбачев Михаил, Рыжков Николай. Кому доверить державу? Мешкать недосуг, вот-вот она, держава, расколется сначала на Восточный и Западный Союзы, а там пойдёт и поедет, в результате чего великая страна станет тем, чем стала сейчас, недружной группой в полторы дюжины разноразмерных медвежат. А я хочу другого.

На роль мышки-бегуньи выбираю Горбачёва. И потому, что он в серединке списка (вдруг и золотая она, серединка), и по созвучию имён (мышка – Мишка), но главное достоинство моего героя – он зять замечательного воронежского писателя Евгения Титаренко. Уж извините.

(продолжение пишется)

Дело бежавшей мышки – 2^{241}

Всю зиму дом, в котором я живу, представлял собой смертельную угрозу для каждого, кто в силу обстоятельств шёл мимо. Сосульки. Спикирует такая, в полпуда весом, на голову, и никакого "пропало" уже не напишешь. Не успеешь.

Нельзя сказать, что коммунальщики бездействовали. На стенах расклеили листы формата А-4, на которых большими чёткими буквами было написано: "Опасно! Сосульки! Не подходить!"

Но как не подходить, если я здесь живу? И, как нарочно, прямо над входом в подъезд, не минуешь, нависала громадная сосулища - такая убьёт без мучений, разом. Да и не над входом их тоже было изрядно. Как-то гулял я с Афочкой заполночь, и прямо в двух шагах от нас - сверху! Ну ладно, в трёх шагах. Или даже в трёх с половиною. В общем, стало ясно, что гибель от сосульки есть вопрос времени.

Здесь я не могу ругать коммунальщиков - раза три видел, как приезжала вышка и человек, поднявшись к облакам, сбивал наземь смертельные сосульки. Верно, и в моё отсутствие коммунальщики не сидели сложа руки, и потому я пишу эти строки, а не мёрзну под землёй в специально отведённом на то месте.

Властители ужасно похожи на эти самые сосульки. Они возникают не в силу какой-то особенной зловредности, а по естественным причинам. Закон природы, закон общества. Ещё вчера был белый и пушистый снег, а сегодня он превратился в наледь, и не приведи случай кому-нибудь оказаться в неподходящее время в неподходящем месте, а именно - на траектории падения ледяного образования. Это мы видим падение, а сосулька, чай, думает: полёт!

Чтобы не пасть жертвою рока, наледь следует своевременно удалять, или, по крайней мере, сбивать наиболее выдающиеся сосульки молодыми, покуда не заматерели. Революция есть генеральная уборка крыши силами обеспокоенных жильцов, и только. Интересы классов, противоречия между общественным способом производства продукта и частнокапиталистическим характером присвоения прибыли, прочие мудрёные объяснения существуют постольку, поскольку человеческая природа требует давать простым явлениям сложные объяснения. Легко и приятно находить признаки сложившейся революционной ситуации после победы, но попробуйте увидеть грядущее загодя... Уж на что разбирался в революциях Владимир Ульянов, а и для него февраль наступил вдруг, внезапно.

Итак, массы поднимаются на очистку крыш. Из-за того что ни навыков, ни привычки к работе на высоте у масс нет, дело это обыкновенно не обходится без всяких происшествий: то кровлю повредят, и потом долго на потолках не переводятся сырые пятна, то кто-то сорвётся с пронзительным криком, который, впрочем, быстро смолкает, а иному настолько понравится раскрывающаяся перед ним панорама, что спускаться он уже не хочет.

Новоиспечённый управдом первое время, памятуя о событиях, приведших к его назначению на должность, более-менее прилежно чистит падающий снег (о, родной язык, насколько ты проницателен, называя чисткой и ликвидацию ставших неугодными сподвижников, и избавление от зарождающейся жизни, и просто удаление неприятных высыпаний с лица!), но с годами обретённые тучность и склонность к головокружению, как от успехов, так и в силу атеросклероза, умеряют активность, и сосульки растут, растут, растут, покамест новый порыв не подвигнет обитателей дома опять заняться уборкой собственноручно.

Каким путём человек становится управдомом - тайна великая есть. Известно, что в одних домах его выбирает общее собрание жильцов, в других прежний управдом со слезою в голосе представляет свою смену: мол, дорогие мои, я не смог, но этот, этот... сами увидите, сволочи, - однако от чистого сердца идут его слова или же угроза полёта с крыши на мостовую становится причиной красноречия - не ведаю. В третьих домах... Да ладно, не важен метод, важно другое: как попадают люди в списки избираемых, назначаемых, узурпирующих. Ведь не скажут! Кто говорит, не знает ничего, кто знает, молчит - это наблюдение Лао Цзы прошло проверку веками.

Я и сам порой мечтаю - куда Манилову! Был бы у меня пропеллер, я бы не то что сосульки скалывал - жил бы на крыше! Чтобы не было одиноко, нашел бы Малыша, и государь, прознав о нашей дружбе...

Нет, пора возвращаться к Мышке, а то она уже подъедает содержимое разбитого яичка и вот-вот примется за скорлупку.

(продолжение следует)

Дело бежавшей мышки-3^{242}

Миную подводные камни. Запросто, без объяснений механизма события, вместо Андрея Громыко генсеком станет Михаил Горбачёв. Такова моя воля - и достаточно. Изменяю реальность, пусть лишь в пределах времени прочтения этого текста.

"Раз, два... Меркурий во втором доме... Луна ушла..."

Свершилось.

Как будем спасать Советский Союз? Фер-то ке?

Кого-нибудь побьём? А кого? Кого всегда? Но стоило ли для такой работы ставить на царство Михаила Сергеевича? Всё равно, что гвозди микроскопом заколачивать. Вы пробовали? Плачевно кончается - для гвоздей, особенно для гвоздей мелких, из дрянной стали, других-то нет. Гнутся, а пользы никакой. Ещё и пальцам достаётся. А держава рассыпается. Нет, увольте, пусть другие срамятся.

И тут приходит не то чтобы сомнение, а запоздалый вопрос: какова причина распада Советского Союза? Может, генсек в ней повинен столько же, сколько петух в восходе солнца? И меняй белого петуха на рябого, а рябого на чёрного, результат будет прежним? Конечно, эксплуатация человека человеком (а кем, собственно, ещё? осьминогом?) - штука некрасивая, и жить в обществе, где такого не бывает, есть мечта каждого порядочного Манилова. Поскольку эксплуатация возникает там, где существует собственность на средства производства, решение напрашивается само собой: ликвидировать средства производства - и "всего-то делов". Что вслед за этим исчезнет и само производство, не столь важно. Важнее другое - неравенство останется. В стаде всегда присутствуют альфа-личности и личности-омеги. У павианов, собак, гусей никаких фабрик, никакого капитала, а счастья нет. Превратиться в одиночек, вроде медведей или пауков? И у медведей счастье неполное, каннибалы они: кто кого может, тот того и гложет. Неравенство есть неотъемлемое биологическое свойство каждого мало-мальски сложного белкового организма. Перейти в безбелковую ипостась, программно выправленный информационный продукт?

Нет уж, ещё хочется пожить.

Следовательно, Советский Союз сгубили несознательные инстинкты, а вовсе не происки алиеномасонства?

Очень может быть. Рассмотрим хоть чадолюбие. Дети вождей вряд ли самые счастливые дети на свете. Покамест родитель, хоть номер один, хоть номер два, у власти, всё в ажуре, но потом... Владимир Ульянов биологического потомства не оставил, так судьба отыгралась на родственниках: брат Дмитрий спился, жена Надежда последнее десятилетие существования вздрагивала при любом стуке, особенно в двери и особенно ночью. Василий Сталин - тюрьма, пьянство, Светлана - бегство за границу, далее под копирку. Либо водка, либо бегство. Либо в одном флаконе. И что особенно удивительно, бежали все к идеологическим противникам. Правда, и там вздрагивали при громком стуке или выхлопе автомобильного мотора. Что за жизнь - пить чай с радиометром в руках?

Один лишь Яков Джугашвили погиб достойно, под сентенцию товарища Сталина "Мы солдат на генералов не меняем" (быть может, именно поэтому Василия Сталина в двадцать пять лет сделали генералом, а что войны в сорок шестом не было, так ведь всяко могло обернуться).

Кстати, о Якове. Поражает косность мышления тоталитарных пропагандистов. Ловкая буржуазная гиена пера и кинокамеры что бы сделала? Не в концлагерь засадила бы пленного, а поселила бы в лучшем отеле, где останавливаются солидные деятели нейтральных держав. Приодела бы Якова по самой последней моде, на пальцы - перстни с бриллиантами от десяти карат. Охрана - две-три валькирии Schutzstaffel, которые выводили бы своего подопечного то в ресторан (шампанское, устрицы, икра всякая), то в театр, то ещё куда-нибудь. Как тут быть пленнику? Драться? С женщинами? Перед иностранцами? Представьте, кормят молодца стройные фройляйн в ресторане блинами с зернистой икоркой, а молодец их бьёт - каково? Опять же наркотики существуют для всяческих нужд. Или коньяк: закачали за сценой через зонд двести граммов, взяли под руки - и на публику. Затраты мизерны, а пропагандистский эффект несопоставим с грубым или даже искусным фотомонтажом. Кто верит фотографиям? Другое дело - собственным глазам.

Вернусь к социализму. Так вот, социализм сгубило чадолюбие! Советская элита решила, что детям (своим детям, заметьте, своим!) нужно обеспеченное будущее, щедрое и безопасное. Без полония, ледоруба или ссылки в Казань. Власть передать нельзя (хотя попробовать стоит), зато наследовать мегасостояние, заводы и фабрики очень даже можно. Но не в рамках социализма. Если ради того, чтобы социализм жил и побеждал, должна пролиться слезинка ребёнка (опять же своего), - следует с ним расстаться. С социализмом, а не ребёнком. На осознание этого ушло два поколения, страна-то большая.

Но после того как решение оформилось, Советский Союз как социалистическое государство был обречён. Перебить заново всю элиту, заставить делегатов двадцать пятого съезда повторить судьбу делегатов съезда семнадцатого? Тут нужен человек-идея, Авраам - это первое; а второе - необходимо, чтобы и окружающая элита оставалась ничем. Однако по вере своей ничто стало, наконец, Всем, а против Всего силы смертного мало. Да и не был мой Михаил Сергеевич ни разу Авраамом, на алтарь ребёнка - не его путь. Единственное, что ему позволительно свершить, - это оформить желание элиты покончить с социализмом. Пусть станет более пристойно, чем в варианте Громыко - Тихонова, без ядерного штурма Кремля и голодомора восемьдесят восьмого года.

И - стало. Результат налицо: дети вождей теперь сыты, одеты, обуты и, главное, в безопасности, если соблюдают правила игры. Покуда держится принцип постгорбачёвского периода "дочь или сын человека элиты за отца или мать не отвечает, но деньги наследует", призрак коммунизма будет обходить Россию стороной.

Причина не в мышке, а в том, что стол, на котором находилось золотое яичко, оказался колченогим. Укрепить его, впрочем, можно. Церковь пережила и рабовладение, и феодализм, и капитализм, и социализм, не удивлюсь, если ещё что-нибудь переживёт. Почему? Целибат! Белое духовенство не подкапывает корни института ради передачи благ детям, всякие Борджиа всё-таки исключение, а не правило, оттого-то церковь стоит и процветает. Вот и социализм можно спасти отсутствием брака (в широком смысле) в правящей верхушке. Миряне, в отличие от духовных лиц, слабы, бес коварен, природа могуча, и потому полагаться лишь на силу воли не след. Хочешь выбрать партийную, государственную карьеру? Точно хочешь? Не передумал? Бери направление к хирургу - и вперёд. Тут миндальничать никак нельзя: либо социализм победит яйцо, либо яйцо победит социализм.

Михаил Горбачёв в жизнь такого не проведёт. Слабоват. И время не приспело. Ничего, Горбачёвым история не кончается, напротив. Наш корабль ещё поплывет под алыми парусами социализма в общество взаимной гармонии. Следует лишь найти другую бегущую мышку, с острым стерильным хвостиком.

"Яичко упало - и разбилось..."

ЕДИОХ^{243}

Каждый день собираюсь с духом - и никак не соберусь. Дело не самое важное, даже совсем не важное, тем и оправдываюсь. Жду. А чего жду, толком не пойму. Хоть бы в ряду унаследованных и благоприобретённых дней, вроде Дня Рыбака или Дня Птиц, в России появился бы, наконец, Единый День Избавления От Хлама, сокращенно ЕДИОХ. А то ведь пропаду. Вековые народные инстинкты или ещё что, но со старыми, ставшими ненужными вещами я расстаюсь неохотно и с превеликими сожалениями, глубокими вздохами и тягостными раздумьями. Как я понимаю Осипа с его "и верёвочка в дороге пригодится". А вдруг, действительно, станет нужда в верёвочке, а её нет, да и взять неоткуда? Всё изобилие, окружающее нас сегодня, эфемерно и непрочно: случись какая паника, землетрясение или Заговор Торговцев Гречкой И Солью, нужного не найдёшь. Да и глупо платить втридорога за то, что, быть может, валяется где-то в чулане и за что уже было плачено, и тоже недёшево.

Но верёвочка - одно, а вот несколько десятков видеокассет VHS, в какой дороге могут пригодиться они? Пытаюсь представить - и не могу. Разве совсем уж фантазию распустить: мол, лента с записанным фильмом - и чтобы записи было лет пятнадцать, а лучше двадцать - предохраняет от вампиров. Эффект достигается так: ленту под звуки особой мантры следует извлечь из кассеты, а затем аккурат перед закатом окольцевать ею жилище. Вампиры такой барьер пересечь не могут никак. Жаль только, что заряда видеоленте хватает лишь на одну ночь, а потом операцию нужно повторять. У кого кассет много, а жилище маленькое, могут спать спокойно месяцами и даже годами. А вот людям незапасливым не позавидуешь. Переписывать фильм на чистую кассету бесполезно - тут, как упоминалось, важна проверка временем. Одно дело выдержанный коньяк, другое - скоровар, изготовленный по прогрессивной технологии из свекловичного спирта с добавкой ароматизаторов, красителей и усилителей вкуса, напоминающих натуральные.

Но это - фантастика, причем фантастика промышленная, пригодная для фильмов категории "B". В нашей же реальности проку от старых фильмов, записанных на старые же кассеты, никакого. Если и не посыплется лента, то картинка, и изначально-то оставляющая желать лучшего (третья-четвёртая аналоговая копия), сегодня не годится никуда. К тому же всё, что размещено на моих кассетах, есть и в цифре - несравненно лучшего качества (и количества тож). Стандартный набор начала девяностых - "Терминатор", "Кобра", "Одинокий волк", "Чужой", "Зловещие мертвецы"...

Собственных записей о нашествии НЛО на Гвазду или других, представляющих интерес для потомков, у меня нет. Никаких нет, поскольку видеокамерой под ленту я так и не обзавёлся. Помнится, стоила такая неукупно, размерами напоминала геттобластер или системник, в поездку или поход не очень-то возьмёшь. И потому кассеты, три полки в два ряда, не более чем потребительский хлам. На свалку однозначно!

А инстинкт тормозит - как можно на свалку? Деньги ж плачены!

Поскольку человек - всё-таки существо стадное, коллективный пример меня бы вдохновил, и я куда легче, без вздохов и слёз, освободил бы место для новых дисков DVD, которых у меня много больше, чем кассет VHS, и которые тоже вот-вот устареют безнадёжно и в свою очередь отправятся на свалку, а на их место придёт что-нибудь трёхмерное, со вкусом и запахом, и даже старые фильмы, "Броненосец Потёмкин" или "Носферату", после соответствующей обработки предстанут во всей роскоши современных возможностей. А потом наступит время проекции непосредственно в КГМ (кору головного мозга) с пропаганд-цеппелинов.

Но вдруг в моём архиве были бы кассеты с уникальным видеоматериалом? Как тут быть? Перегонять в цифру всё? Или только избранное, важное? Или же считать априорно, что важного события в Гвазде быть не может в принципе, и без колебаний нести на свалку?

Пусть их, старые плёночные кассеты. Немало камер наблюдения фиксируют действительность на улицах моего города, а уж в помещениях их сколько... Числом пип-камер Гвазда с Эдинбургом пока не спорит, да и с надёжностью не всё в порядке, но всё-таки, куда уходят данные после истечения предписанного срока хранения?

Как составляют летописи сегодняшнего дня отечественные вольноопределяющиеся Мареки? Казенные историографы описывают каждый шаг губернатора: губернатор встретился, губернатор провёл, губернатор распорядился, губернатор вручил... Обыватели-частники фиксируют себя и своих близких: ребенок ползает, сидит, шагает, идёт в школу, женится... Как первое, так и второе для будущих поколений малоинтересно, разве как пример "типичного представителя", типичного губернатора или типичного мещанина. Но всегда существует вероятность, маленькая, но всё же не нулевая, что ребёнок вырастет в Сергея Есенина, Фёдора Шаляпина или Павла Федотова, а губернатора ждёт судьба Трепова Фёдора Фёдоровича или Романова Сергея Александровича. Тогда кадры семейной хроники войдут в учебники, а казённые материалы будут изучать следователи по особо важным делам: вон та девушка, в третьем ряду, встречающая губернатора в стенах сельхозакадемии, случаем не Вера ли Засулич?

И потому нужно место для хранения - не где-нибудь в облаках (дунет ветер - ищи-свищи те облака), а на личной полке.

Даёшь ЕДИОХ!

Символ России^{244}

"Ревизор" как произведение, обязательное к изучению в школе, должны знать все. В теории. На практике многое зависит и от учителя. Если учитель на уроке отбывает номер, краем глаза следя за бегом времени и мечтая о ждущем в преподавательском портфеле шкалике гмызи, вряд ли питомцы пойдут далее слов "Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие".

Но учитель толковый... О, это совсем другое дело! Из "Ревизора" он устроит детектив - куда там "глухарям". Порой я жалею, что не стал учителем словесности - обыкновенно после вкусного обеда, сидя в удобном кресле. Жалею, но знаю, что после двух-трёх уроков, проведённых, быть может, и неплохо, даже совсем хорошо, впал бы в меланхолию со всеми вытекающими последствиями. Но на два, а то и на три урока меня бы хватило.

Итак, "Ревизор", самые первые сцены. Участники совещания у городничего ставят резонный вопрос: зачем в захолустный городишко послан ревизор, да ещё инкогнито и с секретным предписанием? Никакой измены нет и быть не может, отчего ж напасть? Вспоминают прегрешения, главное из которых состоит в том, что унтер-офицерскую вдову высекли, не разобравшись толком (Унтер-офицерша: "По ошибке... Бабы-то наши задрались на рынке, а полиция не подоспела да схвати меня..."). Ах, да, ещё арестантам провизию задержали, и на улицах нечистота - собственно, и все упущения, однако городничий переживает, хватается за голову и принимается наводить на город благолепие доступными ему способами. Затем появляется Хлестаков, отвлекая внимание зрителя на себя, и вопрос, что делать ревизору в обыкновеннейшем уездном городке, как-то стушёвывается.

А зря. Десять лет спустя Гоголь пишет "Развязку "Ревизора", но то ложный след: объявить ревизора потребностью самоочищения души не в духе комедии. Скорее, это вынужденный жест, призванный завуалировать приоткрытую тайну. Дело в том, что император Николай действительно посылал ревизоров инкогнито, да ещё с секретными предписаниями, и посылал именно в тихие уголки России, дабы проверить, в самом ли деле народ безмолвствует из всеобщего благоденствия или же тому есть иные, опасные и страшные причины. Заняв престол в один из острейших дней российской истории, Николай Павлович желал знать подлинное состояние дел в стране, чтобы династия не подвергалась опасности впредь. Он сознавал, что доклады царедворцев полны умолчаний, приукрашивания или прямой лжи, потому и пришлось ему создать "императорский контроль" из людей верных и неподкупных.

Через тридцать с лишним лет Константин Станюкович вспоминал, как его, сельского учителя, постоянно принимали за секретного правительственного агента. Действительно, а за кого же его принимать: молодой, отмеченный наградами человек двадцати двух лет, сын адмирала, оставляет морскую службу в чине лейтенанта и отправляется учителем невесть куда, а точнее - в Чеярковскую волость Муромского уезда Владимирской губернии. Неспроста! Начальство даром что далеко, а виды имеет! И потому уездные помещики и чиновники считали своим долгом передавать Станюковичу даже и письменно всякие щекотливые историйки, впрочем, по меркам сегодняшней России - сущие пустяки.

Власть не дремала, и, поскольку считала себя вечной, в меру сил старалась передавать державу наследникам в состоянии исправном, с полною казной, могучей армией и бодрым, преданным народом. Не всегда, впрочем, удавалось, свидетельством чему служат слова умирающего Николая Павловича: "Сдаю команду не в добром порядке".

Но к чему институт "ревизоров с секретным предписанием" сейчас, в двадцать первом веке? Тысячеглазый Аргус, сиречь народ, всё видит, всё слышит, всё скажет Кому Следует. Теперь это особенно легко: компьютеризация с интернетизацией достигли невиданных высот, и пожаловаться вельможам разным, сенаторам, адмиралам, даже самому государю - легче лёгкого. Заходишь в сетевую приёмную и прямо пишешь, что живёт в таком-то городе Пётр Иванович Бобчинский, который терпит гонения за правду, - и далее подробности.

Безымянный уездный городок, явленный Гоголем в "Ревизоре", стал символом николаевской России. В двадцатом веке символы изменились: военная пора представлена Сталинградом, высшую стадию социализма мы видим в Братске, Комсомольске-на-Амуре, Байконуре. Россия новейшего, постиндустриального, информационного периода устойчивого символа покамест не имеет - выбирать приходится между станицей Кущёвской и многообещающим Сколковым. Но станица стоит весомо, грубо и зримо, а что из Сколкова получится, ещё бабушка надвое сказала, очень может быть, все та же Кущёвская.

У многочисленных жертв (счёт, как сообщают, шёл на сотни) разве не было Интернета, мобильной связи? Были. Без особого риска предположу, что жертвы - те, кто ещё способен был писать, жаловались тем же вельможам, сенаторам и самому государю. Ну и толку? Лишь после кущёвской резни начались шевеления, но более от того, что не по чину брали. Насиловать - пожалуйста, грабить тоже молодцу не грех, даже убивать не возбраняется, если в меру. Одного в месяц, ну двух - спишут на то, что сами себя повесили, но двенадцать - перебор, да ещё толком следы не сумели замести. Пришлось реагировать: оно хоть и для вида, а всё равно отвлекает.

Можно предположить, что доступ к информационным линиям, даже к уху государя сам по себе ничегошеньки не значит ни в первом веке, ни в двадцать первом. Пусть периферическая нервная система функционирует сносно, передаёт в головной мозг сигналы боли, голода, нужды, но если мозг поражён трихинами или трепонемами, а то и просто готовится к пересадке в новое тело, результаты бывают самыми неожиданными.

Такие вот уроки словесности видятся мне в послеобеденном сне...

Глобус для рукастого левши^{245}

Нет сомнений, что важно, очень важно по одёжке протягивать ножки. Иной раз воспаришь мечтою над Гваздой, выше забора, выше журавля, что недавно для мира поправил у Брюсова колодца тракторист Иван, выше даже Нафочкиного тополя - кажется, до неба рукой подать, облака рядом, как тут верёвка за щиколотку дёрнет, и всё. Апогей достигнут. Бросай балласт, не бросай - выше не взлетишь. Согласно купленным билетам.

Что ж, вздохнёшь неслышно, а потом и порадуешься - цел остался. Иные на вертолётах летали, на стратостатах, вечную память заслужили, да только недолго длилась та память. Но не менее важно и обзаводиться одёжкой по ножкам. Вдруг да выбился из нищеты - неважно, духовной или финансовой, а по привычке всё норовишь летать потише и пониже, если что - за плетнем спрятаться и замереть.

Или, напротив, подняться туда, где и богов раз, два да и обчёлся. Подняться и сказать:

- Что, брат Пушкин, скучаешь? Ничего, теперь тут все будет иначе! Сейчас ещё наших подвалит, ты уж потеснись!

Но это в области духа. Вещественные же ножки-одёжки держать в гармонии проще, поскольку есть предписанные и проверенные временем стандарты. В зависимости от доходов следует иметь автомобили таких-то марок, жить в таких-то квартирах, расположенных в таких-то странах, ходить на такие-то концерты, читать такие-то книги. Проблема, пожалуй, в крайних позициях: если о жизни обыкновенных миллионеров и пишут порой обыкновенные миллионеры, то вот о жизни миллиардеров, особенно миллиардеров необыкновенных, пишут зачастую мечтатели, весь капитал которых заключается в телевизоре, диване и компьютере. По телевизору смотришь, на диване додумываешь, компьютером воплощаешь мысли в жизнь. Миллиардер, понятно, читать сие не будет, но какими-то путями, быть может, и через коллективное бессознательное, а вернее - через тот же телевизор идеи шикарной жизни из головы мечтателя попадают в голову олигарха. И начинается...

Нет, одежда и обувь у них обычного размера. Минуло время, когда знатный человек носил огромные башмаки, а шлейф королевы поддерживали пажи - один, два, четыре, в зависимости от королевства. И шапку Мономаха подбирают по окружности черепа, иначе поглотит, ни рожек, ни ножек. Но вот остальное... Если яхта, то дредноут. Если самолёт, то джамбо. Если дача, то с европейское княжество. Если забор - Великая Стена. Психологи ищут корни в детских обидах: мол, бедность, дрязги коммуналки, отсутствие игрушек и тому подобное. И ещё хорошо, если ограничится личным джамболётом.

А представьте настойчивого и упорного пацана или пацанку, может быть, даже сироту. Во дворе у Сашкиного отца "Москвич", Машка с родителями ездит каждое лето в Крым, а Колькин брат служит в милиции старшиной и даёт Кольке - и только Кольке! - дунуть в свисток. Вырастет такой ребёнок, станет не просто большим, а Очень Большим человеком и начнет изживать прошлые несправедливости. "Москвич" как автомобиль унасекомит, милицию превратит в полицию, а Крым и вовсе подарит Украине: нам-де такого добра и даром не нужно. А то возьмёт и реформу школы затеет, в отместку Мариванне за двойку по русскому языку!

Утрачены традиции. Триста лет провела на троне династия Романовых и под конец худо-бедно воспиталась, приучилась маршальских, тем паче генералиссимуских чинов себе не брать, одаривать отличившихся поэтов табакерками, перстнями и часами с гравировкою, а никак не военными орденами, флага российского не спускать никогда, исполнять больше, чем обещать, а обещать поменьше, лучше бы и вовсе ничего. А тут где уж триста лет взять... Ну восемь, ну, максимум, пятнадцать.

И начинаются дела воистину странные. Покамест оставим правителей и миллиардеров, оглянемся окрест. Давно видел, лишь сегодня заметил: на DVDFab опция перегонки фильма из формата Blu-rey на мобильник. Зачем? Какое удовольствие смотреть на мобильнике высококачественное - по крайней мере, в техническом плане - кино? Или "Триста великих книг под одной обложкой": "Герой нашего времени", ужатый до шестисот слов, а рядом такие же "Война и Мир", "Сага о Форсайтах" и прочие произведения, привычно причисляемые к разряду шедевров. Опять же зачем? В школьную программу большинство выжимок не включены. Разве для общего развития, вдруг между делом на поле для гольфа, в восточном экспрессе или же на пароходе "Карнак" один интеллектуал другому скажет: "Ну, это просто Кафка, коллега".

Вообще, приведение размеров в соответствие с потребностями новой личности представляет собой весьма обширное поприще как для диванных рассуждений, так и для коммерческой деятельности. Попробуйте, закажите глобус для левши, у которого большие ручищи, размер двенадцатый. Не получилось? Вот и повод открыть собственное дело. Много ещё чего можно поправить и в окружающей реальности, и в головах. Издать диск "Все оперы Чайковского за пятнадцать минут". Написать практическое пособие "Сады Кью на Вашей лоджии". Добавить функцию определителя коэффициента интеллекта к телевизору. Скажет человек две фразы, а процентик-то и высветился.

Глядишь, и на новую одёжку заработать удастся. А то и так дадут.

Полосатенькое всегда в моде.

Дубостроительство^{246}

Есть в нашей чёрной земле нечто сакральное, позволяющее и в будущее с надеждой смотреть, и в прошлое тож. Андрей Платонов в "Городе Градове" посмеивался над проектами преображения Черноземья, однако ж сам не гнушался подвизаться на ниве землеустройства. Почему нет? Земля есть важнейшее достояние всякого живущего на ней, переизбыток площадей, то есть чернозёмная инфляция, не грозит никак, а питаться организму нужно практически постоянно, потому Гоголь устами Костанжогло привечал Чичикова заняться хлебопашеством. Не лично встать в борозду, а всячески направлять к тому собственных крестьян.

Несоответствие советов с жизнью заключалось лишь в том, что крестьяне у Чичикова были так... фу-фу... одна фикция, мёртвые души. И всё же случалось и Павлу Ивановичу в послеобеденной дрёме представлять себя натуральным помещиком, у которого есть земля, мужики, жена, дети, и всё - настоящее. Хлеб в амбарах - настоящий! Дом с мезонином - настоящий! Поле о тысячу десятин - настоящее, лес за полем - опять настоящий, даже русаки, снующие по полю, и те настоящие. И сам он не авантюрист с туманным прошлым и ещё более туманным будущим, а полноценный член общества, надежда и опора, чье слово дороже векселя.

Эх...

Сколько сил и средств положено с той поры в нашу землю! Сколько колдовских заклятий нашёптано! Механизация, мелиорация, химизация, коллективизация, фермеризация, яровизация, гибридизация, электрификация, пикапу-трикапу, а всё не растёт рожь с оглоблю, а картошка с колесо. Аргентинская говядина дешевле местной, а некоторые слабозубые старички всю зиму вместо отечественной картошки непатриотично напирали на эквадорскиме бананчики. На местную картошечку, понимаешь, пенсии не хватает!

Но в очередной раз дело вот-вот стронется с мёртвой точки силами мёртвых душ. Не так давно я писал о том, что в нашей области завели американских коров, которые по причине горячей заокеанской крови в укрытиях не очень-то и нуждаются, предпочитая теплу и уюту коровников нашу чернозёмную реальность. Вот расплодятся, тогда посчитаем, почём будет фунт лиха... то есть отечественной говядины.

Не успели мы привыкнуть к этой приятной мысли - стать второй родиной для американской скотины, как новое счастье привалило воронежцам: федеральный бюджет выделяет на строительство жёлудехранилища четыреста миллионов рублей. Хранилище рассчитано на двадцать тонн этого ценного продукта, удельная стоимость тонноместа для желудей - двадцать миллиончиков. Без учёта, понятно, текущих расходов. Разумеется, это первоначальная смета, которая имеет обыкновение расти, расти и ещё раз расти. Но это будет хранилище не в пример прежним, устроенным в чичиковские времена мужицкой артелью за день-другой умеренно-тяжёлого труда и мало чем отличающееся от обыкновенных картофелехранилищ. В поздние времена бригада селян строила такой же за трудодни, и ничего, справлялась. Призраки сталинского плана преобразования природы до сих пор защищают поля - там, где уцелели. Миллионов не требовалось, требовались ум и воля. Да и к чему миллионные хранилища, когда требовались здравый смысл и воля.

Да и к чему миллионные хранилища? Сеют жёлуди либо первой осенью, сразу из-под дуба, либо уж по весне, которую желудям можно переждать в простейшем амбарчике. Чего ж суетиться? Дуб не кукуруза, культура не скороспелая, полноценного урожая ожидать приходится лет пятьдесят, а то и сто. Дело для марафонцев, хозяев, а не спринтеров-временщиков. Правда, если в обыкновенном хранилище жёлуди выдерживают максимум год, то в нашем, инновационном, их можно будет сохранять целых три года - без объяснения "зачем". А потом - высаживать в специально отведённых на то местах, возрождая знаменитые дубравы, сначала в нашей области, а потом и в общероссийском масштабе. Такую цель, во всяком случае, провозгласили в федеральном агентстве по лесному хозяйству.

Случится это не вдруг. Сначала составят и утвердят проект, затем начнут строительство, затем обустроят хранилище всякими необходимыми штуками. А подбор деревьев-доноров? Абы какие дубы не нужны, шалишь, следует возрождать породу во всей её крепости и красе. Собрав жёлуди с прошедших тщательный отбор дубов-основателей (не простое дело, дубы плодоносят далеко не ежегодно), перехранив их положенное время (хотя маловеры считают, что три года хранения снижают всхожесть на порядок-другой), пустим в оборот. В питомнике за год-два, реже за три из жёлудя, кончившего "школку", получают полноценного новобранца, готового "среди долины ровныя" заступить на пост - здесь, я думаю, военные подскажут, куда и сколько.

А лет через двадцать или пятьдесят дуб-новобранец, в свою очередь, тоже начнёт плодоносить. К концу века наша земля покроется густыми дубравами и хрюшки и робингуды будут находить в них пропитание безо всякого труда. Побежал в дубраву - и кушай. Хрюшка - жёлудь, робингуд - хрюшку. Шерифы, фриар Тук, вольные иомены, маленький Джон - и всё своё, местное!

А какая будет тогда охота! Нет, строительство первого в России жёлудехранилища имеет не только и не столько хозяйственное значение. Главная цель другая. Вспомним:

"Кабан, защищаясь, делал чудеса. Штук сорок гончих с визгом нахлынули на него разом, точно накрыв его пёстрым ковром, и норовили впиться в морщинистую шкуру, покрытую ставшей дыбом щетиной, но зверь каждым ударом своего клыка подбрасывал на десять футов вверх какую-нибудь собаку, которая падала с распоротым животом и, волоча за собой внутренности, снова бросалась в свалку, а тем временем Карл, всклокоченный, с горящими глазами, пригнувшись к шее лошади, яростно трубил "улюлю". Полагаю, каждый без труда узнал "Королеву Марго" Александра Дюма.

Короли, герцоги, доезжачие, выжлятники, прекрасные дамы, и где-то на заднем плане изумлённые смерды...

Так что для развития политики, литературы и живописи жёлудехранилище есть благоприятное помещение капитала.

А Чичиков-то, Чичиков! Всё мёртвые души на вывод покупал, мечтая о ста тысячах барыша и не видя миллионов под ногами.

Не тот масштаб!

Мартовское рагу^{247}

Много, много чего в марте скопилось такого, что в ход не пошло, а откладывать жалко - либо забуду, либо протухнет, либо, что всего хуже, - другой подберёт да в дело и пустит. Поэтому, по примеру героя Джерома Клапки Джерома, сварю-ка я рагу. Экономно, прилично, полезно и даже, быть может, съедобно.

Готовя материал о Николае Васильевиче Гоголе, помимо текстов пересмотрел я и множество постановок - так, чтобы проникнуться духом эпохи. Не гоголевской, понятно, а той, что постановки осуществляла, финансировала, направляла и с режиссёров спрашивала. Среди прочих смотрел я и фильм "Инкогнито из Петербурга", режиссёр Леонид Гайдай, в роли Хлестакова Сергей Мигицко. Хороший фильм, отличный Хлестаков, Гоголь, похоже, о таком и мечтал. Но то ли по указанию художественных товарищей из Партии, то ли по склонности характера Леонид Гайдай немножно перекарикатурил постановку. Оно бы вроде и ничего, если бы за тысяча девятьсот семьдесят седьмым годом (временем выхода фильма в прокат) не последовал год девяностый, а затем и другие. И теперь дозволенное, а то и предписанное сверху вольномыслие смотрится насмешкой над властью. А смеяться над властью, даже и позавчерашней, не совсем удобно: глядь, она уже и сегодняшняя.

Да посудите сами: двуглавый орёл, вместо того чтобы гордо клекотать (орлы ведь клекочут, не так ли?), у Гайдая преподлейшим образом кукарекает. Наш родной триколор, возвышавшийся над покамест скрытым за забором символом будущего величия, по падении того забора, оказывается, воткнут древком в обыкновенную мусорную кучу. А портрет Николая Павловича, выполненный в крокодильской манере, на тогдашнего императора ну никак не похож, зато довольно похож на... нет, губы немеют и пальцы выходят из повиновения. Смотрите сами. Но вывод напрашивается: любая сатира расшатывает любую власть. С другой стороны, а что, её, власть, не расшатывает?

Смотрел и фильм Лени Рифеншталь "Триумф Воли". Если прежде устойчивое выражение "бесноватый фюрер" казалось мне агитпроповским преувеличением, то теперь, видя Гитлера воочию, да ещё снятого мастером, преданным идеям национал-социалистической рабочей партии, не смог не согласиться: бесноватый и есть. Упрёки, что столь поздно ознакомился с "Триумфом Воли", отметаю как неорганизованные. У меня ещё "The Angry Red Planet" в очереди стоит. Но замечу, что нынешние вожди стали сдержаннее и в речах, и в жестах, и вообще уже не стремятся "пересаливать лицом".

Закончился чемпионат мира по биатлону в Ханты-Мансийске. Воистину - лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Если мужская сборная сумела в шести дисциплинах вырвать у соперников три серебряные медали, то женщинам оставалось только сетовать на ветер, который дул то слева, то справа, а то и вообще ниоткуда не дул, отсюда и неуспех - ни одного призового места. Трансляции не радовали, быть может, в силу провального выступления россиян, а может, из-за колхозного уровня подготовки телеоператоров. Да и не в этом дело. Смысл эксперимента, как отметили проницательные гваздевские спектаторы, заключался в решении вопроса: можно ли на мировой спорт, в частности на биатлон, перенести методы управления, успешные в российском бизнесе? Покамест как-то не очень получается.

Но тут во весь рост поднимается волна народного гнева: а ответит-то кто за позорище? Рискну предположить - никто. В этом суть второго этапа эксперимента. На том и построен российский бизнес, что перед народом не отвечает никто. Перед высочайшим лицом - ну да, бывает, но перед народом... Не ваше народное дело. Правда, во время прямого эфира, когда женская эстафета - действующие олимпийские чемпионки - выцарапывали девятое место, был, в нарушение и законов, и приличий, публично уволен тренер; но что тренер? Нашли виновника планетных катаклизмов! Он, собственно, ничего и не решал, тренер этот. И что изменилось? Да от его увольнения орбита Марса не сместилась ни на сантиметр.

Сразу уж и о Марсе. Очередные сокращения бюджета ставят под сомнения полёты на Марс, запланированные ЕКА и НАСА. Денег не хватает - так объясняют непосвящённым. Не хватает целого миллиарда. Посвящённые же, имея представление о суммах, в которые обходится неделя военных действий на Ближнем Востоке, дают более приемлемый ответ: Ктулху не велит.

И, наконец, последний ингредиент мартовского рагу: почему свет лампы 2700К считается тёплым, а 6400К - холодным?

Находки и потери^{248}

Может быть, и не вся жизнь - сплошные убытки, как считал Яков Матвеевич Иванов по прозвищу Бронза, но доля их в нашей жизни всё-таки могла бы и умалиться, стало б только лучше. Ещё понятно, когда убыток терпит взрослый, дееспособный человек, сознательно рискнувший трудом ли, репутацией или же старым прадедушкиным наследством, пуком облигаций "Займа Свободы" голубого цвета.

Но убытки ребёнка... Собственно, покуда он ребёнок, то величину их просто не понимает, для него это и не убытки вовсе, а естественный процесс: легко пришло, легко ушло. И лишь много лет спустя возникает понимание: приходило чудо, а чудо дважды в одни двери стучится редко. Хотя и бывает. Они как-то неравномерно распространяются, чудеса: где густо, где пусто.

Года четыре мне было, много - пять, когда я нашёл вестник палеолита, кремневый наконечник стрелы. Благоустраивали площадь Котовского, и я, по мальчишеской привычке возиться в земле, наконечник-то и нашёл. Эх, отнёс бы куда нужно - быть может, в науке была бы Щепетнёвская стоянка древнего человека.

Другая находка тоже была связана с археологией: старая медная монета времён Ивана Четвёртого, Грозного. Может, и обыкновенная монета - хотя что ей, обыкновенной, делать в гваздевском чернозёме. А может, именно из-за утери этой денежки Иван Грозный сына-то своего и убил. Так и представляю: Грановитая палата, витрина, на красном бархате особая подставочка, не ней медяк и надпись: "Утеря сей монеты и явилась причиной вспышки ярости Иоанна Васильевича Грозного, повлекшей за собой гибель его сына. Дар Василия Щепетнёва".

Третья находка, также отысканная в поле, представляла собой обыкновенную телескопическую антенну, из тех, что в транзисторных приёмниках иногда отламывались. Вдруг и эта отломилась? Особенность же моей находки заключалась в том, что даже простенький приёмничек "Алмаз", рассчитанный на патриота (ловил Москву, ловил Воронеж, вечерами - Киев и более ничего), с этой антенной, кое-как воткнутой в специальное гнездо, стал принимать исключительно вражьи голоса, и вскоре я на слух распознавал десятки ведущих, от Тамары Юханссон до Константина Григоровича Барского. С соответствующими последствиями в виде неуда по поведению - был я тогда шестиклассником.

Нужно ли упоминать, что и кремниевый наконечник, и медяк Ивана Грозного, и всеволновая антенна пропали, и пропали бесследно... Если повезёт что найти - смело шагайте с находками в музей или в ФСБ, авось...

Четвёртую находку я, собственно, не терял, поскольку и не находил. В восемьдесят третьем, кажется, году, довелось мне провести август в пионерском лагере близ селения Чигорак. Врачом. Работы по специальности было чуть, всё больше качество еды проверять на себе, и потому я слонялся по лагерю, не зная, чем, собственно, заняться. Пара книг была давно прочитана, приёмника со мной не было, а на остальное я был не горазд, да ещё и оперирован не столь давно. Бледный мой вид или что иное завоевали доверие директрисы пионерлагеря, молодой и красивой женщины с педобразованием, администратора средней руки машиностроительного завода, которому и принадлежал лагерь. Директриса как-то рассказала, что давным-давно, ещё до войны, у бабушки-курянки жил ссыльный поэт. Вернее, не у самой бабушки, а у её родителей. Лето восемьдесят третьего года - лето Андропова, если кто вдруг запамятовал, а Андропов, отпусти ему время лет хотя бы пять-шесть, поднял бы Русь на дыбы почище Петра Алексеевича. И потому упоминанием о знакомстве с опальным поэтом, пусть заочном, пусть через поколение, не очень-то делились.

Имя поэта я по простоте своей позабыл. Тогда, в восемьдесят третьем, я был верен одной лишь медицине, всякие поэты для меня представлялись некими безымянными высотами, прятавшимися за облаками.

Имя забыл, а стихотворение запомнил. Оно, стихотворение, было записано рукою поэта в альбом той самой бабушки-курянки. Альбом пережил эвакуацию, а пропал, как водится, в годы благополучия, когда семья в начале шестидесятых получила отдельную квартиру-хрущёвку.

Альбом пропал, но стихи остались. Соображения об авторе оставлю при себе, а стихами охотно поделюсь, поскольку имею на то право.

Итак:

Бег белки в колесе времени^{249}

Не так давно считали или, во всяком случае, декларировали главным смыслом общественной деятельности "всё более полное удовлетворение растущих материальных и культурных потребностей людей".

Вот так, не меньше, не больше. Статья пятнадцатая Конституции Союза Советских Социалистических Республик от тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Даже странно, поскольку всякому с раннего детства ясно, что ничего хорошего из этого получиться не может: именно в раннем детстве обыкновенно знакомят с дивной сказкою Пушкина о рыбаке и рыбке. Вышло точно по Александру Сергеевичу: "Глядь: опять перед ним землянка; на пороге сидит его старуха, а пред нею разбитое корыто". Плакать, перетакивать и назначать новых генсеков, не меняя основную линию "полного удовлетворения", вряд ли полезно.

Даже один человек запросит на "всё более полное удовлетворение растущих потребностей" больше ресурсов, чем их существует в обозримой части Вселенной, а уж объявлять это общегосударственной приоритетной "высшей" задачей - явно обрекать затею на полный и бесславный провал. Нет уж, лучше сказать прямо: ты, брат, по одёжке протягивай ножки. Можешь в рамках общественного договора на золоте обедать - обедай, но прежде задекларируй доходы-расходы, понимаешь, и уплати налоги. А государство постарается создать условия, чтобы у всех, включая сирых и убогих, был каждодневный кусок хлеба, а по субботам ещё и банный день. Точка.

Впрочем, составление проектов более-менее идеальных конституций есть дело, к которому я, если позволит провидение, ещё подойду основательно. Покамест лишь хочу сказать, что в государстве, базирующемся на натуральном хозяйстве, и потребности развивались преимущественно натуральные: поесть, выпить, повоевать, а в мирное время поохотиться, опять выпить и насчет клубнички пройтись. Так жили многие помещики средней руки, жили счастливо и считали такую жизнь единственно достойной дворянина.

В индустриальном обществе потребности приняли и форму индустриальную: есть-пить и опять же пользоваться клубничкой продолжали, но теперь этим не ограничивались. Завести свечной заводик под Самарою или с помощью могучего гиперболоида прибрать к рукам горнорудную отрасль - ради этого положительно стоило рискнуть головой. Вот и Пушкин, сын своей эпохи, которому сидеть бы в Болдино да творить шедевры, пишет жене шестого мая тысяча восемьсот тридцать шестого года: "Вижу, что непременно нужно иметь мне 80000 доходу. И буду их иметь".

Постиндустриальная эпоха опять меняет картину: нет у человека ни свечного заводика, ни гиперболоида. Он, подобно гоголевскому городничему, лишь усердно служит на общественном поприще, заботясь о том, чтобы проезжающим и всем благородным людям никаких притеснений не было - а глядишь, в миллионщики и вышел, если большой скромности. У кого со скромностью недоразумения, те выходят в миллиардеры, но тут уж кому какое счастье.

Вслед за людьми передовыми, аристократией, элитой тянутся и остальные. Обыватель восемнадцатого века рад сытому обеду да тёплой сухой постели; в двадцатом веке хочется иметь побольше всяких товаров - патефонов, например, приёмников "Фестиваль", холодильников "ЗИЛ" и автомобилей "Жигули". В постиндустриальную эпоху, опять по Гоголю, "всё лезет в люди", и без учёной степени фабрикантов и бакалейщиков, наверное, уже и не бывает.

Но удовлетворение материальных потребностей - растущих материальных потребностей! - есть некоторым образом единственная движущая сила нашей эпохи. Вообразим только, что потребности вдруг удовлетворены - хотя бы потому, что перестали расти. Штаны есть, кусок хлеба есть, даже часы на руке каждого гражданина нашего отечества (для простоты сведём Земной Шар к России) отсчитывают время, оставшееся до конца цивилизации - а его не так уж и много в запасе, времени. Кому завтра будут продавать китайские зонтики, кофемолки и те же часы (опять же для простоты сделаем и Китай частью России или, если угодно, Россию частью Китая)? Закроются заводы, магазины, блошиные рынки.

Отправить безработных на фермы? Пять процентов населения способны обработать всё имеющееся в наличии плодородное пространство, включая шельф и ближний космос - и это вместе с созданием необходимой для того техники, удобрений, ГСМ и прочим (не доказано, потому что очевидно). Что делать остальным? Распределять еду? Общество, не отягчённое избыточными потребностями, сделает это просто и толково - нет нужды воровать, приписывать заслуги себе и своей партии, вести тройную бухгалтерию, учёт и контроль. Быстренько-быстренько встал в очередь, быстренько-быстренько получил миску оптимизированного яства, а там ешь, как хочешь, хоть до заката, свою дозу белков, жиров, углеводов, витаминов и модификаторов поведения.

И вот тогда...

А что, собственно, будет тогда? Ударимся ли мы в духовный рост, сочиняя саги, рапсодии и тому подобные хм... продукты не продукты, ценности не ценности, а как бы сказать поточнее... нетоварное творчество, вот! (Дотошно не проверял, но на всякий случай делаю заявку на открытие определения "нетоварное творчество"). Или, напротив, станем быстренько дичать, перестав умываться, вакцинироваться и смотреть телепередачи? Соберемся ли в колонны и, как лемминги, устремимся куда-нибудь на остров Врангеля или в космос?

Боязно всё. Во всяком случае, ответственные люди допустить подобного не могут. Вот и создают, с одной стороны, рост потребностей, с другой, - препятствия для их полного удовлетворения. Тут очень важно соблюсти пропорцию: не доложишь того или другого, как получаешь бунт, бессмысленный и беспощадный по определению, поскольку бунт против роста потребностей не только лишён смысла, он просто смешон, хотя подчас и кровав донельзя.

Модель существующего общества есть белка в особливом колесе, вернее, ряд белок в ряде колёс. Бегут они быстро или медленно - перемещения никакого нет, поскольку некуда перемещаться. Вселенная белок замкнута. К колесам не подведены ни приводные ремни, ни какие-либо иные приспособления, позволяющие извлекать из усилий белок выгоду для не-белок - да и существуют ли они, эти не-белки? Цель беличьего бега - сам бег, и только. Даже оправдания, что бежим ради орехов, нет, поскольку число орехов определяется не бегом, но лишь плодородным пространством.

Вот тут-то и начинаешь искать высшее непознаваемое существо, чтобы оно самим своим существованием объяснило смысл бега белки в колесе времени.

Тоже потребность - искать...

Культура белок^{250}

Что такое "духовные потребности", всяк трактует по-своему. За объяснением, в чём же они всё-таки заключаются, советуют то к духовнику идти, упирая на то, что слова однокоренные, то к психоаналитику, то открыть философский словарь, а то просто тяпнуть очищенного винного спирта пополам с умягчённой водой, опять же напирая на то, что "дух" и "спиритус" - друг другу не чужие. Чем разбираться в этих материях или, вернее, духах, я предпочту свернуть в сторону культуры, то есть "совокупности материальных и духовных ценностей, созданных человечеством в процессе общественно-исторической практики. В более узком смысле под культурой понимают совокупность форм духовной жизни общества, возникающих и развивающихся на основе исторически определённого способа производства материальных благ". Институтское образование не подвело, хоть и опять проявилась проблема сепулек.

Но для каждого индивидуума понятие "культура" всё-таки имеет почти определённые, хотя зачастую и неясные черты. В отличие от приёмников "Фестиваль" и автомобилей "Жигули" культуру или, по крайней мере, её часть желающие могут обрести с достаточно значимой долей вероятности. Это накормить толпу пятью хлебами и двумя рыбками под силу лишь божественному разуму, а вот пятью песенками и двумя книгами - запросто, особенно в условиях электронного копирования.

В иные времена всерьёз, то есть за казённые деньги думали, как обустроить культурную жизнь полярников, космонавтов, подводников и пограничников самых отдалённых застав. Обустроить так, чтобы на своём ответственном трудовом или боевом посту они не только не деградировали духовно, а, напротив, являли миру образец нового человека, который в огне не горит и в воде не тонет, а, напротив, выходит из испытаний обновленным и похорошевшим, как герой сказки Ершова "Конёк-горбунок". Какие пять книг взять в космос (каждый килограмм на вес золота) или на станцию "Восток"? Какие пластинки с песнями? Какие репродукции?

Формировали библиотечки пограничника и полярника люди идеологически проверенные, и получалось просто чёрт знает что: подборка книг о Ленине самого слащавого, безалкогольного и деревянного толка, как напиток "Буратино", или же плакаты в духе "Скоту - тёплую и сытную зимовку" и "Поддерживай чистоту чума". Хотя в том можно видеть и далекий расчёт. Воистину, прочитай комсостав, а за ним и состав рядовой томик-другой подлинного Ульянова-Ленина, и броненосец "Потёмкин" тут же явится весомо, грубо и зримо, да ещё вооружённый апокалипсическим оружием, которым не Одессу стращать, а хоть бы даже и сам Кремль. А так - откроют "Родного и близкого", тут же закроют навсегда и пойдут искать, чего бы выпить. Гуталин, и тот приспосабливали. Ягель в дело пускали. А уж что с травой вытворяли...

Но то было прежде, когда с выбором культурных объектов обстояло много сложнее, чем сегодня. Сегодня же получить хоть тысячу копий "Апрельских тезисов" или же "Гарри Поттера", хоть миллион - дело нескольких часов или даже минут и обойдётся каждому в стоимость электричества плюс амортизации компьютера. Пустяки. Паллиативная терапия, вроде лекции о копирайте, отвлекает всё меньше и меньше (есть подозрение, что она и раньше-то не отвлекала совершенно), и потому единственное, что может сохранить статус-кво, - это принудительная мобилизация населения на всеобщее овладение культурными ценностями.

То есть торренты сделать явлением казённым и каждого пользователя интернета обязать скачивать еженедельно столько-то (в зависимости от технической возможности) контента, а потом - и это главное! - предоставлять конспект, в котором излагать мысли и мнения об увиденном-услышанном и даже, быть может, прочитанном. Не станем особенно бесчинствовать и задавать неподъёмные уроки. Сколько сможете, хоть строчку. Но - обязательно и ежедневно!

И тут выпущенный через клапан пар начнет жить вполне самостоятельной жизнью, рисуя фантомы - куда Босху. Такие схватки пойдут, такие диспуты! Кстати, говорят, что с появлением фейсбуков, форумов и ЖЖ стены и заборы стали чище. Стоит проверить.

А авторы, творцы нетленки... Девять десятых перемен просто не заметят. А тех, кто заметит, можно и кнутом, и пряником поощрить. Как первого, так и второго потребуется совсем немного. Разделить творцов на четырнадцать чинов, от коллежского литератора и выше, за скачку с торрента соответственно чину - из казны. Соцпакет обеспечить опять же по чину. Недорого выйдет, уверяю вас, причём издержки можно будет покрыть из принятого сразу в трёх чтениях налога "на культуру". Ещё и в прибыли окажется держава - она, как ни старайся, всегда в прибыли.

"Давно пора! Мудрое решение! Все, как один, творим во благо народа!" - зажужжат сегодняшние записные борцы авторского права, выписывая в воздухе фигуры наивысшего пилотажа и тем стараясь перещеголять друг друга в глазах начальства, привлечь внимание власти и стать в первые ряды нового хлебного движения. Под записными борцами я подразумеваю творческих работников, обладающих лишь внутренней ценностью, тех, кого за пределами бывшей нашей империи не очень-то замечают, и следует совершить совсем уж что-то необычное, дабы попасть в новости - голым пройтись по проволоке над Ниагарой, например.

Но главное в другом: думается, что белкам в клетке можно дозволить всё в принципе: читать, смотреть и даже разговаривать. Только есть вероятность, что после этого белкам станет совсем скучно. За что бороться?

Потому власть и на раздумье, как витязь с картины Васнецова.

Время ещё осталось. Чуть-чуть.

Дюжина старушек^{251}

Недавно в Воронеже очередная история случилась. Видно, вслед за Ноздрёвым город хочет стать историческим. И не то чтобы уж очень громкая история, а так... противная. Пошла бабка в гипермаркет, купила кой-какой товар, а расплатиться за всё позабыла. Неважно, память её подвела, пенсия или ещё что. После кассы охрана отвела бабку в особливую комнатушку, нашла у неё среди оплаченного товара неоплаченный (глазированные сырки), после чего старушка быстренько и скончалась. Вот и вся история. И подумать только - сырки! Мне знакомый технолог рассказывал, как их делают. Добро бы шоколадка – нет, тоже дрянь. Колбаса? Замолчите, меня уже тошнит. Чипсы? Пельмени? Нектар «Тропический»? Решительно ничего не было в гипермаркете, толкающего на смертельный риск. А вот умерла. Даже дело завели по части 3 статьи 127 УК РФ «Незаконное лишение свободы, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего». Как всегда в случаях, когда шила в мешке утаить не удаётся, «материал поставлен на контроль в центральном аппарате Следственного комитета». Правда, что это означает? Больше ли станут стараться, и если больше, то в какую сторону? Сказать трудно.

В гипермаркет тот и я иногда захожу. Нечасто, а только если вдруг по пути. Магазин как магазин. А оно вон как, на старушек охотится, однако…

Понятно, нехорошо не оплачивать взятые вещи. Если произошло это сознательно – кража. Если по рассеянности (бабке той семьдесят лет) – всё равно не дело. Если ты рассеянный, принимай меры: карманы зашей, что ли, или сразу руки дома в шкафу запри и шагай безруким. Можно перед походом в магазин списочек составить, вроде робинзоновского (в старых книгах любили списочки припасов: «На борту «Альбатроса» нашел я ружьё, бочонок с порохом, пятифунтовый – два, бочонок с подмоченным порохом – ещё два, бочонок с дробью – четыре, банка с анчоусами двухфунтовая – шесть, рома ямайского восемь сорокавёдерных бочек» и так далее). Ну, и в магазин такой же: «Булочка городская – одна, кефир обезжиренный, пол-литра – один». Вот, собственно, и всё, не робинзон же, а пенсионер. И следовать списочку один в один, на ром и сырки не отвлекаться. А то, как старушка! Это всё диванные скорби, не более. Бойкотировать магазин? Но ведь не просто лавочка «Чехов и сыновья», а громада, вытеснившая с рынка многих. Что ж, пять лишних кварталов отмахивать за семирублёвой булочкой?

Да и не в этом суть. Не в злом магазине. Тут, как детская загадка про козла, волка и капусту, которые следует переправить мужику через реку в тесной лодке. Волка с собой возьмёшь – козел капусту съест, капусту – волк козлом пообедает. И лишь потом находишь отгадку: весь и смысл-то в том, чтобы кого-нибудь съели! Если пенсия назначается на месяц в пять тысяч российских рублей (или сто двадцать европейских), то как ни мудри, как ни изворачивайся, конец предсказуем. Не буду даже по статьям расписывать – и так понятно, куда деньги уйдут.

И в связи с этим от критики пассивной, меланхолической перейду к критике конструктивной – той, которую требует от окружающих мало-мальски подросший диктатор, пусть даже хроменький. Действительно, вглядитесь в гипермаркет (названия не пишу сознательно, поскольку все они, в сущности, выполняют одну функцию). Он, гипермаркет, большой, а по сравнению с лавочкой «Чехов и сыновья» просто огромный. А для умерщвления старушек используется совсем крохотная комнатка. Разве ж это дело? Всё следует переменить! Пенсионеров, инвалидов, диванных мечтателей и вообще особей, силы которых на исходе и потому не могут использоваться для Великой Идеи (например, для поднятия страны из горизонтального положения, для шестидесяти ударных шестидесятичасовых трудовых вахт в забоях или на буровых вышках наших олигархов, для борьбы с коррупцией, в конце концов), следует изводить массово, но безболезненно, в современной обстановке, гарантирующей, что последние мгновения покидающего нас соратника будут наполнены чувством гордости и благодарности за успехи и перемены. Не так давно я предлагал пенсионеров прямиком на Луну отправлять, в лунные приюты. Но ведь кому-то хочется и здесь остаться, на Земле?

А гипермаркеты и прочие торговые дома словно для того и придуманы! Густо тонированные стены и двери, потайные входы-выходы. Регулярно, не вызывая никаких подозрений, подъезжают различные фургоны, даже и рефрижераторы, да и расположены гипермаркеты в непосредственной близости от потребителя – что может быть лучше? Одна старушка – мелочь, пустяк, а дюжина? Учитывая, что число дюжин нужно перемножить на число гипермаркетов, к следующей переписи населения результаты, думаю, получатся вполне пристойные.

Земельный вопрос^{252}

Земля, здоровый труд, натуральная пища, духовность, заединность, крестьянский мир, росистое утро, запах свежескошенной травы, стадо бурёнок, бредущее до восхода по деревне, девки в хороводах - и всё это поругано по наущению иноземных супостатов, возможно марсиан.

Так, во всяком случае, думается, когда смотришь из окна заехавшего в глубинку то ли автобуса "ПАЗ", то ли мощного внедорожника со всяческими современностями, вроде спутниковой навигации и благорастворения воздухов в отдельно взятом автомобильном салоне.

Деревня пропала, а с нею и Россия!

Так и хочется взять железную метлу и вымести ею нашу дорогую страну. Навести порядок. Очистить. Да хоть и самому навеки поселиться в тихом, покойном уголке, с лесом и речкой (это непременно), с церковью в трёх-четырёх верстах, а в семи-восьми - станцией казённой железной дороги и почтовым отделением, куда бы я ездил раза два, а то и три в неделю на бричке, подобной чичиковской, - газеты получить, журналы, письма, а более для моциону. Порой и батюшке что-нибудь по соседству передавал, тот меня запросто бы не отпускал, сначала бы чаю откушали в саду под липами, с мёдом, а если пост - то просто чай, без сахара и без заварки. Спорить мы бы с ним не спорили, а так... обсуждали б стратегию всеобщей духовности, где среди населения верою лучше действовать, где - знанием (я, понятно, будучи слаб в науках, упирал бы на веру).

Одно смущает: а чем бы я, собственно, жил? С каких доходов держал бы ту же тройку лошадей? Ну, пусть пару, Чубарого я бы продал. Селифану сколько-нисколько, а платить нужно (Петрушку - вон), крепостное право почти отменено, откуда же средства к существованию? А землёй бы и жил, мстится голос из чернозёмных недр. Пахал бы, сеял - чай, не барин. А хоть бы и барин, Лев Николаевич в графском титуле чёрного труда не чурался. Мдя... Если бы только мстился голос. А то ведь слышен реально. Младопочвенников нынче в столицах развелось не то чтобы тьма, но есть. Как-то выходит, что многие радетели натуральной экономики и чернозёмного образа жизни не в курсе, что основной крестьянский вопрос неразрешим в принципе, потому что он, вопрос, заключается в острой нехватке земли.

Во время реформы Александра Второго крестьянский надел в среднем составил чуть более трёх десятин. За пятьдесят лет народу прибавилось изрядно, а вот с землицей вышло сложнее. Вырубка леса, вовлечение в севооборот лугов, целин и неудоби увеличили площадь пашни на сорок процентов, население же выросло на шестьдесят. Да, большинство занималось сельским трудом, но что это был за труд? "Бескорыстная суета", как описывал Гарин-Михайловский. Бескорыстная - в смысле бесполезная, невыгодная. Практически всё выращенное и произведённое потреблялось самими же крестьянами, товарное производство обеспечивали лишь крупные помещичьи хозяйства на юге империи. 
А ближе к столицам... Половина хозяйств имела менее восьми десятин земли на двор - не пашни, а всякой, включая чёрт знает что. А сколько ртов во дворе - иди, считай... Недород отзывался голодом, и, как ни странно, голодали именно в селе. А самый чудесный, самый урожайный год еле-еле давал свести концы с концами и одновременно подрывал будущее. Представьте семь тучных лет: сколько едоков народится, сколько ртов объявится! С чего им кормиться потом? Помещичья земля, казённая земля? Да, её распределение частично снижало остроту проблемы, но одновременно порождало новые - падение товарного производства в первую очередь. А через двадцать лет новое поколение опять требовало еды.

Сегодня колхозы порой изображают страшными лагерями порабощения, цель которых - выжимать все соки из бедных крестьян, заставляя тех работать за палочки-трудодни. Однако дело было много сложнее: колхозы не только обеспечивали пропитание быстро растущим индустриальным районам, но и продолжали питать огромную крестьянскую массу. С огрехами, с перекосами, но продолжали. Жили бедно? Нельзя жить богато сельским хозяйством там, где на одного работника приходится гектар дельной земли. Невозможно. Разве что выращивать опиумный мак, коку и прочие экзотические растения.

Колхозы не закрепляли крестьян за землёй - это было просто не нужно. Производительность труда колхозника при всех загогулинах и перегибах колхозной жизни была на порядок выше производительности среднестатистического крестьянина начала двадцатого века, и потому десятки миллионов людей в деревне были просто не нужны. Но как согнать патриархального человека с насиженного предками места? А пусть думает, что спасается, что совершает побег к светлой жизни! И - побежали. На фабрики, заводы, стройки, в Москву, во Владивосток, страна наша велика и обильна.

И теперь оно, село, к переустройству готово. Разным личностям приписывают слова о том, что России для обслуживания сырьевого комплекса надобно двадцать миллионов человек. Так вот, для сельского хозяйства их нужно ещё меньше. Все эти деревенские домики с двумя-тремя коровками - мечта о прошлом. Будущее за графствами и герцогствами, где площадь сельхозугодий будет насчитывать тысячи, а скорее, десятки и сотни тысяч гектаров. Работать на них станут специалисты, задействуя первоклассную технику. Борьба за угодья будет вестись много жёстче, чем борьба за промышленные предприятия в девяностые. Те девяностые, которые порой называют "лихими", будут казаться невинной забавой по сравнению с переделом земли, "чёрным переделом". Поскольку её, земли, мало. И больше не станет. Трудно поверить, но в тяжёлые времена можно повременить с покупкой нового автомобиля или айпода. Правда-правда. И месяц можно повременить, и два. Даже год. Ничего с человеком не станет, он не изменится ни физически, ни даже духовно.

Но стоит человеку поголодать два-три дня, не говорю уж о неделе! "Нет такого преступления, на которое он бы не решился, хотя бы под страхом виселицы", - говорил Маклеод Даннинг, кажется, повторяя ещё кого-то.

И потому борьба за пищевые ресурсы, за землю - неотвратима. Собственно, она уже идёт. Случай в Кущёвской станице - естественная ступень этой борьбы, а гнев властей он вызвал лишь тем, что совершён местным бароном преждевременно и самочинно. Да и велик ли окажется гнев? Не кончится ли это "примирением сторон", как это бывает, когда человек нужный вдруг сбивает насмерть человека ненужного? Переведут всё на пешек, а фигуры поценнее оставят в сохранности? Посмотрим. Но то, что Кущёвская - не случайное явление, я уверен. Достаточно почитать автореферат диссертации Сергея Цапка "Социокультурные особенности образа жизни и ценности современного сельского жителя", и становится ясно: это всерьёз и надолго.

Деарифмометризация^{253}

Время, похоже, пришло. И прежде подступались к важнейшей задаче современности – деарифмометризации, но по объективным причинам не только не могли довести её до конца, а и серединка-то была недоступна. Да что середина! Заикнёшься только, что пора бы, мол, как тут же ошикают: на святое покушаешься, на дело отцов, а сам-то кто? Под Царицыным отряды беляков громил? С внутренними врагами боролся? Оппортунизм искоренял? Целину покорял? В космосе работал? То-то же! Сиди да помалкивай!

Но теперь уже подобная демагогия не проходит. Либо вовсе её не замечаешь, либо в ответ – а сам-то? Билет до Лондона купил, нет? Смотри, а то придётся через румынскую границу!

И – примолкают демагоги. То ли вспоминают мучительно, в каком кармане билет, то ли румынский опыт отбивает всякую охоту светиться и даже отсвечивать.

Итак, покончим, наконец, с тёмным пятном отечественного приборостроения, с арифмометром. Молодое поколение знает его только как музейный экспонат, если знает вообще. Но те, кому довелось своими руками двигать рычажки и крутить ручки, никогда не забудут, как бывает больно, если вдруг ручкой прищемишь пальчик (личный опыт!). Великий Достоевский вопрошал, стоит ли всеобщее счастье слезинки ребёнка. Насчёт счастья, да еще всеобщего, сказать сложно, но вот вычисление площади квадрата со стороной в девятьсот девяносто девять метров этой слезинки не стоит определённо.

Далее. Кто пользовался арифмометром «Феликс», помнит: никаких приспособлений для долговременной фиксации результата в нём нет. Берёшь карандаш и пишешь от руки. А это ведёт к ошибкам как невольным, так и сознательным: припискам, укрывательству и, как высшее проявление, – волюнтаризму. О волюнтаризме говорить, пока не выкорчевана зараза арифмометризации, рано, но в уме держим. А если человек левша? Как ему работать с «Феликсом»? Явный пример дискриминации по принципу асимметричности.

Сколько мускульной энергии ушло на вращение рукоятки! С её помощью можно было бы начистить семнадцать миллиардов картофелин, очинить сорок пять составов карандашей и накрутить хвосты всем коровам штата Айова (об Айове тоже пока не время). Да, были и электрические арифмометры, но это ещё хуже: никаких энергосберегающих технологий даже и не пытались применить.

А металл! Из металла, затраченного на один арифмометр «Феликс», можно изготовить 1, 75 сковородки диаметром 28 см, 1,16 угольных утюга, 7,62 половника, 2,14 пистолета «Маузер-боло» и множество другой утвари, которой столь не хватало в хозяйстве простого труженика времён правления арифмометра.

Случайное падение арифмометра на ногу надолго выводило человека из производственного процесса, разрывало его социальные связи, а порой приводило и к инвалидизации. А намеренный удар арифмометром по голове мог изменить историю! Кстати, согласно исследованиям известного петербургского криптолитератора Соломона Нафферта, убийство первого декабря тысяча девятьсот тридцать четвёртого года в Смольном было совершено именно арифмометром. Лев Троцкий тоже был убит арифмометром с издевательским названием «Феликс», а вовсе не ледорубом. Да и кто бы пустил в кабинет политика, что в Ленинграде, что в Мексике, человека с ледорубом? С арифмометром – другое дело.

Да, официально в конце семидесятых годов арифмометр «Феликс» снят с производства. Казалось бы, кончилось полувековое царствование бездушного механизма, для которого что люди, что судьбы – всего лишь абстрактные цифры. Но нет, нельзя недооценивать живучесть железа. Снимите кожух новейшего компьютера – и очень может быть, под ним вы обнаружите колесо Однера или валик Лейбница. С людьми то же: снаружи человек ратует за планшетники, даже в «Твиттере» пишет стихи, а ночами достаёт из тайника «Феликс» или даже «ОригиналДинамо» и старательно подсчитывает, когда же наступят старые деньки!

Напрасный труд, господа-товарищи арифмометристы! Уходит ваше время, и шансов на его возвращение никаких. Иначе разве началась бы сейчас решительная борьба за деарифмометризацию страны? Кто б посмел? А раз посмели – значит, всё, баста! Специальные комиссии рассмотрят вычислительную технику для выявления скрытых арифмометров, а приверженцев механического вычисления погонят прочь в какое-нибудь государство – послом, атташе, торгпредом.

Или вот хоть в Саратов можно.

Утрата шиншиллия^{254}

В детстве День космонавтики я отмечал запуском самодельной ракеты: картонной трубки, набитой фотоплёнкой и головками от спичек фабрики "Гигант". Ракета шипела, извергала дым и пламя, порой даже одолевала силу притяжения и поднималась когда на метр, а когда и больше. Попытки воссоздать по старинным китайским рецептам порох отчего-то не удавались, и потому составить конкуренцию ни Байконуру, ни мысу Кеннеди (так одно время называли мыс Канаверал) не удалось. А жаль. Как знать, вдруг бы и нога советского человека оставила след в лунной пыли - отпечаток сандальки тридцать четвёртого размера...

В этом году, спустя полвека после полёта Гагарина, я ракет не пускаю: ещё обвинят в подготовке теракта. С утра сходил к дому, где некогда жил Семён Косберг. Кто не знает истории – повод заглянуть в энциклопедию или посмотреть карту обратной стороны Луны, о которой недавно писал Михаил Ваннах. Если бы не злосчастная автокатастрофа в январе шестьдесят пятого, Косберг поработал бы ещё несколько лет, и тогда история отечественной космонавтики, не исключаю, была бы намного ярче.

Изображение мемориальной доски, установленной на доме, где жил Семён Ариевич, выглядит так лишь отчасти из-за моей невысокой фотоквалификации. Другая причина – ход времени...

А вечером я посмотрел фильм "Инопланетное вторжение: Битва за Лос-Анджелес". Более свежего космофильма не нашлось. Увы, и этот оказался не столько про космос, сколько про бравую морскую пехоту Соединённых Штатов Америки. И про пришельцев немножко: прилетели невесть откуда и без ультиматумов, без объявления войны начали истреблять гражданское население и армию Соединённых Штатов. Обычная практика, когда требуется захватить важные ресурсы, разъяснил с экрана киношный американский генерал. Допустим. Ему виднее. Опыт-то о-го-го! Американцы в ответ планируют нанести по пришельцам ракетно-бомбовый удар. Но перед этим нужно эвакуировать гражданское население. Её, эвакуацию, и поручают отделению (даже не взводу) морской пехоты. Дальше пересказывать не буду, потому что пересказывать в общем-то нечего. Просто смотришь и думаешь: отчего же у пришельцев всё столь примитивно – и оружие, и тактика, и сами идеи? Раз уж сумели до Земли добраться невесть откуда, то уж и завоёвывайте как-нибудь пооригинальнее. Например, остановите время – и черпайте ресурсы, не отходя от кассы. Потом вновь пускаете его, время, а ресурсов-то и нет. Тю-тю... Подозреваю, что подобным образом инопланетяне и вывезли с нашей планеты все запасы шиншиллия: тихо, спокойно, без шума и бессмысленных жертв. В итоге хоть все континенты обыщи – ни грамма шиншиллия не найдёшь. Вот это эффективность, я понимаю. Как остановить время? Ещё спросили бы гоголевского Хлестакова, как устроена водородная бомба. Он не то что принципов термоядерной реакции не знает, он даже не подозревает о её существовании. С остановкой времени – аналогично.

Другой вариант: пришельцы хотят захватить территорию для проживания. Уничтожают конкурентов – в нашем случае динозавров – и поселяют своих. То есть нас. Человечество. Почему голыми и беспамятными? Никакая не катастрофа, а точный расчёт: чтобы не просто воспроизводить общество, а воспроизводить в различных ситуациях, давая возможность проявиться всему потенциалу генофонда.

И, наконец, наиболее эффективный способ облапошивания и уничтожения – торговля. Я тебе - зеркальце, ты мне - слоновый бивень; я тебе - ящик огненной воды, ты мне - землю по эту сторону реки. Через неделю сам будешь просить: давай, мол, ещё меняться, на ту сторону, на всю землю, ещё и соседскую забирай, только дай огненной воды.

Или вот фильмами оккупировать. То, что я смотрю, поди, иноразумный арт-компьютер создал в режиме реального времени, за два часа, а то и вовсе за половину наносекунды, а прибыль - 186 163 661 доллар (с точностью до доллара!). Инопланетяне купят на доллары что душа захочет (кроме шиншиллия, понятно, - шиншиллий увели более ушлые предшественники), а кончатся деньги – ещё фильм сгенерируют, а там снова и снова. Каждый день по тридцать пять штук. А киностудии – миф, нет никаких киностудий. Есть макеты, имитация процесса.

Наконец, "Битва..." кончилась, и я пошёл гулять с Афочкой.

Гулял и думал, как будут отмечать уже столетие полёта Гагарина. Вышло три сценария.

Первый: мы наконец-то отправим экспедицию на Марс, да ещё на активной ракете, чтобы не годами по баллистической траектории перемещаться, а, не выключая двигателя, туда-обратно за пару месяцев.

Второй: мы опять запустим к МКС модифицированный "Союз" (грузоподъёмность на три процента больше, интерьеры окрасят в бежевый цвет, повсюду нанодиодное освещение) и назовём его, ясное дело, "Гагарин".

Третий: пилотируемые запуски давно прекратятся, и мы имитируем космический полёт: сбросим парашютиста в оранжевом костюме с воздушного шара.

Шар назовём – ну, вы поняли...

Почему нелюди не летают^{255}

Пусть вина за потерю интереса к исследованиям космоса лежит на исчезновении противостояния между Советским Союзом и Соединёнными Штатами Северной Америки. Пусть. Есть такая версия, и сторонников у неё – тьма. Они утверждают, что если один из участников сошёл с круга (или его схватила за заднюю ножку рука Рока и утащила в своё логово), то второму до финиша вольно и пешком дойти, к чему напрягаться на износ. Покуда бывший соперник, расчленённый формально на пятнадцать частей, а реально – лучше зажмуриться, отвернуться и зажать ладонями уши, чтобы не знать.

Так вот, покуда бывший соперник ищет в самых неожиданных местах национальную идею при свете энергосберегающей лампочки, можно посидеть на пеньке и покушать пирожки (глагол «кушать» из современного русского языка потихоньку выталкивают: мол, манерно это, инфантильно, стилистическое мещанство, но нам ли пугаться мещанства?). Торопиться больше нужды нет.

А потом, после пирожков, вдруг обнаруживается столько необходимых, приоритетных трат, что вообще сомневаешься в целесообразности продолжения движения по орбите: объявить себя победителем, да и конец мороке. Тем более что возражений ниоткуда не раздаётся, у каждого собственных хлопот предостаточно. Международная космическая станция действует, «Хаббл» по-прежнему в строю, прежние аппараты продолжают бороздить целину неизвестного, это бьёт по карману, и почему-то с каждым годом всё ощутимее. И вот программы, которые планировали осуществить позавчера, откладываются на послезавтра, а там ещё и ещё, такое уж свойство присуще послезавтра.

То есть однополярный мир делает ненужным многое из того, что представляется в мире биполярном чрезвычайно важным, необходимым и даже жизнеобразующим.

В униполярном мире заменой космическим исследованиям служит борьба с неуловимым преступником. Если прежде Фантомаса ловили комиссар Жюв в рамках скромного бюджета полицейского участка и журналист Фандор бесплатно, то теперь требуется убедить налогоплательщиков, что без флота, армии и ВВС обойтись невозможно. И ведь убеждают! Уже несколько войн начаты и завершены из-за Фантомаса (чтобы избежать проблем с копирайтом, Фантомаса переименовали в Усаму Бен Ладена, вождя таинственной Аль-Каиды – тут чувствуется влияние «Тысячи и одной ночи»).

В чём суть, главная идея Фантомаса? В том, что его невозможно поймать. Тож и с Усамой Бен Ладеном. И что особенно важно, публика фильмы с террористами и суперагентами смотрит куда охотнее, чем научно-популярные сериалы «про космос». Смотрит – и платит денежки! Ну, посмотрели фотографию «Столпы Творения»: ни мордобоя, ни секса, и посмеяться не над чем. Не то. А всяких бэтменов и ларго винчей – смотреть не пересмотреть! Буквально! Первый фильм о Джеймсе Бонде, «Dr. No» вышел в шестьдесят втором году – год спустя после полёта Гагарина. Фанаты и просто любители остросюжетного кино уже предвкушают «Bond 23», который выйдет в 2012 году, аккурат к полувековому юбилею первого полё… первой серии. Аналогия бросается в глаза.

Джеймс Бонд приносит конкретную прибыль конкретным людям, он интересен миллиардам, а материальных расходов – немного целлулоида. Основная часть бюджета – супергонорары, которые всегда окупаются и всегда остаются в экономике Земли. А полёт на Марс… Хватит и самобеглых колясок, которые работают, работают и работают (интересно, оживёт ли Spirit?). И на новые аппараты денег не хватает, откуда же взять триллионы на пилотируемую миссию? Тем более что грядёт общебюджетное сокращение.

Итак, если принять гипотезу о том, что космические исследования стимулируются глобальной конфронтацией, то напрашивается продолжение: глобальное превосходство губительно для космических исследований. А если глобальная конфронтация – лишь эпизод в жизни цивилизации? Собственно, ведь и победа коммунизма, случись она неизбежно на деле, а не только в мире «Полдня…», означала бы полную гегемонию, дружбу и райскую жизнь. Глобальному противостоянию места нет. И, значит, нет стимулов для исследования космоса.

Отсюда вытекает следующее предположение: вокруг Солнечной системы, положим, в радиусе пятидесяти световых лет, могут существовать десятки высокоразвитых цивилизаций. Но в силу того, что мир этих цивилизаций однополярен, космические исследования находятся в стадии глубокого застоя и за ближние пределы населённых планет, не говоря уж о пределах звёздных систем, полёты если и планируются, то всегда послезавтра. Потому опасаться вторжения иносистемных агрессоров нет оснований. Причина отсутствия пришельцев объясняется не просто, а очень просто: униполярный мир!

Если же найдутся планеты, где существует глобальная конфронтация и, в силу этого, космическая составляющая цивилизаций позволяет достигнуть Земли, то сама конфронтация представляет собой механизм, агрессию сдерживающий: начнёшь вторжение на Землю, рискованное и дорогостоящее, а конкурент воспользуется отвлечением ресурсов да и ударит в спину.

В крайнем случае, по аналогии с вьетнамской войной, конкурент будет помогать Земле – техникой, ресурсами, добровольцами. Оно, конечно, не сахар, колониальная война на нашей территории, но всё же не безнадёжное дело.

Вьетнам-то победил!

Непотребительство^{256}

И в самом деле, что я всё о потреблении да о потреблении? Недолго всю планету превратить в помойку, ведь после потребления одни нечистоты только и остаются, как биологические, так и промышленные.

И главное, глупо же: десять километров по городу на автомобиле за полмиллиона европейских рублей с мотором в триста лошадиных сил занимают два часа, а пешком – тоже два часа. А уж если взять велосипед харьковского производства, купленный в тысяча девятьсот семьдесят пятом году за месячную стипендию в сорок восемь рублей, вспомнить молодость и хитрым противопробочным манером покатить по тем же улицам, ещё и быстрее доберёшься.

Или вот освещённость: по количеству люксов, приходящихся на мой письменный стол вечером и заполночь, я на порядок превосхожу и Чехова, и Льва Толстого, не говоря уж о Пушкине и Гоголе, а толку-то?

Или совсем уж простая вещь – водка. В письме от тринадцатого июня тысяча восемьсот шестидесятого года, адресованном Михаилу Фёдоровичу Де-Пуле, воронежский поэт и книготорговец Иван Саввич Никитин сообщает, что остановился он в гостинице братьев Чижовых, недалеко от Кремля, номер стоит пятьдесят копеек, а обед – порция щей и порция жареной телятины, с рюмкою водки – девяносто копеек.

Сегодня же выпьешь-закусишь не в московском, а в местном, гваздевском трактире на сумму, Никитину казавшуюся немыслимой, и всё кажется мало, зато весы скрипят и рисуют девяносто четыре килограмма (это уже хорошо, было сто с плюсом). Куда ни кинь взгляд, всюду потребление, но радости нет.

Зачем же изводить природные ресурсы и собственные усилия на всякие «бентли», если лучший результат достигается намного проще, экономнее, а порой и вовсе даром? На то ли тратим, расходуем, переводим и единственную, может быть, жизнь и опять же единственную планету?

В не успевшее покамест забыться советское время любили поругать общество потребления. Ругали со смыслом, чтобы оградить наших людей от буржуазной заразы. С серьёзным видом обсуждали, нужны ли интеллигентному человеку автомобиль, синие хлопчатобумажные штаны и отдельная комната в отдельной квартире. Призывали давить из себя потребителя по капле. А воспитывать производителя.

Коммунизм изображался обществом, в котором производство достигло невиданных высот, а потребление в целом ориентировано на нематериальные ценности: слушать Бетховена, читать Толстого, отдыхать в пеших или байдарочных походах, питаясь орехами, грибами и свежепойманной рыбой… Я, правда, не понимал: если потреблять мало, на уровне физиологической нормы, то зачем тогда много производить? С какой целью? Посылать вечную безвозмездную помощь братьям по разуму на планету Хош-ни-Хош системы звезды Эоэлла в Малом Магеллановом облаке?

Воля ваша, а что-то здесь не сходилось.

Не сходится и сейчас. И потому, что живот мешает, а пробки бесят, и потому, что приходится выкидывать десятки видеокассет, наглядно показывающих, на что потрачены труд и время, на помойку. Вдруг и стоит национальной идеей объявить не нанотехнологизацию (всё равно ничего не выйдет), а непотребительство?

Определённые признаки видятся так: годовая расчётная норма посещений врача снижена с двенадцати до девяти (а нечего болеть!), прекращён, по крайней мере официально, выпуск стоваттных лампочек накаливания (а президенту, похоже, понравилась идея отключения электричества после двадцати двух часов), пачка масла с двухсот граммов похудела до ста восьмидесяти, пакет крупы - с килограмма до восьмисот граммов, и даже бутылка шампанского давно не та.

Почему не пойти дальше? Запретить не только лампы накаливания, но и автомобили, начать со ста лошадок, через семь лет снизить дозволяемую мощность до девяноста, и так минус десять лошадок за каждый президентский срок. В итоге народ пересядет на велосипеды, автомобили же останутся лишь спецслужбам и государевым людям - тем, кто сегодня с мигалками. И даже товары малого бизнеса станут перевозить на велоплатформах, по пять человек на фургон, а то и по десять – кстати, это отчасти решит проблему безработицы.

Экономия нефти достигнет невообразимого уровня, смертность на дорогах снизится на порядки (шлем, наколенники, налокотники и велострахование – обязательны), пробки исчезнут, городским воздухом дышать будет и приятно, и безопасно.

Не претендуя на особую награду (памяти потомков достаточно), я формулирую лозунг общества суверенного непотребительства: «Непотребительство есть отключение электричества по ночам плюс овелосипеживание всей страны».

Окопно-медицинская правда^{257}

Покамест праздные люди двенадцатого апреля пускали любительские ракеты, смотрели фантастические фильмы и ходили по памятным космическим местам, люди занятые занимались делом. Присутствовали на Всероссийском форуме медицинских работников.

Впрочем, первый день форума ничем особенным не запомнился. Зато следующий… Тринадцатое число подтвердило свою неприглядную репутацию: выступил известный доктор Леонид Рошаль, и, не смущаясь видом главы Минздравсоцразвития, а главное, в присутствии премьер-министра взял да и сказал, что не всё ладно в медицинском королевстве. Больницы закрываются, бюджеты малы и дырявы, пациенты несчастны, доктора погрязли в нищете. И вообще, если в министерстве есть специалисты по деньгам, но нет специалистов по больным, то и заботиться министерство всегда будет о деньгах, а не о больных.

Ну, сказал и сказал. Обыкновенный случай практической диалектики. Особенно ясно он проявляется на войне в виде синдрома единства и борьбы правды окопной и правды штабной. Фронтовики считают, что именно они есть главная воинская сила, несущая тяготы и лишения, проливающая кровь и гибнущая миллионами, а вовсе не генштаб, где паркетные генералы спят в собственных кроватях, на службу ездят в лакированных авто, получают роскошные пайки с сырокопчёной колбасой, икрою и коньяком, а вражеские дивизии видят только на картах.

Генштаб же, напротив, уверен, что без его работы враг давно бы занял столицу, фронтовики же суть говорящее оружие, чья обязанность точно выполнять приказы, и только. А куда делись четыре цистерны хлебного спирта и сто семьдесят тонн американской тушёнки, отправленные из Мурманска на передовую и не дошедшие до войск, фронтовикам знать без надобности, тут соображения стратегического порядка. Может, их раздали освобождённому населению. Или продали, а вырученные средства тут же раздали опять же освобождённому населению. Или раздадут – когда время придёт.

Так что, повторяю, ничего необыкновенного в выступлении доктора Рошаля не было.

Неожиданностью стало другое.

Что должен был делать Минздрав? Многовековой опыт подсказывает: либо не удостаивать выступление вниманием - мол, собаки лают, ветер носит, - либо, если уж невтерпёж, ударить в ответ так, чтобы от докучающего умника лишь мокрое место осталось. В назидание другим.

Вместо этого пять дней спустя "коллектив Минздравсоцразвития России" расписался в собственном бессилии, отправив премьеру письмо, в котором просит "уберечь нашу честь и достоинство от подобных выступлений" подчинённого. Помимо некорректной попытки заставить вместо себя действовать премьера, непонятно, собственно, что представляется в умах "коллектива". Каких действий ждут? Срочно переименовать Нижний Новгород обратно в Горький и сослать туда доктора Рошаля? Или уж сразу "взять Рошаля за грудки да года на три в Соловки", без права переписки? Как-то не верится. Плохой ужастик не пугает, а вызывает смех.

Как на грех, письмо было не простым, а открытым. Тут же интернет добавил жару: поскольку фронтовиков всегда больше, чем генштабистов, сетевые дебаты напоминали игру Аргентины с Ямайкой. И действительно, чего бояться фронтовикам? Дальше фронта не пошлют, больше пули не дадут. "Рошальщина" обернулась фарсом.

Спустя еще несколько дней, уже совершенно по законам книг в мягких обложках, стало известно происшествие от четырнадцатого апреля, когда уральский политик у ворот очень солидного московского медицинского учреждения то ли скончался, то ли был мёртв по прибытии. Если верить свидетелям, в любом случае врачи к нему не спешили, объезжали, как могли. Нагляднее примера состояния дел в королевстве здравсоцразвития и выдумать трудно.

На следующий день лента новостей сообщает о новой беде: в провинциальной больнице педофил изнасиловал девятилетнюю девочку. Теперь, глядишь, прорвёт, посыплется медицинский негатив, поскольку страна большая, с порядком трудности, в какую больницу ни посветишь прожектором гласности, всюду вскроются упущения, заголосят высеченные унтер-офицерши, затявкают борзые щенки.

Что будет в итоге? Скорее всего, ничего. Отдельные верхи "не могут" – этого маловато. Нужно, чтобы ещё и низы "не хотели". Они, положим, и не хотят, но на баррикады не идут, а тихо и мирно берут шинели и переходят из учреждений здравоохранения в другие места, оголяя фронт. Я уже приводил в пример сайт воронежского департамента здравоохранения, где перечислены вакансии фронтовиков. Нужны все: санитарки, медсестры, врачи - от нейрохирурга до патанатома. За год положение не улучшилось, да и с чего бы ему улучшиться?

Потому советую не горячиться, а спокойно обдумать, куда пойти учиться, где следует работать и как стоит жить, чтобы не было мучительно больно, стыдно и голодно.

А заодно вспомнить о судьбе человека, родившегося двадцать второго апреля и которому посвящены такие строки:

И о судьбах тех, кто пошёл за этим человеком.

И о судьбах тех, кто пошёл против.

Лечение отражения^{258}

И раз, и два, и три, и ещё, ещё, ещё попадаются мне суждения о том, что великая литература умерла, театр пробавляется фарсами, кинематограф деградирует, а телевидение мало того что скатилось ниже плинтуса, так ещё изо всех сил тащит за собой весь народ.

Утверждают это люди искренние, умные, достойные, многое сделавшие в жизни и многого достигшие.

Но насколько верны подобные суждения? Чем измеряется уровень что литературы, что кинематографа? Где, под какими колпаками хранятся эталоны, из чего они сделаны, кем утверждены?

Душа требует идеала, это понятно. Но достижим ли идеал? Помните, в "Мёртвых душах" полковник Кошкарёв мечтал, что "несмотря на всё упорство со стороны невежества, он непременно достигнет того, что мужик его деревни, идя за плугом, будет в то же время читать книгу о громовых отводах Франклина, или Виргилиевы Георгики, или Химическое исследование почв".

И что же? Полтора века прошло, а много ль успехов? Положим, всё меньше и меньше мужиков ходят за плугом. Революция и естественное развитие общества катапультировали мужика из борозды в самые невообразимые места. Он, мужик, теперь и за рулем "Мерседеса", и за штурвалом банка, и в Думе, и даже на министерском посту. Если не мужик, так баба. Распознать по одёжке трудно: то костюм от Армани, то парик от Мартинеса, то третье-пятое-восьмое, но для генетики человека два и даже четыре поколения - мелочь. Под слоем наилучшей косметики только поскреби - отыщешь простую русскую останавливательницу коней на скаку.

Но вот круг чтения...

Некрасов тоже вопрошал:

Упор литературоведы обыкновенно делают на Белинском и Гоголе, а мне кажется, важнее другая строка - "с базара понесёт"!

То есть Некрасов говорит о литературе как о товаре - а он разбирался в этом вопросе досконально. Автор, если мечтает о рыночном успехе, должен заботиться и о том, чтобы его труд был доступен пониманию максимального числа потребителей.

Наша великая литература девятнадцатого века существовала преимущественно для меньшинства, для дворян и сливок остальных сословий. Пушкина, Лермонтова и Белинского при жизни авторов читали хорошо если пятеро из тысячи. Последний прижизненный номер пушкинского "Современника" не смог собрать и девятисот подписчиков. Роман "Преступление и наказание", написанный уже после признания критиками Достоевского первостепенным писателем (какая-никакая, а реклама), расходился скверно: две тысячи экземпляров тиража продавались пять лет.

"Высокий" автор девятнадцатого века часто жил на внелитературные доходы (унаследованные имения, служба, богатая бабушка и т.п.) либо, если таковых доходов не было, бедствовал. Что делать, читающей страной Россия в девятнадцатом веке предстаёт лишь в фантазиях неомонархистов. На деле же "я до сих пор ещё "Графини Лавальер" не прочел: всё нет времени", - думал Чичиков, и нисколько не стыдился. Да и у прекраснодушного Манилова в кабинете "всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года". За всех отдувался Петрушка.

Распространение грамотности привело к тому, что на рынок литературы и искусства пришли новые покупатели - сначала мещанин, а затем и мужик. Дворянин скукожился, а после семнадцатого года и вовсе исчез. Спрос мещанский и спрос крестьянский породили соответствующее предложение. Литература, театр, кинематограф и телевидение - лишь зеркало общества, а пенять на зеркало - мол, это из-за него у меня нос красный, рубаха без пуговицы и под глазом синяк - пользы никакой. И лечить отражение занятно, но бесполезно.

Нет, сказать, что зеркало совершенно не оказывает влияния на личность, не стану. Глядя в него, можно корректировать собственный облик - умыться, побриться, причесаться. Но это придётся делать самому, а не тому, кто отражается. Не всякий захочет. Подумает-подумает, да и махнёт рукой: принимайте, каков есть, любите чёрненького.

А чёрненький человек тонкостей не любит. Он устал.

Стало ли у грамотного человека больше досуга в двадцать первом веке по сравнению с девятнадцатым? Состав грамотных изменился. За неимением дворян возьмём чиновников, учителей, врачей. Само собой - служба, сверхурочные, без которых впору с голоду умереть. Затем: прислуги нет, всё самому - и варить, и стирать, и полы подметать. Транспортные пробки. Получается, с досугом стало сложнее.

Зато натуральному мужику, фабричному рабочему, честному ремесленнику или трактирному половому, похоже, досуга прибавилось. И он может открыть книжку или, во всяком случае, включить телевизор. Рынок диктует автору, но рынку диктует мужик. Не стоит преувеличивать роль навязчивой рекламы. Будь у меня возможность, я бы провёл эксперимент: выделил бы равные бюджеты на рекламу детективного сериала (книжного) современной российской писательницы, с одной стороны, и на рекламу хотите - полного собрания сочинений Белинского, хотите - сериала Марселя Пруста "В поисках утраченного времени", со стороны другой. А потом бы сравнил объёмы продаж на базаре.

Внутренний голос, правда, говорит, что можно и не затеваться, результат предрешён. Вот оттрубил ухогорлонос девять часов на приёме (полторы ставки, обыкновенное дело), часа два-три на дорогу потратил, до Пруста ли ему? Тем более до Марселя ("Фараон" Болеслава Пруса уставшему человеку более дружественен)... Я-то читаю не от великого ума, просто чтение - обязательная часть моей работы, и потому Прустов не боюсь. Зато на компьютер программу, требующую многочасовой тренировки и штудирования тысячестраничных руководств, устанавливать не буду. Здесь уж я совершенный мужик. Мне подавай интуитивно-понятный (то есть упрощённый донельзя, пусть за счёт сужения диапазона возможностей) интерфейс.

Вот и в литературе, в искусстве человеку требуется интуитивно-понятное. Интуитивно-понятный детектив, интуитивно-понятный боевичок, интуитивно-понятная мелодрама, интуитивно-понятная песенка.

Большевики раньше других осознали требования политического рынка. Там, где всякие октябристы и конституционные демократы старались перещеголять друг друга глубокими рассуждениями, большевики брали простотой: "Земля - крестьянам!" Учение Маркса всесильно, потому что оно постижимо при самом небольшом умственном напряжении. Большевики в названии своём несут основное отличие: быть доступными, понятными для масс. А меньшевики соответственно взывали к интеллектуальному меньшинству.

Кто победил в семнадцатом, известно.

То ж и с изящной словесностью, телевидением, театром. Простое и массовое ("будут носить длинное и широкое") не есть признак вырождения искусства. Напротив, это признак несомненного здоровья сегодня и залог необычайных достижений завтра. Да и сейчас не так уж сумрачно, просто изменилась пропорция. Если во времена Николая Васильевича Гоголя из ста написанных книг на полку "разумного, доброго, вечного" можно было поставить одну, то теперь из ста тысяч - две или, как знать, целых три.

День Эволюции^{259}

Свершилось!

Много лет назад, после поражения чемпиона мира монстру "Deep blue", помнится, я мечтал: найдётся, найдётся человек, который умом своим превзойдёт самые беспощадные шахматные программы и отомстит за поруганную честь Гарри Каспарова.

И вот день настал. Двадцать седьмое апреля войдёт в историю. Простой украинский гений взял да и победил одну из сильнейших программ, "Рыбку". Быстро, непринуждённо, на глазах восхищённой публики.

Гроссмейстеры, понятно, возмутились. Быть такого не может: ещё вчера человек не знал, как ходит конь, поди, и сегодня не знает, но обыгрывает "Рыбку", а они, гроссмейстеры, ничью за большую удачу считают. Создатели шахматных программ и изощрённые пользователи тоже уверены: дело нечисто, не иначе как "Рыбке" плавники оторвали, да и хвост тоже.

Фокусники-эстрадники утверждают, что все достижения гения представляют собой трюки, причём трюки на уровне школьной самодеятельности.

Обыкновенные скептики изучили биографию победителя и решили, что она есть мистификация, что гений не только не профессор и не доктор наук, а и университета не закончил, да что университета – школы!

Со всем этим можно спорить. "Там кому попало выдают паспорта! А я б, например, не выдал такому, как вы! Глянул бы только раз в лицо и моментально отказал бы!" – это позволено произносить булгаковскому Бегемоту, а никак не интернет-критиканам. Подлинный у него докторский диплом, нет, какая разница? Руки коротки – диплом отобрать. Может, во Львове других профессоров и не требуется!

Главное – результат, а результат известен: "Рыбка" повержена! И украинский гений ведь "несчастным не сделал никого: не ограбил вдову, не пустил никого по миру, пользовался от избытков, брал там, где всякой брал бы; не воспользуйся он, другие воспользовались бы".

Выиграть у Рыбки – всё равно что бегуну обогнать мотоцикл? Да запросто, вот три рецепта: проколоть шины, засыпать сахар в бензобак, а милее всего – договориться полюбовно с мотоциклистом, пусть едет медленно и с остановками. И второкласснику вполне под силу предъявить справку о том, что он прошлой осенью поднял трёхсоткилограммовую штангу: соответствующая программа и нарисует красиво, и заверит печатью Галактической Палаты Мер и Весов.

Пусть успокоятся гроссмейстеры, фокусники и обыкновенные скептики: человек явил не шахматный талант и не навыки иллюзиониста. Особенность в другом: гений в одностороннем порядке изменил правила игры. В этом-то и проявляется гениальность. Почему-то окружающие решили, что играть с "Рыбкой" следует по раз и навсегда утверждённому порядку: настройки оптимизировать, дебютную книгу не править, подсказки другой шахматной программы не использовать и так далее.

Хоть филистимляне кричали, что Давид действовал не по правилам, Голиафа это не воскресило. Человек потому и эволюционирует, что во всяком сложном положении ищет нетрадиционное решение. Если в ареале проживания кончается еда – переселяется за моря и горы. Если сырая пища малосъедобна – добывает огонь и готовит на нём. Если холодно – кутается в чужую шкуру. Если нелады с правописанием – меняет орфографию. То бумажки объявит деньгами, то деньги бумажками. Клянется в бескорыстной любви к отечеству – и стремительно переселяется в Лондон. Объявляет человеческую жизнь высшей ценностью – и бомбит детей. Лекарство представит допингом, а допинг лекарством. Если правда невыгодна – врёт и не краснеет. Если выгодна – всё равно привирает, чтобы навыка не потерять.

Менять правила – не самое простое дело. Тут важны сроки, желательны аргументы (ПУС-1, ПУС-2, ПУС-3), необходимы пути отхода, и чтобы лодка у васюкинского причала ждала на всякий случай.

Нефть, газ, алмазы, чернозём, лес не главные источники богатства. Главные источники – люди. Один человек среди груд изумрудов и моря нефти беден, несчастен и способен умереть голодной смертью, но если в голой степи есть тысяча людей, эволюционирующая личность и без приисков да скважин заживёт припеваючи.

И потому я предлагаю двадцать седьмое апреля объявить Днём Эволюции. Красное число, чёрное – на усмотрение начальства. Демонстраций и парадов можно не устраивать, но желательно приурочивать к дате наиболее судьбоносные решения, как-то: реформы образования и здравоохранения, изменения в конституции, введение или отмена избирательного ценза и прочее, что будет соответствовать дальнейшим видам любезного Отечества.

Сливы Толстого Льва^{260}

Пришло лето, и мама принесла сливы – большие, похожие на куриные яйца, только не белые, а черные. Мама вымыла и тщательно обтерла каждую сливу, затем разложила их на тарелке, а тарелку накрыла страж-колпаком.

– Смотри, Ваня, не хватит тебе, – сказал брат Петя сочувственно, но Ванино ухо распознало под сочувствием ехидство. – Ты, верно, еще маленький – сливы есть. Ну ничего, на будущий год точно достанется.

Ваня не ответил, лишь губы поджал. Не может быть! Ему же обещали! А Петя просто дразнится.

Но сам начал считать – про себя, чтобы никто не слышал. Семь, восемь, девять... Сливы лежали кучкою, толстое граненое стекло страж-колпака двоило и троило, потому Ваня сбивался. Первый раз вышло девять слив, второй – десять, а третий – восемь. Вдруг да и вправду не хватит? Если ему не достанется сливы, то лето опять придется провести в доме, а сидеть дома, когда все гуляют, бегают по траве, загорают на солнышке и даже купаются в речке – нестерпимо, уж он-то знает. Раньше, когда он был совсем маленький, ему и дома было интересно, но теперь...

Он вместе со всеми пошел в классную комнату, ни капельки не подавая виду, что волнуется и страдает. Настоящих занятий по случаю лета не было, каждый занимался своим. Сестра Аня разучивала страшные стихи про Красный Галстук:

Близняшки Елена и Ольга читали в ролях, с выражением басню Крылова о волке и ягненке. Старший брат Антон писал что-то в толстой тетради, поди, новую пьесу сочиняет. Константин, от усердия высунув язык, рисовал снежного нетопыря в полете, а Петя разглядывал большую карту уезда, отмечая живые и мертвые селения; прежде Ваня непременно бы сидел рядом, повторяя за Петей черные названия Рамонь, Айдарово, Теплое, Галкино, но сегодня он на Петю обиделся, даром что спокойный. Сидел в уголке и листал "Иллюстрированные уроки выживания для детей". Когда часы пробили полдень, он отложил книгу и вышел. Никто внимания не обратил – нужно, значит, нужно.

Ваня тихонечко пробрался в горницу. Еще раз счел сливы. Теперь вышло одиннадцать, но он не доверял коричневому стеклу страж-колпака. Ну, как и в самом деле не достанется сливы? Сиди под крышей, не смей высунуть носа, иначе и зубы выпадут, и волосы, а затем ослепнешь и оглохнешь – навсегда. Одна съеденная слива – не простая слива, а слива Толстого Льва – защищает от летней болезни на целый год, но маленьким сливы не дают.

А разве он маленький? И мама говорила давеча, что в этом году Ване достанется слива.

Он решился. Никто не знал, что ему известен код страж-колпака, Ваня его подглядел случайно год назад, когда мама думала, будто он и цифр-то не знал. А он знал!

Ваня покрутил колесики на колпаке. Один, девять, один, семь. Есть! Одной рукой он приподнял колпак – тяжелый, не упустить бы, другой схватил сливу и сунул ее в нагрудный карман штанишек. Поставил колпак на место, набрал другое число, чтобы не догадались, и вышел из горницы.

Через пять минут Ваня сидел в классной комнате, с преувеличенным вниманием разглядывая страницу, на которой были изображены лесные и земляные вурдалаки.

Перед обедом мать достала сливы и видит – одной нет. Пересчитала. Опять и опять. Затем сказала отцу.

За обедом отец и говорит:

– А что, дети, не съел ли кто-нибудь одну сливу?

– Нет, – ответил за всех Петя и посмотрел на Ваню.

Ваня покраснел, как рак, и сказал

– Нет, я не ел.

Тогда отец сказал:

– Что съел кто-нибудь из вас, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что в сливах есть косточки, и если кто не умеет их есть и проглотит косточку, то через день умрет. Я этого боюсь. Ведь сливы Толстого Льва не сами по себе растут: им нужно особое питание, и они только тогда становятся плодоносными деревьями, когда косточка прорастает прямо в теле человека. Ваня побледнел и сказал:

– Нет, я косточку бросил за окошко.

Все засмеялись, а Ваня заплакал. От стыда и страха.

На следующий день он плакал уже от боли, нестерпимой, жуткой, разрывающей. Рядом рыдала мама, а доктор, суровый и сосредоточенный, готовил из маковых зерен усыпляющий кисель.

Способ Пушкина^{261}

Частенько то браузеры, то ещё что-нибудь вдруг заголосит, замашет руками: мол, вышла новая версия, и просто жизненно необходимо, не мешкая ни секунды, перейти на неё. Ладно, с тех пор, как браузеры стали бесплатными, а интернет - безлимитным, такие запросы вызывают снисходительную усмешку: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы работало.

Иногда приходится неловко, поскольку в новой версии, бывает, всё располагается иначе, чем в прежней: комод из правого угла помещён в левый, фикус переставили из столовой в спальню, синенькие занавески заменили жёлтенькими. Но дарёный конь - он хоть и беззубый, а всё же везёт или даже пашет. Другое дело, когда за новую версию приходится отдавать деньги, достающиеся тяжким трудом. Тут смотришь пристрастно, пытаясь понять, за что же платил. Смотришь и чешешь затылок: опять на ветер брошены рублики.

Право, нового - на копейку, и то не медную, а жестяную, а отданы рубли числом до двух-трёх тысяч, порой и больше; впрочем, тоже нынешние. Почесавшись, помянешь творцов - хозяев нового продукта недобрым словом: обуржуазились-де, об одной только прибыли думают, совсем романизма нет. Вот прежде иначе было, прежде блюли дворянскую честь, а также купеческую и крестьянскую.

Но - точно, что блюли? И разве дёшево ценить себя - честь?

Знание истории дарит спокойствие. Всё было, всё пройдёт, и это тоже.

В 1937 году страна отмечала столетие со дня смерти Пушкина. Отмечать юбилей чёрной даты странно, но уж так вышло. В результате всесоюзных мероприятий Пушкин превратился в легендарную личность: про него ходили анекдоты, он стал героем поговорок, платил и отдувался за всех и вся. Но в каждом, даже одиозном деле можно найти много полезного как для себя, так и для потомков. Изданные наново тома Пушкина пополнили городские и сельские библиотеки. Читай и думай.

И стали читать! И вдохновенные строки, и между строками.

Александр Сергеевич Пушкин интересен не только своим творчеством. Сама жизнь его была и остаётся книгой, многие листы которой до сих пор не разрезаны, либо прочтены небрежно, впопыхах.

А стоит присмотреться - и откроется многое.

Итак, ситуация: Пушкину нужны деньги. Для этого есть верный способ: издать что-нибудь новенькое. Но, увы, новенького мало. Что делать? Пушкин хочет издать трёхтомник - два тома наполнит опубликованным прежде, а третий, помимо старого, заключит в себе и свежесотворённое.

Но верный друг Плетнёв учит, как следует поступать в подобных случаях:

Подробности о прозе жизни, то есть о деньгах. Что такое пятнадцать рублей во времена Пушкина? Курица - полтинник, гусь - полтора рубля, телёнок - девять рублей, корова - двадцать пять. Крестьянин исправного имения российского нечерноземья приносил барину дохода на двадцать рублей в год - если не было саранчи, засухи или иной напасти. Село Михайловское - восемьдесят душ, две тысячи десятин всякой земли - при жизни поэта оценивалось в семьдесят тысяч, но никто и сорока давать не спешил. Известному картёжнику Василию Семёновичу Огонь-Догановскому Александр Сергеевич как-то проиграл двадцать пять тысяч рублей…

"Поступила в продажу в книжном магазине А.Ф. Смирдина: трагедия Борис Годунов, соч. А.С. Пушкина, цена 10 р., с пересылкою 11 р.".

Запросто потратить десять рублей на небольшую книгу (сто тысяч знаков) и в лучшие времена правления Николая Павловича позволяли себе немногие, а в годы холерного кризиса, когда противоэпидемические меры служили препятствием не только инфекции, но и экономической деятельности, даже заядлые книгочеи расставались с наличными неохотно.

Пушкин был и восприимчив, и предприимчив. Рыночная экономика России не могла не оказать влияния на его планы:

Литературой Пушкин зарабатывал семь, много - десять тысяч в год, что равнялось доходу с имения в триста-четыреста душ. Холостому человеку жить можно. Женатому, вращаясь в высшем свете, - нет.

Выбор простой: либо перебираться в деревню, либо богатеть.

После мучительной истории с попыткой выйти в отставку Пушкин решил богатеть.

И сегодня, покупая очередного шахматного "Фрица" или книгу стихотворений, изданную по Пушкину, с белыми местами, дюжина строчек на страницу, я думаю: эх, кабы эти полтысячи да Александру Сергеевичу…

Через терминал "время-деньги".

Успехи и неуспехи^{262}

Победителей любят, ими восхищаются, им подражают, о них слагают песни, снимают фильмы и пишут книги. В книжном магазине вам скажут (если повезёт встретить профессионала), что спрос на биографии успешных людей устойчив и в годы кризисов, и в годы процветаний. Ведь нужен пример, позитив, а что может быть позитивнее истории победы? Читая, не время убиваешь, не развлекаешься, а получаешь урок жизни, точнее – урок правильной жизни. Глядишь, на пользу пойдёт и самому когда-нибудь удастся стать победителем Евровидения, Нобелевским лауреатом или президентом...

Но в нашей реальности чтение идет впрок не всегда. Действительно, разве благодаря одному чтению люди становятся депутатами или министрами? И если из книги узнаёшь, что первый миллиард олигарх случайно нашёл под скамейкою в Летнем Саду, есть ли смысл срочно туда бежать и искать тот самый кошелёк с ничьим миллиардом? Всё уже съедено до нас…

Что не менее важно, описание чужих успехов само по себе сбивает с толку. Жизнь редко у кого состоит из одних успехов, если такое вообще случается. Поражения, полные или частичные, тоже отмечают фарватер жизни. Представьте себе описание пути, где имеются лишь повороты направо, а повороты налево умалчиваются – приведёт ли оно к цели? То ж и с успехами и поражениями.

Эпические полудокументальные фильмы о войне посвящены победным битвам – под Москвой, на Волге, на Курской дуге и так далее. Как противник дошёл до Москвы и Волги, широким экраном показывать не любят. И у людей девственных складывается впечатление, что путь к Берлину состоял из одних побед. Так и в гимне: "Знамя советское, знамя народное / Пусть от победы к победе ведёт!"

Не готовясь к поражениям, которые зачастую неизбежны, за них, поражения, платишь куда большую цену, чем необходимо. И потому, помимо биографий победителей, следует изучать пристально, подробно, с разбором вариантов и биографии тех, кто успеха не добился, во всяком случае успеха в общепринятом смысле. Ведь и народная мудрость призывает нас учиться, учиться и ещё раз учиться – на ошибках.

Но кому охота писать биографию неудачника? И кому охота её покупать?

Хорошо. Тогда давайте изучать путь людей известных, только без купюр, без вымарывания поворотов в левую сторону – и мы сразу увидим, что гладко бывает только на бумаге.

Год одна тысяча восемьсот тридцать четвёртый. Титулярный советник Пушкин Александр Сергеевич закончил капитальный труд "История Пугачёвского бунта". Архивные документы, прежде недоступные, командировка "по местам боевой славы" и встречи с ещё живыми свидетелями и участниками пугачёвщины, наконец, собственный талант – вот три источника и три составные части нового произведения.

Вспоминая слова Плетнёва: "продать издание какому-нибудь книгопродавцу значит разделить с ним пополам своё имение", Пушкин решает осуществить предприятие собственными силами. Денег на то он просит у казны, в черновике пятнадцать тысяч, в беловике больше:

Ответ не заставил себя ждать:

За словом шли и деньги:

Это не последний заём у царя: спустя год Николай Павлович даст Пушкину другую ссуду, в тридцать тысяч, но о причинах и следствиях не сейчас.

Александр Сергеевич приступает к напечатанию: выбирает казённую типографию, рассчитывая, что в ней не допустят контрафакта, за 750 рублей заказывает в Париже вклейку с портретом Пугачёва (в России такого не делают) и в итоге в декабре получает тираж: двухтомник в количестве трёх тысяч экземпляров. Собственная работа Пушкина заключена в первом томе, второй же составили документы и свидетельства очевидцев.

Продажная цена "Истории Пугачёвского бунта" - двадцать рублей, с пересылкою двадцать два. Увы, продать удалось лишь на шестнадцать тысяч рублей, большая часть тиража осталась невостребованной. И по сей день это произведение Пушкина не пользуется популярностью.

Сейчас-то ясно, что иначе и быть не могло: биографиям неудачников (авторское название книги - "История Пугачёва") не стоит ждать скорого успеха. Но для Пушкина это была новость, и новость скверная как в литературном, так и в финансовом отношении.

Но Пушкин умел извлекать уроки из провалов. Вслед Пугачёву он пишет "Капитанскую дочку", где есть всё то, на что публика падка: герой, героиня, любовная интрига, приключения и, главное, счастливый финал. Потому и сегодня "Капитанская дочка" идёт у читающей публики на ура.

Следующим историческим трудом Пушкина, за который он взялся, была биография Петра Великого – ход беспроигрышный во всех отношениях.

Но тут Пушкину судьба сдала нежданную карту: Белокурого Джокера.

Бенчмарк творчества^{263}

Легко и просто сравнивать между собой компьютеры – во всяком случае, в определённом аспекте. Запускаешь Fritz Chess Benchmark, и оценка не заставляет себя ждать: относительная скорость 24, 82, абсолютная – 11816 килоузлов в секунду. Всё понятно: число обрабатываемых за единицу времени шахматных позиций у данного компьютера без малого в двадцать пять раз больше, чем у некогда эталонного компьютера на базе процессора Pentium 3 с тактовой частотой один гигагерц.

То ж и со свиньями: если одна хрюшка весит сто девяносто девять килограммов, а другая только девяносто, можно точно сказать, сколько выручишь за каждую при сдаче живым весом.

С квартирами сложнее: метры метрами, потолки потолками, но важно, и где она, квартира: на Мойке в Санкт-Петербурге ей цена одна, на улице Никитинской, что в городе Воронеже, другая, а в посёлке городского типа Незнамогдейске, умирающем вместе с градообразующей фабрикой по производству БОВ, совсем третья.

Но труднее всего сравнивать поэтов, художников, музыкантов и прочий творческий люд. Верить энциклопедиям? Этот гениальный, другой выдающийся, третий просто видный, а о четвёртом даны скупые даты рождения и смерти. Но поверишь, возьмёшь в дальний арктический рейс – тот, тридцатых годов, на ледокольном пароходе "Георгий Седов", без интернета и экспресс-почты – толстую книгу гениального сочинителя и будешь потом стенать, выпрашивая у товарищей по дрейфу зачитанные томики рядовых ремесленников слова. А товарищи не дураки: дружба дружбой, а книги на обмен. У тебя кто? А-а, этот… Рабиндранат Тагор… Нет, Сенька мне "Похитителей бриллиантов" предлагает, это не Тагор…

Действительно, положа руку на мышку, признайтесь: многие ли лауреаты Нобелевской премии по литературе последнего десятилетия присутствуют в вашем книжном шкафу? Двое? Трое? Неужели все десять?

Доверять друзьям и знакомым? Тоже не выход. На вкус и цвет господ нынче нет – здесь я, пожалуй, соглашусь с мудростью масс. Мне из всех интерпретаций "Мастера и Маргариты" больше всего нравится работа Градского, другому – фильм Бортко, третий же считает, что текст Булгакова не воплощаем ни в пьесы, ни в фильмы, ни в оперы, ни во что иное в принципе, поскольку, как и вампиры, в зеркале не отражается.

Руководствоваться рейтингами, публикуемыми в различных обозрениях? Однако терзают сомнения, и совсем не смутные: знаем, знаем, как это делается.

Прикидывать на вес, как поросят, полагая, будто Такой-то, суммарный тираж десять миллионов, по поросячьему определению лучше, чем Сякой-то, с тиражом в двадцать пять тысяч? Уповать на удойность – извергающий походя двенадцать романов в год превосходит того, кто в двенадцать лет разрешается одним романом? Или брать во внимание бюджеты, веруя, что количество непременно переходит в качество? И тут нет никакой гарантии. Посмотрим тех же вампиров. Два фильма – "Blade: Trinity" и "Dead Cert". Первый обошёлся производителям в шестьдесят пять миллионов долларов, второй – в миллион фунтов. Но прыжки и ужимки Блейда скорее по цирковой части, а повествование английской крови претендует на родство если не с Вильямом Шекспиром, то с Джоном Пристли.

Положиться на авторитет конкретного человека? Имярек рекомендует? Но опять же: не штудирует уважаемый имярек всех романов - хорошо, если три-четыре странички пробежит методом вертикального чтения.

А ведь книг, фильмов и прочей творческой продукции ежедневно выходит изрядно. Тратить время и деньги впустую не хочется. Инстинктивно стараешься экономить и первое, и второе. Знакомишься с отзывами обыкновенных, в смысле неангажированных людей. Глас народа – это глас народа, не больше и не меньше. Всегда удивляют отзывы штрафников: "отвратительно, тошнотворно, мерзко, еле сумел дочитать до конца, такая же несусветная дрянь, как и предыдущие шестнадцать книг этого автора".

Зачем же дочитывать? Зачем просто в руки брать, если от автора тошнит? Вдруг жизнь даётся один лишь раз? Переводить её на очевидную халтуру всё равно, что переводить зарплату на добровольное пенсионное страхование. Жалко и стыдно. Но если кто-то по приказу или же по личной инициативе бросается грудью на большую подозрительную кучу, почему бы не воспользоваться его опытом? Если опыт повторяется вновь и вновь, это позволяет перейти к статистической оценке множеств: "с этой книгой обыкновенно читают" и проч. Всё же компас, пусть и подверженный магнитным бурям моды и рекламы.

Или творческих людей следует уподобить грибам? Одни растут сами, без пригляда: найдёт грибник – попадёт на сковородку, не найдёт – превратится в бесполезную труху. Других выращивают в тёмном и сыром месте, в надлежащее время собирают, чтобы приготовить по известным рецептам, упаковать в баночки с красивыми этикетками и продать по вполне доступной для трудящихся масс цене. Эстет, пожалуй, скажет, что лесные грибы обладают вкусом насыщенным и неповторимым, а искусственники оставляют во рту ощущение жёваного картона, но эстету резонно возразят: мол, шёл бы ты тем самым лесом.

А в лесу волки. Не говоря уж о людях.

Ночной кашель^{264}

Зима, начало восьмидесятых, Тепло-Огарёвская районная больница. Производственное совещание, традиционно именуемое "пятиминуткой", хотя длиться оно может и час, и дольше. Аптекарша призывает врачей чаще выписывать кодтерпин – препарат, подавляющий кашель. Каждая таблетка содержит пятнадцать миллиграммов кодеина плюс по двести пятьдесят миллиграммов соды и терпингидрата. Упаковка из шести таблеток и стоит шесть копеек. Ещё кодтермопсис залежался, тоже с кодеином, но кодтермопсис стоит уже полный гривенник. Никаких красных бланков, круглых печатей и занесения рецептов в специальный журнал не требуется. Потому не сомневайтесь и назначайте, назначайте, назначайте, а то в апреле истечёт срок годности.

Я-то дерматолог, мои больные не кашляют, просто принял к сведению, и только. Терапевты же выписывают. Потому что кругом ОРЗ, грипп и бронхиты.

Лет через тридцать я и сам простудился. И тепло, и месяц май, а всё кашляю и кашляю. Днём ещё терпимо, хотя Афочка и волнуется, не любит, когда кашляют и чихают. А ночью нехорошо. И сам не сплю, и жене не даю. Ухожу в гостиную, включаю телевизор – не проходит кашель. Перехожу в кабинет (махонькую комнату с четырьмя высокими, под потолок, книжными шкафами и двумя письменными столами, моим и жены), сажусь за компьютер, играю три-четыре партии с шахматистами Южной Америки, там только-только вечер начинается. Всё равно не проходит кашель. Наливаю в стакан на палец рижского бальзама, отламываю кусочек шоколадки. Не помогает. Повторяю. Потом ещё. Кашель остаётся, но меня это уже не беспокоит.

Наутро иду в аптеку и покупаю терпинкод. От старого надёжного кодтерпина отличается тем, что кодеина в нём вдвое меньше, восемь миллиграммов на таблетку, и стоит не шесть копеек, а двести сорок рублей. Два мира, две цены. Сразу вспомнилось, как Киса Воробьянинов водил в ресторан красивую девушку Лизу.

Ночь сплю тихо.

В последнее время упорно ходят слухи, что кодеинсодержащие препараты поставят на строгий учёт. Отпускать станут исключительно по рецептам. Виною тому потребители наркотиков, которые наловчились несложным способом превращать кодеин в дезоморфин, а регулярное потребление дезоморфина грозит смертью. Я даже рекламное объявление в центральной газетке читал: мол, покупайте впрок терпинкод, седал и прочие пенталгины, а то потом спохватитесь, да поздно будет.

Заболит у человека голова - каково будет идти с мигренью в поликлинику, выстаивать три часа в очереди и вместо привычного пенталгина получить рецепт на простенький парацетамол?

Но вдруг парацетамол тоже можно превратить в какую-нибудь дрянь? Если не парацетамол, то другой или третий препарат. Пятновыводитель. Клей. Удобрение. Фрукты. Рыбу. Кисель. Да что угодно.

Нет никаких сомнений, что бороться с немедицинским употреблением наркотических препаратов необходимо. Нет никаких сомнений, что сегодня эта борьба малоэффективна.

Что делать? Чётко, громко и прилюдно назвать причину роста численности наркозависимых граждан. Объяснить, почему в тысяча девятьсот восьмидесятом году их было на сельский район двое, а теперь двести. Запрещать же кодтерпин, не трогая причину, – всё равно, что отмахиваться от пуль мухобойкою, а пулемётчика щадить. Не сомневайтесь, пуля дырочку найдёт. Оставить людей без седала легко. Подозреваю, что принимающие решение способны в минуту не то что седал заполучить, а и самый отборный героин, кокаин или ЛСД. Что пожелают, то им на блюдечке и принесут. Ладно, пусть, не жалко, но вот улучшится ли жизнь России без пенталгина?

Оборот наркотических средств по мере сил контролируют. Карают и стращают тех, кто на виду и не обладает определённым статусом. Как наказывали ветеринаров за кетамин. Оно и просто, и наглядно, но масса наркопотребителей продолжает расти. Достигнет ли она критического значения, после чего наркохиросима и наркочернобыль явятся уже в каждом уезде?

С другой стороны, ну поболит голова у одних, ну будут кашлять другие, зато наркопотребители вместо кодеина начнут модифицировать что-нибудь другое, уже из магазина бытовой химии. Или вернутся к традиционным наркопоставщикам.

Глубокой ночью думаешь, что последнее и есть цель всей антикодеиновой затеи.

Чтение по требованию^{265}

Любопытная штука – print on demand. Сколько нужно книг, столько и печатают. Одну, две, шестнадцать. Можно создать воистину оригинальную коллекцию: ни у кого нет, у меня есть. Эксклюзивная полка литературы в библиотеке дома, который построит Джек. Если овладеть навыками переплётных работ, раз и навсегда отпадает проблема подарков.

Уровень повыше – письмо по требованию. Вы хотите знать, что было дальше? Как протекали события в промежутке между "Томом Сойером" и "Гекльберри Финном"? Как сложилась дальнейшая судьба Петра Петровича Гарина после того, как его и Зою Монроз с необитаемого острова сняла круизная яхта "Штандарт", принадлежащая миллиардеру – другу советской державы? Или же вас беспокоит судьба Ихтиандра? Чего проще: нанимаете писателя - он и старается, отрабатывает задаток. Ещё и вашу фамилию поставит автором. За самые смешные деньги можно получить эксклюзивную книгу, при этом с окончательным расчётом не зазорно и повременить. Распечатать по требованию, переплести и поставить на полку в доме, который построил Джек.

Но высший пилотаж – это чтение по требованию. Требовать будет хозяин. Что толку в уникальной библиотеке, если её никто не читает? А так - назвать гостей, пообещав фуршет и всё к нему причитающееся, и устроить коллективное чтение собственного (или какбысобственного – в одно слово) произведения в доме, который построил Джек. Транслятором чтения, понятно, будет артист, а читателями пассивными, сиречь слушателями – гости. Милосерднее читать стихи: достаточно пятнадцати-двадцати минут, чтобы привести слушателей в состояние "грогги", после чего они искренне или полуискренне будут говорить об открывшихся им глубинах.

Если у хозяина положение высокое и прочное, фуршет для всех читателей необязателен. Помню, в студенчестве вместо следующих по расписанию семинарских занятий мы, питомцы Воронежского медицинского института, дружно изучали "Малую землю" незабвенного нашего генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева. Ладно бы одни мы – вся страна манкировала прямыми обязанностями! А уж без штудирования трудов Владимира Ульянова-Ленина невозможно было представить студенческую жизнь в принципе, независимо от выбранной специальности. Вот уж где чтение по требованию явило себя в полный рост!

Причём чтение толкуется расширительно: под чтением следует понимать и прослушивание радиопередач определённого толка, и просмотр передач телевизионных, тоже особого толка, и даже походы в кино, где перед просмотром фильма особого толка не зрителя кормят дармовым бутербродом, напротив, зритель пополняет казну страны – и прекрасно пополняет, советский кинопрокат был своего рода мельницей Сампо. Хочешь "Джентльменов удачи", а перед сеансом десятиминутные "Новости дня" с визитами, объятиями и поцелуями.

Однако сейчас это ответственное, а для укрепления устоев государства и необходимое дело – чтение по требованию – находится в небрежении. Читают кто во что горазд (опять же чтение беру в широком смысле). Да и после Брежнева ни один кремлёвский квартирант не издал ничего, обязательного к конспектированию. Утрачена культура Великой Книги. "Капитал", "Материализм и эмпириокритицизм", "Марксизм и вопросы языкознания", наконец, "Малая земля" – и всё. Горбачёв с Ельциным ещё баловались художественным словом, но без "чтения по требованию" влияния на окружающих плоды их трудов оказать не могли, а с фуршетами как-то не складывалось. То есть фуршеты были, но ходили на них "разнообразные не те", которые ели-пили, но за спиной авторов говорили гадости.

Вот и растёт поколение безо всякого идеологического стержня. Попытки привнести этот стержень внелитературным путём покамест заметных и даже незаметных успехов не принесли. Ну, попоют, погуляют новоселигерские мальчики и девочки, порой кое-что и нагуляют, но на идеологию нагулянное никак не тянет.

Умные тексты массы встречают неохотно. Взять да хоть тот же "Манифест коммунистической партии". Одна лишь первая глава, если доверять статистике текстового редактора, требует уровня образования не менее тринадцати с половиной, то есть практически читательская аудитория – серьёзный выпускник серьёзного ВУЗа. Это вам не на берегу озера вдохновляться пивом. "Материализм и эмпириокритицизм" немножко полегче (9.9), но всё равно запросто не пойдёт. Сталинский труд "Марксизм и вопросы языкознания" требует читателя с образованием одиннадцать плюс.

Доклад Хрущёва на двадцатом съезде КПСС тянет по шкале образования опять на одиннадцать с плюсом (кто писал этот доклад, не столь важно).

Самотёком подобные тексты в массы не двинутся. Нужны мощные насосы, бетонирование дна и берегов, чтобы в песок не ушло, и каждодневные усилия обеих сторон – народа и власти.

Давали указания явить национальную идею попроще, чтобы уровень образования требовался не выше четырёх, лучше трёх классов, а благозвучие с лёгкостью чтения и вовсе к ста подкатывали. Но не получается. Если у человека есть выбор, он будет смотреть хоть лекарей-чудотворцев, хоть сплетни домохозяек, хоть футбол, но на съезд партии власти переключаться не станет, покуда небо над всей Россией безоблачное и гром не грянул.

Лишить выбора, отрубить все каналы? Не дадут. Не народный гнев стоит на страже свободы прессы, радио и телевидения, а рекламодатели с деньгами.

Потому любите рекламу – мать нашей свободы!

Вот разве кто додумается включить вопросы по программе партии в ЕГЭ. Тут уж действительно – чтение по требованию.

Но – не в этом году. Её ещё нужно написать – программу партии. А кому писать? Писать-то кому?

Наркоград (утопия)^{266}

Не хочется из собственного, часто напряжённого бюджета выделять гигантские средства на зелье для наркоманов? Это я понимаю. Не понимаю, почему гигантские и почему вообще нужно что-то выделять. Сами заработают, была бы работа. Даже самая простенькая, на один-два часа в день - двор подмести, утиль собрать, газон выполоть. Опиаты, как и подавляющее большинство других наркотиков, в принципе очень дешёвая вещь. Замена хлеба голодному. На хлеб у него, голодного, денег нет, потому и курит траву, жуёт лист коки или пьёт перебродивший сок лесных ягод.

Упаковка из десяти ампул раствора морфина гидрохлорида в семидесятые годы при покупке в аптеке стоила сорок копеек, промедола (тримеперидина) - семнадцать копеек. То есть стоимость одной ампулы четыре копейки и две копейки соответственно. И торговали не в убыток. Уж пятачок-то заработать не трудно, если за пятачком стоит доза.

Дорогими наркотики становятся потому, что с ними идёт непримиримая война. Участников войны много, каждый хочет пить, есть и жить согласно существующим стандартам достоинства: "Бентли! Ведь я этого достоин!" По сведениям из открытых источников, соответствующие службы перехватывают десять, много - пятнадцать процентов объёма наркопоставок. Этого явно недостаточно, чтобы хоть сколько-нибудь снизить наркопотребление на местах: просто из мест производства наркотики будут посылать (и посылают) с учётом предполагаемых потерь. Но факта борьбы с наркотиками достаточно для того, чтобы гарантировать каждому участнику наркобизнеса сверхприбыли. В цену включены платы за место, риск, страх, коррупционный налог, да мало ли за что...

Программы борьбы с наркотиками существуют везде. В России была принята Федеральная целевая программа "Комплексные меры противодействия злоупотреблению наркотиками и их незаконному обороту", но кажется, меры эти не вполне эффективны. И потому каждый ответственный гражданин должен внести посильный вклад в дело денаркотизации родной земли.

Вношу. Вот он, мой вклад, вернее, его альфа-версия.

Решением особого комитета при Правительстве России в Неприметновском районе Захудальской губернии создается экспериментальная территория санкционированного обращения наркотиков. Любой совершеннолетний (это обязательно) гражданин России, желающий поселиться на экспериментальной территории, в случае признания его наркозависимым лицом имеет право приобретать соответствующие наркотики для личного пользования в аптечной сети по номинальной цене один рубль за дозу. В случае отсутствия средств к существованию он направляется на общественные работы по благоустройству территории, выращиванию сельхозпродукции и другие посильные и приемлемые для него, с оплатой, размер которой определяется местными органами власти, но не менее установленного почасового минимума. Любой же гражданин, желающий освободиться от наркозависимости, имеет право пройти реабилитационный курс за счёт казны в учреждениях как закрытого, так и открытого типа с привлечением к трудовой терапии или без оной.

После опубликования решения особого комитета, сокращённо - РОКа, раздались грозные окрики: да вы что такое делаете? Как можно? Это же чёрт знает что выйдет!

На что люди РОКа спокойно отвечают: а вот и посмотрим, что выйдет.

Давайте посмотрим.

Итак. Наркоторговцев в Неприметновский район не заманишь, здесь им делать нечего. Никто не стремится покупать за сумасшедшие деньги сомнительного качества гашиш, кокаин или героин, когда есть возможность практически даром получить гарантированно чистые препараты в аптеке. Нет наркоприбыли - нет нужды вводить в искушение прокуратуру, наркополицию и прочих государственных служащих в погонах и без погон.

Наркопотребителю незачем ради дозы идти на преступление - кражу, грабёж, разбой. Помахал часок-другой метлой или стеклотару собрал - вот тебе и доза, и краюха хлеба. Если случилось, что в кармане не оказалось и рубля, по электронной карточке наркопотребителя он получает необходимое в ближайшем медпункте в кредит. Участвуя в общественно-полезном труде - сажая цветы, убирая мусор, ухаживая за деревьями, выращивая картофель и т.п., он не чувствует себя безнадёжным изгоем. Да, сейчас он лишён права на вождение автотранспорта или скрытое ношение оружия, ему нельзя летать или оперировать, но ведь он может пройти курс реабилитации, полноценный шестимесячный курс на ферме, а не скоропалительный сорокавосьмичасовой в клинике "ПД", что, по замыслу владельцев, расшифровывается как "Прогрессивная дезинтоксикация", а по мнению родственников больных - "Плакали денежки". Со всей губернии наркопотребители устремились в район эксперимента, лишая уже губернских наркоторговцев прибыли. На заброшенных землях экспериментального района стали появляться Наркограды, Наркосёла и Наркодеревни.

Плохо?

Каждый вменяемый пятиклассник знает, чем приходится платить за пристрастие к наркотикам: снижением и качества, и продолжительности жизни. Но при желании умереть можно, и прыгнув с крыши, и убившись электротоком. Что ж теперь, не строить дома и ликвидировать электрификацию всей страны?

Но, как обычно, гладко выходило лишь на лицевой стороне бумаги.

Жизнь, она горазда на сюрпризы

(Продолжение будет)

Хлеб и героин (конец утопии)^{267}

Говорить, что в Захудальской губернии наступила окончательная и полная благодать, пожалуй, не стоит. С одной стороны, в полях кое-где заколосились хлеба, себя люди кормили, пусть и без изысков. С другой стороны, в Неприметновский район - зону, свободную от борьбы с наркотиками, переселились далеко не все потребители зелья. Баловники, то есть те, кто делал лишь первые шаги по Пути, не рвались в наркосёла. То ж и те, кто ещё мог работать и зарабатывать: смешно ждать, что депутат, делец или полковник (порой всё в одном лице) вдруг подадутся в глубинку за дозой.

Но всё же результат явился: смертность от передозировок упала впятеро, наркопреступность по губернии сократилась, и сократилась существенно. Депутаты, даже если они наркоманы, редко грабят квартиры и шарят по карманам пассажиров маршруток: куда надёжнее и выгоднее поднять тарифы ЖКХ или увеличить стоимость проезда на транспорте, никакой запор не спасёт, а изменение тарифов преступлением не считается.

Успехи губернии были оглашены на конференции РОКа в присутствии руководителей всех регионов. Однако наркополицейские Захудальска не радовались. В тех губерниях, где наркопреступность росла, коллеги жили отчего-то лучше, и много лучше, чем они, победители: и автомобили меняли ежегодно, и недвижимость приобретали кто здесь, а кто далече, детей во всякие Англии на учёбу посылали. А победителям оставалось разве что на дипломы и грамоты любоваться. Из грамоты коттедж не построишь…

Да и не только наркополиция тосковала. Многие, многие хмурились.

В СМИ обсуждали сенсационные разоблачения. Мол, с начала эксперимента число зарегистрированных наркоманов (СМИ на политкорректность не разменивались и слова "наркоман" не боялись) в районе увеличилось с шестнадцати человек до двух тысяч пятисот семидесяти, то есть почти в двести раз. Вот чем оборачивается наркосвобода! Объяснения специалистов РОКа, что увеличение это произошло, во-первых, за счёт концентрации наркоманов всей области в одном районе, а во-вторых, потому что наркоманы, прежде не становившиеся на учёт, вышли из подполья, устраивали далеко не всех.

На главной площади Захудальска прошёл стихийный митинг перспективной молодёжи под лозунгами "Наркосвобода – это рабство" и "Тут вам не Амстердам!".

Неприметновский район наводнили разнообразные инспекции. Так, они установили, что в селе Крысиные Дворики фельдшеру, вследствие ненадлежащего оформления сверхурочных, было переплачено за год двести семнадцать рублей девяносто копеек. То, что выезд федеральной инспекционной комиссии в Крысиные Дворики обошёлся в четверть миллиона, во внимание не принималось.

Но главный удар пришёл с другой стороны.

Оказывается, в Неприметновском районе грубо нарушаются права человека: приезжающих наркопотребителей селят в старые, не соответствующие современным международным стандартам помещения! И потому эксперимент необходимо прервать до тех пор, покуда каждый наркопотребитель не получит жильё, отвечающее уровню двадцать первого века.

Объявили конкурс на строительство: его выиграла самая правильная фирма, принадлежащая, как водится, дочке Важного Лица. Дочка, женщина умная и энергичная, доходчиво объяснила, почему жильё в Неприметновском районе обойдётся дороже, нежели в Москве:

Бульдозеры уже пригнали. Они, бульдозеры, должны будут снести ветхие постройки, где ютится пришлый люд. Наркопотребителям предложили вернуться в прежние места обитания, где и ждать окончательного решения вопроса. А до той поры иждивенческие настроения спрятать подальше и добывать дозу прежними способами.

Аптеки и фельдшерские пункты прекратят функционировать первого числа первого летнего месяца.

А потом начнётся Большая Ломка.

Переход на летние деньги^{268}

Глядя на стремительно худеющую белорусскую валюту, невольно думаешь, что и российский рубль того… долго не протянет. Пойдёт по пути зайчика. С бензином месяц как тревожно. Гречневая каша кусается. Картошка дороже бананов и апельсинов. В соседнем селе корова, сказывают, родила двухголового теленка и засмеялась нечеловеческим голосом. В общем, недобрые приметы.

Я, воспитанный в антимистическом духе, не верю и в приметы, особенно в недобрые, однако трезвый разум тоже не позволяет благодушествовать. Белоруссия, она же Республика Беларусь, есть организм, схожий с Россией "до слёз, до прожилок, до детских припухлых желёз", и потому если Белоруссии неможется сегодня, то завтра, очень может быть, лихорадка ударит и по нам.

Да как ударит: чем крупнее водоём, тем сильнее цунами. И потому следует срочно принять меры. Собственно те, кто посмекалистее, не рассусоливают впустую, а принимают: одни бегут и покупают доллары, другие просто покупают, а третьи, самые проницательные, просто бегут, и уже там, пребывая под сенью чужих законов и традиций, работают на нобелевские премии, побеждают в матчах претендентов или прикупают новые футбольные команды.

Но я привык по одёжке протягивать и ножки, и ручки. Какая уж тут футбольная команда, мне бы гробовые сберечь. Доллары купить? Но пророки уверенно обещают, что доллар умрёт раньше меня, хотя, возможно, и переживёт на месяц-другой евро. Да и вообще, хранить деньги под подушкой в условиях инфляции глупо. Обратить накопления в драгметаллы, озолотиться? Имеет смысл лишь при доступности рынка драгметаллов – раз, и когда речь идет о тоннах, минимум о килограммах – два. А расчётное золото в наших банках исчезнет даже не на раз, а раньше. Наши банки имеют давнюю традицию исчезновений, тем, собственно, и знамениты. О ювелирных же лавочках говорить не хочется. Пустая суета.

Остаётся последнее – приобрести товары народного потребления. Но сегодня у меня вроде бы всё есть – носки и прочая одежда, кеды, шапочка с козырьком от солнцепёка, три кассеты к жиллетовскому станку, тюбик крема для бритья, а что понадобится завтра, не знаю.

Может, утешиться тем, что Россия, как-никак, экспортёр нефти и газа, и потому белорусские невзгоды на нас не перекинутся? Мы ведь скоро опять станем великой державой, уже и сейчас четвёртые при трёх поросятах, восьмые при семерых козлятах и тринадцатые при двенадцати месяцах? Не знаю, не знаю. Нефть, она, конечно, соломка, падать на неё мягче, нежели на голую землю, только ведь рано или поздно либо сгорит соломка, либо сгниёт, либо ветер её сдует, либо под неё спрячут борону. А главное, теряется навык ходить нормально, если при малейшем затруднении падать и падать на соломку.

Нет, нет и нет! Проблему надо решать кардинально. Древний мудрец учил: чтобы избавиться от страданий, следует избавиться от привязанностей. В данном случае – от привязанности к деньгам. Совсем без них покамест нельзя, но почему бы не сделать деньги для населения сезонными? Как проездные билеты? Вот сейчас кончается весна – и кончается срок действия весенних денег. Потому трать всё до копеечки: первого июня наступает лето, и Россия дружно переходит на летние деньги. Прежние же становятся тем, чем они, собственно, и были изначально – бумагой. Навсегда и бесповоротно. Лето пройдёт, и в сентябре появятся осенние деньги, отправив предыдущие на свалку экономики. Летние деньги двенадцатого года будут совершенно другими, нежели одиннадцатого.

Через два-три года к сезонным деньгам привыкнут, а через два-три поколения население будет считать сложившуюся систему естественной, а о деньгах постоянных повздыхают, как о преданьях старины глубокой, как ныне редкие памятливые люди вздыхают о золотых десятках времён Николая Второго.

Проблемы с печатью несчётного числа бумажек решается просто: и не такое уж оно несчётное, и всё большее распространение будут иметь деньги электронные – вплоть до исчезновения бумажек в принципе. Регулярная, четырежды за год, ликвидация денежной массы уничтожит саму основу инфляции – хорошо! Скупка барахла перед каждым новым сезоном стимулирует торговлю – очень хорошо.

Невозможность накопить мало-мальски серьёзную сумму сделает людей более зависимыми как от банковских кредитов, так и от работодателей, это ещё лучше, особенно там, где главным банкиром и главным работодателем является государство. Наконец, и оставшиеся левые будут довольны, поскольку перманентное отмирание денег есть один из признаков приближения Светлого Будущего.

А как же промышленность, банки, капитал? Я ведь недаром уточнял: сезонные деньги предназначены для населения, для того, кто ест какбыколбасу, пьёт какбымолоко и какбыпиво, лечится какбылекарствами, голосует за какбыпартии и тому подобное. Всякие там учителя, врачи, пенсионеры, младший комсостав и прочие полупочтенные группы людей. А для людей первого сорта введут, так и быть, евродоллары. Возможно, их будут чеканить из золота, серебра и меди. Но простолюдинам за незаконные операции с медью и серебром будет уголовная статья – как совсем недавно была статья о незаконных операциях с валютой.

А законных операций с валютой для населения не было вовсе.

О золоте: в нём населению будут исчислять пени и задолженности. По достижении законом обусловленного предела должник юридически оформляется крепостным кредитора.

Так, шаг за шагом, мы и возродим феодалов: баронов, графов, герцогов. Зачем это нужно – в другой раз.

Как-нибудь осенью.

Приказано иметь честь^{269}

Читаю новости. Солдат кормили собачьим кормом, выдавая последний за натуральную тушёнку. Таким способом командование наворовало миллионы, но было разоблачено честным подчинённым. Всё, думаю, жди трагедии. Командир части пустит пулю в лоб от позора. Или, будучи христианином и не желая совершать ещё один смертный грех, уйдёт в отставку и всю оставшуюся жизнь проведёт, каясь.

Читаю дальше. У лётчиков рэкетиры в погонах отбирали деньги, но это деяние стало известно всему миру. Снова жди трагедии. Командир части пустит пулю в лоб от позора и т.д.

Опять читаю: в ставропольской станице бандиты годами правили кровавый бал – убивали, насиловали, а уж грабили непременно. Случайно история вышла наружу. По-прежнему думаю, жди трагедии, губернатор пустит пулю в лоб от позора…

Понятно, я выпал из реальности. Слишком много времени провожу в девятнадцатом веке. Наука той эпохи не успела достичь нынешних высот. Люди верили в существование мирового эфира, в разумную жизнь на близлежащих планетах, в возможность устроить общество на основах взаимной справедливости.

Среди множества предрассудков бытовало мнение о том, что благородного человека от подлеца отличает наличие некой тонкой, но, безусловно, определяемой субстанции, именуемой честью. Потеря чести представала событием настолько ужасным, что многие предпочитали не жить вовсе, нежели жить подлецами. Оттого покушение на честь считали нестерпимым и вызывали обидчика на дуэль.

Между прочим, государственные мужи и тогда полагали наличие чести у людей излишеством. Государство стремилось быть судьёй и решать само, что честно, что бесчестно. Тот же кардинал Ришелье запрещал дуэли не сколько из-за боязни потерять воинов, сколько по причине неприятия вольнодумства. Если человек своим умом решает, что такое хорошо, а что такое плохо, им трудно манипулировать. И вообще, для многих, быть может, слишком многих государственных постов, больших и маленьких, нужен именно подлец, а не благородный человек.

Пётр Алексеевич грозил дуэлянтам повешением, даже и погибшего вешать полагал необходимым, правда, за ноги. Екатерина Вторая тоже дуэли не одобряла. Павел Петрович дворянскую честь считал вредной фикцией.

Зато в девятнадцатом веке за дуэль не вешали. В крайнем случае, в солдаты разжаловали. Или предписывали безвыездно жить в деревне – ничего, терпимо. А большей частью смотрели сквозь пальцы: даже такой записной дуэлянт, как Толстой-Американец, пользовался свободой.

На исходе девятнадцатого века и у власти возникло подозрение, что подлецов в России, пожалуй, избыток. И потому в последний год царствования император Александр Третий утвердил "Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде". Теперь уже офицер не только имел право участвовать в дуэли, но в ряде случаев – если причина оказывалась достаточно веской – был обязан выйти на поединок. Отказ от дуэли означал отставку.

Нельзя сказать, что после тысяча восемьсот девяносто четвертого года армию захлестнула волна дуэлей, но все-таки поединки имели место быть, числом до двадцати в год. Смертельные исходы, впрочем, случались редко.

Однако ожидаемого искоренения подлости не произошло: армия была слишком привлекательной кормушкой, на военных поставках наживались как предприниматели, так и генералы. Неэффективное расходование казённых денег в Первую Мировую войну во многом стало причиной неуспеха российских вооруженных сил. Фронтовые лейтенанты, капитаны, полковники и генералы были хороши. Тыловики же усердно подрывали корни дуба: кормили войска всякой дрянью, устраивали махинации с денежным довольствием, в упор не замечали революционных агитаторов – деньги портили зрение.

Правда, правительство не дремало, и на время войны запретило как обмен бумажных денег на золото, так и вывоз капитала за границу, однако подлецов это не останавливало. Даже совсем уже смешные керенки – и те крали. И пятаковки крали – кстати, любопытные то были купюры, со свастикой, что аукнулось Георгию Леонидовичу Пятакову в тридцать седьмом, и если бы его не расстреляли, как троцкиста, то непременно повесили бы, как агента немецкого национал-социализма с двадцатилетним стажем.

На днях российский премьер подтвердил, что стоимость строительства отечественных дорог завышают все, кому не лень.

Жду трагедии. Кто-то пустит пулю в лоб. Или, как добрый христианин, уйдет в отставку – каяться.

Просить и не просить^{270}

Не знаю, сколько человек взяли девизом строки из "Мастера и Маргариты": "Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!"

Думаю, многие взяли. По крайней мере, на определённом отрезке жизненного пути. На старте. Во-первых, звучит гордо. Во-вторых, не делать что-либо всегда легче, чем делать, в данном случае просить. И, наконец, ведь и просто страшно просить: ну, как откажут? Беда не в том, что откажут, конечно, а в том, что отказ порождает сомнение. Вдруг я не так хорош, как думаю, вдруг я и вовсе плох, раз отказывают?

Нет уж. Не буду просить. Раз сказано "сами предложат и сами всё дадут", подожду. И ждёшь. Сначала немного, потом ещё немного… Ждёшь и смотришь в окно: не выстроилась ли очередь из желающих нечувствительно всё предложить и всё дать?

Обыкновенно не выстраивается. А жизнь идёт. Отстаёшь на круг, на два, на четыре от тех, кто просит и порой получает просимое…

Начинаешь потихонечку злиться. На окружающий мир. Вот ведь поросята какие, не торопятся! Словно и не знают, что я жду!

Затем закрадывается сомнение: как и в самом деле не знают? Откуда, собственно, им и знать-то, если я, надувшись мышью на крупу, храню гордое молчание? Вот Александр Сергеевич Пушкин не считал зазорным проситься из Михайловского на жительство в Санкт-Петербург – лечить варикозное расширение ног. И Маяковский, будучи в тюрьме, жаловался на здоровье, просился на волю. А кто я по сравнению с Пушкиным и Маяковским – понятно, в отношении здоровья?

Перелистываешь роман Булгакова. Так и есть: слова-то принадлежат Воланду, сиречь дьяволу. Что более всего характеризует дьявола? Не то, что он способен демонстрировать сверхъестественное, даже не его неприязнь ко всему роду человеческому. Дьявол прежде всего лжец, мастер обмана, он на каждом шагу вводит окружающих в мир иллюзий.

Читая описания трапез Воланда и компании, невольно думаешь: а что они, нечистые, едят и пьют на самом деле? Вдруг осетрина второй свежести, которую сбывал посетителям варьете буфетчик Соков, окажется просто изысканным кушаньем по сравнению с тем, чем кормит Стёпу Лиходеева профессор чёрной магии?

Совсем не обязательно жить по заветам Воланда. Даже наоборот. Ну их, гордые заветы кровопийцы, ведущие то в пропасть, то в тупик, то на сладкую, но липкую ленту Мёбиуса.

Нет, порой просить, действительно, не стоит. Иногда лучше промолчать, чтобы не показать слабость или, напротив, утаить силу, а иногда просить и повода серьёзного нет, как в случае с шапками или мигалками для творческого люда. Но – не просить никогда? Это перебор. Никогда – слово лукавое.

Сам Михаил Афанасьевич просить у сильных мира не стеснялся совершенно. И, зная состояние общества, обращался к тем, кто действительно мог предложить, решить и дать. Иногда обращался прямо – к председателю Совета народных комиссаров Ульянову-Ленину. Иногда рикошетом – через безликое "правительство СССР" – к Сталину. Иосифу Виссарионовичу Булгаков писал часто, слишком часто, во всяком случае с точки зрения Сталина.

Последнее есть умозаключение, основанное на том, что Иосифа Виссарионовича вряд ли прельщала роль персональной Золотой Рыбки писателя. Да и быть "первым читателем Булгакова", как предлагал ему в очередном письме Михаил Афанасьевич, тоже как-то… не того… Если себя Сталин мог сравнивать с Николаем Павловичем, то был ли в его глазах Булгаков равновесен Пушкину?

Шкловский, называя Булгакова "способным малым" и отводя ему место у ковра, положим, пристрастен - между писателями были личные счёты. Но и в глазах других на фоне Толстого, Федина, Горького никак не мог Булгаков претендовать на некое "особенное" внимание вождя. И ведь Сталин не читал "Мастера и Маргариту"!

Или читал?

Вот и поступил подобно пушкинской Рыбке. Прямо в поезде, следующем на Кавказ, Булгаков получает телеграмму: его командировка в Батум отменяется. Возвращайтесь домой. Как не вспомнить историю с Поплавским Максимилианом Андреевичем! Не в поездке дело, а в том, что тем самым отменялась и пьеса о Сталине, над которой Булгаков работал и на которую поставил многое, если не всё, что у него было.

Неудачу с пьесой он воспринял как крушение, возврат к разбитому корыту.

Но не о Булгакове речь. Просить не просить - вот в чём вопрос. Просить квартиру, работу, прибавку к зарплате, наконец, просить помилование – стоит ли?

Ещё как стоит!

Узнаете новое о том, кого просите. Узнаете новое о себе. А пуще – заявите миру, что в таком-то городе живёт Петр Иванович Бобчинский.

Пусть знают.

Идеальный размер^{271}

На днях купил дополнительную карту памяти для книги-читалки. Хомячок сидит в каждом книгочее: набрать запасец побольше, побольше! Конечно, новая карта памяти не событие: и стоит недорого, и места не занимает. Прежде книжные шкафы покупал, те да, те – событие. Шкаф и денег требует других, и метры подавай ему квадратные, а мне, как героям Льва Толстого, всегда не хватает комнаты и – с поправкой на инфляцию – миллиона рублей. Лучше евро…

Ладно, зато теперь книги, а точнее, тексты в отдельной комнате не нуждаются. Вон их сколько умещается на карту памяти - этой жизни не хватит прочитать всё. Разве что в следующей соберусь.

Прежде чем выковырнуть карту памяти из пластиковой гробницы, читаю сопроводиловку: "Не допускать контакта с огнём, водой и детьми!"

Вот, значит, как! Дети – третья стихия разрушения. Ещё одно объяснение, почему многие семьи не торопятся заводить детей: то взрывы, то пожары, то цунами, то огурцы, если же и дети добавят свою долю потрясений, цивилизации придётся туго.

Хотя это курьёз. Причина снижения рождаемости кроется всё-таки в другом.

Представьте лихорадящего больного: в субботу у него была температура тридцать восемь градусов, в воскресенье уже тридцать девять, в понедельник подскочила за сорок. Ясно, не к добру идёт. Но сегодня температура снизилась на одну десятую. Повод ли сокрушаться, что снизилась, и нужно ли её, температуру, поднимать любыми способами? Быть может, это шажок на пути к выздоровлению?

То ж и с численностью населения. Кто решил, что шесть миллиардов – идеальное для человечества число? Вдруг идеал - четыре миллиарда? Два? Один?

Депопуляция страны рассматривается как показатель сугубо негативный. Мол, довели Россию сначала большевики, а теперь недотыкомки серые. Не плодится, не множится народ, что есть следствие глубочайшего материального и духовного кризиса, в котором пребывает современное общество. Что и в других странах всеобщего благоденствия титульные народы не торопятся бить рекорды рождаемости, нас не касается.

Они, другие народы, с жиру бесятся, а у нас причинами депопуляции объявляются голод, безработица и тревога за завтрашний день. Уже и меры принимать пробуют - деньжат за второго ребёнка подбрасывают, аборты утрудняют. Глядишь, наглядную агитацию возродят, ясли начнут строить, талоны на детское питание введут…

И ясли, и дешёвый кефир, и особенно плакаты, прославляющие материнство, никаких возражений вызывать не могут.

Только не поможет это. Совершенно. И даже если откроются в стране новые запасы нефти или, ещё лучше, уникальные залежи электричества - воткнул кабель в скважину и гони на Запад или в Китай тераватты чистой энергии (первое фантастическое допущение), - и если прибыль хоть малой частью попадёт в народный карман, что позволит среднестатистическому обывателю-провинциалу сравняться по реальным доходам пусть не с норвежцем, но с португальцем (второе фантастическое допущение), боюсь, рождаемость продолжит снижение быстрее прежнего.

Человечество, как метаорганизм, всегда воспроизводится с запасом – на случай катастроф и потрясений. Чем выше выживаемость общества, тем меньше требуемые объёмы избыточного населения. Два века назад семеро с сошкой кормили одного с ложкой. В крестьянской семье – а именно такая семья составляла основу России – трудились все от мала до велика. В пять лет гусей пасли, в пятьдесят пять тоже на печи не лежали, а отрабатывали кусок хлеба. Но царство всеобщего труда не гарантировало не то что достатка, достаток есть величина субъективная, но и физиологического прожиточного минимума. Засуха, саранча или фитофтора – и голодная смерть становилась явью. Не каждый день спать сытыми ложились и без засухи.

Теперь в странах золотого миллиарда иначе. Один с сошкой кормит семерых с ложкой, или даже душ пятьдесят. Физиологический прожиточный минимум, еду, кров и одежду, защищающую от зноя, стужи и прочих вредных воздействий природы, способна произвести для всех малая часть населения страны. Процентов пять. Остальные работают на нефизиологические потребности. С биологической точки зрения порой и впустую. С прицелом на помойку.

Там, на помойке, немало вполне пригодных или требующих незначительного ремонта вещей, выброшенных лишь потому, что куплены другие стулья, оконные рамы, туфли, автомобили. "Выбросьте старый холодильник и купите новый со скидкой", – взывали всю зиму с биллборда у моего дома. И неважно, что старый холодильник успешно морозит пакет молока и пачку пельменей. Что вещи! Пища и та оказывается на свалке: эксперты утверждают, что около трети произведённой еды изначально обречено на выброс. В мире миллиард вечно голодающих? Это проблема социальная, а не производственная.

Зачем же трудиться ради свалки? Вот человечество-метаорганизм и саморегулируется. Сокращает избыточную массу. В голодном государстве хорошо быть толстым, в сытом, напротив, стройным.

Недавно о сексуальных меньшинствах спорили. Но истина, мне кажется, осталась в стороне: подлинное сексуальное меньшинство, по крайней мере, в странах золотого миллиарда, составляют сегодня те, кто практикует секс ради деторождения. Преобладающее же большинство половую жизнь ведёт исключительно ради более-менее приятного времяпрепровождения, а в этом случае совершенно неважно, гомосексуальны контакты, гетеросексуальны или используется манекен-синтет.

Общество перегрето. В двадцать первом веке все земли освоены, прежние цели достигнуты. Пора переходить в режим консервации. Или искать новые цели.

Когда придётся колонизировать космос или бороться за выживание после удара астероида, наш бронепоезд наберёт ход быстро.

Лишь бы злоумышленники гайки с путей не растащили.

Социальное сито^{272}

Равенство радует. Приятно сознавать, что все пути открыты, нет ни сословных, ни национальных, ни конфессиональных, ни имущественных барьеров, препон и неодолимых рвов. Упорство и труд к вершинам ведут! И если они, вершины, не покоряются, значит, виноват сам – трудишься и мало, и без надлежащего упорства.

Не верю, скажет человек более чем средних лет и менее чем средней наружности, выглядывая из видавшего виды "Жигулёнка", застрявшего в хорошей, часа на три, пробке по случаю проезда Просто Важного Лица. Этот человек, не щадя ни здоровья, ни молодости, ни даже зрелых лет, сидел в окопе, на переднем, можно сказать, крае, отстаивая достижения и завоевания, а в итоге… Какое вам, дети века, равенство, вы по сторонам посмотрите! У одних жизнь по ковровой дорожке катит, а другие должны стойко и мужественно переносить тяготы и лишения. От роддома до кладбища.

Вслух ему никто не отвечает. Но поскольку времени много, ожидается проезд Лица, Важного Во Всех Отношениях, из ближайшего "Мерседеса" телепатируют: радуйся, что твоему автомобилю разрешают стоять на одном асфальте с моим. Пока разрешают. Чем пронять хочешь? В окопе жизни сидел? А ты не сиди сиднем, а пристраивайся в кильватере к людям умным, пристраивайся и следуй, соблюдая дистанцию. Теперь и навигаторы имеются толковые, не то что во времена железного занавеса, когда городские карты выпускали преимущественно для введения в заблуждение шпионов и диверсантов, без соблюдения масштаба, с исчезновением кварталов и целых улиц.

Но опыт подсказывает: пристроишься этак скромненько, выведут тебя на улицу с односторонним движением, а вдруг впереди ворота или шлагбаум? Из "Мерседеса" покажут пропуск и поедут дальше, а что делать, когда пропуска нет, а движение, как сказано, одностороннее? Равенство, оно, может, и существует, но каждый перекрёсток на пути к высшим достижениям – регулируемый.

Не на автомобиле следует продвигаться, а на лифте. Социальный лифт - это, брат, такая штука, что ничего другого и не нужно. Вошёл, кнопочку нажал – и вознёсся. Главное – в нужное время оказаться в нужном месте. И не зевать. На селигерские семинары записаться или уж сразу в школу Лонжюмо, и пошло-поехало, аж уши закладывает.

Вот только верить надписям и указателям "лифт" не следует. Обманные они. Если поверил, пошёл в указанном направлении, стал в очередь – значит, нет у тебя необходимых качеств для вознесения в эмпиреи общества. А есть совсем другие качества – готовность служить и быть использованным. Их приветствуют и даже поощряют, как пастух поощряет верную собаку. Но даже самой замечательной собаке, безукоризненно выполняющей и высказанные, и безмолвные команды хозяина, никогда не стать не то что пастухом, а даже подпаском.

Социальные лифты, о которых пишут в доступных изданиях и рассказывают на семинарах, есть обманка, пустышка, морковка перед осликом. Путь к реальному лифту не укажет никто. Читая самые разнообразные пособия и труды по чёрной магии, никогда не научишься призывать демонов и продавать душу дьяволу. Отдать даром – другое дело.

Со спамом приходят порой заманчивые предложения: получить сто миллионов долларов у нигерийской вдовы, стать заместителем директора, опыт не требуется. Это – отбор первой степени, отбор простаков. Если простак клюнул, есть смысл разрабатывать его дальше. То же и с социальными лифтами: поверил, что преданной службой завоюешь место на Олимпе – значит, Олимпа недостоин по определению. На Олимпе живут боги, а не слуги.

Именно в этом и смысл лифта – лишь тот достоин попасть в заветную кабинку и нажать заветную кнопочку, кто пренебрёг правилами и общедоступными картами, нашёл путь своим умом. Социальное сито в действии. Мало желания, мало старания, нужно иметь особые свойства, которые в обычных школах не развивают, скорее наоборот. Примерные ученики поднимаются наверх преимущественно в пределах своей клеточки, в другую лигу переходят неслухи.

Большинству же уготовлена другая участь. Оставаться большинством. В жаркий летний день оказавшиеся невесть как в комнате мухи пытаются выбраться на простор, в светлый радостный мир, и бьются, бьются, бьются в оконное стекло, надеясь, что ещё немножечко труда, прилежания, самоотверженности, преданности - и они, наконец, попадут в рай.

Приоткрытую форточку большинство не замечает.

А бывает, что её, форточки, и вовсе нет. Жужжи не жужжи - одно.

Гражданин и подданный^{273}

Будь я царём, то, по примеру прошлой эпохи, в вестибюле всякой школы повелел бы поставить бюст. Только теперь не родного и близкого симбирца, а писателя Достоевского. И не на казённые деньги, а обложил бы оброком банки. Даже не обложил, а просто бы намекнул: ставьте бюсты, барельефы и памятники в полный рост, слуги Жёлтого Дьявола!

Ведь Достоевским только и живы по эти дни! Именно Фёдор Михайлович простым и доступным языком объяснил широким народным массам, что процентщиц убивать не годится. Она, процентщица, может, и выглядит неприветливо, и кацавейку носит, и дело её не всякому по душе, но это не причина ни топором махать, ни в сундучок заветный заглядывать. Лежат заклады - и пусть лежат, равно как и деньги ассигнациями, серебром и медью. Нравится не нравится – не трогай.

Родион Раскольников, которого писатель подрядил на злое дело, вовсе не корыстный тип. Он скорее идеалист, считающий, что великие намерения и топор значат больше, чем просто великие намерения. Впрочем, о своих намерениях Раскольников и сам представление имеет смутное, чувствует только: прозябать дальше - смысла никакого. Бьёшься за каждый грош, а в итоге не только не продвигаешься, а пожалуй, ещё и пятишься.

Шаг вперёд, два шага назад. И кругом видны обломки крушений, свидетельства того, что набрать хотя бы первую космическую скорость и подняться в эмпиреи человеку обыкновенному сил недостаёт. Зазря пропадают порывы, усилия и неземная жертвенность. Отсюда теоретический вывод: следует пользоваться другими людьми, видя в них разгонный блок. Если для разгона придётся убить, значит так нужно. По праву человека необыкновенного.

Понятно, Достоевский и схитрил немножко. С первых страниц он даёт ясно и недвусмысленно понять, что Раскольников болен душевно: уже месяц сам с собою ведёт беседы, пребывает в тоске, бельё не переменяет, последние дни даже и не ест толком, ажитация у него чередуется с апатией… По воле автора Раскольникову вдобавок встречается титулярный советник Мармеладов – как пример того, во что способен превратиться заурядный человек. То есть дойти до совершенной ничтожности.

И уж совсем добивает студента пространное письмо матери, Пульхерии Раскольниковой (имя тоже не наобум взято), - три с половиною тысячи слов, двадцать тысяч знаков, включая пробелы. Теперь такие письма не пишут, да и прежде писали редко. Матушка Родиона, человек обыкновенный, извещает сына о предстоящих событиях, чем утверждает в намерении дело делать, а не разговоры разговаривать.

Вот и пошёл Раскольников на убийство. И опять Достоевский схитрил: до срока привёл домой Лизавету, настроиться на убийство которой Раскольников не успел и потому убил без идеологии, лишь по инстинкту. Собственно, всё остальное уже вычисляется как траектория межпланетного зонда. Не литература, а баллистика. Итог известен.

Но давайте попробуем по-другому. Во-первых, спасём Лизавету: пусть сидит в гостях, пьёт чай, ест пряник, а домой нежданно не возвращается. И во-вторых, превратим дюжинную процентщицу в человека безусловно плохого и для сегодняшнего дня. В старика-педофила, который насилует, а время от времени и убивает детей. Хочешь залог? Приводи ребёнка! Полиция бездействует, "дело прекращено в связи с примирением сторон": родителям замученных ростовщик даёт отсрочку по платежу, скидочку или что-нибудь в этом же роде. И продолжает творить мерзости. Остановить его нет никакой возможности, разве что взять топор.

Теперь и посмотрим, имеет ли Раскольников право самочинно вершить суд, или же его дело сторона, а если не спится, можно сочинить письмо в газету, которое никто не станет публиковать по соображениям цензуры. А хоть и станет – что до того?

Вопрос о дрожащей твари, если вглядеться, отчасти есть вопрос о том, должен ли человек становиться гражданином или достаточно пребывать в положении подданного.

Ведь гражданином не рождаются, а именно становятся – настоящим гражданином, а не одним человеком с одним голосом, раз в четыре или в шесть лет имеющим право опустить в специально отведённом месте особую бумажку в особую урну.

Процесс превращения в гражданина – штука сложная, серьёзная, болезненная и опасная. Гражданин не полагается на государство слепо, с закрытыми глазами и ушами, он знает ему, государству, верную цену, пристально за государством следит, а в случае осознанной необходимости исправляет чёрные деяния – либо в одиночку, собственноручно, либо организуясь в группы обеспокоенных граждан.

Подданному же ничего делать не требуется, да и не хочется. Подданный предпочитает надеяться, что при следующем царе поднимут, наконец, жалование учителю деревенской школы, чающему облегчения с чеховских времён.

Сколько царей с тех пор сменилось, а подданный из поколения в поколение ждёт…

Но Достоевский написал роман так, как написал. Свел общее к частному: нельзя убивать процентщицу Алёну Ивановну и сестру её Лизавету Ивановну. Сузил широкого человека. И тем ответа на вопрос "тварь дрожащая или право имеет?" не дал.

Полагаю, намеренно.

Литпрогноз^{274}

Китайцы, изобретя порох, использовали его на пустяки с точки зрения делового европейского человека. Европейский человек мушкет или аркебузу предпочтёт всем видам огненных увеселений. Крутящиеся колёса, небесные букеты, шутихи и прочие радующие взор устройства - для европейца лишь зряшный перевод ценного продукта. Хорошо, хоть до гранат додумались китайцы, да и те не сумели толком использовать.

Так же, если не более расточительно, тратили советские писатели исключительно богатое литературное месторождение: биографии революционеров, прежде всего революционных вождей, в самую первую очередь – предводителя мирового пролетариата Владимира Ульянова Ленина.

Под Лениниану можно отвести несколько шкафов, а взять и перечитать почти и нечего. Владимир Ильич в этих произведениях олицетворяет типичный случай сфероида в вакууме. Сфероид – так как сколь-либо личных черт у Ленина в работах советского периода нет. Разве что добрые, с лукавинкой, глаза, да ещё "хорошо бы, Надюша, нам с товарищем чайку покрепче". Национальность, любимый цвет носков, наконец, какой, собственно, чай предпочитал Ильич – индийский, цейлонский или же китайский – обо всём этом рассуждать было не принято.

В вакууме – потому что рядом с Лениным никогда никого не было, разве что Надежда Константиновна Крупская вращалась в искривлённом пространстве массивного светила. Ближайшие соратники превратились в фигуры умолчания – Бухарин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Мартов, Пятаков. В общем, всё. Если кто и встречался с Лениным, то не предреввоенсовета Троцкий, а либо печник, либо ходоки из деревни Великая Гвазда.

Какое-то время, правда, вместе с Ильичём показывался Иосиф Сталин. Их памятники стояли бок о бок перед институтами, госпиталями и обкомами, они, гипсовые, сидели рядышком на специальных скамейках в каждом приличном парке культуры и отдыха, но потом чудесного грузина от Ленина отделили, и остался вождь один-одинёшенек. Сфероид в вакууме, как есть сфероид. Или, если хотите, фигура с походного алтаря фирмы "Мориц Малер", того самого, который Швейк вместе с фельдкуратом Кацем хранили в диване – во избежание недоразумений.

Пламенным революционерам, сподвижникам Ильича, тоже приходилось несладко. Их вычёркивали из жизни, их вычёркивали из истории, их вычёркивали из литературы. Уцелевших вычёркивали потому, что одновременно с ними на страницах упоминались в положительном контексте те, кто превратился в бешеных собак и наймитов франко-японской разведки.

Особым библиотечным бедствием стала смерть с последующим разоблачением великого генсека: поскольку все пламенные революционеры в изданных до середины пятидесятых годов книгах то и дело клялись в верности товарищу Сталину, превозносили гениальность товарища Сталина, пришлось книги из обращения изымать и уничтожать, что пробило в шеренге революционеров существенные бреши.

В семидесятые только-только всё устоялось, как перестройка, гласность и реставрация опять смутили умы. Ленин из светлого сфероида стал чёрным квадратом: казалось, нет преступления, на которое при известных условиях не согласились бы большевики во имя захвата и удержания власти. И у Германии они брали золото мешками, и Брестский Мир придумали из сущей зловредности, и – далее пишите сами, вплоть до принудительного понижения крепости водки. Количество разоблачительных книг о Ленине и его товарищах, однако, переходить в качество не торопится. И по фактам не всегда гладко выходит, и образы зачастую "маловысокохудожественные".

К чему я подвожу? А вот к чему: чувствую нутром, что ближайшее десятилетие имеет шансы стать десятилетием революции – понятно, я о литературе. Серьёзные прозаики вернутся на старые копи и будут разрабатывать Лениниану наново. С чувством, с толком, с исторической расстановкой фигур и психологической достоверностью образов. Глядишь, и родится что-нибудь калибра "Войны и Мира".

Писатели пошустрее, творящие в остросюжетной манере, станут рассказывать о революционерах настоящего, а в случае недостатка таковых - о революционерах будущего. В девяностые годы героями покетбуков были бандиты и проститутки. В двунулёвые – силовики, депутаты и – местами – олигархи. Марксистская диалектика подсказывает, что на этом круговерть героев не прекратится и в литературных произведениях революционеры непременно появятся. Все предпосылки к тому видны уже сейчас.

По следам Ляпкина-Тяпкина^{275}

В автобусе ехал Дольф Лундгрен.

Значит, и до нас докатилось. Когда в московском метро показывается Шварценеггер, это одно: где мы, а где Москва. Да и метро столичное если не чудо Света, то чудо Тьмы наверное. Объект важный, в тоннелях под землёй будут прятаться повстанцы, потому неудивительно, что Терминатор загодя проводит рекогносцировку. Удивительно, что власти прошляпили, за улыбкой губернатора Калифорнии не разглядели оскал Машины Смерти. Или не прошляпили, а в доле?

Но Воронеж совсем не столица. И автобус, "Пазик", на Чудо Тьмы совершенно не тянет. На его сидениях Лундгрен и помещается-то едва. Да что Лундгрен, на сидении человек даже обыкновенных габаритов чувствует себя неуютно - для кого их только делают, "Пазики"…

Я хотел было сфотографироваться с Дольфом на память, но врождённая робость победила. И потом, вдруг он здесь инкогнито? С секретным предписанием? Сделаю вид, что не узнаю.

Через три минуты я понял, что обознался. Не Лундгрен, просто похожий на него человек. Наш, воронежский, никаких сомнений. Но похож вельми. Недаром считают, что у каждого есть двойник. Думаю, не один. Если бы понадобилось составить полицейскую ориентировку на попутчика, достаточно было бы двух слов: Дольф Лундгрен.

Одно лишь смущает: всё-таки у каждого времени свои герои. Вдруг нынешние сержанты не смотрят фильмы девяностых, "Универсального солдата" и "Разборки в Маленьком Токио"? Нет, в таком важном деле полагаться на авось нельзя. Необходима полноценная, сертифицированная процедура автоматического распознавания трёхмерных подвижных объектов, чтобы каждый патрульный мог тотчас выявить в толпе искомое лицо. На голове патрульного Е‑каска с забралом, на каске – камеры, обеспечивающие круговой обзор и передающие данные в Центр Контроля. Попался в поле зрения камеры разыскиваемый – тут же срабатывает обратная связь и проецирует на забрало: хватать и не пущать вот этого, в красной футболке и синих трусах. Лишь бы ошибки были редкими, а то недолго и аполитичного футболиста отключить сгоряча.

И за время, покуда я ехал к пункту назначения - воронежскому парку культуры и отдыха, произошла кристаллизация идеи. Важнейшими направлениями научных исследований двадцатого века, как фундаментального, так и прикладного характера, являлись ядерная физика и ракетная техника. Каждая серьёзная держава стремилась создать водородные бомбы и средства, способные доставить их в столицы и прочие деликатные места вероятного противника.

В двадцать первом веке задачей номер один становится создание способа распознавания подвижных трёхмерных объектов, говоря проще – людей. На это не будут жалеть ни денег, ни ресурсов. Уже не жалеют.

Почему? Становится очевидным, что главной угрозой для всякого государства сейчас являются не другие государства (на этот случай есть как раз и водородные бомбы, и ракеты дифференцированных степеней дальности), а недовольные граждане. Узок слой этих граждан, но стоит зазеваться, и… Зелёное цунами, что катится по просторам Северной Африки, может переместиться и в Европу, и в Азию, и даже дальше, превратиться в цунами красное, жёлтое, коричневое. В этом случае опираться на водородные бомбы сложно. Шарахнуть по собственной столице? А где и кем тогда править в случае победы?

Нет, теперь роль войск стратегического назначения переходит от несущих круглосуточную вахту ракетчиков к тайной полиции, которая, впрочем, тоже бдит без перерыва на сон и обед. Собственно, она, тайная полиция, и всегда-то была на высоте в списках приоритетов, финансирования и влияния, но время ставит новые задачи. Для их решения требуются адекватные средства. Железной Девой да испанским сапожком не обойдёшься. Допросить с пристрастием террориста или карбонария можно и старыми способами, но вот найти его – задача для традиционных средств трудная. Найти быстро и своевременно, как в гоголевском "Ревизоре": "А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!" Пять секунд колдовства над клавиатурой, и на экране появляется Ляпкин-Тяпкин, покупающий макароны в гипермаркете соседнего района. Подходи и бери под белы руки. "А подать сюда попечителя богоугодных заведений Землянику!" - И Земляника моментально отыскивается в зале ожидания Финляндского вокзала.

Куда не пойди, всюду недремлющее око фиксирует передвижение обывателя - когда с предупреждением "ведётся видеонаблюдение", а когда и тишком. Теперь уже и в HD, а возможно, и в 3D. Но до тех пор пока нет надёжной системы распознавания подвижных трёхмерных объектов, отдача от камер невелика. Без человеческого участия отыскать в аэропорту или в супермаркете Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба или какого-то другого Хоттаба они могут пока лишь в кинотриллерах.

Перед второй мировой войной резко сократилось число открытых публикаций по проблемам ядерной физики. Я, понятно, не могу оценить тенденцию публикаций по проблемам распознавания трёхмерных образов, насколько там прогресс налицо как в переносном, так и в буквальном смысле. Да и не столь важна тайна: борьба с недовольными гражданами – задача международная, и потому разные внешне правительства вполне способны делиться секретами на эту тему. Но прежде чем поделиться, нужно хоть что-нибудь наработать. Не удивлюсь, если в Сколково и прочих местах талантливым людям будут платить от души. Хотя не исключен и вариант, описанный "В круге первом". Только изумительно наивный человек может надеяться, что компьютерные нанотехнологии воплощаются для того, чтобы продвинуть в массы очередной текстовый редактор или DOOM 4. Цель управляемого прогресса другая: создать аппаратно-программные системы для тотального контроля над обществом. Что особенно умиляет, создаются они за счёт самого общества. Дыбы, правда, тоже всегда покупали из налоговых отчислений.

"Пазик" остановился, и я вышел на улицу. В парк я приехал не просто погулять, а по делу.

(продолжение пишется)

Мерзость запустения^{276}

Воронежский парк отдыха и культуры в иные времена славился и сельскохозяйственной выставкой с показом быков, соболей и яйценоских кур, и шахматным павильоном, и прудом с цветущими лилиями (впрочем, лилии существовали преимущественно в воображении), и лягушками, которых малолетние обыватели ловили и за медные деньги сдавали в медицинский институт для опытов, и пивными ларьками, где продавали жигулёвское пиво гранёными полулитровыми кружками. Где оно теперь, то пиво, двадцать четыре копейки с пеной, теоретически по ГОСТу содержавшее два и семь десятых градуса спирта, а на деле нещадно разбавленное водой (и какой водой!), дарившее не столько хмель, сколько форсированный диурез?..

И была в парке лыжная база. Зимой физически активные личности брали лыжи и сдавали нормы ГТО на страх агрессору, летом же работники базы готовили спортинвентарь к зиме. А ещё базу украшала памятная доска, извещавшая всякого грамотного человека: на этом месте в июне одна тысяча восемьсот семьдесят девятого года состоялся съезд противоправительственной организации "Земля и воля". Регулярного парка тогда не существовало, съезжались прямо в лесочке, среди деревьев, с выпивкой и закускою - для конспирации. Плеханов, Михайлов, Желябов, Фигнер, Перовская, Морозов изображали беспечных гуляк, а на деле решали вопрос, каким путём пойдёт демократическое движение.

Тогда не было камер скрытого и явного наблюдения, даже моментальной фотографии не существовало, а фотографии обыкновенные, студийные считались делом сложным, канительным и затратным. Потому соответствующие службы обходились словесными портретами и полагались не на технику, а на собственные глаза, уши и ноги. На каждом этапе сыскного процесса рассчитывать приходилось только на людей. Но штат жандармского управления губернии при Александре Николаевиче не шёл ни в какое сравнение с современным. А в уездных городах профессионалов политического сыска не было вовсе, именно поэтому, а не из любви к минеральным водам народовольцы собирались в местах красивых, но безнадёжно провинциальных - Воронеж, Липецк...

Однако провинция провинцией, а и здесь зевать не приходилось. Жандарм был редок, но самый обыкновенный дворник обладал глазом, зорким на всякую подозрительную затею. Институт дворников, исправно служивший престолу в дореволюционной России и печально деградировавший сегодня, стоил дорогого. Дворники знали всё! Род занятий жильцов, размер дохода, что едят на завтрак в пятой квартире, кого бранят в седьмой... Замечали прибытие и убытие гостей и родственников, покупку колб и реторт, шумы, стуки и химические запахи из форточки. И при этом дворники убирали дом, затворяли ворота и совершали массу других малозаметных, но необходимых действий.

Собраться скрытно, не вызывая подозрения, даже втроём-вчетвером было непросто. Вот и устраивали именины, смотрины, крестины с водкою и без, но и при капитальных стенах дворник слышал достаточно. Потому приходилось изучать старые и открывать новые законы конспирации. Легко сказать - изучать, но где взять учебник? Даже во времена всеобщего увлечения биографией Ленина много ли было известно широким массам трудящихся о том, какими именно приёмами конспирации пользовался Ильич, как уходил от слежки, по какой системе шифровала письма Надежда Константиновна, чем обеспечивалась связь центра и периферии революционной организации? Ну да, в четвёртом классе читали хрестоматийный рассказ, как Ленин из тюрьмы писал молоком между строк, но вдруг это делалось для отвода глаз, а истинные приказы и распоряжения шли между строк молочных?

Но Ленин, большевики - впереди, а сейчас, в восемьсот семьдесят девятом году, слово за другими.

Деревенщики, возглавляемые Плехановым, стояли за эволюцию: просвещение, распространение социалистических идей, повседневная работа с крестьянскими массами. Исполкомовцы же, то есть члены Исполнительного Комитета, - Желябов, Фигнер, Перова надеялись больше на террор. Собственно, здесь, в Воронеже, и произошёл раскол "Земли и воли" на сравнительно умеренный "Чёрный передел" и бескомпромиссную "Народную волю", объявившую сезон охоты на царя отрытым. Охота продолжалась менее двух лет и закончилась гибелью Александра Второго.

Как им это удалось?

Вопрос не только исторический. Призрак Гриневицкого преследует правителей неотступно. Стреляли в Ленина, Брежнева, Горбачёва достоверно. Сталина, если верить домыслам, под занавес отравили. Ельцин и воду прошёл, и авиакатастрофу претерпел. Кто на новенького?

Я и захотел проникнуться духом, побывать в эпицентре истории, пусть и спустя изрядное время. Глядишь, уловлю связь времён. Сел в плохонький автобус и за девять рублей был доставлен на историческое место.

Сегодня воронежский парк отдыха и культуры представляет собою иллюстрацию на тему "мерзость запустения". Прудик зарос, павильоны сгорели или разрушились, быки и ондатры ликвидированы как класс, о пиве и не мечтайте. Мемориальная табличка с лыжной базы исчезла, да и сама база пребывает в состоянии полнейшей разрухи, агрессор может спать спокойно.

Для культурного отдыха место совершенно не пригодное.

А для учредительного съезда "Народного передела" - то, что нужно!

Я шёл и думал: ну, как и в самом деле увижу революционеров? Ведь должны же они где-то быть, не могут не быть! Пусть их мало, так и народовольцев было всего ничего, а что сотворили! Как мне, гражданину, следует поступить в случае обнаружения заговора? Донести в жандармское управление? Промолчать? Попроситься в сочувствующие? Или революционеры избавят меня от мук выбора и пристукнут безо всякой личной неприязни, исключительно конспирации ради?

Обеднение урана^{277}

Двоечник, уверяющий Мариванну в том, что он учил урок, всё знает, да вот именно в эту минуту, у доски, от волнения название высочайшей вершины мира случайно вылетело из головы, напоминает науку статистику. Та тоже знает всё, но вовремя сказать – позабывает. Во всяком случае, детальный анализ состава эмиграции и иммиграции предъявлять не собирается. Сколько даже в столице, тратящей миллиарды на учёт и контроль, иммигрантов, точно не говорит, а уж по стране в целом не говорит и подавно. И кто они, люди, прибывающие в Россию из-за новых границ? Какие у них цели, уровень образования и культуры, много ли преступлений приходится на иммигрантский человеко-век, значителен ли размер налоговых поступлений в казну? Обо всём приходится либо спрашивать у экспертов - сколько голов, столько и версий, - либо прикидывать на собственный глазок.

Я выбрал последнее.

Каждый, прибывший в Россию на продолжительный срок, должен иметь сертификат с результатом анализа на ВИЧ-инфекцию. Сдают же анализы новоприбывшие в Воронежскую область как раз там, где я работаю. Порой и поговоришь с иммигрантом, если он силён в русском и если время позволяет. Не только о болезнях расскажет, но и житьё-бытьё распишет. И потому портрет рисуется сам собою. Средний иммигрант получается человеком серьёзным, трудолюбивым, закалённым жизнью, не пасующим перед трудностями и невзгодами, которых у него в изобилии. Руки мозолистые, лицо обветренное. Сердце – не знаю, в сердцах читать не умею. А вот доцентов с кандидатами маловато. Почти не встречаются в провинции остепенённые иммигранты. Да и зачем доцентам с кандидатами массово работать на стройках?

Уезжают же из России… Опять на глазок прикидываю. Тут уже выборка невольная, потому что судить могу лишь по знакомым, а теперь всё чаще по детям знакомых. А знакомства преимущественно профессиональные, медицинские, литературные, вот и получается мой эмигрант культурным, образованным, зачастую с учёной степенью, и едет он в разные стокгольмы, гамбурги и хайфы либо повышать квалификацию, либо применять её, квалификацию, на практике. Зарабатывать. Двигать искусство, науку, спорт к новым рубежам. Случается, конечно, всякое.

Если верить опросам, реальные шаги в сторону западной границы делает небольшая часть российских граждан. Процентов пять (и вновь магические «пять процентов»). Но если насчёт культурно-образовательного уровня эмигранта можно спорить, пусть из любви к спору, то высокая социальная активность человека с чемоданом не вызывает сомнения по определению. Лежачими камнями эмигранты точно не являются.

Отчасти процесс движения населения напоминает разделение изотопов урана. Способные на многое, в том числе и на большой бабах, изотопы с атомным весом 235 чаще и чаще оказываются по ту сторону границы. А по эту остаётся фиксировать обеднение урана.

Или представим бассейн из школьного задачника, но не с водой, а с молоком. По верховой трубе молоко, преимущественно жирное (жира в молоке опять не более пяти процентов!), выливается. А по трубе глубинной вливается что-то. Не всегда уверен, что молочное. Вдруг соевый продукт?

Но происходящее имеет место быть потому, что таков государственный заказ. Правящему классу (вот оно, влияние изучения биографии Ленина!) выгоден приток людей непритязательных, готовых работать за небольшую плату по шестьдесят часов в неделю, политически беспомощных, на пенсию и прочие социальные блага не претендующих. Из которых можно высосать кровь – и забыть. Препоны иммиграции ставятся лишь для вида. Ну и для извлечения дополнительной прибыли. А собственные умники, много о себе думающие, не очень и нужны. Пусть катятся, без них спокойнее.

Процесс разделения урана повторяется уже на внутрироссийском уровне. Наиболее предприимчивые, активные люди уезжают из провинции в Москву. В ней, в Москве, формируется популяция, обогащённая особыми изотопами. Радиация так и хлещет. Энергия фонтанирует. Люди просто светятся. Если масса превысит критическую – мало не покажется, разнесёт не только столицу, волна докатится до Урала, перевалит через него и дальше пойдёт.

В провинции же, напротив, энергии мало. Зато люди золотые. Золото – металл благородный. Украшает жизнь. Отличается высокой ковкостью. Но в химическом отношении золото инертно. В соединения запросто не вступает, цепным реакциям не подвержено. Вещь сама в себе.

Но и тут не всё хорошо: тает золотой запас, постепенно перемещается в землю на стандартную глубину. Да и пробовать золото не рекомендуется. Вдруг окажется медной обманкою?

К чему приведёт разделение изотопов, сказать сложно. Быть может, утечка урана-235 – не самое плохое. Что будет, если этот уран вдруг вернётся в виде активированных ядерных зарядов – в метафорическом, разумеется, смысле?

Игра на скрипке^{278}

Троцкий, Каменев и Луначарский оказались в Крестах, Коллонтай – в женской Выборгской тюрьме. Но власти этим не довольствовались и продолжали поиски наиглавнейшего немецкого шпиона Ленина. Шёл июль семнадцатого года.

Порой Временное правительство представляют союзом прекраснодушных идеалистов, донкихотов, людей, павших жертвою собственного благородства. Если действительно каждому воздаётся по его вере, то апологетам Керенского предстоит в следующей жизни оказаться в окопах, кому-то в офицерской шинели, а большинству – в солдатской. Тогда-то они и поймут, что представляет собой "Война до победного конца!".

Начавшееся восемнадцатого июня наступление на Юго-Западном фронте, разработанное и осуществлённое Верховным главнокомандующим Брусиловым, к июлю выдохлось. Противник сумел переломить ход боевых действий и перешёл в контрнаступление. Огромные потери русской армии оказались зряшными.

Всё чаще и чаще солдаты задавались вопросом: ради чего идёт война? Довод, что-де "сепаратный мир с Германией опозорит нас перед союзниками", вызывал сомнение даже у сугубо штатских обывателей. Ещё менее был он популярен в частях, готовящихся к отправке на фронт. Что нам союзники, сначала воевавшие против России в Крыму, а затем пересмотревшие победные итоги Балканской войны? Грозят позором на весь мир? Уж как-нибудь переморгаем. Отговоримся. Так, мол, и так, революция у нас, форс-мажор, довоёвывайте сами, если невтерпёж, а нам не до того.

Но Временное правительство требовало безусловного выполнения союзнических обязательств. А всех сторонников мира обвиняло в предательстве национальных интересов, не уточняя, что интересы эти - британские и французские. И выискивало измену среди людей, согласных на мир без аннексий и контрибуций. В общем, известный приём "Держи вора!".

Ленин подумывал о том, чтобы добровольно отдаться в руки правосудия, а затем, во время судебного процесса, обелить большевиков и вывести на чистую воду подлинных предателей. Но вовремя передумал. Когда он будет, тот процесс, и будет ли вообще? В тюрьме ведь всякое случиться может…

И Ленин вместе с Зиновьевым отправился в Разлив.

Помню, как я гулял по берегу озера, представляя, каково это – жить в шалаше и руководить партией. Первое получалось довольно легко, только комары беспокоили. Второе же никак не вытанцовывалось. Помимо трудностей субъективных - отсутствия требуемых вождю характера, ума, желания возглавить государство - мешали и трудности объективные, а именно нехватка средств связи.

Как управлять процессом издалека? Ульянов-Ленин, для своих Ильич, не имел ни телеграфного аппарата, ни полевого телефона. Приходилось передавать статьи, тезисы, указания и распоряжения с товарищами по партии – с Орджоникидзе, Шотманом, Лещенко. Но это и опасно (курьеров могли выследить), и не всегда удобно. Пока товарищ приедет, пока уедет, а время горячее, каждая минута дорога.

Вот хорошо бы, мечтал я, если бы тогда существовал Интернет. Или Ленин скрывался бы в Разливе не в семнадцатом году, а сегодня. Взял бы вождь в шалаш нетбук и по мобильному Интернету отправлял бы распоряжения прямо на шестой съезд социал-демократической партии – как хорошо!

Но потом засомневался. Не в смысле "хорошо–плохо", а просто решил я, что не станет Ленин доверять конспиративные документы Сети. Ещё в семнадцатом году служба телеграфного контроля фиксировала обмен депешами между Санкт-Петербургом и Стокгольмом, а позднее предоставила тексты телеграмм Ленина и связанных с ним лиц следственной комиссии Временного правительства. Для отыскания доказательств того, что "запломбированные революционеры" были засланы в Россию на немецкие деньги.

Обыкновенные бумажные письма перлюстрировались со времён возникновения почтовой службы. Никто и никогда не питал иллюзий насчёт тайны телефонного разговора. Но Интернет отличается от почты, телеграфа и телефона тем, что следить за потоками информации в нём намного проще и удобнее. Действительно, письмо нужно распечатать, извлечь, развернуть, прочитать, разбирая порой весьма причудливый почерк, проверить на луковые, молочные и прочие симпатические чернила, потом свернуть, запечатать…

Сколько писем способен обработать средний перлюстратор за смену? И ведь перлюстраторы – люди, у них есть слабости: один в рабочее время пьёт чай, другой просто пьёт, третий пишет рассказы из жизни работников внутренней разведки, четвёртый разгильдяй, пятый на больничном, шестая в декретном отпуске… Как водится, многие желают извлечь из казённой службы личную выгоду, а шантаж и другие действия отнимают и силы, и средства. Потому сеть получается с изрядными прорехами.

Машинная же обработка информации, представленной самими поднадзорными в машинно-читаемой форме, позволяет уловить в сеть и крупную рыбу, и мелкую рыбёшку, и даже планктон. Службы, обеспечивающие анонимность, потайные почтовые ящики, конспиративные сайты со ступенчатой системой доступа? Мышеловки, организованные госбезопасностью. Применение шифровальных алгоритмов?

Послать сегодня зашифрованное письмо равнозначно тому, как средь бела дня пойти по Кутузовскому проспекту на акцию в полном облачении традиционного бойца ниндзя – чёрный комбинезон, меч за спиною, стальные когти на пальцах. Вот он я, люди добрые, вяжите поскорее. К тому же то, что один зашифровал, другой способен расшифровать. Ключ подберёт или купит, не говоря уж о пытках. Да и вычислительные мощности сторон несоразмерны. Суперкомпьютеры в первую очередь обеспечивают контроль над интернет-траффиком, а уж потом предсказывают погоду и моделируют ядерные взрывы.

Потому уверен: если бы Интернета не было, его стоило бы немедленно придумать. Ради стабильности режима. Этакая липкая лента, пропитанная всевозможными аттрактантами. Летите, мушки, летите! А современная лента не то что насекомое – мышь уловить может или даже крыску.

А Ленин… Возможно, сегодня он действует по старинке: курьеры, пароли, явки, партийные рекомендации. Или же придумал что-нибудь простое до гениальности. Пишет в блоге о том, что Иван Кириллович очень потолстел и всё играет на скрипке, и только посвящённые понимают, что речь идёт о Ревизоре.

Срок годности^{279}

Медикаменты с истёкшим сроком годности предписывают уничтожать, поскольку время на них действует разрушительно. Надеешься, что выпьешь таблетку и поправишься, а вместо этого покрываешься подозрительной сыпью. Начинаешь искать причину. Вирус? Просроченный антибиотик? Чтобы не гадать, следует вовремя менять старое на новое.

В идеале следует покупать лекарства лишь при нужде и ровно столько, сколько нужно, но на практике не всегда получается. Лето проводишь на даче, поблизости ни врачей, ни аптек, "скорая" не приедет, как обойтись без самого необходимого? Вот и приобретаешь впрок, а потом выбрасываешь буквально на помойку медикаменты, которые могли бы, к примеру, исцелить Чайковского, Пильсбери и целый взвод солдат на Крымской войне.

Что происходит с таблетками по мере старения, точно не знаю. Окислительные процессы, полагаю. Хотя…

Из инструкции по медицинскому применению препарата "этиловый спирт": "Срок годности 5 лет. Не использовать позже даты, указанной на упаковке".

Что может случиться со спиртом в склянке тёмного стекла, помещённой в прохладное место? Если склянка разобьётся, то и говорить не о чем. А если не разобьётся, то не прокиснет же спирт, не превратится в яд или кислоту. Тем более если его не пить предполагается, а применять для компрессов.

Нет, не стану я его выбрасывать. Авось…

Но если формула действующего вещества посложнее, тут уж рисковать не решусь. Болеть дороже. Срок годности определяют различными методами – статистическими, экспериментальными... боюсь, и отфонарными тоже.

Но одно дело таблетки против мигрени, а другое – парашюты или бронежилеты. Выработал парашют ресурс, нет? То, что после первого отказа его заменят, не утешает. Или двигатель. Ладно автомобиль, хотя в заглохшем где-нибудь на просёлочной дороге автомобиле нет ничего хорошего. Но если двигатель откажет у авиалайнера, станет совсем плохо.

Конечно, надеешься, что в авиации не так, как в бюджетной больничке, в авиации просроченного добра не держат, меняют согласно инструкциям. А с другой стороны, времена сложные, идёт борьба за минимизацию расходов, потому и опасаешься, что запросто могут из трёх старых узлов собрать один как бы новый, им и заменить, а то и вовсе ничего не менять, только на бумаге отметить. Или дом: признан аварийным, но люди живут, поскольку больше негде. Живут, покуда дом не сложится, будто карточный, а потом уже и не живут.

Или вот флот… Как там Черноморский флот? Меняют ли своевременно на крейсерах узлы с истёкшим сроком годности, боеприпасы, тот же спирт? Случись что, смогут ли наши славные моряки противостоять вероломному агрессору?

Требуя от других точного следования инструкциям и предписаниям, сам держишься до последнего. Поскольку замена функционирующего оборудования есть дело затратное, а средств обыкновенно не хватает. А если есть средства, не хочется хлопотать. Ремонт – это и пыль, и грязь, но пуще всего удручает необязательность. Хорошо, если имеется несколько квартир, хотя бы две - на одной живёшь, другую ремонтируешь. А если она единственная? Ведь работает. Пока.

Когда через пень-колоду выковыриваешь информацию с полетевшего винчестера, даёшь торжественное обязательство: отныне и навсегда не меньше двух винчестеров на компьютер. Но к вечеру приходит Авось и затягивает песню: мол, зачем винчестер, с тебя и флешки хватит. Можно поставить две для вящей надёжности.

Не только и не столько вопрос в цене вещей. Вообще вещи – штука решаемая. Главная задача – люди. Выработал человек ресурс, нет? Почему одних министров меняют часто, а других не меняют совсем? А есть должности и поважнее министерских, и тут тоже не всё ясно. Поначалу заявляется, что максимальный срок безотказной службы – два срока по четыре, потом – два по шесть, а ещё раз потом – столько, сколько нужно.

Стоишь перед выбором: иметь хлопоты плановые или внеплановые. Ожидаемые или внезапные. Посильные или катастрофические.

Без хлопот жизнь бывает только у поросят. Хрюкают и горя не знают. До ближайшего рождества.

Принцип Лайки^{280}

Минувшую пятницу, не исключаю, тоже назовут чёрной. Назовут не политики, не бизнесмены, а медики, потому следует надеяться, что обойдется без обвала рубля, массовой скупки соли и появления танков на улицах и площадях.

А случилось вот что: с пятницы в России введены больничные листы нового образца. Казалось бы пустяк, подумаешь, новый больничный. На моей памяти государственный гимн, конституцию поправляли несколько раз, города переименовывали, однако никто не печалится. Правда, слов российского гимна толком никто и не знает, у кого Сталин в гимне, у кого Ленин, у кого Бог – ну, совсем как в басне Крылова. Кто в облака тянет, кто назад пятится.

Но сейчас не о гимне речь, а о больничном. Больничный лист в жизни обыкновенного человека значит много больше, нежели гимн. Как-то нет у обыкновенного человека привычки петь гимн, не выработалась. А брать больничный иногда приходится, если работа позволяет. Потому дело касается многих.

Появление нового бланка объясняют двумя причинами. Первая – он более защищен от подделок, нежели его предшественник. Хотя… Когда говорят о фальшивых больничных, обычно подразумевают неправомерно выданный листок временной нетрудоспособности. То есть его не дома на принтере отпечатали, а дали в поликлинике или стационаре тому, кому больничный не полагается. Например, здоровому человеку. Причины разные – личная приязнь, приказ начальства, оказанное давление или же корысть. Последнее наиболее вероятно. И здесь никакие дополнительные завитушки и вкраплённые волокна не помогут.

Вторая причина – переход к электронному документообороту.

Ещё в восьмидесятые годы мой коллега подсчитал, что при ответственном отношении к делу за смену врач по количеству написанных знаков выполняет норму работника машинописного бюро. Только ремингтонист производит знаки при помощи пишущей машинки, а врач – от руки. Ремингтонист пользуется чужим текстом, а врач генерирует свой. И, наконец, от ремингтониста ничего другого и не требуют, а у врача обязанностей достаточно: помимо заполнения документации он должен и с больными работать, и санитарно-просветительскую пропаганду вести, а кое-где и халаты стирать, и даже полы мыть. (Правда-правда! Рабочий класс, к которому традиционно относят санитарок, не зря называют передовым: смекнув, что у сегодняшнего здравоохранения впереди ничего приятного нет, люди смело устремились мыть полы в иные места. Чтобы не пропасть в грязи, швабры в руки берут гнилые интеллигенты.)

Но поскольку всякое действие порождает противодействие, врачебная скоропись привела к появлению врачебного почерка. В годы застоя документы заполняли скверно, изобретая немыслимые сокращения или просто опуская необходимые детали. В двадцать первом веке такое не проходит: работники от медицинского страхования за небрежное ведение документации наказывают рублём, и потому документ в списке приоритетов стоит куда выше больного.

Первого июля то, о чём долго мечтали передовые умы, почти свершилось: лечебные учреждения перешли, пусть отчасти, на машинно-читаемую документацию.

Новый больничный лист, в отличие от старого, пригоден для машинного чтения – по крайней мере, теоретически. Для этого заполнять листок требуется не по старинке, а печатными буковками, практически чертёжным шрифтом, помещая каждую буковку строго в определённую клеточку. Вылезать за пределы клеточки не допускается. Исправления не допускаются. Заполнять бланк предписано чёрными гелевыми ручками, шариковые не допускаются.

Тут-то и главная печаль.

Что новый бланк листка нетрудоспособности заметно больше прежнего – не беда. Проблема в том, что читать его будет машина, а писать обязан человек. Врач или специально назначенный служащий. Как и прежде. И вот в пятницу люди со всевозможным старанием начали заполнять соответствующие поля. Казалось бы, ничего сложного, но получалось скверно. Страх совершить ошибку приводил к тому, что ошибки совершались чаще прежнего, и какие ошибки! Доктор Петров, к примеру, зеркально написал букву "Я" в собственной фамилии!

Бланков мало, неизвестно, когда придет следующая партия, и цена каждого бланка объявляется, в зависимости от раздражения, от ста до восьмисот рублей. Сегодня из зарплаты за испорченные бланки не вычитают, но послезавтра – как знать.

Народ стонал, пил валидол и грозился сменить место работы. Вряд ли. Кто мог, уже давно уволился. Волнение уйдет, появится автоматизм, и число испорченных бланков снизится до приемлемой доли. Однако в любом случае времени на заполнение листа будет уходить втрое против прежнего. Но время не деньги, его не напечатаешь. Дефицит времени придётся компенсировать из других источников. Каких? У врача ничего, кроме больного, нет. Значит, за счёт больного и компенсирует.

Обещают, впрочем, в выражениях не вполне определённых, что и заполнять больничные листы будут машинным способом.

Вопрос один – куда спешить, зачем говорить "б", не сказав "а"? Почему бы сначала не создать полноценную систему, облегчающую, а не усложняющую процесс документооборота, а уж потом и внедрять новую форму?

Третьего ноября 1957 года на околоземную орбиту был выведен спутник с собакой Лайкой на борту. Аппарат в принципе не мог приземлиться, четвероногий космонавт изначально был обречён на гибель. Планировался многодневный эксперимент, однако из-за перегрева кабины Лайка умерла на первых же витках. Тем не менее целую неделю сообщали, что полёт проходит нормально, штатно, по программе.

Полагаю, что принцип Лайки не забыт и сегодня. Главное – запустить, а там хоть не возвращайся. Реформа здравоохранения, рапортуют чиновники, проходит штатно. Новая форма листков нетрудоспособности – лишь звено в преобразовании больничного мира.

Кому-то ради пользы дела нужно побыть и Лайкой.

Я не о врачах.

Суррогаты счастья^{281}

Человек, как и всякое другое животное, нуждается в одобрении. В похвале. В награде. Поскольку внешний дрессировщик человека бросил, остается надеяться либо на соплеменников, либо на самого себя. С соплеменниками человеку не повезло. Человек человеку волк, то есть один другого норовит съесть. Встречаются исключения, но вообще-то для многих пребывание среди себе подобных – штука тяжелая, изматывающая, раздражающая.

Сравните советского продавца и советского пчеловода: первый озлоблен на всех и вся, другой благодушен, у первого гипертония, язва, варикозные вены, у второго завидное долголетие. Сегодняшние продавцы много приветливее советских, а всё почему? Тренинги, требовательность начальства, лучшее положение в обществе? Нет. Главное – у современного продавца (официанта, парикмахера) покупателей на порядок меньше, нежели тридцать лет назад. Или на два порядка. А там, где по-прежнему покупателей, клиентов и бестолковых посетителей много, в магазинах эконом-класса, в дешевых овощных киосках, в муниципальных поликлиниках и прочих заведениях "без звёзд", работники на исходе дня скисают, не улыбаются, а порой и взрываются.

Нет, себя хвалить и себя награждать надёжнее самому. Организм так и поступает. На нагрузки он отвечает выработкой особого рода веществ, дарящих чувство покоя, уверенности, удовлетворения. Поработал от души на огороде, залез на высокую гору, пробежал полумарафон – и чувствуешь, как блаженная истома разливается по телу. Оттого-то даже вполне благополучные люди, доходы которых позволяют не экономить на еде, сажают картошку и проводят выходные на солнцепёке, окучивая её, собирая жуков, выпалывая сорняки. Или же истязают себя в тренажёрных залах, на беговых дорожках, рубятся на деревянных мечах.

В восемнадцатом и девятнадцатом веках дворяне и дворянки плясали до упаду на балах или же охотились. А крестьяне, понятно, пахали и сеяли. Поработал – получи порцию эндорфинов. Положительная обратная связь. Нагрузки, необходимые для выживания и процветания организма, должны поощряться. Хочешь поощрения – ищи нагрузку.

Но последние тысячелетия меняют установившийся стереотип. Во-первых, эксплуатация: человек работает больше, чем требует природа. За себя и за того парня с гаремом, яхтами-линкорами и полудюжиной дворцов, по одному на каждом континенте, включая Антарктиду. Эндорфинов не хватает, чтобы компенсировать саморазрушительную деятельность, организм требует придержать лошадей и не торопиться к финалу. А семья, частная собственность и государство требуют: трудись ещё и ещё.

Второе – изменился характер труда. Вместо мускульной работы больше приходится заниматься работой интеллектуальной, творческой. Счастливы люди, у которых организм и на психоэмоциональные нагрузки отвечает выработкой гормонов счастья, но что делать, если этого не происходит? Работал, и работал хорошо, заработал ведро картошки, мешок, грузовик, а внутренний дрессировщик недоволен, поскольку израсходовано калорий совсем немного. По привычке считая мерилом работы физическую усталость, он подозревает всех и вся в небрежении. Гормонов счастья не вырабатывает. Как следствие – депрессия. Наконец, всегда были, есть и будут люди, процентов пять от популяции, у которых продукция гормонов счастья нарушена от рождения.

Живёшь, а счастья нет.

Тут-то и идут в ход суррогатные заменители гормонов счастья. Традиционные – вино, гашиш, опиум. И новодел - всякие экстази и дезоморфины.

После нервного, но удачного трудового дня выпил рюмку – и закатное солнце начинает светить ласково и добро. Организм получил положенную порцию похвалы.

Проблема в том, что порция эта не всегда коррелирует с результатом. Многовековой опыт, подтверждённый научными исследованиями, даёт рекомендации: своевременно выпитые рюмка водки, бокал вина, или кружка пива способствуют улучшению качества и увеличению количества прожитых дней. Вот только ограничиться одним бокалом не всякий решается. Счастья, особенно суррогатного, всегда хочется добавить. Не всякий противостоит желанию получить дозу не после работы, а во время оной. А потом и вместо неё. Происходит разрыв, разобщение работы и поощрения. И как справиться с этой проблемой, неясно.

Сухой Закон с виду привлекателен, но если по вышеназванным причинам собственный организм не вырабатывает гормонов счастья, трезвость может привести к маниакально-депрессивному состоянию. Депрессия одного человека уже беда, но если она охватывает массы... Ничего хорошего миру Сухой Закон не дал. Забавно читать о благотворном воздействии принудительной трезвости, о том, что перед февральской революцией белая горячка в России стала редкостью. Уж пусть бы ловили чертей… Антиалкогольная кампания восемьдесят пятого года тоже завершилась смертью государства. И причина не в особом пути России, ведь и в США восемнадцатая поправка к конституции закончилась Великой Депрессией.

Если и в третий раз за последние сто лет у нас начнется тотальная борьба с пьянством, наркоманией и прочими излишествами нехорошими, то вести эту борьбу нужно будет очень осторожно: нового разрушения не переживёт не только государство, но и страна. Потому народу, предназначенному для перевоспитания и отучения от вредных привычек, необходимо представить условия для проявления полноценной физической активности. Дать мяч, пусть до упаду играют в футбол, раз балы не в моде. Или предложить – вежливо, но твёрдо – рубить лес, строить каналы, прокладывать железные дороги. По шестьдесят часов в неделю.

От этого жизнь станет и лучше, и веселее. Безо всяких суррогатов счастья.

Трудности перевода^{282}

"Собака Баскервилей" на полках моей домашней библиотеки присутствовала в двух воплощениях. В толстой книге "Записки о Шерлоке Холмсе", издание-дженерик от "Катря Молдовеняска", в переводе Николая Корнеевича Чуковского, и в мягкой обложке с чёрным псом, переводчика не помню. Я порой раскрывал книги рядом и сравнивал. Разница была: иное построение фразы, другие слова. Но самое удивительное, что в одной книге действовал Уотсон, в другой – Ватсон! Как так?

Мне объяснили, что это – одно и то же, поскольку нет однозначного буквенного воплощения для передачи отдельных звуков.

Раз одно и то же, я одни школьные тетрадки подписал, как "ВАся", а другие как "УОся". – Ты, видно, и в самом деле УО, – сказали мне в школе.

Быть УО, то есть умственно отсталым (этим термином в неполиткорректные шестидесятые именовали альтернативно одарённых людей) мне не хотелось, и я быстренько ликвидировал тетради с Уосей, благо стоили они, тетради, в те годы сущий пустяк, сначала копейку, а потом две. То есть не совсем ликвидировал, а пустил на самолётики.

Но привычку вчитываться в тексты сохранил и позднее сделал открытие: Степлтон невиновен, Шерлок Холмс ошибся!

Переводы советской эпохи отличались добротностью, порой я подозревал, что они лучше оригиналов, особенно в случаях с произведениями поэтов братских республик, как союзных, так и автономных. С другой стороны, в переводах встречались и дыры, о чем простодушно писали в предисловиях и послесловиях, так, мол, и так, были удалены несколько строк, оскорбительных для советских людей. Или выпускали целые страницы "мистического свойства", как в первых публикациях "Одиссеи 2001 года".

Но тогда, в шестидесятые, Нора Галь ещё не бралась за Кларка, а Кларк не брался за "Одиссею", и я, глотая книгу за книгой, не задумывался о деталях. Переводят и славно. Однако, памятуя о Ватсоне и Уотсоне, а также о других разночтениях, мечтал: а неплохо бы выучить язык-другой! Чтобы, как разведчики в книжках, знать немецкий в совершенстве. А к нему английский, французский и кубинский, последний – помогать Фиделю Кастро сражаться с американской военщиной.

Как раз тогда, в шестидесятом, в Кишинёве в порядке эксперимента принялись изучать английский язык с начальной школы, если не с детского сада. Но увы, в шестьдесят первом родители переехали из Молдавии на воронежскую землю, и я остался неучем. До сих пор пишу лишь по-русски, и то не в совершенстве, а со словарём. По-моему, им, русским языком, как и любым другим, владеть в совершенстве могут только гении. Да и то вряд ли.

Но всегда вставал вопрос – не слишком ли многое мы доверяем переводчикам? Ладно Ватсон, Уотсон, это, в конце концов, дело вкуса. А как быть в большой политике? Встречаются Эйзенхауэр и Хрущёв, так ведь оба в языках друг друга ни бум-бум. Ладно Никита (Хрущёв и для пятилетних пацанов был Никитой), ему простительно, он академий не кончал, он и в школу-то ходил две зимы только, поскольку из совершенных бедняков, но Эйзенхауэр как раз выпускник академии, уж мог бы выучить русский хотя бы за то, что спутники наши, атомный ледокол тоже наш, Ту-104 наш самолет, Братская ГЭС наша, и Берлин взяли – наши! Вдруг у американского президента в переводчиках какой-нибудь фашист или белогвардеец, или сразу оба, один в одно ухо врёт, другой в другое, так и до войны недалеко – исключительно из-за того, что неправильно переводили.

Но обошлось…

Насколько хороши были наши переводы, я ощутил в девяностые годы, когда переводить детективы, фантастику и прочие остросюжетные книги (да и не только остросюжетные) стали не асы, а рядовые необученные. Ужас-ужас-ужас. Сейчас, конечно, стало лучше, почти хорошо, но не безгрешно. Вот пример издания нынешнего года: "Этот снимок сделан первого июля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года спутником-шпионом ТВ-17, находившимся на геостационарной орбите примерно в ста семидесяти милях над поверхностью Земли" – прочитал я давеча.

Геостационарный – на высоте в сто семьдесят миль? Посмотрел оригинал, в нём – "sun-synchronous orbit" – что, согласитесь, означает другое.

Конечно, ошибка для художественного произведения не катастрофическая. Мизерная ошибка. Лучше сказать – ошибочка. Пустяк. Никто, кроме знатоков, поди, и не заметит. В остальном же переведено адекватно автору. Даже лучше. Но вдруг и в специальную литературу вкрадываются такие вот ошибки? В справочники, руководства, учебники? Вместо миллиметров – килограммы? Доверишься неправильно переведённой книге и потеряешь больного.

Программные же переводчики покамест вообще годятся лишь на самый крайний случай, мол, мы – советские туристы, отстали от группы, деньги и документы у руководителя, подбросьте до города, ку? Или посмеяться, перегоняя стихи туда и обратно.

Потому предпочитаю читать по специальности оригинальные статьи, нежели переводные – всё-таки читать по-английски я выучился. Но не по-кубински, а жаль.

Но дело не только в переводчиках.

Проблемы много глубже...

Перевод трудностей^{283}

Иван Сергеевич Тургенев был недоволен тем, как его перевели во Франции. Неточно, с пропусками, что хуже – прибавили отсебятины. А название-то, название: "Записки охотника" превратились в "Воспоминания русского дворянина" ("Mémoires d’un seigneur russe").

Был недоволен, но не стал брюзжать, а принялся работать с переводчиками. Подсказывал, помогал, благодарил, хвалил и восхищался. Не только ради приличия. Уж никак не из корысти. А просто понимал, что перевод – дело сложное, как любил говорить один исторический деятель – архисложное.

Донести до француза мысль русского без искажений можно лишь в том случае, если мысль эта проста и банальна, "месье, же не манж па сис жур". Чуть посложнее – уже возникают труднопреодолимые препятствия. А действительно сложные конструкции, пожалуй, и вовсе непереводимы для большинства чужаков.

Даже литературные критики зарубежья порой относили рассказы Зощенко к социальной фантастике, мол, как это он здорово сочинил: в одной квартире, с единственной кухней и ванной, в мирное время, безо всяких природных катаклизмов, живут несколько семей, и не отбросы какие-нибудь, нет, все работают, служат – врачи, полковники, инженеры, мастера. Главное же – все воспринимают подобную жизнь как нормальную, дети даже песенки распевают "за наше счастливое детство спасибо". Русский Кафка, да и только.

А как объяснить зарубежному читателю, что с точки зрения карьеры, да и самой жизни советского человека тридцатых годов лучшего происхождения, чем "отец неизвестен, мать проститутка", нельзя было и придумать? Наличие же в семье офицера, учёного, владельца аптеки, парикмахерской или бакалейной лавки закрывали человеку дорогу в институт или же в военную академию.

Как адекватно перевести "с чувством глубокого удовлетворения встретили мы радостную весть о награждении дорогого Леонида Ильича…" – и так далее, и тому подобное? Объяснять каждую фразу преогромной, в три-четыре страницы, сноской? То же, разумеется, присутствует и при переводах книг иноземных авторов на русский язык: мы, читая об ужасах оккупации Парижа гитлеровцами, только посмеиваемся, мол, какие же это ужасы? Или обстоятельства, описанные в "Уловке 22" – читаешь и не знаешь, плакать или смеяться.

Различия истории, различия культуры затрудняют понимание не менее, нежели различие языка. Как и когда машинный перевод сможет адекватно выразить смысл выражения "Летайте самолетами Аэрофлота!" в стране, где других авиакомпаний просто не существовало? Без квалифицированного, без мастерского перевода не обойтись.

Но не менее востребованы переводы с русского на русский. Изменения общества столь стремительны, что поколения всё чаще и чаще не понимают друг друга. Вот фраза: "В редакции царила тишина: гастроном за углом выбросил колбасу". Человек эпохи Горбачёва понимает, что тишина случилась оттого, что работники газеты ушли выстаивать очередь, поскольку другого шанса купить колбасы в этом году может и не представиться.

Человеку же девяносто пятого года рождения приходится объяснять, что с работы в горбачевское время могли уволить только в самом исключительном случае, например, за непочтение к нерушимому блоку коммунистов и беспартийных, а не за такой пустяк, как поход в магазин в служебные часы. Да и для того только увольняли, чтобы назавтра принять обратно, поскольку право на труд было закреплено не только конституцией, но и реалиями советской жизни. Редактора могли понизить, сотрудника областной газеты перевести в заводскую многотиражку, а вот уборщицу наказать не могли никогда, поскольку нечем. Разве что пожурить на товарищеском суде.

И потому "Двенадцать стульев" сегодня издают с подробными комментариями, объясняющими читателю двадцать первого века, что такое "чистка", "лишенец", и почему пиво продают только членам профсоюза. Как и когда машинный комментарий сможет определить, что требует пояснений, а что уже нет?

Дальше. Возьмем язык одной страны одного времени, но разных регионов. Легко ли понять друг друга москвичу и жителю Великой Гвазды? Вдруг и здесь требуется переводчик? Когда коренной гваздёвец слышит, что вот-де из-за нерасторопности посольских чиновников у московского ребёнка горе, московский ребёнок не сможет провести каникулы в Лондоне, то рука гваздёвца невольно тянется к словарю.

А главное – переводчик нужен человеку, чтобы понять себя же. Его прошлогодние мысли зачастую загадка для него сегодняшнего. Да что прошлогодние – вчерашние! О чём он думал, когда брал кредит, женился, или, напротив, разводился? Менял работу, доллары, пол, партию? Да мало ли тайн и загадок можно прочитать в глазах напротив, стоя перед зеркалом…

С безобразного перевода "Mémoires d’un seigneur russe" был сделан другой перевод, уже на английский язык.

Иван Сергеевич стал работать с англичанами.

И очень успешно.

Скорость старения^{284}

"Правда", издаваемая для населения, объясняла катастрофические провалы сорок первого года тем, что техника, стоявшая на вооружении Красной Армии, была слишком устаревшей. Противник войну с первых дней вёл сплошь "Тиграми" да "Мессерами", а наши на древних, можно сказать, безнадёжно опоздавших к лету сорок первого машинах шли в бой против превосходящих сил вооружённого до зубов агрессора.

Потом, когда галстук единой правды разрешили ослабить – чтобы палец проходил, не более, – выяснилось, что было не вполне так. И "Тигры" в сорок первом не ползали по русской земле, и наши танки были не позади, а, скорее, впереди прогресса. Но я о другом: о субъективном восприятии понятия "устарелость".

Забудем о танках Т-34 и КВ, приглядимся к оставшимся. Т-26, БТ-2, БТ-5, БТ-7, БТ-7М и прочая и прочая. Опять же меня не интересуют тактико-технические данные. Главное срок жизни. Когда записывают в старики?

И вдруг осознаёшь, что, применительно к лету сорок первого, машина образца тридцать девятого года (БТ-7М) считается устаревшей, образца тридцать пятого (БТ-7) устаревшей безнадёжно, а с БТ-5 или Т-28, которым и десяти лет не исполнилось, лучше не суйся. Засмеют.

А теперь присмотримся к году две тысячи одиннадцатому.

Недавно ("Срок годности") я высказывал опасения, мол, нельзя медлить с ремонтом, особенно на транспорте, в авиации и на флоте. Плохо будет. И тут же на Волге затонул теплоход, на Оби самолет, а мы ещё и к макушке лета не подобрались.

Главный специалист объяснил причину: устарели и корабли, и самолеты.

Как молнией озарило. А то самим подсчитать неловко. "Булгарию" спустили на воду в пятьдесят пятом, следовательно, сейчас ей тоже пятьдесят пять. Или даже больше. Ан-24 – разработка конца пятидесятых, в серию пошла в шестидесятые, затем, в семидесятые, после попыток модернизации, аэроплан сняли с производства. Самолет, выпущенный в шестидесятые, сегодня представляет такую же новизну, как в сорок первом году аппараты века девятнадцатого: по полю катается крылатый паровик Можайского. Вот он, исторический масштаб.

Можно возразить, что армия одно, а гражданские службы – другое. В армии техника прет грудью на грудь, тут отсталость смерти подобна. В мирной жизни же обойдётся. Небось.

Не обходится. Согласен, дело не сколько в устарелости конструкции, сколько в изношенности конкретных машин. Если модели давным-давно сняты с производства, где, любопытно знать, берутся узлы для плановой и внеплановой замены в связи с выработкой ресурса? То ж касается теплоходов, зданий, тоннелей, электростанций, мало ли вокруг обветшавшего старья.

Да взять ту же армию. Применим к ней критерии сталинских историков: велика ли среди стоящих в строю танков и самоходных орудий доля новых разработок, две тысячи десятого года и позднее (соответственно сорокового – сорок первого годов для той войны). Ладно, дальше: какую часть из имеющихся составляют условно-новые танки, пушки и самолеты проектов от две тысячи седьмого и позднее? Далее. Расширим с учетом обстоятельств приемлемый срок аж до две тысячи пятого года. Смотреть в глаза, голову не опускать! Та-а-к, а какие в ваших, гражданин нарком, войсках вообще остались танки, сгруппируйте по годам производства, укажите пробег, причину списания. Да, и вот ваш автомобиль, что за окном, он-то какого года выпуска? Какого-какого?

Нет, не поднимайте мерзавца, пусть полежит. Форточку только откройте, а то воняет странно. Что они такое едят: пахнет хоть и говном, но дорогим говном...

Оставлю пока наркома в ожидании кары (на самом деле он беспокойно дремлет в кресле лайнера Москва-Лондон, немножко переел), а с карандашом в руке посмотрю на сводную таблицу вооруженных сил России, само собой, тоже приснившуюся.

Вдруг и в самом деле в двадцать пять танк наш ягодка опять, и потому танки, самолеты и флотилии советского производства вполне соответствуют современным доктринам и способны разгромить малой кровью любого врага? Сегодняшняя техника если и старится, то неспешно: в двадцать лет цветёт, в тридцать матереет, в сорок представляет собою сплав опыта и возможности, в пятьдесят – активное долголетие в резерве.

Ох, видел я как-то парочку танков…

Остаётся надеяться, что в подземных городах, тайно, мудрые правители куют наисовременнейшее оружие, при одном лишь виде которого "Абрамсы" ржавеют от зависти, а самолеты-невидимки, пользуясь скрытностью, перебегают на нашу сторону. Или же других противников, кроме толпы, вооруженной косами, вилами, максимум – двустволками и "осами", у современной армии не предвидится?

Первая заповедь раба^{285}

История библейская: некий господин, из предосторожности не поименованный, решил по тактическим и стратегическим соображениям на срок от управления отстраниться. А финансовые дела поручил рабам: кому дал пять талантов, кому два, а иному один - с него и одного достаточно.

В урочное время господин вернулся и потребовал отчёта. Получивший пять талантов представил десять, за что был обласкан и назначен генеральным управляющим. Получивший два таланта вернул четыре, и тоже был обласкан и назначен первым заместителем генерального управляющего. Имевший же один талант вернул его господину в целости и сохранности, поскольку в торговые и биржевые спекуляции не пускался, боясь оплошать, а зарыл порученное в землю, а чем жил всё время - неведомо.

Господин осерчал, талант отобрал и передал первому, наиболее оборотистому рабу, а постылого, закопавшего талант в землю, повелел "выбросить во тьму внешнюю". Что такое "внешняя тьма"? Пространство за бортом звездолёта? За входом в пещеру? Заграница? Или это поэтический символ: отпустили на вольные хлеба, живи своим умом, как хочешь?

Спросить в детстве мне было не у кого, рос я в окружении даже не сколько атеистическом, сколько библейски невежественном. И научный атеизм изучал, и сдал на "отлично", но ни я, ни преподаватели Библии в руках не держали, а знали материал больше по памфлетам Лео Таксиля и огоньковским репродукциям картин старых мастеров.

Но, в минуты досуга, на тех же лекциях по научному коммунизму, я думал о четвёртом рабе, в Евангелии неупомянутом. Должен быть четвёртый, никак не могло обойтись без четвёртого. Матфей его пропустил, потому что для современников присутствие четвёртого раба было очевидно, зачем тратить слова.

Действительно, а кто следил за рабами, кто отмечал приход и расход, кто сверялся с генеральной линией? Кто был Недреманным Оком отсутствующего господина?

И вот, совершив скорый, но справедливый суд, господин остался наедине со своим Недреманным Оком. Слаб человек, и даже на высших ступенях могущества ждет он подтверждения собственной правоты. Вот и сейчас господин, не то чтобы просил одобрения, но милостиво разрешал восхищаться собой.

Однако подлинный смысл удаления и возвращения таинственного господина видится мне в изложении другого евангелиста, Луки:

Праздник Пузыря^{286}

На тридцать восьмом парсеке полёта Капитан решил устроить праздник. Пусть тридцать восемь и не круглая дистанция, но следует порадовать население трансгалактического Ковчега, а то вид у него последнее время больно пораженческий. И бутылки сдавать перестали совершенно, и поют вечерами что-то унылое, на уборку мест общественного пользования без ста граммов выходить отказываются, а Капитана и его Верных Помощников если и вспоминают, то как-то нехорошо.

Вывод простой: нужно ободрить людей, а для этого подходят либо маленькая победоносная война, либо всенародный праздник. Поскольку воевать на тридцать восьмом парсеке практически не с кем, капитан заключил, что праздника не избежать.

Раскрыв "Настольную книгу массовика-затейника", труд, которому он доверял безоговорочно, Капитан поискал что-нибудь подходящее в условиях пониженной гравитации. Пляски с сожжением чучела Чемберлена пришлось отставить из-за скверных ассоциаций: запах гари не выветрился ещё с прошлогоднего пожара рейхоранжереи. Нехватка львов препятствовала проведению Дня Нерона. Потому Капитан решил остановиться на Празднике Пузыря: оно и радостно, и особых усилий не требует.

Боцман, правда, пискнул, что и с воздухом на Ковчеге не изобильно, до конца пути всем может и не хватить, но причем тут все? Главное, народу будет весело.

Во-первых, подготовка. Людям приятно чувствовать себя при деле: всяк старается урвать что-нибудь себе и близким. Уже радость. Во-вторых, каждый участник подготовки вполне официально получит на свой счет определенное количество дебугов, то есть денег будущего, которые следует получить в судовой кассе через двадцать лет после прибытия Ковчега в пункт назначения. Ну, и в-третьих, люди отвлекутся от всяких глупых мыслей – куда летит Ковчег, откуда, зачем, когда прилетит, и что, собственно, ждет их "там, куда позвала Мечта".

Волевым решением Капитан постановил, что на изготовление Пузыря пойдет двадцать миллиардов кубометров воздуха, левая резервная цистерна воды и все запасы востриковского мыла.

Не обошлось без сомневающихся. Одни, вслед за боцманом, считали, что воздух и без того на исходе, потому тратить его на пузыри есть преступление по отношению к обитателям дешёвых мест. Другим жалко было воду, мол, лучше бы в цистерне карасей развести или карпов, всё ж добавка к столу, последнее время однообразному даже в бизнес-классе.

Лишь востриковского мыла никому жалко не было, поскольку, сделанное по передовой нанотехнологической разработке, протухло оно ещё задолго до старта и оказалось на борту межгалактического Ковчега то ли по невниманию снабженцев, то ли, наоборот, по вниманию. За кусок никто и дебуга ломанного не давал. Даром не брали!

Долго решали, ложиться в дрейф, или надувать Пузырь на ходу. Спидометр давно сломался, компас размагнитился, и никто, собственно, не знал, двигается ли Ковчег вообще. Искусство же вычисления по звездам было признано излишеством и утрачено одновременно с порчей мыла. Решили на всякий случай действий по торможению Ковчега не предпринимать, а надувать Пузырь как есть, что и звучит лучше, и даёт возможность населению проявить врожденную склонность к героизму и самопожертвованию (и, действительно, план по само- и взаимопожертвованию был перевыполнен досрочно).

Вздутие Пузыря проходило под личным контролем Капитана – и пузырь вздулся на славу, пусть вместо запланированных двадцати миллиардов кубометров воздуха ушли все сто. Но это не из-за глупости или казнокрадства, а исключительно вследствие геометрии межгалактического пространства, которая (геометрия то есть) имеет не три измерения, а много больше. Отсюда и объём Пузыря несколько иной.

Никогда прежде ни один Ковчег не обладал таким Пузырём-спутником. Население организованно и самостоятельно любовалось на его громаду, переливающуюся всеми цветами гравитационной радуги. Голоса протестующих стихли (в трюме так и вообще прекратилось всякое шевеление), а для обитателей кают бизнес-класса и правительственных лож были организованы регулярные экскурсии к Пузырю и обратно.

В Пузыре можно было подышать воздухом, очищенным галактическими бризами, и поплавать в каплях, отделившихся от мономолекулярной оболочки Пузыря. Сведущие люди сказывают, что в этих каплях, представляющих собой истинные коацерваты, зарождается новая жизнь.

Или, по крайней мере, новый класс.

Свеча Гоголя^{287}

Обыкновенно литератор девятнадцатого века писал даже не при свечах, а при свече. К чему лишние расходы на вторую-третью свечечку? А вот у меня в светильнике энергосберегающая лампочка на двадцать ватт, что на глазок раз в сто ярче сальной или восковой свечи. Вот первое преимущество современного писателя перед каким-нибудь Гоголем или Достоевским.

Что еще на столе? Чернильница (Гоголь любил покупать чернильницы и всякие принадлежности для письма) вмещала в себя чернил страниц на пятьдесят. Перья же приходилось очинять едва ли не каждодневно. У меня в принтере картридж на три тысячи листов, а клавиатура рассчитана на тридцать тысяч. Или больше. Опять многократное преимущество.

Теперь едем: Гоголь, как и главный герой его Чичиков, передвигался преимущественно в коляске, запряжённой лошадьми. Только Чичиков был хозяин-барин, а Гоголь пользовался либо наёмными экипажами, либо его подвозили из дружеских чувств. В любом случае, чтобы проехать хоть десять вёрст, хоть сто, хоть даже тысячу, в моём распоряжении много больше лошадиных сил, чем у Гоголя.

Одно непонятно: почему при полном превосходстве в энерговооружённости никак не удаётся сравняться в гениальности?

Ладно. Предположим, что в формулу "бытие определяет сознание" гениальность не вписывается – хотя, собственно, почему?

Возьмём рядового чиновника, Акакия Акакиевича Башмачкина, или лучше целый департамент Башмачкиных, начиная от наиглавнейшего чина и кончая ночным сторожем. Ведь тоже ни принтеров, ни трехсотсильных бронированных "Мерседесов", а дело делали – медленно, со скрипом, так ведь и теперь, утверждают знатоки, без подмазки даже скрипу не будет.

И, между прочим, Башмачкин, титулярный советник, и жалования-то получал много меньше, нежели его собрат по департаменту сегодня, для него шинель приобрести было – событие. Шинель, а не домик на Кипре. Но документы готовил точно в срок. Получается, и в рутинной канцелярской работе количество ватт и герц никак не желает переходить в качество.

Возьмём другого литературного героя, пристава следственных дел Порфирия Петровича. Никаких прослушек, скрытой и явной видеосъёмки, генетического анализа, даже бертильонаж ещё не был изобретен. Спрашивай и думай, вот и вся метода. Однако вывел погубителя старушек Родиона Раскольникова на чистую воду, сумел. А сегодня целый следственный комитет России, имеющий в штате сотни и тысячи классных специалистов, вооружённых наиновейшими средствами получения, обработки и хранения информации, никак не может узнать, кому принадлежит не какой-то там обломок ноготка, а целый международный аэропорт Домодедово. Да уж…

А представим строительство. Бульдозеры, экскаваторы, подъёмные краны и множество другой техники прежде недоступной, казалось бы, должны чудеса творить. Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин строил представительские деревни легко, непринуждённо и быстро, поражая красотою выдумки и современников, и потомков.

Посмотрим, чем ответит остров Русский.

Конечно, сомневаться, ворчать и вообще злопыхательствовать просто. Труднее дать объяснение падению коэффициента полезного действия одной ли свечи, одной лошадиной силы, одного терафлопа или одной потемкинской деревни. Возможно, существует естественный закон созидания: чем больше привлекается сил, тем больше их уходит впустую (претендую если не на открытие, то на формулировку).

И на определённом этапе прирост строительных (вычислительных, интеллектуальных, полицейских) мощностей уже не будет давать вообще никакой выгоды, кроме, разумеется, той, что случается в процессе освоения средств. А дальше дополнительно вложенный рубль принесет три рубля убытка. Пять. Сто. Во вселенной с конечными ресурсами рано или поздно (лучше бы пораньше) это подтолкнёт к обратному процессу: повышению коэффициента полезного действия за счёт минимизации привлекаемых мощностей.

Встречи подлинно национальных лидеров будут проходить в шалашах, иглу или юртах, а то и под открытым небом, если погода хорошая. Идеальный автомобиль будет оснащаться двигателем объёмом в 49 кубических сантиметров. Процессор персоналки будет потреблять не ватты, а милливатты электроэнергии. И, наконец, я возьму кредит, да открою под Самарою заводик по выпуску специальных писательских источников света силою в одну канделу. Именно такой свет будит фантазию, гарантирует новизну и предотвращает многословие. Назову изделие скромно: "Свеча Гоголя".

Тут-то литература и вернётся в золотой век.

История попаданца^{288}

Хорошо жить во тьме, когда не видно ни зги. Идешь наощупь и не знаешь, что произойдёт через мгновение: в природную пропасть ли свалишься, в рукотворный колодец имени Эдгара По, или, напротив, упрешься в бетонную стену, которая от всех напастей и оградит. А вдруг в стене найдётся дверь, которая впустит в самые настоящие райские кущи? Или в полунастоящие?

Во всяком случае, во тьме есть место надеждам и фантазиям. Легко оправдать как собственную деятельность, так и – особенно – бездеятельность. Куда дергаться, в пропасть хочется, что ли? Волков будить? Нет, сегодня я ещё полежу на диване, вдруг рай сам ко мне явится. А уж завтра с утра примусь за дело.

Совсем другое – когда объективная реальность залита ярким и беспощадным светом. Всё видно, всё понятно. Ямы, капканы, пустыня, кладбище, просто трупы в самых неожиданных местах, и отовсюду выглядывают страшные твари. Ты их видишь, так ведь и они тебя тоже.

И что делать? Фер-то ке?

Зажмуриться, постараться забыть постигнутое в озарении и твердить, что будущее в собственных руках?

Так-то оно, может быть, и так, но ведь при вспышке света ещё и узнал, каковы они, собственные руки…

Впрочем, озарение, как результат собственного ментального процесса, есть штука слишком жестокая. Да и не любят люди, во всяком случае, в своём большинстве, думать о неприятном. Дай-ка я упрощу ситуацию и попросту переброшу объект исследования в прошлое. Недалёкое. Скажем, в тысяча девятьсот двадцать седьмой год. Затея для современной литературы простая и привычная, эпопеи попаданцев пользуются популярностью и спросом. Итак, человек оказывается в Москве в год празднования десятилетия Революции.

Чем ему заняться? Многое зависит от фантазии и пристрастий автора. Поехать в Германию и там убить фюрера. Никуда не ехать и убить генсека. Никого не убивать, а стать любимым советником дорогого вождя и учителя. Или принести наркому оборонной промышленности (тут, как водится, анахронизм, ошибочка в десять лет) чертежи АК-47 или уж сразу зенитного ракетного комплекса "Беркут" – на этой странице я обыкновенно откладываю книгу, поскольку фантастику люблю, а враньё нет.

Ну не верю, что перемещением в пространстве-времени человек способен коренным образом изменить не мир, мир-то способен, – себя. Если человеку дано стать любимым советником вождя, данного народу богом Ктулху в полузабытом двадцать седьмом, то он здесь и сейчас уже любимый советник вождя. Или кто-то вроде этого. А пивной резонёр или диванный мечтатель (типичные герои романов о попаданцах) и перемещённый в прошлое будет оставаться пивным резонёром или диванным мечтателем.

Ах да, ещё в прошлое (или в колдовской мир, параллельную вселенную и т.п.) частенько попадают офицеры спецназа, как правило, в чине не слишком большом и не слишком маленьком. Капитаны или майоры. Ну, не знаю… Если они в одиночку способны подстрелить лидера нации, то что же сейчас зевают? И потом хорошо, пусть этакий бравый майор всё-таки подстрелит в двадцать седьмом Льва Давидовича, трону пусту не бывать! На него тут же воссядет Николай Иванович, Григорий Евсеевич или (фантазировать, так фантазировать) Иосиф Виссарионович. А майора станут допрашивать в спецкамерах Лубянки, и получится не фантастика вовсе, а мрак и туман.

Нет, человек останется тем, что он есть и таким, каков есть, с известными, понятно, вариациями.

Возможность плагиата? Текст в отрыве от личности не сделает человека великим. Положим, принесет герой в редакцию "Правды" листок со словами "Союз нерушимый республик свободных…" – думаете, сразу и станет автором гимна? Нет, авторами гимнов становятся иначе. Другие таланты требуются, таланты, о которых не говорят, не учат в школе.

А попадает в прошлое молоденький музыкант, выпускник школы, училища или даже консерватории, у которого в голове сотни мелодий "Битлз", "Пинк Флойд", "Ласкового мая", или, если угодно, Альфреда Шнитке. Уж тут-то не будет препятствий?

Тут-то он и пойдёт в непризнанные гении. Будет у него круг поклонников, человека четыре или даже пятьдесят – и только. Покуда длится НЭП, будет музыкант играть в синеме или ресторанах, а потом – спихнут и затопчут. Свой же брат композитор и затопчет: за формализм, вульгаризацию, внеклассовость и несозвучность времени (с последним не поспоришь).

Принести решение теоремы Ферма или гипотезы Пуанкаре? Кому? Кто поймёт? Народный профессор? А хоть и поймёт, то герой к тому времени давно будет в психбольнице.

А часы идут. Кончается время нэпа, грядёт полнолуние социализма, когда строй сменит человеческое лицо (пусть и не самое утонченное) на то, что обыкновенно проступает в полнолуние. Что делать?

Ладно, наш случай целиком на совести автора-фантазёра, вольно ж ему было посылать литературного попаданца в двадцать седьмой год.

Но возьмем попаданца натурального. Родился в семье одесского банковского служащего в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. В девятьсот тринадцатом окончил техническую школу, после чего работал в чертёжном бюро и прочих соответствующих полученной подготовке местах. После революции подался в журналистику и в Москву и, под влиянием естественного течения времени, нечувствительно перенёсся в двадцать седьмой год. Человек умный, глаза открыты, будущее ясно. Обвинять некого, да и некогда. Нужно что-то делать.

Что?

(продолжение пишется)

Попаданец в чистилище^{289}

Сегодня непреложной истиной считается, что душа требует реабилитации не менее, чем тело. Жертвам всякого рода насилия – военного, террористического, криминального, бытового – предписывают пройти курс восстановления душевного равновесия. Или, если ущерб слишком велик, советуют из осколков прежней личности склеить что-нибудь новое, пригодное для жизни. Для большинства эти рекомендации так рекомендациями и остаются: слишком много насилия, слишком мало целителей. А каково было в России двадцатых годов, когда счёт изломанных душ шел на большие миллионы?

Ильф, как и многие другие, решил отряхнуть прах былого и считать, что родился заново. Если умер старый мир, почему бы вместе с ним не умереть Иехиелу-Лейбу Файнзильбергу? "Я знал страх смерти, но молчал, боялся молча и не просил помощи. Я помню себя лежащим в пшенице. Солнце палило в затылок, голову нельзя было повернуть, чтобы не увидеть того, чего так боишься. Мне было очень страшно, я узнал страх смерти, и мне стало страшно жить".

А ведь и в самом деле – страшно. Биографии писателей двадцатого века разительно отличаются от биографий предшественников. Евгений Петров так вспоминает те годы: "Я пережил войну, гражданскую войну, множество переворотов, голод. Я переступал через трупы умерших от голода людей и производил дознания по поводу семнадцати убийств".

Новый человек Ильф решил стать литератором. Вещественное легко сломать, сокрушить, уничтожить, но вдруг слова окажутся более живучими? Или же, напротив, настолько невесомыми, бесплотными, эфемерными, что никто не станет их ломать, сами испарятся?

В "Гудке" он работал сотрудником "четвёртой полосы", как назывался раздел, где помещали письма пролетарских читателей, рабочих корреспондентов. Выбирал пригодный для публикации материал и доводил до кондиции, зачастую переписывая наново. Материалам с мест придавалось большое значение: в "четвёртой полосе" постоянно трудились шестеро. Ильфу за день приходилось обрабатывать несколько десятков писем малограмотных, но уверенных в правоте рабкоров, и так месяцами и годами. Если и не ад для умершего Иехиела-Лейба Файнзильберга, то чистилище наверное.

Чистилище – место во многих отношениях скверное, зато там часто попадаются интереснейшие люди. Через "четвёртую полосу" прошли многие, лучшие из которых, например Юрий Олеша, Михаил Булгаков, допускались в иной круг, становились фельетонистами. Пробовал себя в фельетоне и Ильф.

Стокгольмский синдром появился задолго до тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Проникнуться симпатией к власти, разделить её идеи было способом выживания в постреволюционные годы – и не самым плохим способом. Так или иначе, а Советская власть с гражданской войной покончила, бандитизм усмирила, голод избыла, возродила почти настоящие деньги, а уж в области культуры возрождение двадцатых годов превосходило самые смелые надежды. Возвращаться к прежнему укладу через гражданскую войну желающих не было, а другого пути реставрации капитализма в те времена не видели. Потому шли вперёд, надеясь, что каждый шаг приближает к чему-то хорошему: где-то пустили трамвай, где-то открыли театр, может, и нам (не мне, а именно нам) что-нибудь перепадёт. Нужно служить.

Найти слабое звено новой жизни, указать на него с целью укрепления или замены – вот задача, вот смысл существования советской критической журналистики. "Газета – это не чтенье от скуки; газетой с республики грязь скребёте; газета – наши глаза и руки, помощь ежедневная в ежедневной работе", – слова Маяковского. Впрочем, он выражался ещё яснее: "Я – ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный". Чистилище, истинно говорю, чистилище...

Чуткие собаки предчувствуют природные катаклизмы. Чуткие люди предчувствуют катаклизмы социальные. Но стараются воли чувствам не давать. А всё же – прорывалось. Позднее, да и по другому поводу Евгений Петров напишет: "Это чувство испытывали все люди, с которыми мне приходилось разговаривать. Так, вероятно, чувствует себя человек, попавший в комнату и не подозревающий, что под кроватью, в шкафу и под половицами запрятаны связанные трупы людей. Он разгуливает по комнате, смотрит в окно, садится в кресло, закуривает, принимается насвистывать и никак не может понять, что же такое случилось, почему так сжимается сердце, откуда эта гнетущая, ужасная тоска, тоска, от которой некуда деваться?" Повод другой, но чувство-то отсюда.

Лучший способ избавиться от тоски – работать с удовольствием. Ильф старался, но сиюминутной журналистики, желанной вчера, теперь было мало. Хотелось иного. Впереди ждала метаморфоза. Каким путём шла бы русская история, не встреть Маркс Энгельса? Каким путём шла бы русская литература, не встреть Ильф Петрова?

Можно не гадать, встреча состоялась. Пламенный мотор и крылья нашли друг друга.

Попаданец - рекогносцировка^{290}

"Земную жизнь пройдя до половины…" Если начать отсчёт от семнадцатого года, года революции, то в двадцать седьмом году Ильф прожил именно половину отпущенного срока. Что вокруг, сумрачный лес или райский сад? Чем гадать, лучше взять да и побродить по окрестностям, занося увиденное на белые страницы.

В двадцать седьмом году это ещё разрешалась. Собственное мнение пока не считали государственным преступлением, и даже внутри партии шла если не дискуссия как таковая (хотя наиболее отчаянные или же недальновидные головы что-то восклицали и требовали), то дискуссия о возможности дискуссий. Яйца дозволялось чистить как с острого, так и с тупого конца.

Проводником вместо правильного репортёра Персицкого (фамилия намекала не на Персию, но на порошок, губительный для всяких ненужных насекомых) вдруг стал Остап Бендер, который на жизнь смотрел собственными глазами и не торопился надевать шоры единственно правильного взгляда на действительность.

"Двенадцать стульев" задумывались как роман-фельетон – и в старом смысле, потому, что должен был публиковаться из номера в номер с продолжениями, и в новом, потому что всё несоциалистическое, нереволюционное следовало изображать лишь с целью бичевания и высмеивания. Старый мир трактовали как мир умирающий, и проникнуть в него можно было лишь через смерть. В романе тема смерти поднимается буквально в первом предложении. На ней, смерти, основана завязка: кончина мадам Петуховой служит ключом, открывающим тайную дверь.

Стандартное, привычное отношение к героям романа порой мешает видеть суть. Тот же Воробьянинов, кто он – эгоист, мелкий, недалёкий человек? Но ведь как-то Ипполит Матвеевич сумел спастись в годы революции, пройти чистки, устроиться на казённую службу. Да и тёщу не бросил на произвол судьбы, увёз с собой. А что промотал собственное состояние и приданое жены – это, скорее, ему в плюс. Всё лучше, чем отдать врагу – ведь советская власть враждебна бывшему помещику-миллионеру безусловно.

Или отец Фёдор – помимо семинарского образования у него ещё три года юрфака университета. В новой жизни, правда, что юриспруденция, что церковь – институты лишние, так ведь Фёдор Иванович не плачет. То мыла наварит пуды, то кроликов разведёт преизобильно, то домашние обеды организует – производитель! И бриллианты ему нужны не для гулянки, а для строительства свечного завода. Они и сегодня не лишние в хозяйстве, свечи, а уж в двадцатых годах…

Умирающий мир плох лишь потому, что умирает. В иной ситуации любой персонаж мог бы если не преуспевать, чтобы всем было хорошо – так не бывает, - но жить спокойно. Собственно, они и в романе живут спокойно. О том, что их время на исходе, знают только авторы. Не зря авторской волею приезжает в Москву Безенчук с запасом гробов: этот эпизод был опубликован в "Тридцати днях" перед открытием процесса по Шахтинскому делу, шедшему в мае-июне двадцать восьмого года в Колонном зале Дома Союзов и закончившемуся одиннадцатью смертными приговорами (расстреляли, впрочем, лишь пятерых). Вспомним, как завершается вторая часть романа: "Безенчук всё ещё ошалело стоял над своими гробами. В наступившей темноте его глаза горели жёлтым неугасимым огнём".

Потом этот жёлтый огонь видели в глазах совсем другого человека, но это потом. В романе старый мир суетится, мечется и даже устремляется вслед за Европой. Так курица, которой мгновение назад отрубили голову, бегает по двору в поисках то ли спасения, то ли утраченного счастья.

Другое дело – новый мир. Он занят делом. Новый мир построил, наконец, две трамвайные линии, которые инженер Треухов проектировал перед войной (из дневника Булгакова от 21 июля 1924 года: "Приехали из Самары И(льф) и Ю(рий) О(леша). В Самаре два трамвая. На одном надпись "Площадь Революции – тюрьма", на другом – "Площадь Советская – тюрьма". Что-то в этом роде. Словом, все дороги ведут в Рим!").

Новый мир издает ежедневную газету "Станок". Новый мир проводит внутренний заём (транспарант "Сеятель", выполненный Остапом Бендером, должен был ассоциироваться с настоящим золотым чеканным червонцем двадцать третьего года), новый мир штрафует мадам Грицацуеву на пятнадцать рублей "за то, что не вывесила на видном месте прейскурант цен на мыло, перец, синьку и прочие мелочные товары". И второстепенный, но любопытный атрибут нового мира: хочет человек сказать что-то своё, а получается речь о международном положении. Заклятие, что ли?

А если заклятие, то вдруг морок, навь, потусторонщина заключены не в старом мире, а в новом? Найти истину не удаётся. Оба конкурента, Ипполит Матвеевич и Фёдор Иванович, сходят с ума. Роман завершается тем же, чем и начался – смертью.

Мир покидает Остап Бендер.

Так, во всяком случае, казалось в двадцать восьмом году.

В июле была завершена журнальная публикация. Вслед за ней сразу же роман вышел отдельной книгой в издательстве "Земля и Фабрика".

В октябре Ильфа увольняют из редакции "Гудка" с формулировкой "в связи с сокращением штатов".

На берегу Стикса^{291}

После непродолжительной паузы роман Ильфа и Петрова признали правильным и нужным. В двадцать девятом году он переиздаётся в Москве, его публикуют в Париже. Нужно писать второй роман. К августу двадцать девятого года первая часть написана практически набело. Но затем Ильф берет паузу.

"Было у меня на книжке восемьсот рублей, и был чудный соавтор. Я одолжил ему мои восемьсот рублей на покупку фотоаппарата. И что же? Нет у меня больше ни денег, ни соавтора... Он только и делает, что снимает, проявляет и печатает. Печатает, проявляет и снимает..." – вспоминал Петров.

Что ж, уходящую натуру можно удержать и так, с помощью оптики и химии. Но важнее было распознать натуру народившуюся. С давних пор по сей день нет-нет а и заходят разговоры о том, что стеклянный глаз порой видит то, что глазу живому недоступно.

Или просто требовалось – подумать. В результате и уже написанное переделывается, и новое проявляется на бумаге иначе, чем виделось из двадцать девятого или двадцать восьмого года. Если первый роман преимущественно о мире уходящем, то во втором новый мир, советский мир доминирует безусловно. Собственно, это видно даже из интриги: если бриллианты мадам Петуховой пришли из прежней, дореволюционной эпохи, то миллионы Корейки – самые что ни на есть советские.

Новый мир радует слабо. Повсюду переизбыток дурных заклинаний. "Вырыли большой котлован и ведут в нём общественную работу" (здесь Ильф перекликается с Платоновым). Непостижимый "Геркулес" работает сам в себе, занимаясь исключительно перепиской с "друзьями". Творческая интеллигенция прислуживает чиновникам, тем и кормится. На киностудии суетятся, а фильмов не снимают. Фантомная контора Остапа превращается в чудище обло, стозевно и лаяй: "Через всё здание тянулась широкая вывеска: ГОСОБЪЕДИНЕНИЕ РОГА И КОПЫТА. Во всех окнах были видны пишущие машинки и портреты государственных деятелей". Государственные деятели в одном ряду с рогами и копытами – куда уж яснее.

Люди нового мира удивительны. Лучшие из лучших едут в спецпоезде на открытие Восточной Магистрали. Литераторский вагон вобрал передовых писателей. Среди них Остап не выглядит ущербным, напротив, он – автор "Торжественного Комплекта", незаменимого пособия для написания высокохудожественных произведений, моментально приобретённого за двадцать пять рублей соседом по вагону. Хороши сливки отечественной словесности!

Роман пронизан символами – иногда смешными, пародийными, чаще серьёзными, порой трагическими. Распознаются они не сразу, а некоторые и по сей день остаются скрытыми. Паниковский до революции был слепым. Был. Стало быть, после революции прозрел! Штанов нет. Пиво только членам профсоюза.

Но ведь изображены и светлые стороны социализма, например автоколонна, потеснившая на обочину авантюристов в машине-развалюшке: "Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключений остался только бензиновый хвост. И долго ещё сидели они в траве, чихая и отряхиваясь".

Всё так, всё так. Только ведь это были "Паккарды", "Фиаты" и один "Студебеккер", представляющие и олицетворяющие капиталистический запад, но никак не социалистическую державу. Ну а Восточная Магистраль? Она-то целиком заслуга мира социализма? Но ведь и это – символ: дорога, ведущая в пустыню. В никуда. Огромный труд, энтузиазм – и ради чего? Оказаться среди барханов, откуда ни уехать, ни улететь?

Само деление мира надвое можно понимать по-разному. "Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами… В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далёк от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно - как нибудь прожить, не испытывая чувства голода".

Так ли уж однозначно авторы на стороне "большого" мира? Строка "стремление облагодетельствовать человечество" чётко ассоциируется с дорогой в ад. Голод же… Ильф признавался в частном письме: "Я знал голод. Очень унизительный – мне всегда хотелось есть. Мне всегда очень хотелось кушать. И я ел хлеб, утыканный соломой, и отчаянно хотел ещё. Но я притворялся, что мне хорошо, что я сыт..."

А Большой Голод ждал впереди.

Основной же символ романа – его герой. Остап Бендер.

Он ведь умер в двадцать восьмом, Остап Бендер, только никак не может перебраться через Стикс и попасть в царство былого. Харон бесплатно переправлять не любит, ему нужны оболы. Вот Бендеру и приходится добывать презренный металл, и чем больше, тем лучше. Для надёжности. Балаганову Остап говорит, что деньги нужны для Рио-де-Жанейро, где все поголовно в белых штанах (юмористический вариант белых саванов?). Но Балаганову в Рио соваться не след, Балаганов человек живой.

Позднее тому же Шуре Бендер доверяет вторую часть тайны: "Нет никакого Рио-де-Жанейро, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. Заграница – это миф о загробной жизни. Кто туда попадает, тот не возвращается".

Получив миллион, Остап стремительно теряет связь с советским миром. Ему нет в нём места, порой и буквально: он не может остановиться в гостинице или купить дом. Бендера покидают бодрость и уверенность. Его душит атмосферный столб (на ум приходит гоголевское: "Страшную муку, видно, терпел он. "Душно мне! душно!" - простонал он диким, не человечьим голосом").

Первоначально роман заканчивался свадьбою Остапа и Зоси после того, как Бендер отдаёт неправедные деньги государству. Но подобный счастливый финал был бы враньём. Его отзывают (роман был уже у переводчика), Зося выходит замуж за секретаря изоколлектива железнодорожных художников, а Остап продолжает путь к иному миру. Он пробирается к берегам Стикса и готов полностью и окончательно стать невозвращенцем.

Но Харон его обманул. Деньги взял и вытолкал взашей. В романе Остапа грабит румынский пограничный патруль, но были ли в тридцатом году у румын пограничные патрули? Или Остапа пощипали наши орлы, превратившиеся в румын из понятных соображений? Впрочем, принципиального значения это не имеет. Принципиально другое: Бендеру в ином мире делать нечего, заглядываться на чужой берег не след.

"Тому не нужно далеко ходить, у кого чорт за плечами, – произнёс равнодушно Пацюк".

Статистика эпохи^{292}

Отсюда, из двадцать первого века, кажется, что Ильф и Петров доказали: да, "легко и сладостно говорить правду в лицо королю". Пусть и с оговорками: писать так, как писали они, не только нелегко, но недостижимо – не о стиле, понятно, речь. Да и чтобы очень уж сладостно – опять вряд ли. Однако в главном верно: говорить правду в лицо можно. И, что не менее важно, можно не лгать.

Во всяком случае, участвовать в написании коллективного панегирика "Беломорско-Балтийский канал имени Сталина" они не согласились, хотя на открытии сооружения побывали среди ста двадцати отобранных писателей. Не согласились – и ничего плохого с ними не случилось. Наоборот, после путешествия по северному каналу их командировали в другую сторону – Стамбул, Афины, Рим, Париж... И уж совершенно, казалось бы, невозможное для советского литератора тех времён большое путешествие по Соединённым Штатам Северной Америки им тоже удалось осуществить. Никаких серьёзных неудобств, гонений и притеснений они не испытывали. Литературная критика не в счёт, это дело семейное.

После выхода "Золотого телёнка" Ильф и Петров вошли в особый круг - круг постоянных авторов наиглавнейшей газеты страны, той, с чтения которой начинал день Сталин. С благословения власти (без оного просто быть не могло) их переиздавали в Советском Союзе, публиковали за границей, при жизни авторов на пятнадцати языках. В тридцать третьем году появилась польско-чешская экранизация "Двенадцати стульев", в тридцать восьмом – немецкая. "Цирк" с Любовью Орловой, снятый Александровым по сценарию Ильфа и Петрова в тридцать шестом году, завоевал публику. Решался и больной жилищный вопрос: комната, затем квартира, затем хорошая квартира появились у каждого из соавторов.

Несмотря на лояльность к власти, или, напротив, благодаря ей, Ильф и Петров жили достойно. В псовых охотах не участвовали ни выжлецами, ни выжлятниками. Ильф так и вообще заслужил право молчать на общественных собраниях.

Что ещё нужно для полного счастья?

Для полного счастья был нужен новый роман. Петров исподволь подталкивал Ильфа: мол, пора бы (кстати, Ильф и Петров всю жизнь оставались на "вы"). Но Ильф на роман не соглашался. Фельетон, рассказ, в крайнем случае сценарий – пожалуйста. А романа не будет. Хватит. Прииск иссяк.

"Одноэтажную Америку" они писали наполовину врозь, каждый свои главы. Журнальная публикация в тридцать шестом. Отдельным изданием "Америка..." вышла в России и в САСШ на следующий год. Но Ильф эти издания не увидел. Ильф ушёл в апреле тридцать седьмого. Последние месяцы он переносил на бумагу с помощью привезённой из Америки пишмашинки то, что позднее опубликуют вместе с остальными текстами из "Записных книжек". Но разница между записями двадцатых годов и последними страницами заметна сразу: среди камней для будущей стройки всё чаще попадаются камни для будущих надгробий.

"Живут в беспамятстве".

"Человек из свечного сала".

"Города гибнут, миллионы людей исчезают, а бумажка остаётся".

"Ветер, ветер, куда деваться!"

"Жить на такой планете – только терять время".

Прорабатывать Ильфа и Петрова стали лишь в сорок девятом году, объявив очередное переиздание вредным. Прорабатывали в назидание другим, чтобы не думали, что писать вольно доступно всякому. Самим авторам любые проработки давно были не страшны. Впрочем, издатели отделались выговорами, родных и близких оргвыводы миновали.

Заманчиво предположить, будто Ильф и Петров были тайными советниками вождя, его прямым зеркалом, нерозовыми очками, Контролем. Но это лишь гипотеза, поскольку достоверных свидетельств тому нет. Впрочем, имеется отчёт Ильфа и Петрова от двадцать шестого февраля тысяча девятьсот тридцать шестого года о поездке в Америку, написанный непосредственно для товарища Сталина, отчёт прямой и честный. В нём, помимо прочего, Ильф и Петров предложили посылать ответственных партийцев в Америку, посмотреть и поучиться.

Вождь последовал рекомендации, но в духе "Золотого телёнка", где Остап объявил равнозначность Америки и потустороннего мира. Наладил для крупных, и не только крупных партийцев паром через реку Стикс. (Юмор товарища Сталина – область малоизученная, но чрезвычайно интересная. Вроде Лемурии.)

Из братьев Файнзильбергов Ильф умер первым. Брат Михаил (Мойше) умер в сорок втором в хлебном городе Ташкенте. Другой брат, Срул, эмигрировавший во Францию и взявший псевдоним Сандро Фазини, погиб в те же годы в Освенциме. Лишь младший брат Беньямин дожил до преклонных лет. Один из четверых. Статистика эпохи.

Дело о хрупком экране^{293}

Жена сказала, что готова читать с электронного устройства. Смотрела-смотрела, как я пользуюсь таковым – и созрела.

Ладно. Пойду куплю что-нибудь. Нужно только решить, что именно. У меня – "покетбук", модель триста один с плюсом. Но, поди, появилось что-нибудь поновее, решил я. И стал смотреть предложения воронежских компьютерных магазинов.

Действительно, появилось: мне предлагали "покетбук" модели шестьсот два. Удвоение номера наталкивало на мысль о головокружительном прогрессе. Увы, продавались новые "покетбуки" без переплёта (обложки), а переплёт – атрибут обязательный. Иначе получится, что у меня читалка – почти книга, а у жены – экранчик в чехле, и только. Нехорошо. И отдельно обложек-переплётов в Воронеже я не нашёл, а искать за его пределами и не хотел. На дворе две тысячи одиннадцатый год, а не тысяча девятьсот восемьдесят седьмой, товарного голода быть не должно, по частям собирать вещь не желаю. Извольте соответствовать миру потребления.

Ищу дальше. Ага, вот предлагается электронная книга G-mini MagicBook M6P, с новым экранчиком pearl, обещающим прирост контрастности. И в комплекте с переплётом. Брать? Зашёл на сайт производителя. Почитал руководство и удивился. А как не удивиться такому совету: "Если устройство для чтения электронных книг начало работать слишком медленно либо в процессе работы перестало реагировать на нажатие всех кнопок, необходимо произвести аварийную перезагрузку. Для этого откройте отсек аккумулятора и карты памяти и отсоедините аккумулятор".

В две тысячи одиннадцатом году перезагружать повседневное устройство отсоединением аккумулятора? Нет, такой хоккей жене не нужен. Будет меня припрягать, я буду досадовать, да и вообще…

На всякий случай почитал ещё. Рекомендуют тут же перепрошить книгу, поскольку заводское ПО несовершенное, но предупреждают: дело это очень ответственное. Файл перепрошивки (разумеется, от производителя) необходимо разместить не в памяти волшебной книги, а на дополнительной карте памяти, которую нужно сначала купить. Если же пренебречь указанием, то… Нет, передам слово производителю: "Не пытайтесь произвести перепрошивку, используя внутреннюю память книги! В случае перепрошивки из внутренней памяти вы получите неработоспособную книгу, без возможности восстановления".

Ну-ну. Спасибо. Двадцать первый век, говорите? Спасение потребителей – дело рук самих потребителей? Сейчас, прибегу, куплю, только деньги из банкомата достану.

Продолжил поиски и натолкнулся на привычный мне "покетбук" триста один плюс. Жив курилка! Только подешевел на четыре тысячи (я брал за одиннадцать с плюсом, кажется). От добра добра не ищут, возьму-ка его!

Но стал читать отзывы и расстроился. Оказывается, у этой книжки очень хрупкий экран. Чуть что – и покрывается трещинами. Ремонт же из-за стоимости нецелесообразен: проще да и дешевле купить читалку другой фирмы. А я живу в неведении, таскаю с собой, читаю везде. По краю хожу. Как лунатик. Хотя наличие стеклянного экрана меня тоже нервирует: неужели в две тысячи одиннадцатом году нельзя придумать что-нибудь эластично-пластиковое? Видел же не так давно уверения: мол, уже завтра можно будет и скатать экран в трубочку, и раскатать.

Раскатал…

Особенно вдохновляли рассказы пользователей, что экраны "покетбуков" бились и трещали на ровном месте, в покое. Утром книга жива и здорова, но пришёл с работы, взял со стола – а экран пересекает трещина. Пуще того, люди шли на новые траты, ремонтировали "покетбук", а через неделю опять пришёл с работы – а экран с трещиной.

Как ни странно, эти случаи – повторного хруста экранов – меня успокоили. Дело, понял я, не в стекле. Человеческий фактор, сиречь диверсия. Если у кого-то случилось подобное – оставил книгу здоровой, нашёл больной или убитой – присмотритесь к окружающим. Такие бездны откроются, такой жутью из этих бездн потянет...

Положим, это я драматизирую. Скажу проще: книгу могли убить из ревности. Или из вредности. Или из зависти. Или случайно, а признаться страшно. Муж, жена, тёща, зять, ребёнок. Муж читать не любит, а любит покушать, а жена борща не варит, котлет не жарит, а всё читает, читает, читает… Или муж не деньги зарабатывает, не с ребёнком занимается, не жену в кино водит, а читает, читает, читает…

Вот и трескается ни с того ни с сего стекло.

Раскрыв дело о хрупком экране, я повеселел и – через банкомат – пошёл в компьютерный салон. Однако купил читалку другого производителя. На всякий случай. Деньги-то трудовые. Вещица симпатичная, лёгкая, изящная. Дамская. Жена довольна. Придёт с работы и читает, читает, читает…

Могущественный дух^{294}

Дом, в котором я живу, не слишком большой и не слишком маленький. На сто квартир или около того. Построенный в пятидесятые, он знал лучшие времена, но надеется, что они, те времена, ещё вернутся. В старом фильме "Старик Хоттабыч" главный герой, пионер Волька Костыльков, жил в доме, очень похожем на мой. Как снаружи, так и изнутри. Только тот дом стоит в Санкт-Петербурге, на улице Савушкина, под номером двадцать восемь (хотя по сюжету Волька – москвич), а я живу в Воронеже.

И ещё у Вольки был волшебник Хоттабыч, а у меня волшебника нет. Зато у меня есть собака Афочка, с которой я гуляю или сижу на скамейке, читая да хоть того же "Хоттабыча". Литератор, он читает что хочет – сказки, школьные повести, "Муху-цокотуху", и никто ему не скажет, что в детство впадает или дурака валяет. Вдруг он хочет что-нибудь детское сочинить и потому изучает тонкости процесса?

Вот так я давеча под присмотром Афочки утром, часов в шесть, читаю биографию Анны Иоанновны, и тут подходит ко мне гражданин, словесный портрет которого опущу. Афочка спокойна, значит, и я могу не тревожиться.

– Где тут бутылку водки можно достать? – спрашивает гражданин.

– Гастроном напротив, – отвечаю.

– Нет, дешёвой.

– Не знаю.

Гражданин посмотрел на меня с сомнением, но больше ничего не сказал. Развернулся и ушёл. В этот дом я переехал десять лет назад и к подобным вопросам привык. Поначалу тревожился: неужели, думал, у меня вид такой – знатока дешёвой водки? Потом догадался: где-то рядом торгуют палёнкой. Кто знает точный адрес, идёт прямо, а кто не знает, ищет дорогу. Спрашивает. В том числе и у меня.

Кстати, местные жители водку, понятно, употребляют. Порой прямо во дворе. Но – магазинную. Если загорится – снаряжают человека в гастроном, благо он и в самом деле недалеко. Три минуты бойким шагом. То ли, как и я, не знают, кто именно в доме или по соседству торгует без патента, то ли, наоборот, знают. Ещё вариант – никто ею здесь и не торгует, а спрашивают под видом страждущих борцы с экономической преступностью. Вдруг да и раскроют подпольный заводик.

Действительно, готовность рискнуть здоровьем, а возможно, и жизнью ради экономии двадцати-тридцати, пусть даже пятидесяти рублей, должна поражать. Но не поражает. Хотя знаешь доподлинно, насколько часто люди травятся суррогатным алкоголем. Когда подобное случается в Турции, о жертвах говорят и пишут. Но в любую неделю в любой из наших губерний число пострадавших от поддельной водки больше, чем за всю историю российско-турецкого туризма. И ничего. Привыкли. И потом: а вдруг у страждущего просто нет ста рублей на магазинную водку? Ста рублей нет, а потребность выпить есть.

Бедность въелась в наши гены, вернее, она направляла естественный отбор. Как неохотно мы расстаёмся с хламом, забивая балконы и кладовки вещами, которыми не будем пользоваться никогда, – старыми деревянными лыжами, плёночными фотоаппаратами, пишущими машинками, кинескопными мониторами. У меня даже обувная коробка трёхдюймовых дискет лежит. Экономим не столько из страсти к процессу экономии, сколько вынужденно.

Нет у казённого предприятия или казённого работника ("требуется нейрохирург, компетентность, знание специфики многопрофильного стационара, оклад 7.200 рублей", объявление от второго августа сего года) средств на покупку подлинных фирменных продуктов. Казённый работник и рад бы смотреть не пережатую авишку, а полноценный блюрэй, пользоваться новым фирменным картриджем, а не в двадцатый раз перезаправленным, питаться мясом, а не как бы колбасой "губернская", и так далее. А нет средств.

Выбор простой: либо пользоваться суррогатами, либо не пользоваться ничем никогда. Жить плохо, уродливо, нездорово либо не жить вовсе. Активные люди, понятно, выбирают третье – переселяются в города и страны, более подходящие для самореализации. И размножаются там, а не здесь.

Запущен процесс обеднения урана. Цепная реакция. С января по июнь в Воронежской области умерло 19 113 человек, родилось 10 982. Школьная задача про бассейн с двумя трубами успокаивает: такими темпами народа хватит ещё надолго. Лет на пятнадцать. Но в школе учат арифметике, а реальность отображает даже не высшая математика. Скорее, магия. Найти бы кувшин с добрым Хоттабычем!

Кстати, пионер Волька, узнав, что Хоттабыч – джинн, спрашивал, не является ли он спиртным напитком.

"Не напиток я, а могущественный и неустрашимый дух, и нет в мире такого волшебства, которое было бы мне не по силам, и зовут меня, как я уже имел счастье довести до твоего много- и высокочтимого сведения, Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, или, по-вашему, Гассан Абдуррахман Хоттабович. Назови моё имя первому попавшемуся ифриту, или джинну, что одно и то же, и ты увидишь, – хвастливо продолжал старичок, – как он задрожит мелкой дрожью и слюна в его рту пересохнет от страха".

Иногда я представляю, будто граждане, что изредка спрашивают о бутылке, на самом деле ищут "могущественный и неустрашимый дух", а вовсе не дешёвое пойло.

С точки зрения Практики Суверенной Стабильности пусть уж лучше пьют. Неустрашимый дух – штука непредсказуемая. Ифрит и джинн дрожать не хотят.

Гуманитарная помощь^{295}

Вчера зашла давняя, времён развитого социализма, знакомая. Времени на воспоминания тратить не стала, а сразу приступила к делу. Дочь её, студентка теперь четвёртого курса одной из воронежских академий (институтов больше нет, только университеты и академии), разочаровалась в специальности. Обучение она завершит, не дура, но работать по профилю не собирается. А хоть бы и собиралась, всё равно спрос на специальность мизерный.

И решила дочка стать кем-нибудь ещё. Например, копирайтером. Писать рекламные тексты. Погоди, не перебивай. Что всякому делу учиться нужно, знаю и без тебя. Она и будет учиться. В процессе работы. А пока походила по интернету и поняла, что уже сейчас способна на многое. Зарегистрировалась на одной из бирж копирайтеров. Но начинающему получить приличный заказ маловероятно. Однако можно повысить шансы – пройти квалификационные тесты. Если результат будет удачным, то присвоят ту или иную степень мастерства. Может быть, высокую. Нет, не перебивай. Что тебе стоит накатать страничку? А у ребёнка от этого, быть может, судьба зависит.

Я было стал говорить, что копирайтинг есть совершенно специфическая область, что до всего следует доходить своим умом, что я нездоров, но она срезала, сказав, что я просто боюсь провалиться.

Да, боюсь. Хороший шахматист может оказаться никудышным шашистом. Но признаться не посмел. Ловля на "слабо" есть простой, но действенный приём. Только и спросил, о чём писать-то, и тут же получил задание:

"Как выбрать охотничий фонарь? Необходимо написать статью на заданную тему (в статье описать виды охотничьих фонарей, цены, самые популярные фирмы-производители и т.д.). Объём готовой работы – не менее 2800 символов".

Я не стал ссылаться на полное незнание темы. И гуглить весь вечер не хотел тоже. Просто сел и написал.

Цена выбора. По мнению авторитетного журнала "Нимрод", из ста охотников на вампиров сорок расстаются с жизнью по вине неправильно выбранного фонаря. Даже в обычном лесу фонарь может и спасти, и погубить. На территории Чёрной Земли его значение возрастает многажды. Поэтому следует подойти к приобретению охотничьего фонаря ответственно: не фонарь выбираешь – судьбу!

Самый распространённый среди любителей фонарь "Франкенштейн" соблазняет ценой. Действительно, за сорок-пятьдесят серебряных леммов ты становишься обладателем "мощного и компактного устройства класса "Ван Хельсинг" – во всяком случае, так утверждает фирма-производитель, евразийский концерн "Пятнистый Дракон". Заявленная мощность лучевого потока, семьдесят пять тысяч люмен, безусловно, вполне достаточна для охоты на Малых Вампиресс.

Однако "Франки" небезупречен: во-первых, при заявленном сроке службы в триста шестьдесят шесть дней треть фонарей выходит из строя в первые две недели работы. Разумеется, фирма по гарантии обменяет изделие на новое – но для этого, как минимум, нужно остаться в живых. Во-вторых, фонарь "Франкенштейн" при номинальной мощности издаёт шум в девяносто пять децибел, а при использовании в турборежиме шум возрастает втрое. Всё это не позволяет рекомендовать "Франкенштейна" членам нашего клуба.

Второй фонарь, "У-Пи 4", Гваздёвского экспериментального завода им. Кагановича – единственный фонарь российского производства, имеющий Межпланетный Сертификат Качества. Неплохая живучесть "Упыреборца" (так среди охотников расшифровывается аббревиатура "У-Пи 4"), высокие значения светового потока как в видимом, так и в ультрафиолетовом диапазоне (восемьдесят тысяч люмен и сто тысяч люмен соответственно) выглядят весьма привлекательно. Привлекательна и пожизненная гарантия на изделие. Смущает относительная дороговизна "У-Пи 4" (от тысячи серебряных леммов) и вес - двадцать семь килограммов без дополнительного аккумулятора.

Больше всего экспертам нашего клуба понравился фонарь, ставший "золотым стандартом" Чёрной Земли, – "Вий XXI", поставляемый на Землю марсианской колонией "Пятый Рейх".

Поражает компактность изделия: размеры и масса "Вия" допускают использование его в качестве подствольного фонаря. Исключительная надёжность: краш-тесты показали стопроцентную выживаемость "Вия" при падении на бетонную плиту с высоты пятнадцати метров. Ёмкости встроенных аккумуляторов хватает на весь Сезон Охоты. Несмотря на стоимость – пять тысяч серебряных леммов, – "Вий XXI" пользуется необыкновенным спросом. Очередь на его приобретение пятизначная, что, с учётом существующих объёмов поставок, исключает возможность получения (только по предоплате!) фонаря прежде Великого Полнолуния.

Однако в распоряжении истинных любителей и профессионалов есть вторичный рынок, доступный и для членов нашего клуба. К предсезонному аукциону, который состоится первого сентября, допускаются лица, не имеющие задолженности и уплатившие взносы за две тысячи одиннадцатый год полностью. Каталог аукциона можно приобрести у бессменного секретаря нашего клуба Степана Царёва (Бангор, штат Мэн).

Не перечитывая, отдал файл. Потом сочинил бонус:

"Идёшь на льва без фонаря? Зря!"

Теперь сижу и дрожу. Не хочется срамиться. Но кому интересны мои желания?

Оружие: тихий фактор^{296}

Ядерное оружие – штука серьёзная. Не заметить нельзя. На Хиросиму сбросили бомбу в двадцать килотонн, и с тех пор всё прогрессивное человечество в память о погибших шестого августа бьёт в набат. А вот в день годовщины Нанкинской резни, тринадцатого декабря, прогрессивное человечество спокойно, хотя убито в Нанкине много больше народу, нежели в Хиросиме и Нагасаки вместе взятых. Может, народы разные? Или причина спокойствия в том, что японцы действовали традиционными способами, преимущественно штыками и саблями, а ядерная бомба громкая?

Так или иначе, но атомными и водородными взрывами я напуган с детства. Плакаты гражданской обороны с ядерными грибами и дымящимися руинами, виденные мной в октябрятском возрасте, до сих пор стоят перед глазами. Травмировали неокрепшую психику раз и навсегда.

Да никто нас и не успокаивал; напротив, добавляли страха. Пионерам крутили на шестнадцатимиллиметровом проекторе легендарные кадры испытания атомной бомбы. Комсомольцем, классе в девятом, я на уроках начальной военной подготовки заучивал поражающие факторы ядерного оружия: ударная волна, световое излучение, проникающая радиация, электромагнитный импульс, радиоактивное заражение местности. Студентом готовился лечить уцелевших после взрыва.

И был согласен на всё: носить обувь фабрики "Работница" (не в моде дело, а в конструкции), питаться колбасой "Эстонская" (в Таллине такой колбасы не знали), терпеть бормашину (никакого обезболивания), выходить на субботники, а порой и воскресники (сентябрь и октябрь – еженедельные, в близлежащих колхозах убирали урожай), сдавать нормы ГТО (бегал и прыгал я сносно, стрелял даже отлично, а вот плавал скверно), время от времени отчислять от своей зарплаты (на руки девяносто восемь рублей, а с других брали ещё и за бездетность) однодневные заработки в "Фонд мира" – лишь бы не было войны.

И её не было. Поражающие факторы ядерного оружия оставались теорией. Так я тогда думал. А на самом деле…

А на самом деле всё было иначе. Совершенно по Эдгару По. В "Похищенном письме" ("The Purloined Letter") письмо прячут на виду, и оно становится невидимым. То же и с основным поражающим фактором ядерного оружия: этот фактор на виду, он действует постоянно, последствия действия ощущает каждый человек. Ощущает – но не осознаёт.

Оружие применяют не только ради убийства. Более того, убийство зачастую есть побочное и даже вредное действие оружия. Особенно стратегического. Стратегическое оружие должно подрывать мощь противника. Истощать его. Обескровливать. И с этой задачей атомные и водородные бомбы справлялись и справляются отлично.

Стоимость одного только контроля технического состояния ядерного арсенала такова, что он, контроль, становится тяжёлым бременем для бюджета Соединённых Штатов Америки. Российский бюджет контроль тоже не укрепляет.

А во сколько обошлось, обходится и будет обходиться ядерное оружие в целом – от добычи урановой руды до демонтажа ядерных устройств, от содержания солдата-срочника до создания нового средства доставки? Какой прямой и опосредованный ущерб от ядерной гонки понесла экономика Советского Союза и несёт экономика России?

Не знаю. И гадать не хочу, поскольку государственная тайна. Любая названная сумма может рассматриваться как её, тайны, разглашение, и поди, докажи, что писал наобум. Но думаю – только думаю! – что сумма очень большая. Грандиозная. Сочи и Мундиаль по сравнению с ней – пустяки.

Полагаю, что стране без ядерного оружия сегодня нельзя. Россия не Швейцария и даже не Португалия (если догнать Португалию обещали, то о Швейцарии никто и не заикается). Договоры по сокращения наступательных вооружений приоткрыли завесу секретности. После всех сокращений в две тысячи первом году Россия имела более пяти тысяч стратегических ядерных зарядов.

Возьмите карту и попробуйте найти пять тысяч целей для ядерных бомб на территории любого вероятного противника. Для устрашения агрессора достаточно дюжины мегатонных зарядов. Для ликвидации агрессии под корень – сотня, с учетом гнутия ствола – две. Но тысячи? А до СНВ – десятки тысяч? Однако должен принять на веру, что да, нужны были именно десятки тысяч зарядов. Поскольку именно при таком количестве боеголовок наиболее эффективно проявляется главный поражающий фактор ядерного оружия, имя которому – экономическое истощение.

Всё вышеизложенное не новость, но необходимая прелюдия. А теперь новость, вернее, новое предположение. Появление ядерного оружия в Советском Союзе обыкновенно связывают с самоотверженной работой учёных, мудрым руководством партии и, в последнее время, с высокопрофессиональной деятельностью службы внешней разведки. Ну и с мужеством и героизмом советского народа, стойко переносившего тяготы и невзгоды жизни на одной седьмой части света.

Но что если...

Но что если утечка ядерных секретов из Лос-Аламоса, Окриджа, Беркли и прочих "кузниц смерти" спланирована и воплощена в жизнь вовсе не нашими спецслужбами, а чужими? Что если разведанные тайны с самого начала были отравленной наживкой, проглотив которую, мы впустили в собственную страну "тихий фактор" ядерной бомбы - экономическое истощение? Слишком тонко, слишком хитро, слишком рискованно для американцев?

При чём здесь американцы! Америка – такая же мишень "тихого фактора", как и Советский Союз. Ядерное оружие было и остаётся средством борьбы против мирового господства обеих сверхдержав. И Союза Советских Социалистических Республик, и Соединённых Штатов Америки.

(Продолжение пишется.)

Оружие - принцип домино^{297}

Ядерное оружие – державное оружие. В этом его сила, в этом его слабость. Вдруг правители страны не захотят наращивать арсеналы, вдруг они начнут арсеналы сокращать? До тех двухсот зарядов, гарантирующих искоренение агрессии? А иное государство и не станет обзаводиться водородными бомбами, иному государству это просто не по плечу. А иное так и заявит: мол, не ввожу и не произвожу!

Как тут быть? Как начать тихую бомбардировку без бомб?

Зачем начинать, если она длится давным-давно? Веками. Китайский стратег Сунь Цзы (孫子兵法) учил, что идеальная победа достигается без применения военной силы. Он даже книгу написал об этом, и не только об этом, - "Искусство войны". Однако подозреваю, что книга эта есть демоверсия, что многие главы в ней отсутствуют, что наиболее эффективные приёмы и способы стратегического ослабления вероятных и потенциальных и противников Сунь Цзы не обнародовал. Потому что не хотел их, вероятных и потенциальных противников, предупреждать и, следовательно, контрвооружать.

Совершенное стратегическое оружие бьёт не по столицам и промышленным целям. Оно поражает отдельного человека, того самого "маленького человека", трудом которого и создаётся могущество страны. Совершенное стратегическое оружие не проявляет себя взрывами и пожарами. От него не спрятаться, не укрыться в глубинах Навь-Города. Совершенное оружие не осознаётся мишенями как оружие. От него никто и не думает защищаться. Напротив, ему радостно идут навстречу, поскольку несёт оно не смерть и разрушение, а радость и удовольствие.

Игры. Обыкновенные настольные игры, не требующие ни особых затрат, ни материальных вложений. Да вот хоть домино – любимое времяпрепровождение миллионов советских граждан в пятидесятые – семидесятые годы. Во дворах стояли "доминошные" столы, и после работы, а в выходные дни с позднего утра народ "забивал козла", с шутками и прибаутками стуча костяшками по столешнице.

Сколько человекочасов потрачено на домино? Если взять за основу даже минимальную оплату, в какую сумму обошлась эта игра каждому доминошнику отдельно и Советскому Союзу в целом? А ведь в домино играли и весьма квалифицированные граждане, строящие корабли, самолёты или жилые массивы, чей час дорогого стоил. Человеку нужно отдыхать? Непременно, но какой же это отдых – три, пять, восемь часов за столом? И если страшен кризис перепроизводства, то можно прибраться в квартире, во дворе, в городе, в стране. Но нет, мы лучше в домино.

Сегодня трудно представить, но даже на автобазах, складах и на стройках в те самые пятидесятые - семидесятые годы частенько забивали козла, когда обыкновенного, а когда и морского. В рабочее время! Вот она, диверсия, вот он, саботаж!

Кстати, родиной домино считают Китай. Как и родиной карт, в данном случае игральных. Их европеизировали, назначив королём червей Карла Великого, королём пик царя Давида, королём треф Александра Македонского, а королём бубен Юлия Цезаря (порой - султана Салах ад-Дина, в чалме и с ятаганом). И – пошло-поехало.

В карты играли и играют все – от царей и министров до каторжников. Играли и играют на всё – на щелбаны, на миллионы, на первого встречного. Играли и играют всегда – утром, днём, вечером, ночью. Играли и играют везде – в следственных изоляторах, в салонах роскошных яхт, в караулках, в бункерах ПВО. Не удивлюсь, если и на Международной космической станции нет-нет да и перекинутся в картишки. Сядут люди, и какие люди (министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я), и так уморятся, играя, что просто ни на что не похоже.

Чтобы изготовить колоду карт, не нужны высокие технологии, нет никакой зависимости от урановой руды, никаких прений в парламенте. Доступность невероятная, даже в наше время бешеной дороговизны колода карт стоит десять рублей, то есть копейку на царские деньги. Выигрываются и соответственно проигрываются состояния, причём выигрываются иногда, а проигрываются постоянно уже самим характером забавы. Успешность кержаков что в торговле, что в промышленности, что в сельском хозяйстве отчасти объяснялась и тем, что к домино, картам и прочим видам индивидуального стратегического оружия у них имелся иммунитет. Не играли они в карты.

Наконец, мои любимые шахматы. Считается, что родина шахмат – Индия, но подождём немного, глядишь, и отыщется китайский след. Невероятные ментальные силы расходуются на достижение удивительной цели – дать мат деревянной фигурке. Поиск и разработка варианта староиндийской защиты требует таланта, времени и усилий не меньших, чем поиск и разработка новой конструкции полезного прибора или инструмента.

Постоянно раздаются призывы включить шахматы в школьную программу. Этакий шахматный всеобуч. Местами сказка уже стала былью. Нет, я очень уважаю шахматы, отдаю им свой досуг, но досуг не есть цель всеобуча. Из этой затеи явно торчат уши Сунь Цзы. В школе лучше языки учить - английский, немецкий, русский. А то пойдёшь работу искать в какой-нибудь Норвегии - как объясняться станешь, на пешках, что ли?

В двадцатом и двадцать первом веке настольные игры стали электронными, о них можно писать бесконечно, но суть игр та же, что и у домино – вовлечь индивидуума в непродуктивное занятие. Итак, стратегическое оружие, устроенное по принципу домино (не в переносном, а в самом прямом значении), действует на отдельного индивидуума. Оно не уничтожает человеческую жизнь, напротив, оно эту жизнь скрашивает. Оно не уничтожает ресурсы, напротив, оно ресурсы экономит. Но оно уничтожает, и уничтожает невосполнимо – время.

И потому это оружие есть важнейшее и опаснейшее оружие всех времён и народов.

Оружие - выбор цели^{298}

И жизнь провести под ядерным мечом, и сохранить бодрость духа и ясность сознания дано не каждому. Если всё ж человек ощущает себя умным, активным, проницательным оптимистом, не факт, что так оно есть на самом деле.

Десятки тысяч ядерных зарядов, и один из них целит прямо в лоб – это штука посильнее "Фауста" Гёте. А хоть и не прямо, а чуть в сторону, вёрст на пятнадцать-двадцать, тоже хорошего мало. В первом случае исчезнешь незаметно для себя, только что был – только что нет, а во втором придётся терпеть мучения. Час, день, даже неделю или месяц, если загодя спрятался в глубоком погребе с припасёнными на зиму продуктами. Но исход один и тот же. Летальный.

Не устаю повторять: если вам неизвестно ваше конкретное место в конкретном противоядерном убежище, если вы регулярно не проводите учений в этом самом убежище, если у вас нет пропуска, действительного и в случае ядерной войны, значит, вам в убежище места нет. Вам и вашим близким. Не для вас убежища. Вы – расходный материал. Остаётся уповать на мудрость руководства, на разоружение, на авось. Последнее всех надёжнее.

Зонтик противоракетной обороны, публично раскрытый над Москвой и окрестностями в семидесятые годы, никого не заставил возмутиться: мол, а мы, а как же с нами-то будет, опять одной Москве счастье?!

Да, одной Москве. Так повелось со времён Ивана Калиты, чего уж переучиваться. А ещё в душе каждого россиянина есть желание самому перебраться в Москву и уж оттуда, с высоты кремлёвских звёзд, покрикивать: "А ну осади! Понаехали, понимаешь!"

Как бы там ни было, курс на сокращение арсенала ядерного оружия кое-кому (не стану указывать пальцем) внушает опасение: а хватит ли для обеспечения собственной безопасности (экономической тож) пятисот или даже двухсот водородных бомб? Не посбивают ли их чужеземные антиракеты? И вообще, в какую сторону полетят "тополи" и "булавы", если вообще полетят, сумеют оторваться от земли? Попадут ли в мишень?

А неважно. Неважно, собьют ли их системы ПРО, неважно, в какую сторону полетят. Цель – ничто, боезапас – всё. Уже давно оружие стреляет не во врага, а куда-нибудь. Главное – нанести ущерб, а кому, по какой причине, не столь важно. Попал ли снаряд в цель, нет ли, – это должно оставаться тайной и для цели, и для стрелка. Это демонстрирует простой и дешёвый эксперимент: возьмем карту Западной Европы размером со школьную доску. Повесим карту на стену, завяжем испытуемому, например мне, глаза, дадим в руки ведёрко перезрелых помидоров, покрутим меня три-четыре раза, остановим, развернём лицом к карте, и скомандуем: начинай! Я и начну бросать помидоры. Шмяк, шмяк, раз, другой, пятый, сороковой. Ну, хватит. Снимаю повязку с глаз и оцениваю результаты.

Помидорина – это термоядерная боеголовка на три мегатонны. Три в угодили в Италию, четыре в Германию, два в Великобританию, два в Бенилюкс, в Скандинавию парочка, восемь в моря разные, и так далее и тому подобное. Какая Европа выдержит ущерб и не всколыхнётся народным гневом - гневом, направленным не против агрессора (меня с ведёрком помидоров), а против собственного правительства, доведшего агрессора, то есть опять меня, до необходимости применить помидоры? Нет, правительства должны прислушиваться ко мне, угадывать желания и не давать заокеанскому противнику злить и раздражать владельца помидоров.

И зачем мне в таком случае высокая точность? Пуляй во все стороны – вот мой девиз.

Коллективная безопасность гарантируется коллективной ответственностью. Кто бы на меня ни напал, плохо придётся всем. На угрозу с юга я отвечу ударом на все четыре стороны. Пострадают невинные? Так заведено исстари. Все ли были грешниками в Содоме и Гоморре? В Хиросиме и Нагасаки? В школе Беслана? На Дубровке? Сильные об этом не задумываются. Главное – истребить побольше народу, чтобы вдругорядь неповадно было, а в небесах разберут, кто чей.

Никакая противоракетная оборона не поможет. Противоракетная оборона защищает цель, а если цели нет в принципе? Если ракеты падают наобум, спасайся кто может? Не исключаю варианта, когда свои же ракеты ударят по своей же территории, демонстрируя непредсказуемость. Гулять так гулять. И если указание цели необходимо, потому что без неё ракета просто не вернётся на землю, то указание это будет сделано случайным образом в последнюю секунду. Без логики, без квалифицированного обоснования, а лишь по принципу "на кого пошлёт, тому и конец".

Представим очередного суперпредателя, крота, полковника или генерала, докладывающего своим натовским хозяевам список целей: Вашингтон - пять ударов, Нью-Йорк - пять ударов, Берлин – шесть ударов и так далее. Всё ясно, всё понятно, принимаются ответные меры: настраиваются системы ПРО, нацеливаются ракеты на Москву и прочие города. А если крот докладывает, что цели не выбраны и не могут быть выбраны в принципе, на запад полетят, на восток ли – никто не знает, включая Верховного Главнокомандующего?

Тут что делать?

Сокращать боеголовки в обоюдном порядке. Надеяться не на противоракетную оборону, а на статистику. Одна вероятность попасть под удар любой из сорока тысяч боеголовок, другая – просто сорока.

Но никто, нигде и никогда быть спокойным совершенно не сможет. Одни будут применять транквилизаторы, другие водку, а самые крепкие ограничатся словом "Авось".

Автономная связь^{299}

С детства я радио люблю больше телевидения. Тут, конечно, многое зависит от времени, на которое пришлось детство. Телевидение, особенно провинциальное телевидение, в те дремучие годы транслировало две программы, первую и вторую. Всё. Хочешь - "Ленинский университет миллионов" смотри, хочешь - "Сельский чаc". Впрочем, не они правили бал на телеэкране. Куда больше народу собирали "Клуб кинопутешественников", "Очевидное-невероятное", "Поиск", "В мире животных", можно ещё десяток-другой передач назвать.

Но радио… На длинных волнах приёмника "Балтика" тоже было негусто, первая да вторая программы Всесоюзного радио (вторая программа затем превратилась в "Маяк"), зато на средних станции ловились десятками, да всё больше на непонятных языках, Кишинёв – город приграничный. А уж на коротких волнах чего только не услышишь! И если в классе первом-втором я больше старался отыскать третью программу Всесоюзного радио, по которой порой транслировали радиопостановки (с тремя мушкетёрами я познакомился именно на волнах третьей программы), то уже класса с шестого-седьмого всё чаще и чаще прислушивался к сладкоголосым сиренам, финансируемым конгрессом Соединённых Штатов Америки и прочими доброхотами.

Впрочем, сладкоголосыми назвать их можно только ради красного словца: в сравнении с нашими дикторами-соловьями это были, скорее, вороны, с ударением на первом слоге, Corvus corax, причём вороны больные, злые и голодные – так мне казалось. Но иногда они выкаркивали весьма любопытное, недаром же ворон слывёт вещей птицей.

Но не пророчества привлекали меня более всего, а то, что они, вороны, каркали сами по себе, не спрашивая нашу партию и наше правительство. Вольные птицы. Можно было – выбирать! Битлз, джаз с Уиллисом Кановером, пересказ "Звёздных войн" и "Дракулы", компьютеры в быту, Солженицын, Войнович, Довлатов...

И тогда, в школьном возрасте, я догадывался, что это "кар!" неспроста. Кормящий воронов заказывает пение, но после пресного потока из телеящика, радио, газетных полос и широкого экрана кинохроники - "с чувством глубокого удовлетворения весь советский народ встретил радостную весть о присуждении верному ленинцу генеральному секретарю коммунистической партии Советского Союза Леониду Ильичу Брежневу Ленинской премии по литературе за тысяча девятьсот семьдесят девятый год бла-бла-бла" - я был согласен и на продажное карканье. В меру, разумеется, в меру.

Но ещё больше, чем слушать радио, мне хотелось по радио говорить. Не вещать, нет, на это я не претендовал (а ведь не зря прижилось слово "радиовещание"!), а просто обмениваться мнениями о тех или иных событиях с кем угодно и когда угодно, как в кинофильмах про Антарктиду. Без спроса, без цензуры и без задержек.

На почту надежда была слабая: письма и по городу не ходили, а ползали, а международная почта выглядела ловушкой для доверчивых мух. Чтобы установить в квартире обыкновенный проволочный телефон, приходилось ждать пять-десять лет, а порой и больше: мол, технической возможности подключения нет. Межгород стоил очень дорого, международная же связь, как и международная почта, тоже была преимущественно теорией: вот так запросто позвонить из Гвазды в Сан-Сальвадор никто и не пробовал.

А вот радио… Что главное – полная автономность. Независимость. Подключил рацию к первой попавшейся розетке, или работаешь от аккумулятора, или от ветрячка, да хоть солдат-мотора. Антенну закинул на сосну или берёзу, настроил приёмопередатчик и…

Ага. Разлетелся. Не такое это простое дело – завести приёмопередатчик. Существовала многоступенчатая процедура получения разрешения на постройку радиопередатчика, не всякому дано было её пройти, не всякий прошедший получал заветное разрешение. Сначала нужно было послужить слухачом, следить за тем, где, кто и о чём говорит на волнах любительских диапазонов. Потом давали разрешение построить слабенькую станцию четвёртой категории мощностью в пять ватт, передающую на ста шестидесяти, кажется, метрах. С учётом того, что многие радиодетали просто отсутствовали в свободной продаже, любую радиостанцию можно было конфисковать, как построенную с использованием похищенной социалистической собственности. И так далее.

Собственно, литература это предвидела. Вспомним утопию патриарха советской фантастики Ивана Ефремова "Туманность Андромеды": "С тех пор как наши предки поняли вред радиоизлучений и ввели строгий режим, направленные лучевые передачи стали требовать значительно более сложных устройств, особенно для дальних переговоров. Кроме того, сильно сократилось число станций". Радиосвязь по Ефремову есть прерогатива спецслужб, властных органов, рядовые же граждане коммунистического общества - это потребители профильтрованного и прокипячённого контента, не более.

Сегодня радио я слушаю в сети. Интернет-приёмник предлагает пятьдесят с лишним тысяч станций. Плюс бесплатное телевидение. Я могу с помощью скайпа или иной программы общаться с сеньоритой из любезного моему сердцу Сан-Сальвадора. Размещать видео на Ютуб. Публиковать самиздат. Чувствую себя бройлером, которого информацией прямо-таки закармливают. И всё бы хорошо, одно только нехорошо. Знаю я судьбу бройлеров. И даже если я не бройлер, а щегол, вдруг что-нибудь случится с хозяином?

Не даёт покоя отсутствие автономности. Возможности жить и общаться независимо от не принадлежащих мне каналов связи. Ведь случись переворот, смена курса, крепкая рука - и вся интернет-благодать превратится в воспоминания, воспоминания – в легенду, а легенда в бабушкину сказку о серебряной тарелочке и наливном яблочке.

Пойти, купить что-нибудь коротковолновое? Чтобы при катаклизмах не зависеть ни от провайдера, ни от повстанцев. Купить и спрятать в подвале. На случай инопланетного вторжения.

Хроника Космовыпи^{300}

Получить статус ВИП-лица уже и не надеюсь. И никогда-то не надеялся, если не лукавить. VIP, Very Important Person – это и в лице этакое рассуждение, и физиономия, и поступки, и в голове много-много всего. Качества проявляются с младых лет. Где уж нам…

Конечно, всегда остается случай, игра вероятности: проснётся в добродушном настроении сенатор, адмирал, а лучше даже сам Государь, и скажет: давай-ка сделаем Василия э… как бишь его… ах да, Павловича, спасибо… давай-ка сделаем Василия Павловича нашим любимым пацаком! Знаю, знаю, что уже подобрана кандидатура, но мы ж не всерьёз Василия э… ну, неважно, не всерьёз его сделаем любимым пацаком, а так… с целью введения в заблуждение шпионов и диверсантов. И народ пусть знает, что не только в столицах жар-птицу за хвост поймать можно, а и в Гвазде за царём служба не пропадает. Побудет нашим любимым пацаком недельку или две, с него и довольно. А уж после него и подобранную кандидатуру в дело пустим.

Вот таким разве образом могу я попасть в избранный круг. Но ожидаемость события – корень квадратный из минус единицы.

Другое дело не ВИПом стать, а ВЫПом. ВЫнужденным Переселенцем. Конечно, сегодня, в эту самую минуту Гвазда представляет собой место спокойное, этакий островок имени Деда Мазая, и переселенцы, спасаясь от разлива, устремляются не отсюда, а сюда. Сегодня уже не так бойко, как десять лет назад, но всё же, всё же…

Здесь они надолго остаются редко: Москва манит их, Санкт-Петербург, но в тех городах легализоваться труднее, потому переселенцы документами обзаводятся здесь и в бумажном виде живут здесь же, а в телесном – в столицах или поблизости, возвращаясь в Гвазду для продления бумаг, получения очередной порции препаратов, тормозящих развитие ВИЧ-инфекции (откуда я их истории, собственно, и узнаю), по иным нуждам.

Но это сегодня. Что будет завтра, не знаю. Может, и придётся податься в вынужденные переселенцы, в ВЫПы, или, подгоняя неблагозвучную аббревиатуру к ложу великого и могучего, в выпи. Почему нет, судьбы выпи и вынужденного переселенца во многом схожи. И первые и вторые "в суровые зимы, когда замерзают все водоёмы, гибнут", если не подадутся в края поприветливее. Причины, понуждающие добропорядочного тучного бюргера стать тощей осторожной выпью, видны из истории двадцатого, а теперь и двадцать первого века.

Но нетрудно представить и иные факторы, уже не социальные, а биологические, геофизические, наконец, астрономические. Предположим, что вероятность столкновения Земли с малой планетой в 2039 году составит не семь тысячных процента, а девяносто процентов – вот один, успевший набить оскомину, довод в пользу переселения. Или на поверхность планеты выйдут истинные обитатели Земли - магматические существа, описанные Соломоном Наффертом, и тогда жизнь существ белковых превратится в натуральный ад. Опять повод переселяться. Или же…

Впрочем, тут достаточно простора для фантазии: побудить к переселению способно и Солнце, ставшее чуточку теплее, и вулканическая деятельность, порождающая сотни Эйяфьятлайокудлей ежегодно. Но и социальные причины тоже сбрасывать не буду. Идеалисты возжелают покинуть грешную планету и основать Новую Аркадию на принципах разума. Или кто-то услышит Глас Небесный и поведёт избранных в Беловодье отстраивать Китеж-Град. А ещё мизантропы, которым этот мир просто противен.

В общем, бежать будут не по Земле, а с Земли. В Космос. И потому допустимо назвать вынужденного переселенца будущего Космовыпью.

Каждый из нас – потенциальная Космовыпь. Лишь одно мешает перейти из состояния потенциального в состояние кинетическое: отсутствие подходящего ковчега. Химические ракеты, дорогие, маломощные и ненадёжные, не годятся совершенно: все равно, что плыть по океану в медном тазу. Нужны космические корабли вместительные, простые и относительно недорогие. Может быть, и маленькие лодки наподобие папирусной "Ра" Хейердала, и суда побольше, "Мэйфлауер". Гадать о конструкции здесь не стану, отмечу только, что описание оной в жюльверновском духе вполне способно растянуться на несколько глав с постоянными уточнениями и дополнениями на протяжении всей жизни.

Переселяться будут не семь миллиардов человек, и даже не семь миллионов. Семь тысяч смогут и захотят сменить привычную жизнь человека земного на неведомую, полную приключений, опасностей, невзгод и открытий жизнь Космовыпи.

Куда лететь? Разглядываю небо в новоприобретённый телескоп.

(Продолжение следует)

Направление исхода^{301}

Беда организует космовыпь в "Союз Обеспокоенных Граждан". Тут-то и есть главное фантастическое допущение. Неправдоподобным представляется не угроза планетарного катаклизма, не новые технологии, а существование в России значимого числа граждан - людей, сознающих свои права, обязанности и свободы и готовых во имя них действовать целеустремлённо, упорно и организованно. Значимое число – если не миллион граждан, то тысяч сорок, пятьдесят. Так и хочется воскликнуть "не верю!", выпить рюмку водки и заняться чем-нибудь более реальным – антигравитацией, магией или реформой здравоохранения.

Но я напрягу волю, характер, воображение и попробую поверить. Быть может, именно беда способствует появлению гражданского сознания?

Итак, "Союз обеспокоенных граждан" в преддверии мировой катастрофы решает основать на разумных началах отдалённую колонию. Дело это привычное: вспомним хоть состоявшееся, пусть и не полностью, Беловодье, хоть полностью не состоявшуюся Миклухомакландию.

Организовать подземные и подводные поселения? Ещё классик фантастики Уэллс писал о постапокалиптической жизни в глубинах лондонского метро, но одно дело – марсиане, другое – астероид массою в сто пятьдесят миллиардов тонн (или в пять триллионов), который вот-вот столкнётся с Землёю. Или сто новых вулканов, изрыгающих тучи пепла. Или магматические существа, способные проходить сквозь стальные стены и выжигать всё живое и неживое… Нет, от них на дне океана не скроешься, а подземные лабиринты сомнёт волна сухопутного цунами – включите воображение и ужаснитесь!

Путь ведёт в космос, решили "Обеспокоенные граждане". Название организации, разумеется, условное - в зависимости от места, времени и социальной обстановки это может быть "Новая Лапута", "Внуки Велеса", "Зодчие третьего храма", а я выбираю "Коммуну красных орлов".

Околоземные орбитальные станции? Гигантские цилиндры, в которых тысячи человек живут в условиях полностью замкнутого цикла? Как высоко должен находиться перигей, чтобы атмосфера не тормозила нисколько? А если мировой океан выкипит и полностью перейдёт в атмосферу? Запустить орбитальные станции по гелиоцентрической орбите? Но полностью замкнутый цикл недостижим. Слишком тонко.

При самой замечательной технологии утилизации ("Жук ел траву, жука клевала птица, хорёк пил мозг из птичьей головы") невосполнимый убыток всегда будет присутствовать. За каждой тонной железа, кремния или воды посылать экспедицию на какую-нибудь планету – непрактично. Уж лучше сразу обосноваться там, в шаговой доступности от ресурсов.

Луна! И близко, и богато: есть вода, есть железо, титан, кислород, даровая солнечная энергия и много чего ещё. Достижима даже для химических ракет, а уж для гравитационного путешествия – самое милое дело, не нужно даже разгоняться, пять-шесть дней под парусом, и цель достигнута. Случись в период становления колонии авария – Земля рядом, всегда можно доставить необходимые вещи.

Но близость Земли представляет собой и страшную опасность. Дело даже не в том, что осколок астероида (или Земли) может задеть Луну. Этого может и не произойти. Но наверняка произойдет другое: после того как лунная колония будет построена, с Земли явятся представители власти с чадами, малым двором и охраной и, с объяснениями или без, конфискуют поселение, отведя колонистам в лучшем случае место на коврике перед порогом. Не сомневаюсь нисколько, что случится именно так.

Помните, была у лисы избушка ледяная, а у зайца лубяная… Граждан, а не зайцев, подобный сценарий никак не устраивает, но начинать историю внеземной цивилизации с войны, в которой у противника явное и подавляющее превосходство, разумные люди не станут. По примеру основателей Беловодья лучше отбежать от власти подальше.

Марс? Тоже хорошая планета: и вода есть, и солнышко светит, но уже сегодня неспроста Марс окружен спутниками-шпионами, и Земля точно так же превратит марсианскую колонию в крепостное поместье.

Не буду перебирать планеты поштучно. Скажу сразу: лететь нужно в пояс астероидов или даже в пояс Койпера. Там, среди тысяч планетоидов, можно выбрать подходящий остров, не все же они изо льда и метана. Выбрать и обустраиваться, не опасаясь соглядатаев, реквизиторов и превращения Солнца в красного гиганта.

А через тридцать лет угроза земного вмешательства сойдет на нет. Земля либо переживёт катастрофу, и тогда до колонистов никому дела не будет, либо не переживёт, тогда до колонистов и подавно никому дела не будет.

Вот только свободны ли астероиды и планетоиды пояса Койпера? Что, если они заселены ещё со времён Великого Потопа?

(продолжение пишется)

Тусклая жизнь космовыпи^{302}

Итак, отряд вынужденных переселенцев в преддверии глобальной катастрофы – политической, биологической, геофизической или какой-либо иной – устремляется в пояс Койпера, выбирает подходящий планетоид, не слишком большой, но и не маленький, и основывает форпост внеземной цивилизации. Возможно, отрядов несколько – три, четыре. Пояс Койпера тем и хорош, что планетоидов в нём видимо-невидимо, места хватает.

Прилетели, осмотрелись, стали окапываться. Поселения растут вглубь. Почему нет? В безатмосферных условиях, когда метеориты и космические лучи беспрепятственно бомбардируют планету, в мире тектонического покоя, когда нет ни вулканов, ни землетрясений, ни сколь-либо заметных приливных сил, поверхность теряет свою привлекательность, а недра, напротив, набирают очки.

Даже среди льда можно жить, что показал опыт антарктических станций, но, полагаю, в поясе Койпера найдутся планетоиды и покрепче, содержащие металлы если не в самородном виде (хотя всякое бывает), то в виде минералов. Жили на поверхности, отчего же не пожить и в глубинах? Вдруг предания о Тартаре не на пустом месте возникли, вдруг это память о прежнем, предпотопном Исходе? И наковальня в девяти днях полёта с ускорением, и тройной слой мрака, и железные ворота, и предсказания Нострадамуса о грядущем расцвете вполне укладываются в эту шлиман стори (именно так, через неразрывный дефис).

Жизнь в Коммуне Красных Орлов имени Геройского Маршала Ворошилова довольно тусклая – в прямом смысле. Поверхность планетоида, находящегося на расстоянии в 33 астрономические единицы от Солнца, получает в тысячу раз меньше световой энергии, чем земная. В ясный полдень освещённость на Земле составляет сто тысяч люкс. Делим на тысячу и получаем сто люкс. Это меньше, чем положено по СНиП 23-05-95 для номера гостиницы (150 люкс), но больше, чем в архиве (75 люкс).

Правда, освещённость кабинета Льва Толстого девятилинейной керосиновой лампой или мастерской столяра Луки Александрыча лампой семилинейной много скуднее, так что неудобств нет. Важнее другое: хватает ли света для фотосинтеза? Оранжереи, понятно, будут тоже в глубине. Можно установить светоконцентраторы, отражатели, направленное освещение. Тропического буйства зелени ожидать не приходится, но голодным не уснёт никто. Помогут грибы, одновременно выполняющие роль утилизаторов. (Классическое: "Кто сдаёт продукт вторичный, тот питается отлично!")

Впрочем, генная инженерия или же традиционная селекция выведет и новые койперовы яблони, и арбузы, и подсолнухи. Уж подзабытую хлореллу-то наверняка. Надеюсь, картофель тож, лишь бы жуков не завести. А, впрочем, жуки – источники животного белка, главное, готовить правильно. Холод вообще не проблема, в космосе сложнее отвести тепло, нежели его сохранить. Можно и дальше проводить поучительные расчёты, но, в отличие от Перельмана (Якова Исидоровича, а не Григория Яковлевича), я хочу показать не разнообразие явлений, а однообразие устремлений.

Выживание – вот сквозной лейтмотив существования вида homo sapiens. Лишь последние двести лет люди в сколь-либо заметном числе вышли за пределы "коридора выживаемости", да и то не по всему миру, а лишь в странах сегодняшнего золотого миллиарда. Вышли и ошеломлённо ахнули. Восемь сортов пива, книги по требованию и отдых на Средиземное море стали доступны для наших сограждан совсем недавно, отсюда и поведение детей, подобравших ключи к буфету с вареньем.

Но увы, недолго будет счастье длиться: придёт строгий дядя, заболит живот, да и варенье всегда кончается. Кончится и мир потребления. Кончится легко, безо всякого сопротивления. Для этого не придётся менять парадигмы и вводить смертную казнь за лампочки накаливания, достаточно будет навести телескоп на Землю. Да и какие лампочки накаливания, когда из розетки больше одного ватта не выжмешь? Каждый ватт энергии, каждый грамм белка, каждый кубометр пещеры будет служить единственно сохранению и, по возможности, преумножению граждан внеземной расы.

Если сегодня средний земной подданный тратит только на ежедневное перемещение "дом-работа-дом" пятнадцать тысяч больших калорий и два литра бензина, то для Красных Орлов подобное будет просто невозможно (положим, с бензином в поясе Койпера плохо, но из хлореллы нетрудно получить спирт). То есть моделью жизни будет не максимализм - четыреста лошадок на маршруте "дом-контора", триста ватт люстра, три тысячи пылесос, - а минимализм. Никакой пыли в глаза, никакой лапши на уши, никаких миллионных фейерверков ради праздника души в виде Дня Города. Знаем мы эти праздники, праздники Освоения Средств.

Жизнь будет строгая и суровая. До появления Данко. А потом…

Но сделаю паузу.

Лояльность^{303}

Год одна тысяча девятьсот тридцать седьмой. Ледовитый океан. Станция "Северный полюс". Начальник экспедиции Иван Дмитриевич Папанин пишет в дневнике: "12 июня. Встали, позавтракали, слушали "Последние известия". Узнали о решении суда над изменниками родины. Были настолько рады, что хотелось кричать на весь Ледовитый океан. Никто не уйдёт от пролетарского правосудия! Тот, кто предаёт родину, получит возмездие! В 11 часов вечера мы собрались в палатке и составили коллективную телеграмму. Мы приветствовали Верховный суд за его решение. Иного решения и быть не могло о таких негодяях, как Тухачевский, Эйдельман и К°."

Эта запись Ивана Дмитриевича запала в мою голову в середине семидесятых, запала и не выходит. Поначалу я думал, что Папанин, может, и не сам писал эти строчки, а их привнёс некий литобработчик. Экспедицию сняли со льдины девятнадцатого февраля тридцать восьмого года, книга-дневник "Жизнь на льдине" сдана в набор двадцать восьмого июня, а подписана к печати второго сентября.

Темпы, темпы! Когда Папанину вникать в детали набора? Дел и без того навалилось изрядно. Затем я решил, что всё-таки Папанин писал это сам. Быть может, неохотно, но писал. Время было такое. Любишь не любишь, а партийный долг исполняй. Если партия считает необходимым упомянуть о беспощадном правосудии, значит, так тому и быть.

И лишь сейчас приходит понимание, что строки эти, не исключено, писались вполне искренне. От души. Потому что – накипело у Ивана Дмитриевича и товарищей. И сейчас к тому идёт. Оглядываюсь вокруг и спрашиваю. Да вот хоть бывшего инженера завода, на месте которого ныне торговый центр:

– Душа моя, Иван Константинович, вот если завтра станут судить наркома промышленности, скажут, что он нарочно развалил отрасль, вредил, закрывал предприятия в интересах западных правительств, получая за это зелёные миллионы, на которые приобретал поместья за границей, переправил туда семью, капиталы, – поверишь?

– А чего верить, так оно и есть, никто и не сомневается. И закрывал, и миллионер, и семья давно там.

– Ну а если народ потребует применить к нему высшую меру с конфискацией, поддержишь?

– Обеими руками, – отвечает инженер, в расцвете творческих сил вышвырнутый с завода в никуда. Он не пропал, стал устанавливать стальные двери, пластиковые окна, сегодня переключился на кондиционеры, живёт даже лучше, нежели прежде. А пепел завода в сердце стучит.

С другим говорю, с участковым врачом. Прежде заведовал отделением, да больницу закрыли. Ушёл на участок, в деньгах не потерял.

Текст тот же самый, только вместо наркома машиностроения подставляю наркома больниц и кладбищ.

– Точно у неё семья за границей?

– Это вводная. Не переходи на личность, он ли, она, какая разница. Ты вообрази ситуацию, – отвечаю.

– А что её воображать, вся на ладошке. Бумаг море, людям горе. Кормят, как цыплёнка, доят, как корову. Поддержу и одобрю тот суд, что присудит высшую меру! Сказал - и поспешил на вызов, пока гроза не разразилась.

Иду дальше и встречаю старую приятельницу. Учительница, кандидат наук, приличное место работы, приличная, по провинциальным меркам, зарплата. Правда, после гимназии сил хватает только туфли снять, а то так бы в туфлях и спала.

Опять разговор о наркоме школ и парт, о вредительстве, о миллионах, о детишках в Итоне и Кембридже.

– Не я одна, вся школа проголосует "за", – отвечает уверенно.

– Так уж и вся?

– Ну, те, кому опилочки перепадают, может, и воздержатся. Но на защиту точно не встанут.

– Ладно, "за" так "за". А сама приговор привести в исполнение берёшься? Лично?

– А у нас смертной казни нет, – вывернулась она. – Работать же в тюрьме – так я уже работала. И правда, какое-то время она занималась педагогической деятельностью среди несовершеннолетних правонарушителей.

Подумав, добавила:

– Знаешь, а ещё чуть-чуть додавят – и буду согласна.

– С чем? – не сразу сообразил я.

– Собственноручно привести в исполнение.

Эк её разбередило, подумал я, бредя восвояси. Может, у подруги в армии сына покалечили? Или у дочки в университете взятку вымогают, а без взятки ставят безоговорочный неуд? Или свекровь умирает, а никому дела нет? Или просто тротуары достали?

Тротуары, действительно, достали. В начале лета тротуары в нашем районе буквально раздраконили, чисто враги в отступлении. Лето пришлось ходить по проезжей части, рискуя и здоровьем, и самой жизнью. Теперь наскоро укладывают плитку, где плохо, где совсем плохо.

А прежде была хорошая плитка, её за свой счёт клали владельцы магазинов, салонов и прочие представители частного капитала. Как потомственные или начинающие капиталисты, они стремились получить максимальную отдачу от каждого потраченного рубля и, надеясь, что дело у них всерьёз и надолго, следили, чтобы плитку перед магазином тоже клали всерьёз и надолго. Не везде положили, а только напротив своих заведений. Чего проще – уложи теперь там, где плитки нет, и только.

Но раздраконили, разворотили подчистую и уже уложенное. И теперь спешно осваивают средства. А народ ругается. Пока вполголоса.

И ведь все мои знакомцы - люди интеллигентные, даже либеральные. Солженицына читали, Сахарова слушали. Но понимают: рухнет система, и станет совсем нехорошо. У нас не Египет, не Ливия, у нас в январе минус тридцать бывает. И потому ждут мер по её, системы, оздоровлению. Требуют, жаждут, чают избавления от чиновного ворья, а уж путём ротации власти или возрождения проскрипций – как получится. Смотрят вверх и шепчут упрямо: вы уж того, соответствуйте! А в ответ слышат призывы покупать лампочки европейских стандартов. Да уж…

У самого дома попались два щита. На одном было написано вот что: "Никитин раскрыл красоту воронежского края. Сегодня – твоё время". Понравилось. Выпячиваю грудь, сверкаю очами, хочется написать что-нибудь вечное.

Но на другом… "Генерал Ватутин освободил город от фашистов. Сегодня – твоё время". Это что – экстремистский призыв? Или просто кто-то не подумал? Или, напротив, подумал? Прихожу, наконец, домой, разворачиваю сетевую прессу.

Хоть и осень пришла, а чувствуется в атмосфере что-то предгрозовое. Накалённость и напряжённость. То о бытовых драках сообщат, конфликт на двести-триста душ с использованием холодного и огнестрельного оружия, число убитых и раненых уточняется, заведено дело по статье "Хулиганство". То машины, преимущественно миллионные, горят вдруг и случайно: коктейль Молотова приготовить труда не составляет - просто, дёшево и сердито. Опять хулиганство.

То полицейские участки подрывают безоболочечными и оболочечными устройствами. Хулиганят! Вертолёт с чиновниками в ущелье упал. Согласные комментарии: птичку жалко. В смысле – технику. Понимаю, что я наблюдаю лишь часть явления, что по одному симптому диагноз ставить нельзя, даже совокупность признаков не есть приговор. Нужно проводить специальные, порой сложные и дорогостоящие, исследования.

В далёкие годы, помню, слушал я по "Свободе" передачу "Документы прошлого". Чекисты собирали информацию о настроении всех жителей Страны Советов, от агрономов до языковедов. Собирали и доводили по команде. Сейчас проще: появились технические средства работы с массивами данных. Интерпретируя показатели интернет-активности, можно измерить степень лояльности, предсказать, сойдёт ли лавина, когда проснётся вулкан, где ждать цунами.

Возможно, так и делают, но результаты процесса благоразумно утаивают: ведь безнадёжному больному до недавних пор не говорили, что он безнадёжен. А то расстроится и сгоряча что-нибудь сотворит, пусть из последних сил.

Недопрогрессивность^{304}

Недовольство устройствами для чтения книг – явление, похоже, повсеместное. Последние публикации в "Компьютерре" тому подтверждение. Но и год назад, и три, и пять пользователи тоже не были в восторге от воплощения идеи "вечной книги". Сама-то идея нравилась, а воплощение – нет.

Однако прогресс за пятилетие мизерен. Экран по-прежнему хрупок, расчётная жизнь электронной книги на порядок, а скорее, на два короче книги традиционной, далее перечислять не стану, поскольку не в книге дело. Книга – пример.

Другой пример – космические аппараты. Уж сколько разговоров о новых средствах доставки грузов и экипажей на орбиту, дешёвых, надёжных, общедоступных, а работают всё прежние трудяги "Союзы". Третий пример – лекарство от простуды (о раке и не говорю). Симптомы уберут на время, и то без гарантии, а чтобы вылечить, да раз и навсегда – нет таких средств.

Перечислять дальше не стану, каждый сам способен составить списки недопрогрессивных объектов, окружающих его в быту, на отдыхе, на работе. Издалека, из девятнадцатого века – диво дивное и чудо чудное, но в повседневном пользовании огрехи мешают, и мешают порой настолько, что убираешь эту замечательную вещь подальше и пользуешься старой, проверенной.

Не удержусь, приведу пример: пылесос с аквафильтром. Хорошо пылесосит, спору нет. Но после уборки его следует разобрать, промыть, разложить части для просушки в тенёчке, опять собрать. Если в доме есть прислуга, да ещё в избытке, то ничего, пусть трудится, чтобы жизнь мёдом не казалась. А занятому человеку каждый день проделывать подобную операцию времени нет, и он обходится традиционными моделями, действующими по принципу "выключил и забыл".

Но особенно много нареканий к программному обеспечению: и то не так, и это не этак. Список претензий у каждого опять свой. Меня, например, смущают советы текстового редактора по расстановке запятых. Не знаешь – помолчи, не советуй! Но сколько времени прошло с шестого Word'а, а воз и ныне там.

Всё это вкупе – читалки, космолёты, таблетки, туповатое ПО – порождает версии о преднамеренном вредительстве. Мол, нарочно делают читалку с бьющимся экраном, чтобы почаще меняли. И фармацевты нарочно прячут настоящие лекарства от соплей, чтобы мы каждый сезон приобретали малоэффективные, но дорогостоящие препараты, да ещё с коротеньким сроком годности. А насчёт космолётов – тут, может быть, даже инопланетяне восьмипалую конечность приложили, чтобы не лезли мы в Дальний Космос.

Мне же кажется, что ответ гораздо проще и лежит не в глубинах рыночных, политических и межцивилизационных отношений, а на поверхности. Оттого-то и проходим мимо. Или нарочно не хотим замечать, как не замечаем трещины на потолке собственной квартиры и морщины на лице любимой. Потому что сделать ничего не можем.

Итак, внимание! Называю истинную причину несовершенства электронных книг, аптечных лекарств и межпланетных аппаратов! Формула коротенькая. Всего-то неполная строчка. Готовьтесь и встречайте. Вот то, что мешает развитию прогресса.

Ума не хватает!

Сказал и облегчил душу.

Теперь комментарии. Число проектов, профессий, должностей, предметов и задач (такой вот неоднородный состав), требующих очень умных людей, растёт в геометрической прогрессии, а само число очень умных людей – в арифметической, и это в лучшем случае. Боюсь, оно и вовсе стабильно. В любом случае их, очень умных людей, мало.

Когда речь шла или идёт о сверхприоритетных направлениях – создании новейшего оружия или средств его доставки, умников собирают искусственно. Концентрируют. Вызывают эту концентрацию либо принудительным путём – сажая в шарашку, либо экономическим – высокими доходами, либо социальным – раздачей привилегий, либо взывая к патриотизму, либо предоставляя широкие возможности для работы. В идеале все эти факторы действуют вместе.

Но если приоритетных программ больше, чем три-четыре (число, понятно, потолочное), то умных людей элементарно начинает не хватать. Тюрьмы-шарашки можно построить, деньги напечатать, условия создать райские, а если нет ума, то и не будет. Потому за умными людьми идёт охота по всему миру: коль своих мало, следует чужих переманивать, тут двойная польза: себя усиливаешь, конкурента ослабляешь.

Но и покупных умов не так много. Не на три проекта хватает, а на пять (опять потолочное значение). Выбираются приоритеты. Совсем не обязательно приоритеты эти рыночные или даже биологические. Важнее разработать систему тотального контроля, нежели приличную электронную книгу. Важнее предотвратить государственный переворот, чем рак. Но умников может не хватить даже и на приоритетные задачи.

Образование? Образование – штука хорошая, но на число умных людей оно влияет лишь косвенно. Образование позволяет умным людям проявить свои способности, в этом его цель и задача. Университет в каждом уездном городе делу не поможет. Достаточно в каждом уездном городе иметь школу-восьмилетку, чтобы провести отбор умов, а шлифовать их будут в университетах первоклассных, а не в гваздёвско-норушкинских академиях.

Впрочем, и гваздёвско-норушкинские академии тоже без дела не останутся, но выпускники их пороха не выдумают, а если выдумают, то исключительно потому, что селекционеры проглядели выдающийся ум. Бывает.

Ведь умных селекционеров тоже не хватает. Это позволяет мечтать: вдруг меня тоже проглядели, а я – умник и ещё покажу миру то ли вечный двигатель, то ли Закон Сохранения Интеллекта.

Жизнь по расчёту^{305}

В семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века вера в биоритмы соперничала с верой в бабу Вангу. Ванга далеко, к ней запросто не подойдёшь, а биоритмы – они внутри нас. Стоит только разобраться с ними, и живи припеваючи: если знаешь, когда дерзать, а когда соломку подстилать, можно не только переселяться в Сочи, а и замахиваться на слона, на Вильяма Шекспира и на новую профессию.

Теория трёх биоритмов гласит, что человек всю свою жизнь проводит, катаясь на американских горках ритма физического, ритма эмоционального и ритма интеллектуального, причём на всех трёх одновременно. Ритмы якобы жёстко заданы от рождения и не зависят ни от возраста, ни от места жительства, ни от любых привходящих явлений. На цикл физической активности отводится двадцать три дня, эмоциональной – двадцать восемь и интеллектуальной – тридцать три.

Время от времени пики всех трёх ритмов совпадают, и тогда любое дело человеку по плечу. Иногда совпадают провалы – и тогда лучше спрятаться дома, лечь в постель, а то и под кровать, и не шевелиться. Но чаще что-то на подъёме, что-то на спаде, и нужно только знать, что именно. В связи с этим и действовать. Рекомендовали в особо критические дни отстранять от работы лётчиков, шоферов и машинистов электровозов.

Для подсчёта биоритмов выпускались специальные калькуляторы – Biolator от Casio образца тысяча девятьсот семьдесят шестого года, которые были для обыкновенного советского человека мечтой малодостижимой. Приходилось брать бумагу, карандаш и погружаться в расчёты, чертить графики и сверять исчисленное с жизнью.

Теория мне нравилась. Действительно, я ощущал, что порой работа кипит, шахматная мысль достигает мастерских высот и нежные напевы сами в сердце льются. А порой – наоборот. И здоров, и температуры нет, а голова тупая, всё из рук валится, гитара звучит фальшиво… Другое дело, что в жёсткие временные рамки не верилось. Ладно, двадцать восемь дней – лунный цикл, но почему интеллектуальный именно тридцать три?

Я даже несколько месяцев вёл маленькую исследовательскую работу: согласно вычитанным рекомендациям фиксировал ежедневно своё состояние и проводил предписанные немудрёные тесты. Например, следовало строго за минуту нарисовать максимальное число палочек - таких, которые рисуют первоклашки, готовясь познать секреты письма. Нарисовать, а потом посчитать.

И заметил, что состояние моё действительно претерпевает изменения. Но не в такт с биоритмами, а в такт с дежурствами. Врачу центральной районной больницы полагалось дать два ночных дежурства. Но обычно приходилось больше – в счёт совместительства. Да я ещё за жену иногда выходил, и получалось восемь, а то и девять ночей.

Что такое дежурство по центральной районной больнице для врача-дерматолога? Двенадцать часов сплошного стресса. То рожают, то в окно прыгают, то просто мёртвого привезут, оживляйте поскорее, а то он уже третий час как не дышит. Вот я и подтвердил простенькими тестами, что после дежурства двадцатипятилетний здоровый человек возвращается к нормальному состоянию на четвёртые сутки. А там второе дежурство, третье, в общем, жизнь идёт, а мы сидим.

Естественным биоритмам просто нет шансов проявиться в обстановке шестидесяти-семидесятичасовой рабочей недели, которую пропагандируют некоторые политики. То есть спады, ямы и кризисы будут, и будут во множестве, а вот на пики и взлёты рассчитывать не приходится. Постепенно утрачивается и ясность мышления, и тяга к творчеству, желание лучшей жизни бледнеет и тает. Человек превращается в существо, которое живёт ради труда, а не трудится ради жизни. С гордостью скажу, что вывод я, хоть и не сразу, но сделал. От всякого врачебного совместительства отказался раз и навсегда. А на дежурантов и врачей скорой помощи смотрю с ужасом и восхищением: камикадзе, истинные камикадзе.

Кстати, биоритмы теперь легко рассчитать и без специального вычислителя. Задать в поисковике «Программа для расчёта биоритмов человека», выбрать приятную для глаз и – вперёд. Пусть теория трёх биоритмов сегодня считается сомнительной, но если график показывает, что следует совершить подвиг, стоит попробовать.

Расчёт государства^{306}

С апреля по июнь тысяча девятьсот шестьдесят девятого года Андрей Амальрик писал эссе "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?"

Сама постановка вопроса казалась нелепой. Как это – просуществует ли? Откуда частица "ли" взялось, кто её подкинул, кто за неё заплатил? Страна могуча и прекрасна, граждане её бодры и красивы как телом, так и духом. Об армии же и говорить нечего. "Обошли с победой мы полсвета, если нужно – повторим!". Прошлогодние события в Чехословакии и мартовские на острова Даманском подтверждали, что слова песни не пустая похвальба.

А тут… Объединение Германий, десоветизация восточноевропейских братьев, рост национализма окраин и, в итоге, падение режима – не слишком ли? Добро бы академик писал или генерал какой-нибудь, а то ведь и не поймёшь, кто он, Амальрик. Почтальон, что ли?

Понятно, что к самиздату я, тогда школьник-восьмиклассник, касательства никакого не имел, а содержание работы Андрея Алексеевича узнал от вражьих голосов. Мне показалось, что работа Амальрика исток берёт из советско-китайского конфликта, но и сам остров Даманский, и тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год были далеки, и я о пророчестве до поры забыл.

Но чем ближе подходила назначенная дата, тем чаще вспоминался Амальрик. А тут ещё теория трех биоритмов! Если отдельный человек подвержен влиянию физических, эмоциональных и интеллектуальных ритмов, то вдруг и государство в целом тоже переживает взлёты и спады? И если в критический срок, когда три синусоиды одновременно достигнут нижнего значения, оно, государство, затеет что-нибудь рискованное, как бы не вышло чего скверного? Механически переносить человеческие показатели на государство, допускаю, методологически неверно, а всё же, всё же… Что такое государство, если отбросить мистические определения? Совокупность чиновников, составляющих иерархию. Только и всего. А уж чиновники подвержены и пикам и спадам наверное.

Пусть физическое состояние человека у государства представлено промышленно-аграрным потенциалом. Эмоциональная составляющая? Быть может, для государства это пассионарность? Интеллект интеллектом и остаётся, этого уж не спрячешь, не подменишь. Особенно в эру телевидения. Нет, чтобы сделать власть таинственной, скрытой от глаза обывателя – напротив, её показывают крупным планом, во всех ракурсах.

Хорошо ещё, если лицо умное и торс мускулистый. Но смотреть на старого больного человека… И неловко, и обидно - и за себя, и за него. Над Брежневым восьмидесятого года подсмеивались, но подсмеивались сочувственно. А я смотрел и думал: вниз идут кривые ритма, в яму. Если бы в одном Леониде Ильиче дело было! Сменивший его Андропов поначалу был активен и деловит, но очень скоро оказался в больнице, а потом и у кремлёвской стены.

Когда главой страны в отмеченном Амальриком восемьдесят четвёртом стал Константин Черненко, прошибло даже самых твёрдокаменных: хроника медленной смерти в прямом эфире, крупным планом, в цвете никого не оставляла равнодушным. "Что они там, совсем ума лишились?" - переговаривались за праздничным столом в канун восемьдесят пятого года граждане Союза Советских Социалистических Республик.

Лишились, показывал график трёх ритмов. Явление миру и граду Михаила Сергеевича, казалось, переломило глупые линии. Вон он какой: дышит самостоятельно, ходит бодро, говорит бойко - понять бы, о чём...

– Ну, этот всех злей, куда Китаю, – предупреждал нас опытнейший доктор Шабуро, но мы, молодая медицинская поросль третьей свежести, хотели верить в хорошее. Думали, что теперь-то отольются кошке мышкины слёзы. Медицину подтянут, зарплату увеличат рублей сразу на пятнадцать, а то и на двадцать, с лекарствами послабление выйдет, позволят выписывать те, которые нужны больному. И вообще…

Что странно: работу Ленина "Крах II интернационала" читали не все, но слова о том, что 1) верхи не способны править по-старому; 2) низы не желают жить по-старому; и, наконец, 3) повышенная буйность масс толкает их на потрясения устоев – помнил если не дословно, то по сути всяк, окончивший высшее или среднее специальное заведение. Помнил, но эти три признака никак не связывал с тремя ритмами государства. То Ленин, а то биоритмы…

Однако различие форм не должно вводить в заблуждение. Суть одна: существуют объективные предпосылки для кризиса отдельного человека, отдельного государства и даже системы государств. "Мене, текел, упарсин"… Зная место и время предстоящего кризиса, можно либо подстелить соломки, либо отойти в сторонку с загодя упакованными чемоданами. Самые дальновидные готовят каравеллы к перелёту в пояс Койпера.

Будь я в героической фазе, непременно бы основал компанию по созданию и распространению как общедоступной, так и специальной "Программы расчёта государственных кризисов". Чтобы не только свои чёрные дни предвидеть, но и государственные.

Впрочем, сначала стоит поскрести по интернет-сусекам. Вдруг уже и есть такая…

В мае семидесятого года Андрей Амальрик был арестован, а затем и осуждён "за распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй". На свободу вышел в семьдесят пятом, год спустя покинул Советский Союз. Погиб в автокатастрофе двенадцатого мая тысяча девятьсот восьмидесятого года. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Минус профессия^{307}

Астронавтов становится всё меньше и меньше: как сообщают, если в двухтысячном году отряд астронавтов NASA составлял сто сорок девять человек, то сегодня их только шестьдесят. Не идёт молодёжь в астронавты, не видит перспективы. Своих космолётов у американцев нет, а "Союзы" и без них есть кому пилотировать. Да и потом, что будет после МКС? Полная неопределённость, считают оптимисты. Да ничего не будет - кончится пилотируемая космонавтика, говорят реалисты.

Сократилось и число людей, занятых в космических отраслях. Если в шестьдесят пятом "конструктор лунной ракеты" звучало гордо, то сегодня - дико.

Что астронавтов - атмосферных лётчиков становится меньше и меньше. Как и атмосферных экипажей: самолётов, вертолётов, о дирижаблях уже и забыть успели. В Воронежский военный авиационный инженерный университет были переведены будущие авиаторы из Иркутска, Ставрополя, Тамбова - там, на местах, центры подготовки ликвидированы. Увы, до Воронежа доехали далеко не все, и теперь в сумме авиаторов выпустят меньше, чем прежде порознь.

А гражданская авиация? Многие дети провинции ни разу не летали на самолётах. Взрослые - те, кто застал советскую авиацию, рассказывают детям о полётах, как о сказке: купил билет да и полетел к бабушке в Таллин. Где тот Таллин, где та бабушка? Да и регулярных рейсов из Воронежа в Таллин больше нет. Конечно, и в провинции достаточно детей пусть не олигархов, но и не совсем бедных родителей, которые регулярно бывают если не в Лондоне (хотя бывают и в Лондоне), то в Турции или Болгарии. Но их меньшинство. И вот уже идёт раздел на тех, кто летает, и тех, кто ползает. А это нехорошо. Если прежде рождённый ползать мог переломить судьбу, став лётчиком, а лучше - лётчиком-космонавтом, то сегодня подняться над гваздевскими чернозёмами таким путём с каждым годом становится сложнее и сложнее. Вдруг некогда массовая профессия сузится настолько, что станет диковинкой, вроде специалистов по ковке булатных мечей-кладенцов? Запретят летать последним из "Ту", "Анов" и "Яков", а куда ж лётчикам, механикам и диспетчерам идти?

Я скажу!

Идите, мужики (и, конечно, бабы), в писатели! Перспектива остаться без профессии меня не страшит нисколько. Оно, конечно, всякое в мире случается, но ремесло литератора от всяких катаклизмов и кризисов получает толчки для развития, и только. Революция породила революционную литературу, война - военную, перестройка - перестроечную, кризис - кризисную, и конца-края этому пока не видно. Другое дело, что в условиях максимально упрощенного копирования любого текста жить на проценты, за счёт написанного ранее, будет сложно. Ну и что? Девять десятых литераторов и сегодня не переиздаются в сколь-либо экономически значимых объёмах. Однако и живут, и пишут. И будут писать!

За писательскую профессию я спокоен. Работы вокруг - непочатый край. Каждый владелец завода или парохода должен оставить после себя автобиографический роман-эпопею, только не каждый это понял. Приди к нему, побеседуй по душам, возьмись оформить его воспоминания в надлежащем виде, чтобы не стыдно было дать внукам почитать, - вот писателю и доход. Разовый? Но мода - вещь великая, вслед пароходовладельцам потянутся и лавочники, и таможенники, и футболисты, да мало ли обеспеченного люда вокруг. Тут главное - не продешевить.

Или вывески для магазинов - чем не поле деятельности для писателя?

Или отзывы в интернет-заведениях о фонариках, пылесосах и утюгах: "Подарив жене утюг "Глетчер КХ-32155", я укрепил семью, и теперь жизнь наша стала сущим раем…" А поскольку этих утюгов да пылесосов с каждым днём прибавляется, - писать нам не переписать.

Наконец, писатель умеет не только писать, но и читать. Учитывая тенденции развития образования в России, да и другие тенденции тож, лет через десять один писатель, бывший космонавт, будет кормиться написанием, а другой писатель, бывший авиаконструктор, за тысячу вёрст от первого, кормиться чтением посланий с фронта: "Во первых строках моего письма, родимая матушка, спешу сообщить, что ранен я несильно, лишь рук да ног лишился, а остальное всё почти цело…"

Исчезновение столицы^{308}

Читая о путешествиях Пржевальского, о поездке Чехова на остров Сахалин, я порой думал: а как же прежде, во времена татаро-монгольского ига, по всему этому бездорожью свозили дань и добычу в стольный град Каракорум? Монголия, она ведь очень далеко, когда пешком. Если Чехов в конце девятнадцатого века немалую часть пути смог проделать по железной дороге или в каюте парохода, то во времена хана Батыя выбор был простой: либо собственным ходом, либо верхами, либо в телеге – и никаких рессор. Ни дорог, ни мостов…

Авторы исторических романов описывали огромные повозки, нагруженные кладью и невольницами (на первом месте – вещи!), в которые впрягали дюжины волов, но я думал: а чем их, волов (а также коней, верблюдов, оленей или собак) кормили во время длиннейшего пути? Где чинили обязательно ломавшиеся оси, колёса и сбрую?

Золотая Орда – другое дело. Золотая Орда располагалась на Волге, её первая столица, Сарай-Бату, стояла неподалёку от современной Астрахани, а вторая, Сарай-Берке, ныне зовётся Волгоградом (кто хочет вернуть городу исконное имя?). От Ярославля до Волгограда путь хоть и не близкий, но его я представить могу. Спустил на воду ладью и побежал вниз по течению. Назад, пустым, легче. А до Каракорума…

Но ведь Александр Невский именно в Каракоруме получил ярлык на великое княжение. Два года длилось паломничество к власти, но дело того стоило.

Ах, Каракорум! Туда, помимо дани и добычи, шли или ехали тысячи строителей, чтобы возводить дворцы и храмы – христианские, мусульманские, буддистские. Город драгоценностей, драгоценный город, столица евразийской империи, где из серебряного дерева лились вино, пиво, медовуха и кумыс, стоило только выбрать и нажать нужный сучок. Кто только не платил налоги воинственным монголам, налоги разные, но всегда немалые. Богатейшая держава – Монголия!

И вот теперь, глядя на панораму Хархорина, только и думаешь: куда же всё подевалось? Где они, дворцы и храмы? Покажите хотя бы развалины!

Археологи ищут, но находят самую малость. Не дворцы, а дворец – на уровне фундамента. Не храмы, а храм, опять же на уровне фундамента. Стены длиною не в полёт стрелы, а в бросок РГ-42. Черепки. Латунную печать. Каменную черепаху китайской работы. Никакого шика, никакого великолепия.

А рядышком с раскопками – современный посёлок, с виду очень похожий на российский, что раскинулся где-нибудь в Нечерноземье, только небо выше подвешено.

И невольно думаешь: да уж… Видно, не в коня корм, не в государство дань. Действительно, собирали её баскаки, любившие не только страну, но и себя в стране. Часть отправляли в Орду, где тоже охулки на руку не клали. А уж сколько из Орды доходило до Каракорума… И ведь путь огромный.

Припасы съедались, рухлядь прела, серебро тонуло при переправах. Предположу, что и строительство в Каракоруме вряд ли отличалось от нашего, российского. Помните, в "Ревизоре": "Да если спросят, отчего не выстроена церковь при богоугодном заведении, на которую год назад была ассигнована сумма, то не позабыть сказать, что начала строиться, но сгорела. Я об этом и рапорт представлял. А то, пожалуй, кто-нибудь, позабывшись, сдуру скажет, что она и не начиналась".

Поставят войлочную юрту, а ханские люди отчитываются: построен каменный дворец по наилучшим технологиям и за соответствующую цену, а что с виду войлок, так это чары. Придёт странствующий монах, разобьёт шатёр, а ханские люди пишут: на средства казны построен собор во имя увеличения эффективности сбора дани, повышения покорности дальних народов и укрепления вертикали ханской власти. Обнесут среднеазиатские землекопы Каракорум метровым земляным валом, получат по миске риса, а ханские люди рапортуют о постройке каменной стены в сто локтей высоты и двадцати – толщины.

Хорошо, это объясняет отсутствие строений или, на худой конец, развалин. Но деньги, деньги-то где? Ведь тогда они были настоящими, золотыми и серебряными, а не бумажками болотными. А на золотые и серебряные деньги ханские люди покупали недвижимость: виллу на берегу озера Цинхайху, поместье в провинции Юньнань, да мало ли цветущих и благоухающих мест можно найти к югу от Хуанхэ! Вкладывали средства в торговлю и ремёсла Поднебесной. Конечно, существовала опасность, что великий хан прикажет сломать спину казнокраду, но и у великих ханов довольно большие семьи, которые должны обезопасить себя на случай кончины кормильца-повелителя. Вот так Каракорум и исчез.

Хотя, правда, есть и другие версии. Каракорум-де - это тот же Карфаген, и он был разрушен до основания Римом, то есть Москвой. Или Каракорум – это Шамбала. Или искать Каракорум нужно в песках Каракумов. Или…

Но внутренний голос подсказывает: ищи не ищи – одно.

Представляю картину: лет через сто или около того станут ревизоры посреди Сколково и будут выглядывать признаки инновационного центра России. А увидят бетонную черепаху, разрушенный храм и дюжину войлочных юрт.

Светлая сторона торга^{309}

Торговаться меня не учили. Абсолютно. Может, видели, что всё равно таланта к торгу ни на грош, нечего и времени тратить. Или же считали эту способность излишней. Или просто сами не умели. Не было возможности практиковаться. Приходишь в продуктовый магазин, хлеб четырнадцать копеек, булка городская шесть, чай грузинский, второй сорт – тридцать копеек, какой тут торг?

То ж и в промтоварном: приёмник "Геолог" - восемьдесят девять рубликов, стереоэлектрофон "Аккорд" - девяносто девять, велосипед "Харьков" – пятьдесят. Хоть проси, хоть уламывай, хоть на колени становись, цену ни на копейку не снизят. Базар? Ну, пожалуй. Однако на базар сельская интеллигенция ходила редко, денег едва-едва хватало отовариваться по крепким государственным ценам. А на базаре что овощи, что молоко, что мясо – всё вдвое против магазинного.

Тут бы и пригодились навыки торга, но, повторю, посещение базара было делом редким, и учиться торговаться на районном базаре – что учиться в армии стрелять. Сам-то я срочную не служил, в мединституте имелась военная кафедра, но одноклассники и бывалые сокурсники рассказывали: за два года службы расстреляли неполный магазин, двадцать четыре патрона или двадцать восемь, что ли. На сборах я патроны расходовал весьма удовлетворительно, и если Родине потребуется толстый, но меткий стрелок, что ж, я готов. Но это к слову.

Возвращаясь же к искусству торга, в свое оправдание скажу ещё, что нас заверяли: вам, ребята, это ни к чему. Смотрите: школу кончите в семьдесят третьем (так и вышло), институт, кто пойдёт, в семьдесят восьмом (я – в семьдесят девятом, поскольку медицине учат дольше), а в восьмидесятом у нас в стране будет построен коммунизм. С кем торговаться-то, если и еда, и жильё, и предметы первой необходимости станут бесплатными, предметы необходимости второй будут распределять по решениям трудовых коллективов и местных органов самоуправления, а предметов роскоши не будет вовсе?

И потому вместо торга в мединституте я изучал историю партии, политэкономию, диалектический материализм и научный коммунизм. Было интересно.

Хоть с коммунизмом вышла заминка, но, действительно, торговаться по окончании института было не с руки. Зарплата? Врачу-дерматовенерологу центральной районной больницы на ставку полагалось сто двадцать пять рублей "грязными", а хочешь больше - не торгуйся, а бери подработку ночными дежурствами по больнице.

Вернувшись в Воронеж и став врачом-дерматовенерологом областного кожно-венерологического диспансера, я со ста двадцати пяти рублей съехал на сто десять (причуды советской тарифной сетки), но и этих денег потратить полностью не мог: товар из магазинов исчезал стремительно, на какой-нибудь кухонный гарнитур из прессованных опилок следовало записываться второго января (предварительно отстояв в очереди ночь на морозе) и потом ждать выполнения заказа год-полтора. В условиях тотальных нехваток отсутствовал предмет для торга. И то, что я знал о процессе, я знал лишь благодаря книгам.

Вот Чичиков с Собакевичем торговались насчет цены мёртвой души - так ведь оба они герои не вполне положительные. А положительные… Помните: "Если вещь ему подходила, он всякий раз платил требуемую сумму, даже не пытаясь сбавить её. Д'Артаньян попробовал было сделать ему замечание на этот счёт, но Атос с улыбкой положил ему руку на плечо, и д'Артаньян понял, что если ему, бедному гасконскому дворянину, пристало торговаться, то это никак не шло человеку, который держал себя как принц крови".

Вот и я, покупая на базаре фрукты к новогоднему столу или цыплёнка для приболевшего сына, старался выглядеть Атосом. Мол, мне ли, врачу, торговаться, я выше прозы рынка. Но себя не обманешь. Неуверенность, как врождённая, так и благоприобретённая, сковывала язык и понуждала переплачивать.

И я удивлялся, что на Востоке (по крайней мере, на Востоке, изображённом в книжках) торговаться любят и умеют, а покупки без торговли вызывают уныние и у продавца, и у покупателя. И лишь случайно, когда я в сорок первый раз смотрел "Операцию "Ы", меня осенило.

Эпизод торга: директор базы, покупатель услуги, готов заплатить за имитацию ограбления триста рублей. Сумма кажется вполне приемлемой: и Трус, и Балбес в восторге. Но продавец услуги Бывалый начинает торг, и в итоге гонорар утраивается. Выгода продавца? Безусловно. Но и покупатель, после минутной досады, доволен: он нанял не каких-нибудь дешёвых пройдох, а вменяемых и обучаемых специалистов (как быстро Балбес наловчился петли отрывать!). В итоге все довольны.

А предположим, что торг отсутствует. Продавец назначает цену, покупатель безропотно её платит. Вроде бы хорошо? Ан нет. У продавца остается противное послевкусие: он продешевил! Если покупатель запросто дает цену, вдруг он дал бы и вдвое? Ну, а чувства покупателя известны… Итак, торг определяет границы возможностей. Что, безусловно, необходимо. И покупателю. И, особенно, продавцу.

Ведь все мы продавцы.

Каждый из нас немножечко продавец.

За лёгким хлебом^{310}

Дочка приятельницы, о которой я недавно писал, во фрилансеры не пошла. Разочаровалась, вышла замуж и уехала в северную столицу искать счастье. Надеется и доучиться заодно.

А мне стало интересно. Какова причина разочарования, вызвавшего столь бурные последствия? Каждый, кто хоть раз опубликовал рассказ, стихотворение, репортаж и получил за это гонорар, уже фрилансер. Чехов, отказавшийся при трагических обстоятельствах от медицинской практики в пользу фрилансерства. Фрилансером был и Корней Чуковский: "Я свободен, работаю как лошадь. Пишу в тысяче изданий".

Да каждый человек свободной профессии - фрилансер по определению. Хотя круг фрилансеров за последние сто лет разросся чрезвычайно и литераторы ортодоксального толка (те, кто пишет ради поучения и развлечения читателей) в нём занимают место весьма скромное. Но никогда не поздно расширить поле, припахать десятинку-другую. Научиться писать продающиеся тексты. Или, на худой конец, творчески списывать их у соседа. Как Фаддей Булгарин. А сколько во фрилансе дизайнеров, сайтостроителей, экономистов, преподавателей и прочая, и прочая, и прочая. В общем, все говорят прозой, только не все это знают.

Вооружась наивностью, прикрывшись простотой и укрепясь духом, я начал собирать сведения. Подобно Гиляровскому, посещать злачные места: фрилансерские сайты, форумы и биржи. Смотреть. Слушать. Спрашивать.

И открылась предо мною бездна.

Нет, что есть фрилансеры и фрилансеры, я догадывался и прежде. С фрилансерами как с яхтами. Бывают яхты класса "Кадет", а бывают класса "Затмение" - размерами с тяжёлый крейсер, укомплектованные подводной лодкой и парой вертолётов. Я предполагал: как на одно "Затмение" приходится множество безымянных "кадетов", так и на каждого крупного фрилансера – множество мелких.

Но чтобы мелких настолько…

Хотя мелочь обыкновенно первая попадается на глаза. Помню чистую проточную речку Воронеж, песчаное дно которой усеивали перловицы. Войдёшь по колено в воду, и сотни мальков окружают тебя, тычутся в ноги, словно поклоняясь могучему богу. А где-то в глубине плавает рыба крупнее – плотва, окунь, краснопёрка. Ещё глубже водятся рыбы солидные: у Сабанеева описан сазан в 68 килограммов, пойманный неводом.

Вот и поверхности фрилансерских бирж и сайтов населены преимущественно мальками. В мальках и работодатели, и работоисполнители. "Срочно до пяти часов написать четыре статьи об отелях Акапулько, каждая не менее 2000 збп, уникальность не менее 100, за всё плачу семьдесят пять рублей" – вот типичный пример публичного заказа. Збп – это "знаки без пробелов".

Зачемзаказчикунужнытекстыиззнаковбезпробеловпонять трудно. Скорее, заказчику нужны тексты с пробелами, но за пробелы платить не хочется. Хотя пробел – необходимая принадлежность текста. Посчитаем, состоятельные кроты. Четыре текста по две тысячи знаков без пробелов – это десять тысяч знаков с пробелами. Для оригинальной, авторской работы – практически дневная норма, если верить руководствам по гигиене писательского труда. Но и при явной вторичности текста написание его потребует и сил, и времени.

Обеспечат ли предлагаемые семьдесят пять рублей простое воспроизводство? Вряд ли. Не то тысячелетие на дворе. Однако через час после появления предложения на него откликнулась дюжина потенциальных исполнителей. "Сделаю. Журналист с опытом"; "Готова к работе! Моя любимая специализация"; "Очень интересное предложение, согласен"; "Люблю путешествовать и писать про путешествия!!! Обращайтесь, с радостью выполню заказ, готов сотрудничать на постоянной основе"…

В основном новичку предлагают по десять, много по пятнадцать рублей за тысячу знаков без пробелов, хотя иногда ограничиваются и пятью рублями. Они, новички, и этому должны радоваться. Сто лет назад в провинциальных газетах у "человека с улицы" брали текст по пятачку за строчку. Пятачок образца 1912 года условно равен сегодняшним десяти рублям. Но газетная строка – это тридцать знаков, а не тысяча збп. То есть заработок, предлагаемый новичку за какой-никакой, а всё же умственный труд, в тридцать-сорок раз ниже, чем в конце девятнадцатого или начале двадцатого века.

В чём причины? Литераторская инфляция? Глобализация? Действительно, странно и неуютно читать, что "московской газете нужны статьи по пять тысяч зпб, оплата за десять статей тысяча рублей". Какой москвич станет работать за подобную сумму? А немосквичи, пожалуй, возьмутся, да ещё в очередь станут. Впрочем, почему "пожалуй"? Уже стоят! Или вот: "Сделать краткое уникальное описание к ноутбукам. Есть прайс и сайт, откуда брать ноутбуки. По ним делать описание 200-400 символов, плата 0.10$ / уникальное описание".

Множество претендентов: "Копирайтер удалённый текст напишет обалденный!" А вот серьёзнее: "Приступлю прямо сейчас. Сделаю 50 описаний уже сегодня к утру" (предложение размещено после полуночи).

Потратить ночь на пятьдесят описаний и заработать пять долларов? А я на медицину сетовал! У нас за ночное дежурство по стационару долларов двадцать, а то и тридцать получить можно. Богачи!

Что заставляет людей изнуряться?

Я стал стучаться к авторам-исполнителям, спрашивать, в чем смысл подобной работы.

(продолжение следует)

За лёгким хлебом – 2^{311}

Я стал стучаться к авторам, работающим дёшево, из десяти рублей за тысячу знаков, да ещё без пробелов. Спрашивал: зачем вам это?

Отвечали редко. Не до ответов, когда за день нужно выдавить из клавиатуры десять тысяч збп. Но иногда всё-таки отвечали.

Аргумент первый.

Десять рублей – эпизод, бывают заказы и по двадцать пять, и даже по сорок рублей за тысячу збп. Ну а когда таковых нет, что ж, не бездельничать же. Глядишь и напишешь на пятьдесят или даже на сто рубликов, а они, рублики, на дороге не валяются. Главное – трудиться, а то день прогуляешь, неделю, и настрой на работу пропадёт совсем.

Аргумент второй.

Я не волшебник, я только учусь. Кто ж мне будет платить много, когда и правописание хромает, и тексты плохонькие, а главное, нет у меня никакой репутации? Вот поработаю годик-другой, набью руку, перейду из учеников в подмастерья, ставки и поднимутся. А когда стану мастером…

Аргумент третий

Другой работы всё равно нет. Я сижу дома с ребёнком, и для семьи даже полторы-две тысячи, что удаётся заработать, подспорье.

Что ж, аргументы весомые. Действительно, две тысячи семье пригодятся, а желание трудиться регулярно вызывает искреннюю симпатию. А главное, навыки, опыт и репутация тоже не с неба падают.

Но… Неужели для того, чтобы стать горным инженером, нужно обязательно провести пару лет в каменоломнях Бухенвальда?

Работа идёт впрок, обогащает опытом и знаниями лишь тогда, когда делается "с чувством, с толком, с расстановкой". Тут даже не в оплате дело, учатся ведь бесплатно, а в новейшей истории сами стали платить за обучение. Но чему можно научиться, строча ночью халтурные статьи об отелях Акапулько, десять тысяч знаков к утру, для дешёвого заказчика? Этому и научишься – строчить халтурные статьи ночью.

Не лучше ли учиться у профессионалов? Читать книги, посещать семинары (вебинары), курсы, писать контрольные работы, проверяемые мастерами, если не судьба выучиться в институте? Идёт странная война: фрилансеры громко и недвусмысленно клянут низкие расценки и заказчиков, их устанавливающих, – и продолжают записываться в очередь на право произвести тысячу збп за десять рублей. Заказчики же холодно отвечают, что за такие знаки и десять рублей слишком жирно – но продолжают заказывать, заказывать и ещё раз заказывать.

Ладно, пусть их, фрилансеров. Других ещё жальче: тех, кто все эти збп читает. Что может сказать об отелях Акапулько человек, никогда в Акапулько не бывавший? За семьдесят пять рублей ведь далеко не уедешь. Значит, информация вторичная. С учётом требований "уникальности" её, информацию, перелицовывают, и перелицовывают наскоро. В итоге могут и соврать. В любом случае "эти пряники уже кто-то ел". Другое дело, когда тексты обрабатываются с учётом вкусов поисковых машин. Тут сбываются пророчества о службе человека машине, и какой службе! Писать!

Но, решив перед покупкой пылесоса или автомобиля почитать мнения экспертов и отзывы потребителей, следует помнить: очень может быть, что экспертиза была проведена за двадцать пять рублей. Без знакомства с предметом изучения, а путём списывания с другой экспертизы за двадцать пять рублей. Которую, в свою очередь, списали с третьей экспертизы, и так до бесконечности. И отзывы, насколько хорош фонарик или нетбук, дают люди за пару центов, тоже, понятно, не державшие в руках ни фонарика, ни нетбука.

Читая на турсайте отчёт о проведённом отпуске на пляжах Италии, с интересными подробностями и пикантными деталями, помните: очень может быть, что это писал человек, не выезжавший на море с пионерских времён. Грустно признавать, но нас обманывают. Ещё грустнее – нас обманывают за очень маленькие деньги.

Параллельно с описательной частью исследования я проводил и эксперимент. Зарегистрировался на известной среди фрилансеров бирже. Под псевдонимом. Это позволило общаться как с исполнителями, так и с заказчиками.

Через несколько дней получаю письмо: мол, мы, фирма такая-то, видя несправедливость, творящуюся на фрилансерских биржах, предлагаем работу по другим расценкам – пятьдесят, а то и сто рублей за тысячу знаков. И заказов много-много. Обращайтесь по такому-то адресу. Вот, думаю, как оно. Тут люди за десятку стараются, а совсем рядом им полсотни светит. То есть в пять раз больше, чем ничего.

Обратился. В ответе, пришедшем очень быстро, мне разъяснили, что у них в фирме есть две категории сотрудников: категория "А", которая работает от пятидесяти или даже ста рублей, и категория "Б", которой платят десять рублей. Выплата заработанного производится раз в месяц. В категории "А" свободных вакансий нет, а в категории "Б" осталась всего одна, потому срочно начинайте работать, чтобы закрепить за собою место. И морковка-завлекаловка: если проработаете на хорошем уровне один год, мы вас переведём из категории "Б" в категорию "А".

Мне стало скучно. Я это с первого дня работы слышу от нашего здравоохранения: "Сегодня поработайте за баланду, а завтра будет вам счастье".

Чтобы зря не тосковать, я, в традициях героической медицины, решил поставить опыт на самом себе.

Зарегистрировался уже по-настоящему. Вот он я, Щепетнёв Василий Павлович.

(продолжение пишется)

До двенадцатого знака^{312}

Обыкновенно в почтовом ящике я нахожу всякого рода извещения и призывы: уплатить за электроэнергию, газ, телефон и тому подобное. Как-то прислали требование срочно внести налог за квартиру в пятикратном размере против прежнего года, но после того, как я пообещал обратиться в прокуратуру, сразу – не успел дойти до здания прокуратуры – обнаружилась ошибочка, о чём меня тут же известили по мобильнику. Кроме извещений и счетов в ящике порой белеет реклама, реклама, реклама.

Настоящие газеты, журналы, частные письма и открытки – всё в прошлом. Даже повестки в военкомат в прошлом.

На днях получил очередное извещение Пенсионного фонда. Читаю я подобные послания с определённым скепсисом, как читали послания Аксентия Ивановича Поприщина его родственники или знакомые. Однако письма счастья не пропускаю, помня завет Пруткова: "Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые: иначе такое бросание будет пустою забавой". И хотя камешки бросаю не я, но смотреть смотрю.

И удивляюсь. Потому что вижу нечто, способное изумить даже самых закоренелых скептиков. Внимание, цитирую:

Тут главное не шесть и девяносто пять сотых процента номинального прироста, хотя при инфляции за две тысячи десятый год в 8,8 процента, объявленной Росстатом, это означает реальную потерю двух процентов пенсионных накоплений. Кто из живущих на нашей земле слепо верит Росстату? Годом раньше - та же картина, а в две тысячи восьмом этот самый коэффициент прироста составил 0.995732415743, что при заявленной инфляции в 13,3 процента означает утерю пятиалтынного с каждого рубля.

Снявши голову, о пятиалтынных не плачут. О двушках и подавно.

Обращает внимание количество знаков после запятой. Я не поленился и ознакомился с указанным приказом Минфина. Так и есть: "5. Коэффициент прироста инвестиционного портфеля (k прироста) рассчитывается для каждого инвестиционного портфеля управляющей компании с точностью до двенадцатого десятичного знака по формуле…"

Формулу любопытствующие могут посмотреть сами. Меня поразила точность: до двенадцатого десятичного знака! Применительно к моей "сумме средств пенсионных накоплений, переданных в доверительное управление управляющей компании" речь идёт буквально о миллиардных долях копейки, о нанокопейках. Кого интересуют нанокопейки, если и реальный рубль, упавший на тротуар, никто поднимать не спешит? И даже если брать негосударственные пенсионные фонды в целом, с активами в сотни миллионов, точность до двенадцатого знака после запятой означает мизерные доли мизерной копейки. Кому и зачем нужна такая точность? Разве показать, насколько компьютеризация вошла в экономику, насколько легко делить одно число на другое?

Отбросив морок казёнщины, читаем суть: "Да, господа нынешние и будущие пенсионеры, дела мы ведём скверно, ваши пенсионные накопления, и без того тощие, под нашим управлением бухенвальдизируются под ноль, но зато как мы точны! Как правдивы! Никто в мире не обремизит вас так изящно!"

Конечно, всяк волен написать заявления, чтобы его пенсионные накопления перешли под управление другой компании. Но делают это единицы. Остальные полагают, что разницы никакой: если вместо напёрсточника казённого вам предложат сыграть на пенсию с напёрсточником частным, много ли в том будет проку? Вас же и попрекнут: зачем, мол, играли с заведомыми жуликами. Нет, тут одно спасает – продолжительность жизни. Статистика утешает: если вдруг и доживает до пенсии средний мужчина, то мучиться долго ему не приходится. Годик-полтора – и на погост. Вечный покой…

А представьте, что продолжительность жизни россиянина вдруг сравнялась бы с ливийской, сирийской или алжирской, о шведах и андоррцах уж и не говорю. Представили? Лучше не нужно: волна самоубийств поднимется такая, что в сравнении с ней японское цунами явится кругом от брошенного в море перстня Поликрата. Одно дело год в нищете перекантоваться, другое – десятилетие. И водка не спасёт - на что её, водку, купить?

Вот женщин жалко. Понимаю, российские женщины – сильный пол, они крепки духом, полны надежд, выносливы и терпеливы, но двадцать лет беспросветной нищеты всё-таки слишком жестоко.

P.S. "Правительство Воронежской области изменило величину прожиточного минимума. В Постановлении от 19 октября 2011 года сказано, что теперь в расчёт на душу населения прожиточный минимум составляет 5 875 рублей. Для трудоспособного населения этот показатель равен 6 281 рублю, для пенсионеров – 4 799 рублей".

Стойкий оловянный утёнок^{313}

Сказки передают историю народа ничуть не менее точно, нежели летописи. Что летописи? Летописец – человек, от власти зависимый. Иногда прямо, иногда косвенно. Со знаком плюс или со знаком минус. Даже совершенно частное лицо, сидя дома и ведя летопись (дневник, блог), постоянно помнит о недрёманном оке, которое и в невинном тексте может углядеть призывы к насильственному свержению власти. И потому летописец корректирует записи, склоняясь более к фенологическим заметкам: когда прилетели снегири, когда улетели журавли и когда выпал первый снег.

Другое дело сказка. Здесь можно обличать бессмертного Кощея, воздавать должное Ивану-царевичу, смеяться над Кукушкой и Петухом – и пить чай, не опасаясь мучительной полониевой смерти. И потому сказки пишут смелее, свободнее, а следовательно, и правдивее.

Не менее правдивы и сны. Наяву обманывать себя приходится всем – или почти всем. Без этого, без каждодневной лжи самому себе недолго и в петлю. Сон есть истина, истина – сон, вот потому-то задолго до венского психиатра люди толковали сны, и толковали весьма изощрённо, а в результате сохраняли царства и завоевывали империи.

Ну, а сказочный сон есть квинтэссенция реальности. Реальности, не стеснённой ни суровыми законами природы, ни ещё более суровыми законами государства.

С тех пор как сны стали доступны для общего ознакомления, идет постоянное их обсуждение как специалистами, так и любителями. Что такое кинокритика, как не толкование снов, поскольку кинофильм есть сон, запечатлённый на плёнку. Ведь недаром Голливуд именуется фабрикой снов.

Если бы фильм целиком и полностью создавал один человек, его, фильм, можно было бы отнести к интеллектуальному произведению. Но фильм – детище десятков, сотен людей, индивидуальности которых взаимонивелируются, и в итоге перед нами предстаёт "коллективное бессознательное" как таковое, в чистом виде. И судить о фильмах должны – среди прочих – психологи. Государственные психологи. Государственные не в смысле финансирования, а изучающие психологию государств. Вот есть подростковые психологи, а есть государственные.

Но покамест кинокритика числится по линии искусства - то ли по традиции, то ли ради маскировки: так разведчики при посольствах часто занимают должности атташе по культуре. Пусть. Но давайте рассмотрим какой-нибудь сон с позиции познания реальности. Да вот хоть "Captain America: The First Avenger".

Тонкости игры актёров, качество декораций, сложность спецэффектов – в сторону. Речь о главном: о реальности без прикрас самообмана.

И в фильме она, реальность, предстаёт более отчётливо, нежели в иных исторических учебниках. Главный герой, Стив Роджерс – это одновременно и гадкий утёнок, и стойкий оловянный солдатик. Но стать могучим героем он смог только с помощью извне: Авраам Эрскин, немецкий эмигрант, помог Стиву совершить метаморфозу. Американская же наука не смогла даже воспроизвести методу Авраама: Роджерс остаётся единственным суперсолдатом. И Америка тут же находит для него подходящее занятие: участие в шоу. Лишь благодаря искусной, на грани фола, тактике агента Пегги Картер герой принимает участие в боевых действиях.

Но каковы враги-немцы! Без раздумий предпочитают самоубийство плену. Умны и беспощадны. И, главное, гениальны. Крылатые ракеты, трансатлантические бомбардировщики, супербомбы и многое, многое другое.

Американцы берут в плен нацистского учёного-плохиша, изобретателя всей этой супертехники. Теперь каждому зрителю понятно, откуда у современной Америки реактивные бомбардировщики-невидимки, "томагавки" и прочие достижения высоких технологий: немецкие корешки, да и вершки тоже немецкие.

В фильме много подобных деталей, не буду раскрывать их все. Кто видел, тот видел. Кто не видел, может и посмотреть, а потом снова и снова. Перейду к выводам.

Анализ сновидения (киносновидения) позволяет заподозрить, что Америка страдает комплексом неполноценности. Для неё характерна неуверенность в собственных силах и упование на силы заёмные. Зато по части шоу, показухи она впереди планеты всей и на сцене способна нокаутировать Гитлера столько раз, сколько потребует задорная американская публика, что есть своего рода компенсаторная защитная реакция: так собачка, опасаясь крупного пса, задаёт трепку подушкам, туфлям и прочим объектам, не рискуя получить сдачи.

И в итоге мы вместо самоуверенной до наглости сверхдержавы получаем совсем другую Америку. Нонсенс? Может быть. А может, совсем и не нонсенс. Вдруг именно кинофильмы, являясь плодом коллективного бессознательного, позволяют судить о потенциале нации куда вернее, чем подсчёт ядерных боеголовок, танковых дивизий и даже университетов?

Задолго до Зигмунда Фрейда Салтыков-Щедрин заметил, что "если человеку жить хорошо, то как бы он ни притворялся, что жить ему худо, – сны его будут весёлые и лёгкие. Если жить человеку худо, то как бы он ни разыгрывал из себя удовлетворённую невинность – сны у него будут тяжёлые и печальные... Поэтому, когда я встречаю на улице человека, который с лучезарною улыбкой на лице объявляет мне, что в пошехонском земстве совершился новый отрадный факт: крестьянин Семён Никифоров, увлечённый артельными сыроварнями, приобрёл две новые коровы! – мне как-то невольно приходит на мысль: мой друг! и Семён Никифоров, и артельные сыроварни (айподы и Сколково. - В.Щ.) – всё это "осуществившиеся упования твоей юности"; а вот рассказал бы ты лучше, какие ты истории во сне видишь!"

То же самое можно отнести и к государству.

Пляски на кладбище^{314}

Массовые психозы – штука исключительно привлекательная для авторов мрачных фильмов, романов и поэм. Представьте себе путешественника, учёного-этнографа, который набредает на чистую, ухоженную деревеньку, в которой, однако, видны и признаки небрежения: мычат недоенные коровы, ни дымка над ладными мазанками. А главное - ни души. Путешественник заходит во двор и видит болтающуюся на одной петле ставню, приоткрытую дверь и умирающего от жажды пса на цепи. Освободив собаку, он заходит в хату. На столе остывшая еда, печь нетоплена, а в остальном – полный порядок. Только людей нет.

Путешественник идёт дальше и вдруг слышит звуки скрипки, цимбал, рожка. Идёт на музыку. На окраине, где некогда стояла церковь, покуда не сгорела при невыясненных обстоятельствах в прошлую холеру, меж крестов деревенского кладбища пляшут гопак под нехитрую музыку мужчины и женщины, старики и дети. Пляшут без веселья, без страсти, будто зачарованные, не обращая на незнакомца никакого внимания. Час пляшут. Два. Уже и ночь подошла, уже и скрипач свалился без сил, один лишь цимбалист бьёт по струнам – а они всё дергаются, как механические игрушки с нескончаемым заводом.

Такой вот зачин для фильма. Что важно: всё соответствует исторической правде. Более того, деревни оборотней – тоже правда. Целые селения охватывал психоз звероодержимости, описанный – понятно, с художественными приукрашиваниями – графом Алексеем Константиновичем Толстым в "Семье вурдалака".

А эпидемии кликушества, охватывающие целые уезды?

Много, много в истории страниц, при чтении которых по спине бегают не мурашки, а целые слонопотамы. Причины массовых психозов, пути распространения, цикл развития изучают специалисты, но изучают неспешно, полагая, верно, что всё это имеет лишь академический интерес. Ан нет! В любую секунду психоз может выплеснуться из гнилой, изношенной и перегруженной канализации общественного бессознательного и натворить дел самых неприглядных. Потому лучше, если он, психоз, будет управляемым.

Управляемый психоз не только безвреден, он порой и полезен. Пример относительно безвредного психоза – массовые демонстрации преданности и верности как правительству в целом, так и его вождям (вождю) в частности. Миллионы людей, представляющих школы, институты, трудовые коллективы или жилищно-эксплутационные конторы, выходили в день седьмого ноября с флагами, транспарантами и портретами, строились в колонны и шли мимо трибуны, с которой регулярно кричали: "Слава советскому народу – оплоту мира во всём мире! Ура, товарищи!"

И мы более-менее искренне "ура" подхватывали. Степень "более-менее" зависела от погоды (в дождь как-то не кричалось, а вот солнышко энтузиазму весьма способствовало) и предварительного разогрева гмызью ли, водочкой или разведённым медицинским спиртом. Некоторые, впрочем, употребляли и неразведённый.

Сейчас, по прошествии времени, видишь, что то был психоз (особенно впечатляли демонстрации полярников-зимовщиков, когда все шесть человек ходили колонной вокруг базового домика, тоже с флагами и портретами в мёрзнущих руках и тоже кричали "ура" на тридцатиградусном морозе), но тогда психозом казался невыход на демонстрацию. Так и спрашивали: "Почему не был на демонстрации? Больной, что ли?"

Или субботники, "свободный труд свободно собравшихся людей". Посадить дерево или ликвидировать последствия стихийного бедствия я не прочь не только теоретически, но и практически даже и сегодня. И деревья сажал, и пожар однажды тушить довелось (горело социалистическое имущество, а я стоял в цепочке и передавал вёдра с водой).

Но выходить в смену и работать даром, притом что семья живёт в комнатке буйного общежития, а каждый рубль расписан на месяц вперёд, тогда, в семидесятые и восьмидесятые, казалось перебором. Впрочем, медикам выходить на службу в субботу и лечить бесплатно не предлагали: и без того в больнице имелся и имеется дежурный персонал. У нас просто в приказном порядке перечисляли в фонд субботника однодневный заработок. При ста рублях зарплаты на руки потеря четырёх рублей тридцати копеек радовала далеко не всех. Однако что ж делать… Зато польза казне очевидна.

А в году две тысячи одиннадцатом российские города охватило другое поветрие: старую тротуарную плитку выковыривают и вместо неё кладут новую, порой худшую. Я-то думал поначалу, что это только в Воронеже происходит. Потом, побывав проездом в Москве, увидел, что и столица поражена тоже. Но добили меня Ессентуки.

Пешеходная площадка у верхней питьевой галереи – той, что рядом с грязелечебницей имени Семашко (прежде – цесаревича Алексея). Плитка, как плитка. Нормальная. Ей бы сто лет лежать, потому как прочная и толстая. Но нет, стали выковыривать, обнажая грунт. Извлечённую старую плитку аккуратно складывают и куда-то увозят. Вместо неё привозят плитку мелкую и худосочную, но я покинул курорт скоропалительно и преждевременно, так и не дождавшись триумфа воли градоправителей, и в памяти остался раздрай у галереи.

Психоз или нет? Массовый или не очень? Нет, я понимаю, что цель замены старой плитки на новую – освоение средств (деньги чужие становятся деньгами своими).

Другое волнует меня: вдруг и пляски святого Вита, и кликушество, и эпидемии ликантропии Средневековья тоже не сами по себе возникали, а были организованы и срежиссированы во имя чьих-то интересов?

Развилка 62^{315}

Рабочий стол у меня – загляденье. Буквально. Я на него помещаю картины, приобщаясь к миру искусства почти нечувствительно. Неделю одной любуюсь, неделю другой, два часа – третьей. И постепенно наращиваю свой культурный потенциал. Если верно, что ведро кипятка способно заменить стакан сметаны, то и рабочий стол некоторым образом стоит Третьяковки или Дрезденской галереи. Во всяком случае потом, уже в настоящей галерее не мечешься по залам, повесив язык на плечо, а идешь степенно, неторопливо, поражая окружающих глубиной познаний, взвешенностью суждений и тонкостью чувств.

Эту неделю на меня воздействует копия чудесного полотна Александра Михайловича Герасимова "Гимн Октябрю" (подлинник должен находиться в Русском музее Санкт-Петербурга).

Поначалу картина иллюстрировала тезис о массовых ритуалах. Взрослые дееспособные люди собираются в Большом театре не оперу слушать, а доклад. И когда собираются – в ноябре сорок второго! Позади харьковская катастрофа, в Сталинграде положение критическое, но люди демонстрируют непоколебимую преданность партии, правительству и любимому вождю товарищу Сталину ("любимый вождь товарищ Сталин" – общепринятое обращение начала сороковых).

Картина завораживает. Написанная по горячим следам в том же сорок втором году, она есть много большее, чем просто официозное, восхваляющее власть полотно. Как всякий гений, Герасимов помещает на холст не то, что хочет сознательно. На картине – целый мир, и какой мир! "Красная месса", служба в чертогах юнкера Фаланда – для антисоветского мистика. Или же процесс выплавки стали, сиречь несокрушимой воли советских людей – для мистика советского. Или… Впрочем, смотрите сами и решайте.

В сорок втором году социализм в отдельно взятой стране не только выстоял, не только прошёл испытания невероятной сложности, но и стал сильнее, обрёл невероятное, почти мировое могущество.

Почему же сегодня социализм повержен (окончательно или нет, другой вопрос)?

Любители персональной ответственности ("у каждой причины есть фамилия, имя, отчество") обвиняют в случившемся Михаила Горбачёва или Бориса Ельцина: мол, именно они перевели стрелку Великого Российского Пути на линию, приведшую социалистическое государство к идейному, экономическому и социальному крушению.

Но вдруг выбор был сделан раньше, и много раньше? Когда социализм согласился на мирное сосуществование, и согласился не только на словах, а подтвердил это делом – точнее, отказом от борьбы за мировое господство в пользу сосуществования?

Одно только существование и никаких задач сверх того для революционного строя означает прозябание, ведущее к распаду. Сказать революции: "постой, отдохни!" - всё равно, что попросить пулю не лететь в цель, а повисеть в воздухе недвижимо. Упадёт, шлёпнется в грязь пуля. То же случилось и с революцией.

Точка невозврата может быть названа достаточно точно: октябрь тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Именно тогда вопрос стоял так: "свету ли провалиться или вот России без социализма быть?"

Никита Хрущёв мог, вслед за героем Достоевского, сказать, что свету провалиться, а чтоб в России социализму всегда быть. И возобновить мировую войну. Или не мог? Не хотел? Хотел, но не дали?

Ведь случись тогда, в шестьдесят втором, обмен ядерными ударами, и очень может быть, что сейчас, седьмого ноября две тысячи одиннадцатого года в подземном зале Дворца Съездов состоялось бы торжественное собрание, посвященное девяносто четвёртой годовщине Великого Октября. С речами, бурными продолжительными аплодисментами, переходящими в овации, звонкими заверениями пионерии о преданности делу Ленина и революции, с поздравлениями делегаций наших верных союзников Франции, Китая, Италии, Германии и прочих стран Евразийского коммунистического содружества и со всем остальным, что полагается в подобных случаях, включая буфет и сухой паёк на дорожку. Почти наверняка по негласной договорённости и Москву, и Вашингтон с Нью-Йорком бомбили бы боеприпасами традиционными, а не ядерными – под предлогом сохранности дипломатических миссий третьих стран.

Промышленность, в силу особенностей ядерного конфликта, была бы децентрализирована и находилась бы в менее плачевном состоянии, чем сегодня. Сельское хозяйство – как всегда. Человеческие ресурсы восполнялись бы и поощрением рождаемости (с помощью препарата "двойняшка"), и приглашением рабочей силы из братского Китая.

Настроение масс, пожалуй, было бы веселее, чем сегодня: из репродуктора льются бодрые песни, в клубе показывают Антошу Рыбкина в тылу врага среди канзасских партизан, а по талонам каждый бывший фронтовик получает поллитровочку, а будущий – четвертинку "Столичной". Вместе с картошечкой и луком это образует натюрморт посильнее "Мясной лавки" Снейдерса - картины, которую я помещу на рабочий стол завтра.

Чтобы видеть, ради чего отказались от революции.

Жир особого назначения^{316}

Франса Снейдерса я для себя открыл в семидесятые годы. Да и как не открыть: огромные картины, изображающие невиданное изобилие, приковывали внимание гостей Эрмитажа. Особенно гостей разряда "бедные родственники", гостей, прибывших в северную столицу из второстепенных губернских городов, а то и городов уездного значения. Тех, которые на генеральной карте не то что кружком, точкой не всегда отмечают.

Какие тогда были в уездных городках прилавки? Ну, жир кулинарный "Прима". Ну, соль "Экстра". Водка, тоже "Экстра", для выполнения магазином плана. Консервы "Завтрак советского туриста". И хлеб. Всё остальное – грузинский чай, желудёвый кофе, синие тощие цыплята и зелёный пушистый сыр – по воле случая. Как повезёт.

А тут – полный пищевой коммунизм на огромных полотнах. Уходить не хотелось совершенно. И в каждый последующий приезд я шёл в любимый зал любимого музея и насыщался, пусть только мысленно. Особенно близок к умопомешательству я был в январе девяносто первого, когда воронежский центр борьбы со СПИДом послал меня в Ленинград на месячные курсы повышать квалификацию.

Повышал её я до обеда, а затем, перекусив чем придётся, шёл в музеи. В Эрмитаже был раз пять или шесть. В то время Ленинград проводил политику экзоблокады: ленинградцам выдавали карточки, а всяким званым и незваным чужакам предоставили право жить, как смогут. Маховик гиперинфляции едва шевелился, но и крохотного шевеления оказалось достаточно, чтобы перевести человека из категории бедных в категорию очень бедных. Вот и приходилось компенсировать голод телесный пиршеством духа.

С той поры многое изменилось, но любовь моя к Снейдерсу осталась постоянной. Вот и в Дрезденской галерее смотрел я не столько на Сикстинскую Мадонну, сколько на полотна Снейдерса. Снейдерс – это истина, всё остальное - морок, чародейство, суггестивное изобилие. Да, сейчас даже в самом экономичном гастрономчике можно отыскать десять сортов пива и двадцать – колбасы, но пиво ли это? колбаса ли? Ведь сатана - обманщик, не подсовывает ли он нам под видом крабового мяса какую-нибудь дрянь, которой и свиньи побрезгуют?

Давеча варил я современный суп. Так распорядились небесные светила. Современный – в смысле из пакетика. Плод труда дизайнеров, копирайтеров и прочего люда, не чуждого новейших технологий.

Пакетик яркий, красочный, лет пятьсот назад за такой пакетик туземец какого-нибудь острова, поди, отдал бы жемчужину или шкуру выхухоли.

Мы, впрочем, отдали намного больше, включая прошлое и, подозреваю, будущее, но мы-то не островитяне. "Сбалансированное питание – залог активной и здоровой жизни", – поучал меня пакетик. "Лёгкие в приготовлении супы – отличное решение для домашнего обеда. Вкусные и ароматные, они позволят вам обеспечить полноценный рацион, где бы вы ни находились". Признаться, мне кажется, что уж либо "домашний обед", либо "где бы вы ни находились", но мало ли какие обстоятельства у писавшего текст копирайтера? Вдруг он/она разводится. Не в этом ведь ценность супа. А в его составе.

Его, состав, хорошо было бы лет тридцать–сорок назад вставить в фантастический памфлет, повествующий о жизни в Америке на фоне ядерной войны из предыдущей колонки. Чтобы знали, каково оно на Западе.

"Состав: макаронные изделия из пшеничной муки, соль йодированная, крахмал, морковь, усилители вкуса (глутамат, гуанилат и инозинат натрия), сахар, ароматизатор, идентичный натуральному (кулинарная база), жир специального назначения, томаты сушёные, регулятор кислотности (лимонная кислота), краситель (сахарный колер), перец чёрный (порошок), говядина (порошок)".

Прежде всего поражает "жир специального назначения". Сильно сказано. Языковая находка. Потом "ароматизатор, идентичный натуральному (кулинарная база)" – идентичный всей кулинарной базе? Или её частям? Каким? Или просто идентичный сам по себе, идентичность как имманентное свойство ароматизатора?

Вспоминаешь невольно рецепты русских щей, украинского борща, гамбургского супа, вспоминаешь и вздыхаешь: до чего всё-таки наука дошла.

Но если суп "Звёздочки" есть лишь часть, вполне гармонично вписывающаяся в целое? Если и всё остальное готовится по аналогичному рецепту? Романы, спектакли, лекарства, научные диссертации, экономические проекты, политические программы, наконец? Разберёшь неспешно экономическую программу, а что найдёшь?

Макаронные изделия – то есть лапшу. Соль, ну это понятно. Усилители вкуса – драмы, детектива, героической кинотрилогии. Загадочный ароматизатор, идентичный натуральному, – патриотизм? Не забыть про жир специального назначения – для недопущения в кастрюлю нежелательных элементов и предотвращения эксцессов. А под конец и чёрный перец в порошке. Последний сбивает со следа непрошеных исследователей, старающихся отыскать три источника и три составные части. Какие вам источники? Сказано же: усилители вкуса и ароматизаторы, с вас и этого довольно.

Практически любая работа Ленина, Плеханова и даже пресловутого Каутского сегодня вне конкуренции. Не с чем сравнивать. С лапшой? Так и лапши-то в пакетике полторы чайные ложки на четверых.

Впрочем, если не знать, что существует иной мир, если перебиваться с настойки боярышника на конопляные самокрутки, то суп покажется вполне приемлемым.

Особенно если ничего не ел за последнюю неделю.

Женитьба и кумыс^{317}

Женитьба Чехова напоминала водевиль: женился он быстро, тайно и под нажимом невесты. Для чего нужна эта женитьба, Чехов и сам толком не мог ответить, потому в письмах к родным и друзьям он, любивший слова точные, отделывался словами общими. То есть ответить-то он, понятно, мог, но уж больно циничным был бы ответ, а Чехов этого не терпел, во всяком случае по отношению к себе.

В конце концов, убытка никому от женитьбы нет, а Ольге Леонардовне приятно. И во всех отношениях полезно: одно дело быть просто хорошей артисткой, а другое – женой лучшего драматурга России. Разница в статусе огромна.

Сразу после венчания молодые отправились в башкирские степи.

Здоровье Чехова, вернее, то, что от него осталось к лету тысяча девятьсот первого года, требовало самого пристального внимания. Надёжного способа лечения туберкулёза не существовало. Лечили эмпирически, уповали на целебные силы природы, которые всяк трактовал по-своему.

Чехову предписана была Ялта, но дом, который он построил, был холодным, а печи грели скверно, и всякую зиму он болел, и болел тяжело. Из приятного, даже красивого человека он стремительно превращался в старичка с пенсне – стоит только разложить фотографии в хронологическом порядке и убедиться.

Доктор Щуровский, обследовавший новобрачного перед женитьбой, настоял: Чехову жизненно необходимо лечиться кумысом. Решено провести лето в Андреевской санатории (тогда санатория была женского рода), что располагалась в Уфимской губернии, неподалеку от станции Аксёново Самарско-Златоусской железной дороги.

Место чудесное: сама санатория стояла в берёзовой рощице, а кругом степь, да степь, да опять степь. А в степи (домик Чеховых располагался как раз на краю санатории) – полевые цветы. Выйдешь наружу, вздохнёшь – и хочется жить. Есть и речка Дёма: Чехов очень любил рыбачить. Благодать!

Режим в санатории лечебный. Питание диетическое, по часам. Шуметь, играть вечерами на музыкальных инструментах, мешать соседям не дозволяется. Медперсонал относится к Чехову с величайшей предупредительностью, доктор Варавка даже ходит вместе со знаменитым коллегой на рыбалку. Рыба клюёт, и какая рыба – форель, хариусы!

Но, конечно, главное – кумыс. В санатории пьют много кумыса крепостью в три-четыре градуса, не "идентичного натуральному" из коровьего молока, а подлинного, кобыльего ("Кумыса не пейте в Петербурге, его можно пить только здесь, в восточных губерниях, куда и советую Вам направиться в будущем году. От петербургского кумыса ничего не наживёте кроме поноса". Чехов – Миролюбову).

Чехов выпивает четыре бутылки в день – два с половиной литра. Кашель унялся, он ходит осоловевший, много спит и поправляется на глазах, за месяц прибавил пять очень нужных килограммов. Все признаки того, что дело идёт на лад, налицо даже и буквально.

Казалось бы, лечись и лечись: денег достаточно, время не подгоняет, в санатории милые добрые люди, а впереди предполагается целая жизнь, ради которой и нужно укрепить здоровье. Плюс рядом любящая, заботливая молодая жена (иные скажут, что женой надобно начинать список причин лечиться в санатории, а не заключать его).

Но на исходе третьей недели пребывания в степи Чехов решает вернуться в Ялту. Почему, зачем? Основное объяснение, которое можно вычитать из писем: Антон Павлович заскучал. Настолько заскучал, что решил перечеркнуть будущее. Или как минимум поставить крест на лечении, которое давало явный и несомненный эффект.

На ялтинской, августа девятьсот первого года, фотографии С. Линдена видно, что лечение кумысом – штука хорошая: Чехов пополнел, посвежел, помолодел. Почему лечение было прервано, до сего дня неразгаданная тайна. Самое простое - обвинить во всём баб. Мол, заели его век эгоистки.

Сестра Чехова, Мария Павловна, упрекала Антона Павловича в том, что с приходом жены она, сестра, теряет всякое положение в семье. Жена Чехова, Ольга Леонардовна, тоже не раз пускала парфянские стрелы в золовку. Матушка Чехова, Евгения Яковлевна, всю жизнь во главу угла ставила собственные интересы и даже еду Антону велела готовить по собственному вкусу, а не по предписаниям докторов. Траектории выстрелов всегда шли через Чехова и частенько на нём, Чехове, и обрывались.

Хотя, возможно, прекратил кумысолечение Чехов и по иной причине, которую мы когда-нибудь узнаем. Или нет.

Матушка, Евгения Яковлевна Чехова, скончалась третьего января сурового девятнадцатого года, на восемьдесят четвёртом году жизни.

Жена, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, умерла двадцать второго марта пятьдесят девятого года на девяносто первом году жизни.

Сестра, Мария Павловна Чехова, умерла пятнадцатого января пятьдесят седьмого года, на девяносто четвёртом году жизни.

Антон Павлович Чехов умер пятнадцатого июля девятьсот четвёртого года, на сорок пятом году жизни.

Шуба Чехова^{318}

Который век дружно пытаемся выйти из гоголевской шинели, а всё не получается. Быть может, и потому, что выходить из неё вовсе не следует. Шинель, а более общо - форменное пальто для нас есть вещь совершенно необходимая. Прежде всего, климат. Холодно у нас зимой, да и осень с весною тоже всякими бывают, забываться не дают. И признаки единообразия, сиречь формы тоже не помешают: сам по себе человек в России нуль, но если в нём издалека видна принадлежность к какому-нибудь полку, департаменту или группе конкретных пацанов, то он получает какие-никакие, а права.

Впрочем, в травоядную пору либерализма для лиц до мозга костей штатских и от службы в её традиционном значении, с фиксированными часами пребывания в огороженных помещениях, зависящих мало, как-то: пенсионеров, сборщиков бутылок, распространителей уникальных товаров, писателей и визионеров - шинель вполне можно заменить шубой.

Для гоголевского Акакия Акакиевича шинель была и агрегатом тепла, дарующим блаженство в пору вьюг и метелей, и символом стабильности, символом, утверждающим, что и завтра будет день, и даст день хлебушек. Ещё неизвестно, что более подтолкнуло Башмачкина к могиле: лишение источника физического тепла или лишение символа стабильности. Вот если бы он шинели менял каждые четыре года, отправляя старую, прежде чем та достигнет состояния полного непотребства, в чистку, штопку, перелицовку, наконец, пересыпав махоркой, в сундук, а новую носил как вещь обыденную, если бы у него выработалась привычка к регулярным переменам шинелей, то пропажа даже лучшей из них, конечно, принесла бы и тогда немало огорчений, однако фатального исхода удалось бы миновать.

Это о шинелях отчасти метафорических. Но жизнь такая странная штука, что не только литература отражает и моделирует её. Бывает, что и жизнь отражает и моделирует литературу. Как в случае с верхней одеждой другого великого писателя.

Антон Павлович Чехов не прочь был при случае принарядиться, вот только случаев выпадало немного: таща на себя с гимназических лет обширное и требовательное семейство, он мог лишь устами доктора Астрова заявлять, что "в человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли". Должно-то должно, а способов к этому порой недостаёт. Взять хоть ту же одежду: и портные есть, и сукна вдоволь, и фабрики готового платья появились, о магазинах и говорить нечего, а сколько оборванцев бродит по улицам!

Понадобилась Антону Павловичу Чехову шуба на зимнюю пору. Казалось бы, вся проблема в деньгах, времени и наличии в продаже меха. Мол, это в советское время был тотальный дефицит, а вот при царе-батюшке пошёл, выбрал материал, подобрал фасон, сходил на примерку и через пять, много семь дней шуба готова. Но шуба для Чехова тоже была не просто тёплой одеждой, а ещё и символом жизни. Покойникам ведь шубы ни к чему?

Вот он, документальный рассказ в письмах.

И он получил её. Шубу. Даже несколько раз надел. Часто выходить на улицу Чехов не мог: квартира на Петровке оказалась без лифта, и на третий этаж подниматься больному, задыхающемуся Антону Павловичу было мучительно. Бунин так пишет о последней московской зиме Чехова: "Чаще всего она <Ольга Леонардовна> уезжала в театр, но иногда отправлялась на какой-нибудь благотворительный концерт. За ней заезжал Немирович во фраке, пахнущий сигарами и дорогим одеколоном, а она в вечернем туалете, надушенная, красивая, молодая, подходила к мужу со словами: "Не скучай без меня, дусик, впрочем, с Букишончиком <прозвище Бунина> тебе всегда хорошо" <…> Я старался развлекать его <…> Часа в четыре, а иногда и совсем под утро возвращалась Ольга Леонардовна, пахнущая вином и духами… "Что же ты не спишь, дуся? Тебе вредно".

Но, по крайней мере, шуба висела в прихожей.

Материальный базис искусства^{319}

Отдавая ребёнка в какой-либо кружок, родителям времён развитого социализма приходилось учитывать не только детские склонности и способности, но и собственные возможности – достать. Вот, к примеру, изобразительное искусство. Пошёл да и купил кисточки, краски, бумагу и прочие необходимые принадлежности в магазине "Карандаш"?

Как бы не так! Приходилось родителям изучать особенности кистей класса белка, колонок, свинья, то бишь щетина, барсук и этот… ушной волос. А изучив, прилагать усилия по обеспечению ребёнка материальным базисом искусства. Потому что без базиса – никуда. Сам Репин, доводись ему писать кистями из тех, что на прилавке, никогда бы не довёл "Заседание государственного совета" до мало-мальски приличных кондиций, и все персонажи ликом бы напоминали Победоносцева.

Или фотодело. Аппарат "Смена-8" и пленка "Фото-65" для домашней летописи, может быть, и годились, но готовить что-нибудь для областного конкурса старались, используя оптику и химию братской немецкой страны. Кинематография, даже любительская, усложняла процесс многажды, и какими усилиями снимался восьмиминутный ролик "как я провёл лето", даже и представить страшно.

Хорошо, если у папы или мамы была на службе кинолаборатория и возможность в ней, кинолаборатории, работать левым порядком. В чисто домашних, истинно любительских условиях собственно творческие мгновения терялись в океане часов и дней технического обеспечения. И потому люди попрактичнее соразмеряли желания с возможностями и отдавали детей в кружок хорового пения или литературную студию. Толстая "общая" тетрадь, ну, две, три. Шариковая ручка, можно тоже две – с синими чернилами для творчества и красные для правки. Вот, собственно, и всё.

Но это в школьном кружке. У больших иначе. Большие, настоящие писатели с членскими билетами записывались на пишущие машинки. Хорошему писателю, секретарю парторганизации например или просто секретарю, предоставят возможность купить машинку хорошую. Печатает ровно, буквочка к буквочке, стучать по клавишам можно вполсилы, энергия не пропадает на тугих сочленениях, а вся уходит в текст. В результате затрата мускульной энергии на печатный лист снижается на сорок-сорок пять процентов, что немало.

А с какой гордостью получали настоящие хорошие писатели финскую бумагу, в то время как настоящие, но посредственные писатели вынуждены были употреблять бумагу отечественную. А копирка! А лента для пишущих машинок – одним прекрасная, дающая чёткий оттиск на трёх сотнях страниц, а другим опять отечественная, расползающаяся на глазах, в процессе забивая литеры и пачкая бумагу. А штрих-корректор!

И таких деталей, отличающих писателя большого от писателя маленького, было много. И вдруг…

И вдруг всё изменилось. Бумаги не нужно вовсе. Пишмашинку или компьютер бери какой хочешь – без записи, без очереди. И с копиркой проблем никаких. И даже создать цветной звуковой фильм "как я провёл лето" можно в домашних условиях за вполне доступные деньги. И записать альбом народных песен недоросликов в цифре – были бы песни.

Нельзя сказать, чтобы техническая сторона перестала докучать вовсе, однако при определённом навыке она отступает не на второй, а на третий план.

Оставляя один на один со стороной творческой.

Теперь не пожалуешься самому себе на плохую плёнку или скверный микрофон, превращающий божественный голос в царапанье вилкой по стеклу.

Пой, пляши, снимай, пиши!

Сейчас, как же! Разбежался! Да разве можно создать что-нибудь приличное без массивной информационной поддержки? Любой серебряный голос останется гласом вопиющего в пустыне, если его обладателя каждый час не будут рекламировать по трём-пяти-тридцати телеканалам. Любая "Война и мир" останется в магазине кирпичом-неликвидом, если же опять не провести активную рекламную подготовку. И наоборот, совершенная пошлость пойдёт на "ура", если перед нею публику обработают арбалетчики от рекламы. То есть сегодня искусство зависит не от вещественных факторов, а от факторов информационных.

Свершилось очередное непредвиденное: резкое повышение доступности материальной базы искусства не только не вызвало радости творческих людей, напротив, их реакция, скорее, негативная: "Понаехали тут!"

Легко над этим смеяться, утверждая, что рано или поздно талант пробьётся, а бездарь сдуется. Это, может быть, и верно при условии всеобщего бессмертия. А как не успеет талант пробиться, просто из-за недостатка времени (о бездари речи нет, она неинтересна)?

А нужно ли пробиваться, суть активно перемещаться из пункта производства произведения искусства А в пункт признания произведения искусства Б, тратя на это невосполнимое время? Что если совместить оба пункта, А и Б, и поступать согласно мудрости "живи долго, и тогда успех сам придёт к твоему порогу"?

А не придёт, то и ладно.

А, Б и О^{320}

Хлеб и зрелища – вот тот минимум, который необходим правящему классу, чтобы держать плебс под контролем. Наивные материалисты более уповали на хлеб, полагая, что зрелища уж сами как-нибудь явятся: будет хлеб, будет и песня. Материалисты же искушённые знали, что правильно подобранные песни строить и жить помогают, десять минут пения до поры до времени заменяют миску баланды. И потому клич римских обывателей "Panem et circenses!" не был спонтанным: его разработали, материально обеспечили и только потом бросили в народные гущи специалисты из пятого отдела имперской службы безопасности.

Изучая историю революции семнадцатого года (сегодня трудно найти более актуальное занятие), необходимо отметить, как много внимания уделяли большевики организации зрелищ. Возьмем шире - организации массового искусства во всем его многообразии. Тут и знаменитое "Важнейшим из всех искусств для нас является кино", и работа над всемирной библиотекой литературы, приспособленной для нужд пролетариата, и многочисленные хоровые, драматические и прочие кружки, используемые в нуждах пропаганды и агитации. Великая сила – зрелище! Приезд бригады артистов в прифронтовой госпиталь стоил порой десанта столичной профессуры.

И потому рискну предположить, что социализм проиграл битву не на поле боя, не в заводских цехах, даже не на прилавках продовольственных магазинов. Он проиграл её в кинозалах, театрах, эстрадных подмостках, а более всего – на телевидении и в радиоэфире.

Зрелища в последний период советского социализма стали донельзя скучны и убоги. Вспомните фильмы пассионарного социализма, да вот хоть комедии, которые отдельные категории граждан могут смотреть бесконечно, "Кавказскую пленницу" или "Полосатый рейс" – и сравните с тем, что выпускали киностудии в восьмидесятые годы. Мрак, туман и, пардон, сопли. То заседание парткома покажут, часика на полтора, то протокол производственного совещания, то ещё что-нибудь в этом роде. И всё со слезами, с надрывом, с укором живущим.

Почему-то решили, будто идеологически выдержанная картина должна непременно быть скучной, слезливой, крикливой и тоскливой, народ на премьеру четырёхсерийной киноэпопеи "Вкус хлеба" свозили по разнарядке обкома, обещая пирожки в буфете, отгул или просто ласковую улыбку начальства. А "Вкус хлеба" ещё далеко не самый тяжёлый фильм. Были и такие ленты, что выйдешь из кинозала с настроением напиться или удавиться.

Поскольку я пишу эти строки, ясно, что не удавился. Напиться в восьмидесятые тоже было непросто: борьба с зелёным змием велась не на шутку. Оставалось третье: плюнуть на отечественное кино и открыть для себя мир видео. Вот уж там кино так кино – и фантастика, и детектив, и драки, и катастрофы. А ещё смелые и отважные люди, сражающиеся с чудовищами, инопланетянами и просто негодяями.

Из принципа "зелен виноград" или просто от противного, отечественные искусствоведы в штатском обливали голливудские поделки помоями, вместо того чтобы, объяснив суть явления, пустить фильмы широким экраном и заработать для казны трезвую денежку.

Действительно, о чём фильм "Чужой" (Alien)? О том, что капиталистическая военщина, идя руку об руку с капиталистическими промышленниками, не задумываясь, посылает людей на верную гибель ради получения образца смертоносного, но обещающего хорошую прибыль биологического оружия.

"Терминатор"? Безудержная гонка вооружений ведёт человечество к гибели. "Рэмбо" – фильм о равнодушии американских чиновников к нуждам ветеранов. "Рокки" – о нелёгком пути спортсмена в мире чистогана. "Без компромиссов" – о тотальной продажности полиции и прокуратуры в капиталистическом мире. И так далее.

А сколько сюжетов было упущено, задвинуто под диван в своей стране! Да вот хоть афганская война. Сколько можно было снять высокопатриотических фильмов о том, как наши ребята защищают мирных дехкан от вооружённых до зубов наймитов мирового империализма! Порой и жизнью жертвуют ради спасения сёл и городов братской страны, но дорого платит враг за жизнь советского солдата, очень дорого! При маломальском таланте получались бы высокоидеологические ленты, которые определённую часть населения привели бы на призывные пункты, ещё и конкурс был бы на право попасть в интербригады.

Но нет, в упор не замечали подвигов. Делали вид, что единственно, для чего посылают дивизии в Афганистан, так это сажать деревья и поливать цветочки. Или кинофантастика: при богатейшем текстовом материале воли ей не давали – как бы чего не подумали. Отечественные детективы отличались невероятной занудностью. И комедии смешили всё меньше и меньше.

Но особенно много просчётов можно предъявить советскому телевидению. В Воронеже, городе крупном, почти миллионнике, транслировали всего-то две всесоюзные телепрограммы, одну в метровом диапазоне, другую в дециметровом. Потому нужно было покупать специальную приставку и ставить дополнительную антенну. Какой-никакой, а расход. И по обеим программам в двадцать один ноль-ноль – "Время".

Какое же это печальное занятие - наблюдать крупным планом умирающих генсеков, изучая признаки уремии на Андропове, хронической лёгочно-сердечной недостаточности на Черненко и т.п. Я-то терпел, врач, но каково человеку неподготовленному? Он пришёл с работы, хочет отвлечься, а с экрана несчастный Леонид Ильич демонстрирует признаки далеко зашедшего атеросклероза сосудов головного мозга.

Если и появлялись высокопрофессиональные передачи, то они адресовались интеллектуальным меньшинствам – любителям классической музыки, математики, биологии или античной драмы. А вот показать финал футбольного Суперкубка, когда киевское "Динамо" победило мюнхенскую "Баварию", денег не нашлось. Любимый сериал о Шерлоке Холмсе готовили в режиме "один год – один фильм". А майора Пронина, нашего, советского, родного, в упор не видели. Ладно, не хватало на всех Настоящих Американских Штанов, но почему нельзя было выписать "Искатель", "Футбол" или "Библиотеку советского детектива"?

В общем, прошляпили страну идеологические работники, вместо зрелищ подсунув пресную тюрю. А всего-то и нужно было дополнить экономический закон расширенного воспроизводства: к приоритету производства средств производства (А) над производством предметов потребления (Б) добавить приоритет производства зрелищ над производством средств производства (О).

Теперь-то это знают.

Кино изнутри^{321}

Зрелища топчутся на месте. Отстают от развития производительных сил и производственных отношений. Цирк, театр, музыкальное представление с песнями и танцами, живопись, скульптура, спортивные состязания, гладиаторские бои существуют с античных времён – и я неслучайно ставлю скульптуру и живопись в ряд с гладиаторскими боями.

Есть, есть ещё люди, для которых живопись - прежде всего зрелище, а уж потом холст с нанесёнными на него красками. Грамзапись, фотография и кинематограф поначалу консервировали и тиражировали зрелища и лишь потом осознали, что могут претендовать на независимость и суверенитет. Радио и телевидение обеспечили доставку грамзаписи и кинофильмы (именно так, в женском роде) на дом, сделав домохозяина с чадами и домочадцами слушателями и зрителями, и опять-таки только затем стали претендовать на обособленные территории континента масс-медиа.

Ну да, за последние полвека телеэкраны стали больше, репродукторы – громче, но сути явления это вряд ли меняет. Артисты нечто представляют, мы это нечто смотрим, а уж в Колизее, в Большом Театре или дома на диване располагается зритель, не столь и важно. На диване, пожалуй, и видно, и слышно получше, нежели даже на царских местах лужниковской арены.

И всегда выключить можно.

Вот что и волнует власть: кнопка выключения! Из Колизея запросто не уйдёшь, а уйдёшь, так найдётся доброхот, заметит и подаст по команде докладную: "Вольноотпущенник Василий Щепетнёв, не досмотрев кормление львов христианами, плюнул и ушёл". Раз подаст, два подаст, а в третий раз накануне представления постучат ко мне в дверь и скажут: "Василий Павлович, звери голодные, извольте-ка быстренько на арену".

А дома я и прежде-то репортажами с партконференций пренебрегал, а нынче единственно что смотрю по телевизору, так это прямые трансляции с биатлонных состязаний. А больше использую его, телевизор, в качестве мультимедийного проигрывателя: сейчас на флэшке дожидается очереди "The thing from another world" - тот самый, пятьдесят первого года, фильм.

Но уже много-много лет фантасты предлагают изменить концепцию зрелища, сделав человека не только зрителем, но и участником. Онирофильмы, дрёмовизоры, гипнотеатры – называйте как хотите, суть одна: управляемое и программируемое сновидение. Лёг, уснул и смотришь "Двадцать тысяч лье под водой", сам выбрав роль по себе: капитана Немо, "Наутилуса" или мирового океана.

А какое было бы раздолье для власти! Для бизнеса! Ведь не будешь же специально просыпаться, чтобы переключить рекламу, партийную или коммерческую. Посмотришь "Трёх мушкетеров", а заодно и уяснишь, кто на свете всех милее. Да с самого детского сада, что детского сада – ещё внутриутробно можно воспитывать суверенного гражданина, прививая ему ценности стабильности, лояльности и преданности барину.

И ведь были попытки, были! До фильмов толком дело не дошло, но гипнопедию применяли, и применяли довольно активно. Абрам Моисеевич Свядощ – ещё один герой будущих триллеров. В тридцатые годы он, тогда молодой психиатр, пропагандирует идею воздействия на человеческую психику во сне. Во сне она, психика, более пластична и способна воспринимать то, от чего в полном сознании человек, быть может, и отшатнётся в ужасе.

Кого и как готовили в тридцатые годы и далее – это уже тайна, на которую срок давности не распространяется. Как известно, существуют тайны, прикосновение к которым убивает. Сам Свядощ в сороковые годы демонстративно переключается на сексопатологию, что отчасти можно расценивать и как операцию прикрытия. Тайны женской сексуальности, методы борьбы с гомосексуализмом и прочие его работы шокировали и скандализировали научное и околонаучное общество той поры.

На этом фоне стушёвываются до невидимости прежние работы Свядоща. В пятидесятых-шестидесятых годах о гипнопедии вспоминают, но преимущественно в связи с изучением иностранных языков, что позволяет предположить, что и в тридцатые-сороковые годы языкам во сне обучали интенсивно, отрабатывая у агентов и берлинский акцент, и баварский, и техасский – впрочем, это всего лишь фантазия литератора…

Но (как обычно, это маленькое слово порождает большие проблемы) отдалённые результаты гипнотерапии трудно поддавались прогнозу. Человек на трибуне при получении правительственной награды вдруг начинал говорить по-немецки, ввергая окружающих в ступор – на дворе-то сорок пятый год. Или милиционер, выйдя за кефиром в ближайший гастроном, вдруг принимался расстреливать простодушных прохожих. Или ученицы спецкласса вдруг начинали прыгать с балконов восьмых и девятых этажей…

В общем, покамест гипнопедия и гипнофильмы в широкую практику не внедрены. Рано. Хотя время от времени и появляются сведения, что те или иные корпорации не сегодня так завтра пустят в продажу дрёмовизор по цене 136 долларов за штуку. Yumemi Koubou или что-нибудь вроде этого.

Но этого бояться не стоит. Пока. Может быть, не хватает вычислительных мощностей. Опять же каналы связи с мозгом: использовать традиционные, шапку Мономаха, или сверлить новые? И не последнее – интересы сегодняшних императоров масс-медиа. Ну как дрёмовизор разом вытеснит и телевизоры, и айподы, и прочие не окупившие пока себя разработки? Нужен переходный период!

Вот тогда дрёмовизор станет недорогой, но обязательной принадлежностью квартиры, как радиоточка в шестидесятые, желающим мыслить автономно придётся носить железные колпаки и накрывать любимые диваны экранирующей сеткой, а по утрам интересоваться, кто что видел во сне. И если вдруг выяснится, что сны были одинаковыми – все дружно несли денежки в фонд нанонизации Заполярья, вступали в общество любителей лечебного голодания или переселялись в лунные дома отдыха, – что же, значит, революция зрелищ, о которой столько лет мечтали лучшие умы человечества, свершилась.

Принцип калейдоскопа^{322}

Насчёт богатства внешнего человек редко заблуждается. Знает наперечёт принадлежащее ему движимое и недвижимое имущество, суммы, хранимые в банках, тайных местах и просто в бумажнике. Конечно, и тут бывают неувязки: банк, в котором хранится депозит, возьми и закройся, и теперь предстоит муторная процедура выцарапывания вклада, во время которой вклад этот будет мельчать, и мельчать стремительно. Или же… Нет, не буду вызывать к жизни всякие нехорошие фантазии. Просто констатирую – всё-таки внешние активы мы зачастую оцениваем верно.

Насчет же богатств внутренних возможны разногласия. Многие считают, что обладают колоссальными, но покуда недооценёнными сокровищами внутреннего мира. Я даже не о нравственных сокровищах говорю, не о доброте, отзывчивости, честности и порядочности. Нет, многие думают всерьёз, что они замечательные инженеры, управляющие, пианисты, фотографы, писатели, композиторы, артисты, гонщики, адвокаты – до бесконечности.

Только внутренняя деликатность на пару с внешним невезением не дают проявиться этим качествам во всей красе. Ну, и некоторые иные обстоятельства. Я, к примеру, нот не знаю, а то такими бы симфониями одарил мир! Правда-правда, я их во сне слышу. Тари-ра-ри-ра-ра! И так далее. Проснусь, секунд пятнадцать повосхищаюсь собой - и прости-прощай, Симфония Носферату! А то стихами говорю – прямо как в "Гусарской балладе". Опять, понятно, во сне. Потому что во сне творческий дух освобождается от мелочей повседневья. Можно летать. Можно петь драматическим тенором. Можно говорить на санскрите. Ах, если бы всю жизнь можно было прожить во сне!

Но если с нотами я не дружу и сохраняю иллюзии, то с буквами на короткой ноге. И порой запишешь среди ночи четверостишие, сюжет, или просто остроумную фразу, и ложишься обратно в кровать – эх, какой я молодец. А на дневную голову, после чашки крепкого чаю думаешь: что за чушь? И рифмы нет, и смысл убогий. Ломаю голову час-другой, и постепенно доходит: во сне я глупею. Снижаю стандарты. И такое состояние продолжается некоторое время после пробуждения. Потому довольно простенький стишок кажется мне полным глубинного смысла, а нелепый сюжетный ход представляется оригинальным и потрясающим.

Вот, собственно, почему и гипнопедия не получила широкого распространения. Голова не та. Себе-то кажется гениальной, а на деле – не очень. Логика спит, усердие спит, трудолюбие спит, смежные дисциплины спят. Какая тут учёба!

И дрёмоскопы с онирофильмами не имеют опоры для работы: не под силу им будить фантазию, у спящего человека и фантазия спит. А то, что бодрствует, способно лишь на игры в куклы уровня младшей группы детского сада. С гормональными поправками, понятно. Стоит ради этого огород городить, вскапывать, пропалывать и охранять?

А как же сон Менделеева - аргумент, к которому взывают гипнопеды последние сто лет? Или сон Стивена Кинга, сон, из которого вылетели лангольеры?

Так ведь сон дал лишь толчок, а девяносто пять процентов работы и Менделееву, и всем остальным снопроходцам пришлось делать наяву: рыть породу и добывать руду.

Кстати, насчёт руды: ментальные запасы, похоже, столь же ограничены, сколь и запасы природные. Раз уж то и дело речь сбивается на кино, то посмотрим кинопремьеры этой осени. "Нечто", "Конан-Варвар", "Соломенные псы", "Щелкунчик и крысиный король" и так далее и тому подобное. В третий, пятый, сто сорок пятый раз обыгрываются одни и те же сюжеты. Ну да, в том фильме у героя была шляпа с алым пером, а в нынешним – с белым, но ведь и запас перьев рано или поздно истощится.

С другой стороны, зачем, собственно, придумывать новое, если и старое мы используем едва ли на пять процентов? Сколько романов помнит среднестатистический читатель хотя бы на уровне основных поворотов сюжета? Пятьдесят? Сто? А книг заметно больше. И сочинять новые, с непредсказуемым в коммерческом отношении сюжетом – дело крайне рискованное. Куда практичнее пересказать историю мушкетёров или Шерлока Холмса, снять фильм о злобном пришельце-метаморфе, вмороженном в вековой лёд, или перепеть шлягер сороковых годов. Во-первых, надёжно, во-вторых, выгодно, и в-третьих, удобно.

Приходится слышать о принципе калейдоскопа: мол, несколько зеркал, горсть разноцветных стекляшек, а в результате - неисчерпаемое богатство узоров. Бери и используй эту красоту хоть в текстильной промышленности, если она ещё осталась, текстильная промышленность, хоть в цветомузыкальных аппаратах, если они тоже ещё остались. А уж наше мышление, пожалуй, посложней калейдоскопа и потому способно произвести куда больше узоров, да вот хоть и словесных, чем детская забава за сорок девять советских копеек.

Но… Но разберите такую традиционную вещь, как популярную политику – в переносном, понятно, смысле разберите. Политику, основанную на слове.

И что найдёте? Несколько зеркал довольно скверного качества (хорошие зеркала на калейдоскопы не идут), горсть разноцветных стёклышек из битых бус для туземцев, картонную трубку, прозрачный окуляр, матовый объектив – и весь аппарат. Но работает, и работает тысячелетиями.

Крути не крути – рога изобилия из калейдоскопа не получится. Никогда.

Потому результата ждать наивно, но вертеть трубу всё-таки стоит: чтобы не каменело содержимое. Ну и какая-никакая, а всё же забава.

О параллельных мирах^{323}

Алексей Жариков в комментариях к недавней колонке спрашивает: "Как вы думаете, разрешил бы ваш любимый Гайдай зрителю поменять концовку "Кавказской пленницы" так, чтобы зло победило – Нина вышла бы замуж за товарища Сааxова, а Шурик был бы пожизненно заперт в псиxушке?"

А это какой зритель. Были у нас такие зрители, чьё мнение не обсуждалось в принципе, а являлось руководством к действию. Не то что финал менять приходилось – всё. От первого кадра до последнего.

У режиссёра оставался выбор: либо согласиться – с глубокой благодарностью! – на осуществление поправок, либо передать фильм другому режиссёру. И остаться вне профессии. Ничего удивительного: фильм принадлежит не только режиссёру, более того, фильм режиссёру часто совсем не принадлежит.

Создание кинофильма – это производство. В постановку вложены деньги, и немалые деньги, потому ждать, что режиссёр будет творить бесконтрольно – наивно. Тут дело не только в идеологии: контроль за производством фильма практикуется и в Голливуде, и в Болливуде. Предварительные зрительские просмотры порой влияют на окончательный вариант фильма. И никого не удивляет наличие наряду с прокатной версией фильма версия режиссёрская.

Но всё-таки "у ней особенная стать" – и у России в целом, и у российской кинопромышленности. И потому с режиссёрскими версиями "от Гайдая" и других великих советских режиссёров ознакомиться трудно. Делайте, как решил худсовет. А худсовет руководствовался мудрыми советами вождя – и это половина беды. Полная беда приходила тогда, когда мудрого совета не было.

Худсовет начинал мыслить за вождя, старался предупредить невысказанные попреки вождя и, как водится, зачастую думал о вожде много хуже, чем вождь того заслуживал. Там, где можно было ограничиться ампутацией пальца, худсовет отрезал ногу до бедра. Иногда терялись и обе ноги, из-за чего выползали на экран увечные фильмы, а неискушённый зритель считал, что так и нужно. Или постановка спектаклей! Иной раз от первой читки до премьеры проходили годы, и какие годы!

Мир советского театра – это мир "Замка" Кафки. Три года репетиций, пять, семь! Порой спектакль доживал до генеральной репетиции, но умирал накануне премьеры. Всякое бывало. Но опять, театр – штука дорогая, очень зависимая от денег.

А как писатели, не получавшие от казны ничего, кроме небольшого аванса, и то далеко не всегда, благодарили за правильную, принципиальную критику! Как каялся Бабель, упрекал Будённого за то, что тот не взял его союзником, выступая против "Конармии", которая ему, автору, конечно же не нравилась…

Так что примеры с изменением финала у меня есть. Не только разрешали переделки, а и умоляли позволить исправить, поменять, привести в соответствие с указаниями.

Но Гайдай – комедиограф. Он брал реальный сюжет, выворачивал его наизнанку и получал смешную и бессмертную историю. Действительно, мало ли в жизни примеров, когда человека, случайно или намеренно перебежавшего дорогу начальству, губят? Могут просто нос расквасить. Могут серьёзно покалечить. Могут упрятать в психушку. Могут посадить в тюрьму. Могут в тюрьме запытать до смерти. Могут, наконец, сделать так, что неугодного Шурика неизвестные расстреляют из автомата на пороге собственной квартирки "на почве бытовой неприязни".

Историй достаточно, желающие пусть смотрят ленту новостей за последние три-четыре дня. Однако, повторю, Гайдаю лучше драм и трагедий удавались комедии (кто помнит фильм "Трижды воскресший"?), удавались в том числе и финансово, Гайдай был прибыльнее иного завода, вот ему и позволяли придумывать счастливые финалы к несчастливым историям – спасать похищенных невест и перекрывать контрабандные каналы. За что мы все ему благодарны ("честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой").

Ну и под занавес – немного истории. В революционные и послереволюционные годы и с киноплёнкой, и с аппаратами, и с сопутствующими процессами (освещением, проявлением и проч.) в России было не плохо, а очень плохо. Гражданская война, отсутствие средств, гибель империи. А учиться делать кино хотелось. Практиковался такой метод: из старых кинолент монтировали новые, порой совершенно неожиданные и оригинальные.

Быть может, именно тогда и произошло первое массовое зарождение параллельных миров.

Идеальное исполнение^{324}

В конце девятнадцатого века на потребительские рынки мира поступила пианола. Инструмент, гарантирующий каждому возможность слушать фортепьянную музыку в идеальном исполнении. Так, по крайней мере, обещали рекламные проспекты.

Действительно, механическое приспособление исторгало из пианино звуки точно в соответствии с программой, записанной на бумажную ленту путем её, ленты, перфорации. Никаких ошибок быть не могло. Пианола всегда брала верные ноты в верном темпе. К пианоле обыкновенно прилагалась дюжина-другая перфолент с наиболее ходовыми музыкальными произведениями, например "Апассионатой" Бетховена или чем-нибудь столь же популярным. За отдельную плату можно было выписать перфоленты из каталога, который непрерывно пополнялся, и желающие могли танцевать лезгинку, распевать романсы или комические куплеты под соответствующее музыкальное сопровождение (вот оно, караоке).

Поначалу казалось, что механический музыкант быстро вытеснит музыканта живого: не нужно учиться, тратя время и деньги. Механический аппарат гарантировал совершенство - то совершенство, которое достигали процентов пять от пианистов-любителей. Или даже меньше. И, наконец, у многих просто нет способностей, чтобы освоить фортепьяно, а желание слушать Бетховена или Шопена есть. А ещё можно было производить впечатление на соседей и прохожих, которые, слыша из растворённого окна виртуозные пассажи, проникались уважением к музыкальным талантам обитателя особняка или квартиры.

Но после непродолжительного всплеска интереса спрос на пианолы стал снижаться. Обычно объясняют это тем, что в мир явился граммофон. Он, граммофон, был и компактнее, и дешевле, и не только играл, но и пел, и разговаривал: клоуны Бим и Бом смешили, Лев Толстой поучал, всяк выбирал записи по вкусу.

Но, во-первых, качество и громкость звука механического пианино всё-таки несравненно лучше, нежели у механического граммофона. А во-вторых, спрос на обыкновенное пианино в начале двадцатого века и вплоть до революции продолжал стремительно расти. Получается, что обыкновенное пианино граммофон теснил-теснил, да так и не вытеснил.

Не теснил граммофон пианино. Граммофоны приобретали независимо от пианино – как те, кто умел и желал взаимодействовать с инструментом, так и те, кому было достаточно слушать из жестяного раструба "Славное море, священный Байкал" или "Кирпичики". Потому что разные это вещи – играть и слушать. Совершенно разные. Весь фокус в том, что человека притягивает неидеальное исполнение, музыка, в которой раз от раза что-то меняется. И тому есть объяснение.

Сонату пишет композитор. Пианист играет по нотам, следуя указаниям "быстро", "быстрее", "ещё быстрее", "так быстро, как только возможно", "и ещё быстрее". Тем не менее пианист-исполнитель, интерпретатор – творческий работник, а вовсе не живой автомат. Проводятся конкурсы скрипачей, пианистов, виолончелистов и прочих чародеев (для меня люди, умеющие непринуждённо играть на скрипке, – не просто чародеи, а чародеи крупного калибра), выявляя, кто из них лучше играет произведения того или иного композитора.

А что значит – лучше? Громче? Вряд ли. Правильнее? Точнее? Точнее, чем кто? Есть ноты, ни убавить, ни прибавить конкурсанты не решаются, а всё-таки строгое и беспристрастное жюри одних провозглашает лауреатами, а других и во второй тур не допускает.

Важно не лауреатство, важен сам процесс вариативной интерпретации произведения. Вариации рождают неточность. Неидеальность. Изменчивость. Именно эксперимент гарантирует выживание вида, пусть и за счёт повышенной смертности интерпретаторов-экспериментаторов.

Пчёлы улья "Красный Путь" летают за нектаром строго на северо-запад, где уже лет сто стоят липы. А пчёлы-экспериментаторы постоянно забирают кто южнее, кто севернее. И прилетают без нектара. Что с ними в улье делают – прорабатывают, лишают трудодней или даже отрывают крылья, не знаю.

Но вот упрямая пчела-экспериментатор открывает для себя и для улья гречишное поле. А липы рубят под корень, чтобы возвести на их месте торговый центр. И улей дружно переключается на новый источник нектара, тем и спасается. И снова продолжает поощрять идеальных исполнителей-службистов и шпынять исполнителей-экспериментаторов, разгильдяев и просто плохо ориентирующихся в пространстве.

P.S. Дети, слушая патефон, почти поголовно баловались со стабилизатором, то замедляя скорость вращения диска, то ускоряя – тем самым меняя и само звучание записи. А в старых телевизорах норовили крутить ручки "размеры по вертикали" и "размеры по горизонтали".

Инстинкт!

Периодическая система Станиславского^{325}

На днях посмотрел два фильма: The Thing from Another World, произведённый в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, и The Thing, помеченный этим годом. Классический фильм восемьдесят второго от Карпентера пересматривать не стал - и так помню, равно как и литературную основу, повесть "Who Goes There?", написанную Джоном Кэмпбеллом-младшим ещё в тридцать восьмом году. Как раз тогда завершился знаменитый и сенсационный дрейф станции "Северный полюс", весь мир приветствовал героических советских полярников Кренкеля, Папанина, Фёдорова и Ширшова. У Кэмпбелла дело происходит тоже на научной полярной станции, только не на Северном полюсе, а на Южном, точнее - на Южном магнитном полюсе. И станция, понятно, американская. И если советские учёные в глубинах Ледовитого океана исследовали всякую мелочь вроде рачков, то американцы (а в последнем фильме - норвежцы) находят Большую Инопланетную Монструозию.

Рискну предположить, что повесть Кэмпбелла - это отчасти и сублимация, желание реванша, возможно, бессознательное. Воображаемый ответ реальным достижениям советских полярников. Так сегодня писатели-патриоты, не смиряясь с распадом СССР, пишут книги, в которых наши бравые сержанты-сверхсрочники крушат ненавистных пиндосов в горах, лесах и пустынях бывших советских республик.

Написал Кэмпбелл крепко. Рекомендуется читать вечером, можно в кругу друзей и близких: от этого будет только страшнее, что для жанра редкость.

Но вернусь к фильмам. Старый, пятьдесят первого года, выхолостил идею Кэмпбелла: в нём инопланетянин - просто трудноуничтожаемое существо, питающееся человечиной, и только. Фильм не лишён шарма, но смотришь его как бродвейскую постановку, из которой ясно, что мир - театр, а люди - актёры.

Свежее кино сделано иначе. В меру таланта актёры стараются, чтобы зритель забыл, что они актёры. Никакой аффектации, никакой артикуляции, никакой жестикуляции. Обычные люди, по прихоти случая попавшие в необычную ситуацию. И чем необычнее ситуация, тем естественнее должны вести себя участники - на этом стоял и пока стоит реализм, неважно, критический, социалистический или фантастический. Это не значит, что все должны как ни в чём не бывало заниматься обыденными делами или же не проявлять никаких эмоций, когда вокруг рушится мир. Но спускаться в тёмный подвал, где, как предполагает герой, дюжинами водятся пудовые крысы, вооружась лишь свёрнутой в трубочку газетой, когда на стене висит пятизарядный дробовик, - так не бывает. Не верю! Чеховская формула о ружье справедлива и для фантастов.

Соответствия не бросаются в глаза, на то они и соответствия. Несоответствия же вызывают ощущение песчинки, попавшей в глаз. Царапают. Взять хотя бы вольное обращение с огнём на полярной станции. Пожар в Антарктиде - страшная штука. Сухость воздуха приводит к тому, что обыкновенные предметы вспыхивают, как порох. А в фильме Монструозию жгут огнемётом.

Откуда на норвежской исследовательской станции взялись огнемёты? Зачем они в Антарктиде? А гранаты?

У Кэмпбелла против чудовища применяют электричество. В электричество верю, в огнемёты на полярной станции - никогда.

Однако главная неправда в другом. Находят межпланетный, а то и межзвёздный космический корабль. Какова естественная реакция? Мне видится, кораблём и займутся в первую очередь. И во вторую тоже. Не теряя ни секунды: в начале восьмидесятых, время действия фильма, противостояние между СССР и США, между НАТО и Варшавским Договором мешкать не велело. А в фильме корабль - нечто третьестепенное, а вся станция интересуется лишь вмороженной в вековой лёд ископаемой тварью. Вслед за Станиславским воскликну: не верю!

Быть может, создатели фильма решили, что современного зрителя инопланетная техника не заинтересует. Описания звездолётов с многостраничными объяснениями принципа действия мю-мезонного двигателя и схемами расположения антенн, баков с горючим, телескопов, оранжерей и прочих очень важных в инженерном смысле объектов - сегодня редкость. Что звездолёты! Теперь и компьютер покупаешь, более ориентируясь не на производительность процессора или объём ОЗУ, а чтобы корпус был немаркий, экран не бликовал, короче, чтобы машинка не оттягивала плечо. То есть интересуют не технические, а потребительские характеристики.

Интерес - вообще штука любопытная. Он меняется, и меняется по не всегда ясным причинам. То вдруг вся страна смотрит фигурное катание, то, опять вдруг, садится за шахматы. То обыватель загорается политикой, митинги собирают сотни тысяч и миллионы, а на кухне домашние до хрипоты спорят, кто больше сделает для страны, Старовойтова, Фёдоров, Рохлин, Лебедь или Собчак. То всеобщая глухонемота, на митинг пирожками не заманишь. То народ мигрирует на огороды, высаживая на шести сотках китайский лимонник и паслён клубненосный (Solanium Tuberosum), то заводит кроликов и кур в городских квартирах (жду после очередного краха рубля). То люди для профилактики пьют урину, то изучают йогу по восьмистраничному самоучителю. То носят длинные юбки, то короткие. И длина юбок, и политическая активность, и увлечение шахматами и всё остальное меняется с определённой периодичностью. Иногда в этом обвиняют солнечный цикл, но, думается, факторов больше. Вот и с фильмами можно проследить периодичность: "The Thing" выходила в 1951 году, 1982 году, 2011 году - практически тридцатилетний цикл.

И в литературой основе, и в последних двух фильмах пугает не кровожадность инопланетянина как таковая. Пугает то, что враг способен воплощаться в ближнего своего как в буквальном, так и в переносном смысле. Монструозия принимает не только физический, но и ментальный облик очередного звена экспансии. Помнится, я уже недавно цитировал Салтыкова-Щедрина: "А вот рассказал бы ты лучше, какие ты истории во сне видишь!" Судя по фильму, нынешний режиссёр, продюсер, актёр, а главное, зритель боятся, что чужаки полностью подменят собой привычное окружение. А в момент икс они - дворники, таксисты, асфальтоукладчики, банкиры, врачи и прочие - скинут личину и начнут пожирать коренных обитателей Земли. Или конкретного уголка на Земле.

Исходя из замеченной периодичности, следующий фильм "The Thing" стоит ждать в 2039 году. К тому времени Европа, возможно, опять разъединится, возобновятся крестовые походы (но с иным знаком), а слово "политкорректность" будут определять как "умственное помешательство со смертельным исходом".

Утешает лишь то, что ещё тридцать лет спустя, к пятой версии фильма, человечество - то, что от него останется, - придёт в себя, объявит приоритетом мир, дружбу и всеобщее равенство и устремится в Космос.

Доказательная литература^{326}

Иметь много книг мечтали независимо от образования, сословной принадлежности, пола или возраста. Из долгов, оставшихся за покойным Пушкиным, немало приходилось книгопродавцам: любил Александр Сергеевич приобретать печатную продукцию. И Горький устами своего героя заявлял, что вот если бы он был богатым, то накупил бы книг.

Демьян Бедный, переселившись в кремлёвскую квартиру, начал быстро собирать библиотеку, преимущественно из реквизированных у прежних владельцев изданий, и в том преуспел. На излете советской власти, в семидесятые-восьмидесятые годы книги были одним из самых желанных предметов народного потребления, обладающих особыми свойствами. Большая их часть, минуя прилавки, попадала перекупщикам, которые продавали их хорошо, если втридорога, а чаще - по цене десятикратной, тем самым внося свою лепту в коррупцию устоев социализма. Иными словами, ради желудей подрывали корни дуба.

И вот сегодня вековая мечта человека читающего сбылась если не в полной мере, то в половинной наверное. Тут тебе и книги в магазинах, и книги на развалах, а пуще того - книги в сетевых библиотеках. Некоторые сетевые библиотеки, представляющие свободный доступ к ряду изданий, прозваны пиратскими, но это - вопрос языка. Я предпочитаю считать их народными. Закон? А что закон? Закон есть воля правящего класса, оформленная юридическим способом. Меняется класс, меняется и закон, порой - радикально.

Вон, по Уголовному кодексу РСФСР от шестидесятого года покупка от двадцати пяти долларов США наказывалась лишением свободы на срок от трёх лет и выше (статья 88). А сегодня - покупай хоть на двадцать пять долларов, хоть на двадцать пять миллионов долларов, никто и слова не скажет. Переменили закон в интересах правящего класса. То ж и с народными библиотеками. Если правящему классу, этому ли, какому другому, вдруг понадобится, чтобы народ читал книги, издадут закон о том, что литература принадлежит народу, - и баста.

И не нужно пугать, что писатели дружно перестанут писать. Не перестанут. Государство найдёт способ заставить таланты взяться за перо, лаской ли, таской, а найдёт.

Не о том речь. Проблема заключается в следующем: доступность книг (а шире - информации во всех её проявлениях) за последние два-три века возросла многократно, возможность же чтения развитым индивидуумом (шире - возможность переработки и усвоения информации) осталась практически на прежнем уровне.

Налицо дисбаланс. Читатель поставлен в положение охотника, у которого один патрон на множество целей. Боязно пальнуть зря, в ерунду. В народные библиотеки еженедельно поступают сотни книг. Как угадать, которую выбрать? Неподходящая книга столь же вредна для душевного здоровья, как неподходящая пища для здоровья телесного. Можно отравиться как тухлой рыбой, так и тухлой литературой.

Если лечение пищевого отравления сегодня дело привычное и налаженное, поговаривают о стандартах и кое-каких гарантиях, то лечение отравления книжного представляет собой проблему весьма сложную.

Да и с лечением банальным тоже не всё ясно. Широкое применение принципов доказательной медицины показало, что многие лекарства таковыми не являются. Глотай некоторые пилюли, не глотай - на исход заболевания влияния это не окажет никакого. Покуда средство не проверено тройным слепым методом (то есть экспериментатор не знает, какого заключения ждёт оплативший исследование заказчик - положительного или отрицательного), это средство не лекарство.

Пусть есть приказ министра, пусть оно включено в различные перечни, пусть таблетки белые, круглые, с риской и упакованы достойно - всё равно не лекарство. По форме таблетки, а по содержанию - набор химических соединений с непредсказуемым действием или вовсе без такового.

С книгами дело обстоит намного хуже. Никто не проводит клинических испытаний ни в пробирке, ни на подопытных животных, ни даже на добровольцах. Кто-то написал, где-то отпечатали тираж, и - нате! Гигиенический сертификат означает лишь, что буквы в книге разборчивые, а типографская краска во время чтения не отравит. К содержанию произведения гигиенический сертификат отношения не имеет.

А хотелось бы, чтобы имел.

Вот и получается: страницы с буковками есть, переплёт есть, ISBN есть. То есть книга? Да, книга. Но литература или нет, узнать невозможно.

Довериться экспертам? Как же! Они, эксперты, всего лишь люди, а человеку свойственно ошибаться. Как бескорыстно, так и корыстно. Да и что они, эксперты, разве и в самом деле будут читать поток, извергаемый клавиатурами? С ума сойдут, и сойдут очень быстро.

Я не призываю к возвращению цензуры. Я призываю к всестороннему научному исследованию такого явления, как литература. Пусть наука докажет, что, к примеру, "Анна Каренина" Льва Толстого - более ценный продукт, чем "Чарующие объятия" условной Василины Пупкиной. Нет, я и Пупкину читал, и не сомневаюсь, что Толстой лучше, но не сомневаюсь бездоказательно. Потому могу и ошибаться.

Действительно, Толстой писал "Анну Каренину" для весьма узкого круга. В самых смелых мечтах рассчитывал, что её прочитает сто тысяч человек - ну не сразу, а со временем: "Русский Вестник", где впервые был опубликован роман, имел около пяти тысяч подписчиков. Предположи автор, что "Анна Каренина" станет предметом изучения в общеобразовательной школе, что каждого кухаркина сына и каждую кухаркину дочь просто обяжут читать "Анну Каренину", а потом писать сочинение, Толстой, не исключаю, обиделся бы. Даже оскорбился.

И действительно, что мне - кухаркину сыну если не в прямом, то в переносном смысле - до всех этих князей, княгинь и княжон, до чиновника Каренина, царского офицера Вронского, до самой Анны, которой никогда не приходилось работать или служить ради пропитания... Страшно далеки они от меня. И не для меня писал Толстой. Совсем не для меня. А вот у Пупкиной героиня - продавщица гипермаркета, которую полюбил владелец торговой сети, бывший комсомолец, а ныне миллиардер, пока рублёвый. Но мать его, бывшая коммунистка, а ныне мэрша огромного города, препятствует любви сына, мечтая женить его на английской принцессе. Цепляет! Всё ведь рядом, всё ведь жизненно - и продавщица, и гипермаркет, и миллиардер-комсомолец, и мать-мэрша, мигалкой оттесняющая в канавы смердов, и даже английская принцесса.

К тому же язык прост и доступен, прочитать Пупкину можно за вечер-другой, а Толстого читать - как матёрое суковатое полено колоть. Колун нужен, а если в руках лишь чайная ложечка?

Так вот: вслед за доказательной медициной следует заняться доказательной литературой. Уверен, что в процессе исследования классиков и неклассиков мы узнаем ужасно много интересного и, главное, полезного.

Бой с привилегиями при свете мигалки^{327}

Борьба с привилегиями номенклатуры была, пожалуй, козырной картой кандидатов в депутаты Первого съезда народных депутатов СССР. Стоит только лишить номенклатуру привилегий - и жизнь сразу станет лучше, богаче, а главное - справедливее. Действительно, почему одним можно покупать растворимый кофе через стол заказов по шесть рублей, а другие за ту же баночку на толкучке должны отваливать пятнадцать целковых? Почему, если придёт фантазия купить копчёной колбаски, простой труженик должен идти в коопторговский магазин и там платить червонец за кило, а какому-нибудь номенклатурщику её привезут прямо домой, до холодильника доставят - и всё по госцене? Да и колбаску для номенклатуры делали на том же заводе, но в специальном цехе, и потому была она с "повышенным содержанием естественного мяса".

На выборах весной восемьдесят девятого года многие борцы с привилегиями победили.

Народ потирал руки и освобождал место в шкафах и холодильниках: ужо сейчас... повалит! Убирая прочь банки с зелёными маринованными помидорами, ждали финский сервелат, чешское пиво, воронежские конфеты, индийский чай и бразильский кофе. Раз те, номенклатурные, лишатся деликатесов, значит мы, простой трудовой народ, тут же их и получим. Закон сохранения продуктов, понимаешь.

Но чем больше снимали с номенклатурщиков привилегий, тем гулче становилось эхо в народных холодильниках. Пропали даже маринованные помидоры и "Жир растительный кулинарный", не говоря уж о "Завтраке туриста". Поговаривали о вредителях, загонявших эшелоны с колбасой в тупики, где она, колбаса, теряла товарный вид, тухла и потому оказывалась на свалке.

В конце концов случилось то, что случилось.

И вот теперь, похоже, цикл повторяется. Только вместо колбасы и болгарских дублёнок символом привилегий стали проблесковые маячки, "мигалки". От них, "мигалок", всё зло в столицах и крупных губернских городах. Прежде всего, конечно, пробки. Потом - зашлакованность воздуха. И вообще.

Любой инцидент с машиной, оборудованной проблесковым маячком, попадает в ленты новостей. Кажется, что они и только они давят, врезаются и нарушают. Стоит выдрать мигалки с мясом, как тут же на автострадах станет просторно, в воздухе - чисто, и путь со службы домой вместо двух часов будет занимать 
минут пятнадцать.

Наличие привилегий у одних здорово раздражает других, факт неоспоримый. Но возможно ли общество без привилегий в принципе? Видел ли кто-нибудь такое общество? Или хотя бы внятно описал в какой-нибудь утопии?

Привилегия, то есть преимущественное право, побуждает человека к действию. Если Икс хочет получать лучшие куски из котла, он должен превзойти Игрека в той области, которая, согласно правилам игры, предоставляет в виде награды место поближе к раздающему. И дореволюционное общество, и общество советское было пронизано привилегиями, держалось на привилегиях. У любой кассы - автобусной, железнодорожной, театральной - висели объявления: "Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, кавалеры орденов Славы трёх степеней и депутаты Верховного Совета СССР обслуживаются вне очереди". Народный артист СССР получал один паёк, заслуженный - другой, а артист обыкновенный, без наград и званий, питался тем, что оставалось после других. На гастролях народного артиста селили в хорошем номере, заслуженного - в номере попроще, а простой артист жил в углу на коврике. И всё это воспринималось совершенно естественно. Заслуженные артисты стремились выбиться в народные, а обыкновенные - в заслуженные. Это делало их послушными и управляемыми, что, в свою очередь, способствовало становлению советской театральной школы, явившей миру и т.д. и т.п.

На производстве - та же ситуация. За генеральным конструктором космических кораблей была закреплена персональная "Волга", ведущие конструкторы пользовались разъездными "Победами", а простые инженеры - трамваями, троллейбусами и метрополитеном. Трудись, и тогда, быть может...

Но значительная часть общества не стремилась и не стремится к карьерному росту. Не хочет ни в народные артисты, ни в генеральные конструкторы. Нет, если бы их попросили принять эти должности и звания, тогда бы согласились, но работать, работать и ещё раз работать, к тому же без твёрдой уверенности, что в итоге получишь желаемое, - избавьте. Лучше не гореть с перекалом на службе, не умирать в тридцать пять от инфаркта после успешной или неуспешной операции, а жить спокойно, отдавая кесарю кесарево, а семье - всё остальное. Работать не на государство, а на себя.

И вот тут чужие привилегии начинают досаждать особенно. Почему? Почему я не могу иметь то, что имеет Икс или Игрек? Какова цена вопроса?

Речь шла, идёт и будет идти не об отмене привилегий, а об их монетизации. То есть если у тебя есть много денег, ты занимаешь номер люкс, если поменьше - полулюкс, а если ещё меньше - номер с удобствами на этаже. Люди без денег спят под кустами или где устроятся. Сегодня уже эта ситуация кажется совершенно естественной.

(продолжение будет)

Бой с привилегиями – 2^{328}

Да и в примерном царстве избытка денег часто не бывает: то строить мост, то на войну затраты, то деньги золотые, ну а злато... Его не нарисуешь сколько хочешь.

Вот тут-то и идут в ход привилегии, связанные с деньгами лишь косвенно, а иногда и вовсе не связанные. Право вхождения без доклада. Право подавать государю салфетку во время королевского завтрака. Право оставаться в шляпе в присутствии коронованных особ. Право заходить в театр через подъезд А, а не через подъезд Б. Право пользоваться гардеробом слева от входа, а не справа. Право лечиться в ведомственной поликлинике, а не в районной. Право ехать с проблесковым маячком, и чтобы вся дорожная полиция делала "на караул".

Таких привилегий можно насчитать тысячи, а придумать - миллионы. И цена вопроса, цена привилегии оказывается порой совсем ничтожной. Например, привилегия ставить карету поближе к царской, а не у края парковки.

Чины, отличия, награды часто тоже имели под собой не только и не столько материальную основу. Жалование камер-юнкера было невелико, а с восемьсот двадцать четвёртого года отменено совсем, но красивый мундир (на который приходилось тратиться самому, и тратиться изрядно), но возможность постоянно видеть императорскую фамилию, при случае общаться с великими князьями, а то и с самим государем - всё это стоило дорогого. Один лишь Пушкин досадовал на своё камер-юнкерство, для остальных же дворян в ста случаях из ста звание камер-юнкера представлялось исключительно желанным.

А ордена... Анна на шее, Владимир третьей степени, синяя лента, алая лента. Некоторым орденам сопутствовали дополнительные привилегии, например право на переход в потомственное дворянство, но всеми без исключения орденами гордились от души. Нацепить на фрак орден, а лучше два - и человек на корпоративном приёме счастлив. Обходилось же казне это в сущий пустяк. Или восточная традиция жаловать отличившемуся чиновнику халат с плеча султана! Честь огромна, а затрат никаких, особенно если халат султану уже надоел.

Хорошо бы посчитать стоимость привилегий в советские времена. Все затраты на дома отдыха, персональные автомобили, растворимый кофе, дополнительную жилплощадь - и сравнить с затратами на номенклатуру сегодня. Увы, и статьи прежнего бюджета, посвящённые привилегиям, достаточно запутанны, и новый бюджет прозрачен, как чернила каракатицы. Однако на глазок, по внутреннему ощущению, сверяясь с картой местности различных районов, можно предположить, что общество кастовое, где привилегии определяют и место за столом, и очередь при получении кушанья за тем же столом, и высоту шапки, и длину рукавов, может быть для державы менее накладным, чем общество демократическое, когда воруют безо всяких традиций. Кастовое общество предполагает определённые пределы: кому одноколка, кому двуколка, кому тройка-птица. Запрячь в карету шесть лошадей, если привилегия есть только на четыре, - дело неслыханное, недолго и в Бастилию угодить. Лишний позумент на мундир тоже не пришьёшь. Цепь на шею - только если награждён соответствующим орденом.

И воровали тоже строго по чину. Некоторые - неслыханное дело - не воровали. Им орден Андрея Первозванного был милее. Пушкин, негодуя на Уварова, в своем дневнике перечислял прегрешения министра просвещения: "Крал казённые дрова... казённых слесарей употреблял в собственную работу", - вот, собственно, и всё. Не говоря о том, что казённые дрова могли и по закону полагаться министру (часто чиновник высокого ранга квартировался в доме, который одновременно служил и жилищем, и присутственным местом), сама ничтожность проступков свидетельствует об уровне коррупции в николаевские времена (вспомним борзых щенков гоголевского прокурора или отрез на платье для жены городничего). Да и в советское время первый секретарь обкома дай бог дочке к свадьбе устраивал двухкомнатную "чешку", а сегодня у дочки (сына, супруги или какого иного родственника) активы ценой в десятки и сотни миллионов, а в столичных городах считают миллиардами. Государь жаловал "Анну" на шею, нынешний чиновник за казённый счет покупает авторучку за миллион и автомобиль за десять миллионов. Нет красивого мундира (одеты наши чиновники и в самом деле ужасно, издали - чёрные толстые тараканы), зато на руке часы ценой в хорошую деревню.

А Меншиков? А как же Меншиков? Уж он-то воровал знатно, с размахом, даже и перед сегодняшними министрами не стыдно.

Но ведь Меншиков и есть продукт борьбы Петра с боярскими привилегиями. Он, Меншиков, плоть от плоти народ, сын народа и отец народа, попавший волею случая (при незаурядных личных способностях) во власть. Не забудем, что Меншикова бил палкой Пётр, и бил крепко (тут можно помечтать). И не забудем: всё украденное Меншиковым у России в России и осталось. Дворцы до сих пор радуют взоры. А золото... Куда девалось золото, вопрос отдельный.

Как и отдельный вопрос о главном: кто он, идеальный чиновник? Кого желает видеть на троне, в парламенте, в мэрии, в ЖЭКе, как бы он ни назывался, в поликлинике и в школе наш многострадальный, покорный и прекрасный народ?

Да-да, народное отношение к учителю и врачу - это отношение к чиновнику, правда, к чиновнику низшего разряда: ты, врач, и ты, учитель, - вы слуги народа! Извольте соответствовать! Выучили вас, иродов, на собственную погибель!

(окончание следует)

Бой с привилегиями - итоги^{329}

Зачем изобретать велосипед? Чиновник, по мнению гражданина, есть "обычный работник сферы услуг, оплачиваемый, поощряемый или наказываемый по общепринятым нормам и принципам". Ясно и понятно. Гражданину. Но не чиновнику. Потому что в России и с общепринятыми нормами туманно, а уж с принципами... С принципами совсем нехорошо. Наблюдая реальность в её разнообразии, нетрудно сделать вывод, что принципы, которыми руководствуются чиновники, делятся на главенствующие, основные и вспомогательные. Главенствующий принцип один: ты начальник - я дурак, я начальник - ты дурак. В иной трактовке: кто силён, тот прав. Кто не согласен - обязан подать в отставку.

Основных принципов видится три:

1) без команды не высовывайся;

2) своего не упускай;

3) чужого, впрочем, тоже.

О второстепенных можно спорить до хрипоты, именно они и придают вкус времени, как незначительные с количественной точки зрения примеси придают вкус водке. Некоторые договариваются до того, что их отрицают совершенно, считая, что у идеальной водки вкуса быть не должно, а у идеального чиновника не должно быть второстепенных принципов.

Но время от времени гражданин начинает мечтать. И видится ему чиновник обновлённый, с чистыми руками, горячим сердцем и пылким взором. Чиновники Парижской Коммуны получали жалованье, не превышающее средний доход рабочего, - так, по крайней мере, считалось. Примером может служить Франсуа Журд (François Jourde), возглавлявший комитет финансов, ворочавший миллионами, но получавший при этом мизерное жалование, вследствие чего жена подрабатывала прачкой, отмывая не капиталы, а грязное бельё парижан.

Парижская Коммуна просуществовала семьдесят два дня. Советская же власть рассчитывала на большее, в том числе и потому, что изучила опыт Коммуны. Жёны кремлёвских вождей в прачки не шли, а норовили возглавить что-нибудь из области искусства, образования и тому подобное. Коллонтай, будучи личностью совершенно свободной, даже художественную прозу писала. "Любовь пчёл трудовых" - если попадётся, непременно ознакомьтесь. Ну а если женщина комитеты возглавляет, иностранные делегации принимает, людьми искусства руководит и распоряжается, ей рано или поздно захочется выглядеть элегантно. Акушерка в кожанке, с маузером и папиросой превращается в даму в строгом английском костюме, капелька классических духов, чуть-чуть косметики, персональный автомобиль - и так далее. Первые, ленинские годы советская власть пыталась держаться в рамках партмаксимума, но затем решила, что преданных людей не грех и поощрять. Тут и пошли в ход спецпайки, спецстоловые, спецбольницы, спецконверты - но длилось это счастье, покуда чиновник был нужен, ни днём дольше. Стоило ему по той или иной причине оказаться на обочине, а то и в местах лишения свободы (а то и ещё дальше), как спецквартиры и спецконверты исчезали. Журналы конца восьмидесятых и начала девяностых годов наводнены душещипательными мемуарами: "Жили как люди, потом отца сняли, нас из Дома на набережной выселили, и стали мы жить, как население: ужас-ужас-ужас". А население девяностых, читая эти мемуары, ещё и сочувствовало несчастным, вынужденным ютиться в коммуналках или бараках, работать в прачечной или у станка, питаться пищей грубой и нездоровой из обыкновенных гастрономов... Как не вспомнить слова Ленина о Полезных Идиотах.

И всё-таки мечта живуча. Хочется правильного депутата (тож и чиновника), идеального слугу народа.

Следует разработать общегосударственное положение о слугах народа. Провести всенародное обсуждение. Пользуясь случаем, перечислю критерии, которым чиновник обязан соответствовать. Ни слова отсебятины, всё услышано в очередях, пробках, больничных палатах и прочих общественных местах. Итак, слуга народа обязан быть доступным круглосуточно. Ходить пешком или пользоваться трамваем. Вместе со всеми проходить осмотр в аэропортах - со снятием ремней и обуви. Вместе со всеми ездить поездами РЖД, лучше в плацкартном вагоне - ближе к людям. Зарплату получать на уровне врача или учителя, пенсию тоже. Половину тут же отдавать нищим и убогим "на операцию". Сыновья обязаны служить в армии рядовыми, предпочтение отдаётся горячим точкам. Дочери обязаны работать в детских домах или в домах престарелых нянечками на всё время депутатства родителя. Жён - в прачки. Жильё пусть имеют среди народа, в хрущёвках, по семь метров площади на голову. Лечатся только в районных поликлиниках и общедоступных стационарах, и чтобы депутаты и чиновники сидели в очереди, всех пропуская перед собой. По окончании служебных полномочий - в монастырь, грехи замаливать. Или сумку на плечо и - по святой Руси, собирать средства на восстановление больниц, школ и библиотек. После кончины слугам народа памятников, надгробий, крестов и прочих знаков не могилу не ставить, пока не будет захоронен последний советский солдат, павший в боях Второй мировой войны.

Думаю, предложение встретит поддержку у значимой части населения. Тут же откроется множество вакансий, люди будут стремиться в чиновники так, как сегодня - во врачи "скорой помощи". С отрицательным конкурсом.

Придётся дать им привилегии, чтобы заманить на проклятое место. Сначала чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть, а затем депутаты и сами возьмут всё, что захотят.

А мигалки - что мигалки... Пусть мигают, но только в случаях острой необходимости, иначе некоторые решат, что это не знак отличия, а целеуказатель.

Провал^{330}

Создать нового государственного человека мечтает всякая новая власть. Да и старая тоже. Только старая власть мечтает вполголоса, а лучше молча: выйдет – хорошо, не выйдет - так никто особенно и не хотел. А новая власть границ возможного ещё не знает, планы стоит грандиозные: Третий рейх, пятый Рим - и говорит, говорит, говорит... Порой и лишнее скажет. Керенский, Троцкий, Муссолини, Гитлер, Кастро – все они в лучшие свои годы были ораторами, доводящими толпу до умопомрачения.

Новый государственный человек, способный воплотить грандиозные замыслы гениальных вождей, сам по себе не заведётся. Сами по себе заводятся мещане, мелкие собственники, мечтающие о покое, сытости, достатке сегодня и требующие заверений, что завтра будет то же самое, только больше.

А новый государственный человек… Новый государственный человек должен с радостью сначала разрушать до основания, а затем строить не своё, а наше. Если понадобится – наоборот. В чистом поле, в тайге, за Полярным кругом - там, куда его пошлют. На энтузиазме. Проявляя повседневный героизм. Очищая планету Земля от вредных и враждебных элементов, освобождая место для собратьев по классу и/или по расе.

Потому первое социалистическое государство должно было принять меры для того, чтобы вместо мещан в мир приходили новые советские люди. Следовало изменить всю систему воспитания и образования подрастающего поколения. Но изменить не по наитию, не наобум лазаря, а строго по науке, имя которой – педология. Она должна была изучить ребёнка во всех его проявлениях. Разумеется, педология основывалась на идеях материализма и всему предпочитала опыт.

В тысяча девятьсот двадцать восьмом году было создано Всесоюзное педологическое общество. Самое время: подрастало поколение революции. Затем последовало Постановление СНК РСФСР от 7 марта 1931 года "Об организации педологической работы в республике", которое закрепило за педологами право управлять судьбами детей.

В школы и дошкольные учреждения пришли люди в белых халатах. Они проводили самые разнообразные тесты, составляя картину физических, психологических и интеллектуальных качеств испытуемых. На основе полученных данных предполагалось строить всю дальнейшую жизнь ребёнка: кого учить музыке, кого – математике, а кого двум действиям арифметики и умению читать по слогам. Формировать учебные классы, более того, целые школы из интеллектуально схожих учеников: умных к умным, дураков к дуракам. И умных учить умно: никаких сказочек, никаких басен. Всё рационально и научно с самого первого класса.

Предполагалось, что за счёт этого лет через десять страна получит взамен старых буржуазных специалистов, капризных и требовательных, специалистов новых, более талантливых и совершенно преданных советской власти. Готовых трудиться за миску похлёбки и койку в общежитии, в рабочие дни – в лабораториях и КБ, а в выходные – на полях, овощных базах и вообще где прикажут.

И всё бы хорошо, да что-то нехорошо: тесты показывали, что число учащихся, способных полноценно усваивать курс школьной программы, не радует. Слишком многие попадали в категорию трудновоспитуемых и умственно отсталых. И доля трудновоспитуемых и умственно отсталых среди рабоче-крестьянских детей была намного выше, чем среди детей служащих, особенно имевших дворянские корни.

Дальше – хуже. По мере роста социализма, после победы коллективизации выросло и число дефективных детей (политкорректность тогда не практиковалась, и определения давались простые и ясные). Дефицит массы тела часто сопровождался и дебильностью лёгкой и умеренной степени. Вместо двух-трёх школ для дефективных детей, планируемых поначалу, приходилось открывать десятки, а затем и сотни.

Точное число подобных школ неизвестно, так как они маскировались различными вывесками: "с трудовым уклоном", "народных ремёсел" - и поди разбери, где действительно народные ремёсла, а где врождённый сифилис, которым, по разным данным, страдали сотни тысяч или даже миллионы детей, рождённых в годы революции и гражданской войны.

Как водится, всё это – и умственно отсталые дети, и дефицит массы тела – оказалось следствием вредительства педологов, попавших под влияние буржуазных кругов. Вредительства, процветающего при попустительстве и головотяпстве Наркомпроса РСФСР и других республик.

Неправильные вредители-педологи проводили неправильные вредительские тесты, завышая долю дефективных детей рабоче-крестьянского происхождения и занижая её же для детей служащих.

Четвёртого июля тысяча девятьсот тридцать шестого года вышло Постановление ЦК ВКП(б) "О педологических извращениях в системе Наркомпросов", в котором ЦК ВКП(б) осудил "теорию и практику современной так называемой педологии" и закрыл последнюю за ненадобностью, вернув педагогам главенствующую роль в школе.

Теперь уже учителя отвечали и за рост сознательности, и за рост успеваемости. Вредительские тесты были отменены, оценки учащимся (или собственной работе?) ставили учителя на основании каждодневного контроля поведения и успеваемости конкретного Вани, Пети или Шурочки. Почему-то в итоге выходило так, как планировали в верхах. Если требовалось повысить успеваемость, то она повышалась. Если городу выделялось сорок медалей, то среди выпускников оказывалось ровно сорок медалистов.

Большую часть школ для умственно отсталых и трудновоспитуемых детей объявили школами обыкновенными – и они тотчас превратились в обыкновенные.

Широкомасштабная попытка оценить интеллектуальное и физическое состояние российского населения на основе объективных научных данных провалилась.

Вопрос доверия^{331}

Что мне доверяют самые различные люди, сомнений нет. Редкий день не получаю письмо от вдовы какого-нибудь африканского государственного деятеля, министра или даже президента, с просьбой помочь пристроить капитал покойного. Миллиард или около того. А мне за труды положат миллионов сорок, даже пятьдесят.

Или адвокаты пишут: мол, дорогой сэр, от имени фонда Форда-Рокфеллера-Гейтса имеем честь предложить Вам должность стратегического советника с окладом в миллион восемьсот пятьдесят тысяч долларов. А на днях пришло сообщение от спецагента ЦРУ, работавшего под прикрытием в Ираке при Саддаме Хусейне. Агенту известно, где Хусейн закопал сундук бриллиантов. Сам спецагент в результате бомбардировок стал инвалидом, к тому же поссорился со своим начальством, бросившим его в беде. Потому он просит меня этот сундук выкопать и, взяв себе справедливую долю, остальное переправить ему.

Я на эти просьбы не отвечаю. Как я могу быть советником фонда Форда-Рокфеллера-Гейтса, с моими-то знаниями? Куда пристрою миллиард безутешной вдовы? Да и сокровища выкапывать не берусь: добро бы сундук на гваздёвском огороде зарыли, но в Ирак ехать – увольте. Да и что мне делать со справедливой долей бриллиантов? Как я их через таможню переправлю?

Сомневаюсь, что это дело юридически чистое. Но ведь доверяет мне человек, не абы кто, агент под прикрытием. И как доверяет! Долю определяю сам. Вдруг половину возьму? Полсундука бриллиантов! Может, нужно Куда Следует обратиться? Затеяли бы хитрую операцию, перевербовали бы американца, тем более что тот на своих обижен. Родина бы получила сундук целиком, пустила бы сокровища на благое дело.

Мне доверяют, ладно. Беда в том, что я никому не доверяю.

Представим на минуту, что агент и его история – не очередное мошенничество (ответь я агенту, мне, верно, пришлось бы ему послать денег на какие-нибудь неотложные траты, костыли, коляску, а потом ещё, ещё и ещё, и так без конца), а история подлинная.

Для большей достоверности пусть этот агент будет не американцем, а моим хорошим знакомым, которого послали в Ирак тайным советником и который действительно оказался без ног, зато со сведениями о сундуке бриллиантов (понятно, всё это тоже вымысел). Он, знакомый, сообщил мне это, а потом выбросился из окна десятого этажа (в последнее время в Воронеже это приняло характер эпидемии – выбрасывание из окон десятых этажей).

Что сам я не поеду в Ирак – это точно. А вот сообщу ли о сундуке Куда Следует? У них-то, поди, есть специалисты, способные довести дело до конца.

Нет, не сообщу. Во-первых, побоюсь: убьют меня. То есть не убьют, у нас спецслужбы не убивают, не бандиты ведь. Просто ликвидируют. Зачем им свидетель? Во-вторых, не верю, что бриллианты пойдут на благое дело. Потеряются в пути или просто не найдутся. Участники операций приобретут недвижимость на многие миллионы где-нибудь в Эмиратах, а если кто спросит, откуда деньги, ответят, что это им бабушки наследство оставили. Ведь если в сороковые годы прошлого века колхозник на заработанные трудодни мог подарить фронту самолёт или танк, то сегодня у бабушек наличие миллионов не вызывает никаких вопросов.

Майоры и подполковники ряда служб (сразу оговариваю: далеко не всех и далеко не все) живут в особняках, несоразмерных с их окладами, передвигаются в автомобилях, опять несоразмерных с их окладами, но никого это не тревожит. Вот если врача поймают на выдаче больничного за пятьсот рублей, тогда это коррупция. А у майора – бабушка. Не путать!

Один ли я недоверчивый, или это уже общенародная черта? Оставим агента с бриллиантами, это всё-таки экзотика. Вспомним о займах. Была прежде привычка у государства – размещать среди населения займы. И временное правительство выпускало, и советское. На войну. На восстановление народного хозяйства. Просто для того, чтобы аккумулировать средства и дать гражданам возможность надёжно и прибыльно вложить кровные рубли.

Многие ли сегодня согласятся расстаться с заначками, обменять хранящиеся за подкладкой или под половицей рубли, фунты, евро и доллары на облигации государственного займа, буде таковые государство напечатает? Обменять с условием, что через пять, в крайнем случае через десять лет государство им вернёт вдвое? Если, конечно, народ не попросит отсрочить выплату ещё на двадцать пять лет.

Написал, представил и вижу – а ведь согласятся! Не все, но многие. При соответствующей рекламной подготовке (на экранах телевизоров благостные пенсионеры на фоне уютного домика, молодые супруги на яхте и т.п.) денежки потекут из карманов граждан в тайное измерение Зет если не Амазонкой, то Яузой.

И возникает подозрение: вдруг государству просто необходимо иметь под рукой как можно больше людей с ай-кью в районе семидесяти? Они, такие люди, хоть порох и не выдумают, зато охотно подпишутся на заём или поверят в целительную силу утренней мочи, чудесного противоатомного фильтра и крема "панамавир". Их легче науськать на врагов и просто непохожих. Послать за три моря защищать демократию или очистить мир от низших рас.

Среди таких людей власть чувствует себя мудрой, дальновидной и стабильной раз и навсегда. Если рейх – то тысячелетний. Если сплотила – то навечно.

А порох и остальное выдумают другие люди. В крайнем случае, можно купить лицензию. Или переманить специалиста. Или взять его в плен.

Месть индейских вождей^{332}

В конце тридцатых годов прошлого века по экранам Советского Союза прокатилась победоносная война. В фильмах "Родина зовёт", "Эскадрилья номер пять", "Глубокий рейд", "Если завтра война" и других наша славная армия громила врага "малой кровью, могучим ударом". Да и в книгах было то же самое.

Сегодня фильмы о будущих победоносных войнах в России как-то не снимают. Да и пишут о них не то чтобы много. Пораженческая литература – это да, этого добра у нас изрядно, а вот чтоб "барабаны, сильней барабаньте" (как звучит!) – с этим покамест туго.

Сейчас больше прежние войны переигрывают. Что было бы, если бы сталинский режим не сокрушил советский генералитет и во главе армии остались бы Блюхер, Тухачевский, Якир и прочие военачальники? Если бы танков было поменьше, тысяч восемь, но танкисты были бы лучше подготовлены? Если бы вместо пакта с Германией была создана "Антанта–1939"? И так далее, и тому подобное.

Пишут на эту тему и литераторы лёгкого поведения, и серьёзные мужи, историки с докторскими степенями. Рассматривают тактико-технические данные танков, самолётов, пушек и винтовок, выбирают варианты лучшего их использования, перемещают дивизии, строят оборонительные укрепления, посылают диверсантов подстрелить фюрера, наконец, создают чудо-оружие.

Действительно, чудо-оружие – это вещь! Это довод, против которого трудно возразить. Они бомбят Киев, а мы в ответ как бабахнем атомной бомбой!

Или вот нашествие Батыя: кто не мечтал с верными товарищами встать на пути неисчислимых полчищ жестокого захватчика! Я уже как-то писал об этом и получил много советов, какое именно оружие стоит взять с собой в Рязань декабря тысяча двести тридцать седьмого года – с учётом ограничения по массе и численности.

Иначе и неинтересно: ясно, что Таманская дивизия (вторая гвардейская), явившаяся из будущего в разгар битвы за Рязань, отстоит Святую Русь. Может, именно поэтому её, дивизию, и расформировали в году две тысячи девятом. Нет, возможность перемещения в прошлое ограничено: пятьсот килограммов груза - и точка. Зато любого груза – все ресурсы нашей страны в моём распоряжении.

Тут призадумаешься. Ядерные фугасы четвёртого протокола?

Нет. Слишком сложно, а я в фугасах не силён. Да и всякий фугас взрывается только один раз. Опять же свои пострадают… Я бы сначала почитал книги, поспрашивал историков: что ценили монгольские полководцы, что любили и чем гордились. Символы власти, украшение, оружие. А потом бы набрал на четыреста пятьдесят килограммов этого добра, браслетов, нагрудных знаков, сабель. Пятьдесят кило оставлю на автомат с оптическим прицелом, револьвер, патроны и лекарства – для личного употребления.

Переместился бы в год одна тысяча двести тридцать шестой, убедил бы рязанцев добрым словом и автоматом сделать меня полномочным представителем и поехал бы послом к Батыю: мол, Рязань хочет мира и просит принять дары, эти самые украшения, выполненные из золота, каменьев драгоценных и радиоактивных материалов.

Последних – в меру, чтобы не сразу лучевая болезнь проявилась, а через месяц, через два. Или подбрасывал бы на пути монгольского войска те же украшения, цепляя их на идолов. Или на тела павших бойцов. В общем, нашёл бы способ переправить их агрессору. Батый, Субедей, Мунке и другие польстились бы на роскошь и красоту, получили бы по четыре-пять сотен бэр, заболели, и тем бы поход сорвался. Украшения перешли бы к другим, к третьим – и войско оказалось бы без командиров. Пошла бы у монголов пря, кто главнее, и стало бы им не до походов. А хоть бы и вышли они в поход, ведомые больными полководцами, далеко бы не ушли.

Заключаю: настоящее чудо-оружие оружием не выглядит и противником в качестве оружия не воспринимается. Но дело своё делает отменно.

Бледнолицые завоевали Новый Свет. Индейцев с помощью стали и огня частью истребили, а частью вытеснили на бросовые земли. Но индейские вожди сумели отомстить. Они начали свою битву, которая длится по сей день. Их чудо-оружие уничтожило сотни миллионов бледнолицых, и список пополняется ежедневно. Табакокурение! Сегодня от этого оружия погибает пять миллионов человек ежегодно. Хотя на каждой пачке теперь крупно и разборчиво пишут "Курение убивает", число жертв только растёт. Вот оно, идеальное чудо-оружие в действии!

Стоит оглянуться: а вдруг враги из прошлого, настоящего или будущего косят нас каким-нибудь чудо-оружием, о котором мы не знаем и не догадываемся? Да вот хоть стремление всё перевести в цифру – и лицо, и одежду, и душу, и мысли? Вспомните, ведь прежде перемножить восемьсот тридцать шесть на четыреста двадцать три в уме занимало времени меньше, нежели сегодня совершить это действие на калькуляторе: пока наберёшь, пока прочитаешь…

Писать без спел-чекера – одна мука, а с ним – другая. Хранение данных в цифре тоже чревато осложнениями: потерянную бумажную рукопись романа Чернышевского удалось отыскать, а будь рукопись цифровой, на флешке размером с ноготь? Упала бы флешка в грязь, кто-нибудь на неё бы наступил – и всё, Володя Ульянов вместо "Что делать" читает "Таинственный остров", и мы живём в совсем другом мире.

Или электрификация всей страны: трудно представить себе жизнь без оной, а вдруг она, электрификация, на самом деле ведёт к тому, что?..

(Далее думайте сами, а я спешу вывинтить пробки.)

Гимн усталому караулу^{333}

Всю весну семнадцатого года Россия радовалась. Свобода! Царь отрёкся от престола, стал заурядным гражданином Романовым, и потому следовало ждать прогресса и процветания, которые, по слухам, уже стояли на пороге.

Почему и как именно падение монархии открывает путь ко всеобщему благу, толком не знал никто. Исторические примеры, скорее, сулили обратное: вслед за отсечением головы Людовика Шестнадцатого вместо процветания пришли террор и голод. Но то Франция, у нас же всё будет иначе.

Незнакомые люди обнимались и радовались: наконец-то! дождались! пришла желанная пора свободы, равенства и братства! То, что после объятий порой исчезали часы, кошельки и прочие нужные предметы, огорчало, но что значит пропажа часов по сравнению с революцией! Радовались гимназисты: теперь, верно, отменят экзамены, поскольку экзамены ограничивают свободу и не способствуют равенству.

Радовались учителя, особенно учителя сельские: новое правительство, конечно же, увеличит им жалование раза в два. Или даже больше.

Радовались юристы: примут новые законы, отменят старые, и все сделки, все гражданские и уголовные дела придётся пересматривать заново, что повысит и значение, и благосостояние законников всех уровней.

Радовались писатели и журналисты: вот теперь, когда цензура окончательно уйдёт в небытие, они смогут работать вольно, не оглядываясь на тюрьму, а раскрепощённый народ будет расхватывать написанное прямо из-под пера.

Радовались врачи, хотя спроси их: чему, господа, радуетесь? - вряд ли бы ответили. Разве что за коллегу, Шингарёва Андрея Ивановича, который вдруг стал министром земледелия (sic!).

Обычным времяпрепровождением весны семнадцатого было посещение митингов, более того – активное участие в них. Хорошие ораторы были нарасхват, на хороших ораторов ходили как на трагиков, оперных кумиров или чемпионов по французской борьбе. Но митингов много, на всех первостатейных ораторов не хватало, и выступали ораторы второй статьи, а то и просто доморощенные: гимназисты, студенты, помощники присяжных поверенных.

Страсть к митингам оказалась сродни страсти к водке, сами митинги отчасти заменяли нехватку последней, приводя участников в состояние восторженности: как же, ухватили историю за косу, теперь ей от нас не отвертеться.

Митинги обычно завершались принятием какой-нибудь резолюции: чтобы хлеба вволю, чтобы цены не росли, чтобы экзамены отменили, а были резолюции и совсем причудливые: разрешить гимназистам курить в присутствии преподавателей и жениться. Каким образом резолюции воплотятся в жизнь, не думали. Как-нибудь, то ли через Всемирный Разум, то ли через Всероссийское Учредительное Собрание. На последнее возлагали не надежды – уверенность. Почему-то думали, что Учредительное Собрание разом переменит жизнь и державы в целом, и каждого гражданина в отдельности, так что никто не останется обиженным.

Правда, ликование всеобщим всё-таки не было.

Крестьяне примеривались к помещичьей земле, но радоваться не торопились: сначала нужно землю получить, вспахать, засеять, урожай вырастить, убрать, засыпать в амбар, и только затем радоваться. Рабочие тоже радоваться не спешили: цены на продукты росли много быстрее, чем в царское время, а есть хотелось по-прежнему. И солдаты отчего-то не торопились на фронт радостно выполнять долг перед союзниками: с какой, собственно, стати они должны английской короне и французскому парламенту?

Но крестьяне, рабочие, солдаты – это несознательная масса, и люди передовые тянули эту массу в аудитории, на площади, в театры и цирки, где и слушали, и произносили речи, и принимали решительные резолюции. Щёки розовели, груди вздымалась, сердца бились в унисон. Жизнь казалась одним упоительным мгновением.

Ах, если бы май никогда не кончался, если бы весна революции длилась вечно!

Но так не бывает. Прошло лето, наступила осень. Сначала сентябрь, а потом и октябрь. И оказалось, что коса истории совсем не девичья и что хвататься за неё не следовало ни в коем случае. Юристы, гимназисты и учителя сиять перестали, а многие просто куда-то пропали. Писатели старались прочитать где-нибудь за половинный паёк лекцию о Некрасове или Чернышевском, журналисты после ликвидации небольшевистских изданий меняли либо убеждения, либо профессию, торговля прекратилась, а Учредительное собрание было распущено в связи с усталостью караула.

Повезло.

Усталый караул – это прекрасно. Люди с винтовками, с гранатами и штыками хотят поесть и поспать. Им нет дела до бойких говорунов. Пусть только поскорее очистят помещение, и ладно.

Будь караул бодрый, может, никто из здания Таврического и не вышел бы. Вон, к Шингарёву и Кокошкину бодрые пришли, и что получилось…