Византия v2.0. Том 1. Шанс

Часть 1 Глава 3

1449, март, 23. Константинополь

Константин перекапывал «бумажки».

— Ложь… одна сплошная ложь… — буркнул он в очередной раз.

Он уже успел провести опрос ключевых обитателей дворца и сделать контрольные проверки через нижние чины. А также провести общую хозяйственную ревизию, сведя материалы по имуществу в единую ведомость. И полученные результаты никак не бились с тем, что он сейчас читал в хозяйственной документации.

Жизнь во дворце пока еще не стабилизировалась.

Времени прошло мало.

Однако то, что воровство прекратилось, дало о себе знать. И ресурсы, которые и без того, не отличались обильностью, перестали утекать.

Лукас был прав — без ресурсов не победить.

Лукас был прав кругом.

Разумный человек, потерявший надежду. Причем, судя по всему, давно. Константин его не осуждал. Судя по тому, что он сам знал и что вскрывалось — здесь любой бы отчаялся. Наводил ли Нотарас «мостики» к османам — вопрос, но Константин не удивился бы. Он бы и сам, быть может, поступил также, если бы не характер, который просто не позволял ему отступить перед вызовом.

Откинув очередную насквозь лживую и пустую «бумажку», император потер лицо ладонями. Встал и направился во внутренний сад. Ему требовалось прогуляться и подумать.

Ложь вгоняла в тоску и сон.

Давила.

Казалось, что уже многие годы вокруг не звучало ни слова правды. Можно было бы и поспать, но сон не приносил успокоения, оставляя после себя ощущение не отдыха, а какой-то борьбы.

Вышел.

Сад был в запустении.

Хотя, положа руку на сердце, он и раньше не блистал. Эпоха эффектных парков еще не пришла. Как на душу ляжет, так и натыкали. Во всяком случае, Константин всего этого не понимал и понимать не желал.

Он прошел к небольшой группе гранатов. Сел на лавочку, что ему там уже поставили. И задумался.

Ресурсы — это хорошо, их он добудет. В этом Константин не сомневался. Его больше заботил кризис идеологический, который сводился к двум кошмарным идеям. С одной стороны, пораженчество выставлялось как духовная добродетель, а с другой стороны, любая мирская активность трактовалась чуть ли не как грех гордыни.

Страшная ситуация.

Константин и там, в XXI веке про это знал, отчего и презирал Византию, но оказавшись тут и погрузившись в это гнойное болото, в этот сад распада и разложения, оказался немало потрясен. У него в голове просто не укладывалось, как можно было добровольно эту ситуацию не только принять, но и рационализировать в некое благочестие.

Остро хотелось сжечь тут все из огнеметов.

Или как в сериале «Игра престолов» сесть верхом на здоровенного дракона и кричать «Дракарис» с особым упоением. Наслаждаясь тем, как огонь очищает этот мир от гнили.

Но…

Ничего этого у него не было и не предвиделось.

В какой-то момент появилась даже мысль о том, что весьма разумно собрать банду покрепче. Ограбить местных грандов. И, захватив несколько больших кораблей, попробовать уплыть в сторону Америки, где подготовить «теплую встречу» конкистадорам. Но эту идею он почти сразу отбросил.

Риски.

Слишком большие риски.

Даже если получится добраться до побережья Мезоамерики вероятность гибели чрезвычайно высокая. Не говоря уже о том, что он не дал бы и пяти процентов на успех предприятия в целом. Тут и отсутствие верных головорезов, готовых пойти за ним до конца, и вероятное организованное сопротивление грандов, и морская феерия, когда придется прорываться через все Средиземноморье на «корытах» в условиях тотального доминирования врагов.

Нет.

Любой сценарий с бегством вел либо к гибели, либо к пленению и последующей вероятной смерти. Разве податься в Рим, где до конца жизни побираться. Да и то — очень не факт, что его там примут. До падения Константинополя им требовался лояльный игрок тут, а после — легитимный наследник там… В общем, и в целом у него оставался только один вариант — драться.

Любой ценой.

Без оглядки на средства и жертвы…

Раздались шаги, вынудив Константина повернуть голову и отвлечься:

— Государь, — произнес молодой стражник дворца, практически мальчик. Худой, почти тщедушный, из-за чего выглядел в своей роли чрезвычайно комично.

— Говори.

— К вам прибыли гости.

— Кто?

— Люди господина Нотараса, но это не он. Кого-то на дорогом, закрытом палантине[1] принесли.

— Приглашай.

— Сюда? — несколько удивился стражник.

— Да.

Он еще сильнее удивился. Но кивнул и шустро удалился. А несколько минут спустя в остатки сада вошла Анна в сопровождении пары тетушек.

Выглядело это… странно, хотя и логично. Лукас почти наверняка знает про разговор, что случился у его дочери с Константином, так что весьма вероятно, попробует использовать ее для прощупывания.

Осторожного.

Неявного. Ведь если что, всегда можно сказать — он тут ни при чем, это глупая женщина сама языком намолотила лишнего…

— Константин, — произнесла она подойдя. — Вы любите сады?

— Есть определенное очарование в том, чтобы наслаждаться мертвым садом в мертвом городе. Не хватает только парочки скелетов, что не могут найти упокоение и теперь заботливо ухаживают за всем этим тленом.

— Мертвые садовники? Это ужасно! — фыркнула она, но скорее наиграно, чем с реальным отвращением.

Император внимательно посмотрел на собеседницу.

Одета она была сообразно своему статусу: дорого, но изящно. Насколько это вообще представлялось возможным в рамках текущей, весьма кричащей моды.

С огромным трудом он смог ее вспомнить. Вытащив обрывки воспоминаний откуда-то из глубин памяти прошлого Константина. Тот ведь и сам ее забыл, ибо ему не было никакого дела до дерзкой и язвительной девочки одного из сановников.

Она изменилась.

Она расцвела, превратившись из ребенка в красивую молодую женщину. Которая сейчас очень внимательно на него смотрела. И в глазах ее не читалось ни восторга, ни страха… только любопытство, как эхо подростковой пытливости.

— Возможно, — наконец, произнес Константин, — но отлично вписалось бы в мозаику этой реальности.

— Вы позволите? — спросила она, кивнув на лавочку и не дожидаясь ответа, села с краю, на некотором отдалении от императора. Тетушки же, что ее сопровождали, повинуясь ее жесту, отошли шагов на двадцать пять или даже побольше. Видеть — видели, но не слышали.

— Что вас привело ко мне? — спросил Константин.

— Вы изменились.

— Вы хотели поговорить обо мне? Я удивлен. Мне казалось, что женщинам ближе разговор о них.

— Вот об этом я и говорю. Вы изменились до полной неузнаваемости.

— Память часто врет, — философским тоном заметил Константин.

— Сразу у нескольких человек?

— Вы это пришли мне сказать?

— Нет. — весьма решительно покачала она головой. — Я пришла понять.

— Что же? Если хотите, могу рассказать и доказать теорему Пифагора. Как там было? Пифагоровы штаны на все стороны равны?

Она повернулась к нему, сев вполоборота.

Он нехотя последовал ее примеру, скорее из любопытства. Ему было очень интересно, что эта юная особа собирается делать. Прощупать. Факт. Но как? Она же, выдержав небольшую театральную паузу, произнесла:

— Я пришла понять: кто вы теперь. Ваши слова… на латыни, они совершенно меня смутили. Как и ваш разговор.

— Стихотворение.

— Что?

— Это было стихотворение. — произнес Константин, после чего повторил его, стараясь декламировать нараспев, как в той музыкальной композиции.

— Слова цепляют, но… они не отвечают на вопрос, кем вы стали.

— А вы уверены, что хотите это знать?

— Да, иначе я бы не рискнула к вам прийти.

— Зачем?

— Потому что вы напугали моего отца. Он, конечно, вида не подал и ничего мне не сказал, но я его хорошо знаю. И я никогда не видела его столь же сильно встревоженным.

Анна это произнесла и замолчала, внимательно наблюдая за мимикой собеседника. Слишком топорно, сказывалась определенная неопытность ее в таких делах. Но в целом она делала все правильно — закатывала шар с провокацией и наблюдала, считывая то, что невольно выдает подсознание.

Одна беда — Константин читался плохо.

Очень плохо.

Просто в силу эмоциональной холодности и природного самоконтроля. Поэтому он лишь улыбнулся, словно выдавливая из себя формально-дежурную эмоцию, и выдал, как говорится, базу:

— Он просто привык пугаться. Как и многие здесь. Принимая это как благочестие.

Анна нахмурилась.

— Вы несправедливы!

— Возможно.

— Он не трус!

— А я и не сказал, что он трус, — равнодушно ответил император. — Я сказал, что он уже сдался, умер и сейчас выбирает гроб посимпатичнее и сухой, уютный склеп с как можно более живописным видом.

Она молчала несколько секунд, а затем тихо произнесла:

— А вы — нет.

И это был не вопрос.

Эта юная особа утверждала, причем безапелляционно.

— А я — нет. — подтвердил Константин.

Анна продолжала внимательно всматриваться в его лицо, то ли ища следы сомнений, то ли еще чего-то. И так продолжалось, наверное, минуты две или три.

— Хорош? — устав от этого созерцания поинтересовался император. — Я себе тоже нравлюсь.

— Что? — растерялась девушка.

— Вы еще юны и не знаете, что любой мужчина моего возраста уже совершенно неотразим. Даже если толстый, низенький и совершенно лысый.

Она смешливо фыркнула.

— Вы говорите совсем иначе… Речь стала сложной, умной, острой… в чем-то насмешливой. Смотрите иначе. Ваш взгляд и выражение лица, словно бы от другого человека. Да и вообще раньше вы… — она запнулась, подбирая слова, — старались нравиться.

— А сейчас?

— Мне кажется, что вам все равно. Ваша речь стала острой… слишком острой.

Он усмехнулся шире.

— Анна, милая моя Анна. Мне не все равно. Просто я не хочу быть хорошим.

— Это опасно, — заметила Анна.

— Разумеется.

— Вы это понимаете?

— Прекрасно.

Она вздохнула. Чуть-чуть помедлила, потеребив фрагмент платья.

— Но скажите мне, — почти шепотом спросила она, — зачем? Зачем вы это делаете? Ради чего?

— Что именно?

— Все это, — она неопределенно повела рукой. — Вы ведь прекрасно знаете, в каком мы положении.

— Знаю.

— И все равно идете против всех?

— Никак нет. Я не иду против всех. — поправил ее Константин. — Я иду вперед. Кому-то нужно возглавить тех, кто потерял веру.

Она невольно усмехнулась.

— Как же мы потеряли веру? Старцы говорят, что наша вера крепка.

— По делам их узнаете их, — холодно произнес Константин. — Нет. Наша вера слаба как никогда. Ибо мы умерли еще до того, как нас победили. А я считаю, что надо драться. Вгрызаться в победу, чтобы даже если враг нас победил, то замучился лечиться.

— Слова воина, — покачала она головой. — Вы слишком много провели в походах.

— Нет, — спокойно возразил Константин. — Это слова человека, который больше не может себе позволить роскошь быть хорошим.

Анна долго смотрела на него.

— Вы пугаете меня, — призналась она наконец.

— Это нормально.

— Вы пугаете не так, как пугают обычно.

— А как? — подался чуть вперед император с любопытством. К тому же смотреть на красивое лицо девушки было попросту приятно… и чем ближе, тем приятнее.

— Как будто знаете что-то, чего не знаем мы.

Константин нахмурился.

Выдавать свою связь с будущим ему не хотелось совершенно. Ни сейчас, ни потом. Просто из-за опасений критических последствий. Он еще там, на галере пришел к выводу, что признайся он — посчитают в лучшем случае одержимым или спятившим. Он ведь почти что не знал датировки этой эпохи, поэтому доказать едва ли смог хоть что-то.

Поэтому вопрос показался ему очень острым и неприятным. И ответил он совсем не сразу.

— Я действительно отлично знаю, чем все закончится, — наконец, произнес он. — Если ничего не делать и сидеть, сложив лапки. И знаю, что если попробовать, то надежда есть. Никто ничего никогда не может гарантировать, как в той присказке: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

— И что будет, если ничего не делать?

— Османы захватят Город. Всех его жителей убьют или продадут в рабство. После чего займутся ассимиляцией — в первую очередь религиозной, как самой простой и понятной. И начнут давить православные общины. Загнанные в ничтожество непротивлением, они не смогут достойно ответить. Из-за этого станут довольно быстро таять, как снег под летним солнцем. Мы потеряем все. И державу, и веру, и самих себя.

— Не слишком ли мрачно?

— Я еще приукрашиваю, — усмехнулся Константин, а потом совершенно серьезно добавил. — Я считаю, что мой долг попытаться этому помешать.

— Даже если цена — кровь?

— Особенно в этом случае.

Она отвела взгляд и тихо спросила.

— Вас же убьют.

— Мы все умрем. Такова правда жизни.

— Но ведь пока вы живы. Неужели вы хотите приблизить свой конец?

— Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть. Но, в любом случае, какой бы путь мы ни выбрали, он ведет нас к смерти, после которой каждого станут судить по делам его.

— И как понять, что правомерно именно сейчас?

— Все очень просто. Ты можешь служить небу, господину или долгу? Если да, то живи. Мы ведь не простые крестьяне и не принадлежим себе. В жизни и смерти.

Анна задумчиво хмыкнула, но без тени насмешки или осуждения.

Она не была знакома с философией бусидо и относилась к смерти совсем иначе — через призму некоего спасения от ужасов бытия. Во всяком случае именно в таком ключе это подавалось на местных проповедях. Дескать, мир безнадежно испорчен, из него нужно уходить и молиться, дабы приблизить свое спасение после смерти. Всякая же активность в жизни просто выводилась за скобки как нечто второстепенное и неважное, чуть ли не греховное. А тут… все наоборот.

Она встала.

Дружелюбно улыбнулась и тихо произнесла:

— Вам стоит быть осторожнее. В Городе уже говорят.

— О чем?

— О вас.

— Это неизбежно.

— Люди не понимают вас.

— Когда люди понимали своих правителей? — постаравшись выдавить из себя максимально дружелюбную улыбку, поинтересовался император.

Она кивнула, словно принимая решение.

— Я еще приду к вам? Если вы позволите.

Константин чуть потянулся и, взяв ее за руку, деликатно поцеловал тыльную сторону ладони. — Я всегда рад вашему обществу.

Анна вздрогнула.

Чуть дернула рукой, но не стала ее вырывать.

Кивнула и пошла на выход из сада. Но отойдя шагов на десять, не оборачиваясь, произнесла:

— Вы разрушаете привычный порядок вещей.

— Он уже разрушен, — возразил Константин. — Я лишь убираю иллюзию.

Она ушла.

Константин же еще долго сидел в саду и думал, прокручивая ситуацию. Эта девочка выглядела намного умнее, чем он предполагал. И она все же смогла выудить из него немало информации. Во всяком случае, он бы сделал много выводов. Сможет ли Лукас вытащить из пересказа Анны что-то полезное — вопрос. Да и сама она, конечно, слишком юна для глубокого анализа, крепко завязанного на жизненный опыт.

Наконец, он встал.

И невольно улыбнулся, заметив ленту, которую Анна обронила. Поймав себя на мысли о том, что несмотря на разницу в возрасте, ему с ней было приятно общаться. Что необычно. Но видимо аристократок в здешних «пенатах» готовят на совесть, и ум этой особы был уже недурственно отточен. Достаточно для того, чтобы поддерживать такого рода беседы.

Да и внешне она хороша.

Слишком юна, конечно. Но даже для XXI века никаких вопросов не возникло бы. Скорее загадка, как Лукас ее замуж еще не отдал. Или, быть может, в этом и дело? Хотя Нотарас едва ли решится на такую игру. Он слишком смирился с поражением, чтобы подставляться таким образом…

Константин понюхал поднятую ленту.

И хмыкнул.

Времена богатого парфюма еще не наступили, но ароматические масла кое-какие чувствовались…

[1] Палантин назывался фореион (гр. φορεῖον), в данном случае (с балдахином) σκιαδωτόν φορεῖον.