Шлезвиг-Гольштейнские войны

Глава 1 Прусская армия после Наполеоновских войн

В 1813 году началась большая война против чужеземных угнетателей, в которую постепенно оказались вовлечены все германские государства. Среди последних ведущую роль играла Пруссия. Ее армия, насчитывавшая в августе 1813 года 271 тысячу человек, к концу года увеличилась до 300 тысяч, что составляло 6 % всего населения страны. В 1814 году мощь Наполеона была сломлена, победоносные армии вернулись на родину, и в сердцах немецких патриотов жила надежда на то, что их тяжкий труд будет вознагражден. Они ждали исполнения старой национальной мечты, возрождения Германской империи.

Однако постепенно война изменила характер и стала похожей на кабинетные войны старых времен. Натура прусского короля Фридриха Вильгельма III не позволяла ему использовать успехи своей армии на полях сражений для достижения политического результата. Он готов был скромно довольствоваться назначенной ему младшей ролью в союзе трех монархов. Действовать с оглядкой на Россию и Австрию представлялось ему вполне естественным.

В этих условиях объединение Германии было невозможно[1]. На основе консенсуса можно было основать лишь рыхлый союз государств, который в итоге и появился на свет. 8 июня 1815 года в Вене был подписан документ о создании Германского союза, в который вошли 34 монархии и 4 вольных города. Высшим органом этой сомнительной конструкции был союзный сейм, в котором 11 голосов принадлежало более крупным государством, остальные были распределены между группами мелких. Все члены союза сохраняли свою независимость и право самостоятельно вести внешнюю политику, оставались в силе и таможенные барьеры. Вместе их держал лишь ограниченный круг общих задач вроде совместной обороны.

В Европе новый союз был обречен на бессилие, учитывая противостояние ведущих держав — Австрии и Пруссии, — а также особые интересы Дании и Ганновера (связанного личной унией с Англией) и завышенные амбиции мелких князей.

Авторитет Пруссии начал падать уже на Венском конгрессе. В ее границах теперь проживало столько же подданных, сколько до несчастливой войны 1806 года — более 10 миллионов человек. Однако ее территория значительно уменьшилась: 5091 квадратная немецкая миля[2] вместо прежних 5570. Большие польские территории на востоке были отданы России. Кроме того, окончательно утрачены оказались старые прусские владения — Ансбах, Байрейт и Восточная Фризия. Компенсация, полученная за них на западе, рассматривалась как неравноценная. Пруссия получила северную половину Саксонии и провинции Рейнланд и Вестфалию, которые считались особенно незавидным приобретением[3]. Современники полагали, что они вряд ли охотно подчинятся тому старопрусскому духу, который господствовал к востоку от Эльбы; население прирейнских областей находилось под французским влиянием и совершенно не симпатизировало Берлину. Еще много лет спустя собственные войска в Рейнских провинциях называли «пруссаками», словно речь шла об иностранцах.

В результате территория прусской монархии оказалась разделена на две отдельные части: шесть провинций на востоке и две на западе. Между ними лежала россыпь малых государств. Помимо Австрии и России, Пруссия теперь непосредственно граничила с Францией. Казалось, что завистники специально хотели таким путем ослабить государство Гогенцоллернов и сделать все возможное для его упадка. Однако именно эта неудачная география создавала мощный стимул для перемен. Пруссия была вынуждена напрягать все силы для поддержания достойной армии.

Первым шагом стало принятие военного закона от 3 сентября 1814 года. Его автором являлся военный министр Бойен, ученик Шарнхорста. Бойен был полон решимости придерживаться принципов своего учителя, нашедших свое отражение во всеобщем призыве 1813 года. Закон основывался на «Проекте введения призывной системы в прусских землях», составленном под влиянием Шарнхорста 5 февраля 1810 года.

Основная идея данного документа заключалась в том, что армия должна была стать школой для всей нации. Сегодня этот принцип является общепризнанным, однако стоит вспомнить о том, что в те времена все великие державы основывались на старой, хорошо себя зарекомендовавшей системе. В мирное время они держали под ружьем всю армию и только ради экономии отправляли в отпуск от четверти до трети солдат, которые должны были быть готовы по первому зову вернуться в строй. Благодаря этому можно было легко пустить армию в дело, если того требовала высокая политика. Рекрутские наборы, возможность откупиться, долгий срок службы — так выглядела господствовавшая система.

Пруссия являлась самой маленькой и бедной из великих держав, а географическое положение вынуждало ее содержать армию не меньше, чем у соседей. Если бы она пошла в военном строительстве тем же путем, то подорвала бы свои силы. В мирное время она могла поддерживать лишь небольшую постоянную армию, достаточную для того, чтобы стать школой и ядром всенародного ополчения.

Из этого следовала необходимость сформировать полевую армию, которая наполовину состояла из линейных частей и наполовину — из ландвера[4]. Именно здесь мы находим ключевое различие между военными системами Пруссии и других великих держав. Отправлять на войну только что сформированную армию, вроде французских добровольцев 1792 года, казалось военным специалистам того времени большим риском, оправданным только в случае крайней необходимости. Опыт французов в их Рейнских кампаниях и кампании 1813 года, а также собственный опыт не добавляли оптимизма.

Только в Пруссии руководство считало иначе. Ландвер в ходе войны постепенно приобрел внушавшую уважение закалку, встал на один уровень с линейными частями, отличаясь от последних только более высоким уровнем потерь. В Битве народов под Лейпцигом участвовало еще около 36 тысяч солдат прусского ландвера, впоследствии большинство из них было задействовано для осады занятых французами крепостей. Ландвер практически исчез из корпусов Йорка и Клейста, и под Парижем его численность составляла не более пяти тысяч солдат. Только под командованием Бюлова в Голландии в щадящих условиях находился довольно большой контингент ландвера. В 1815 году старые, испытанные полки ландвера храбро сражались при Линьи и Ватерлоо, превосходя по своим качествам линейные полки, включавшие в себя выходцев из только что приобретенных провинций. Хотя ландвер из западных провинций оказался плохо подготовленным и выделялся большим количеством дезертиров, в общем и целом указанная система оправдала возложенные на нее ожидания. Всего в ходе Освободительных войн Пруссия сформировала 209,5 батальона и 174 эскадрона ландвера. Этот опыт нельзя было оставить без внимания в ситуации, когда следовало оставаться на достигнутой высоте. Ландвер мог более чем успешно играть роль гарнизонных войск. Кроме того, в будущем его планировалось пополнять в том числе за счет солдат, прошедших через линейные полки; это должно было способствовать его укреплению.

Именно руководствуясь данными соображениями, Бойен и разработал военный закон. Он гласил: «Каждый уроженец страны после окончания двадцатого года жизни обязан принять участие в обороне Отечества. Однако, чтобы этот всеобщий долг в мирное время исполнялся без ущерба для развития наук и ремесел, создаются следующие виды военной службы. Вооруженные силы должны состоять из постоянной армии, ландвера первого призыва, ландвера второго призыва и ландштурма. Размер постоянной армии и ландвера определяется в зависимости от обстоятельств. Постоянная армия всегда готова двинуться в поход; она является главной военной школой нации и включает в себя все технические подразделения вооруженных сил».

В год в прусскую армию призывали 40 тысяч рекрутов, что давало общую численность в 130–140 тысяч человек, если прибавить к призывникам их командиров и добровольцев. Срок службы был установлен в три года. После его окончания солдат еще в течение двух лет находился в резерве; призыв резервистов увеличивал численность армии до 200 тысяч человек.

Ландвер первого призыва должен был сражаться вместе с линейными частями. В соответствии с законом от 21 ноября 1815 года в его состав входили все юноши в возрасте 20–24 лет, не попавшие на службу в линейные части, а также все отслужившие мужчины в возрасте от 26 до достижения полных 32 лет. В мирное время все зачисленные в ландвер первого призыва считались находящимися в длительном отпуске, они собирались несколько раз в год на короткие учения, а один раз в год — на более продолжительные, совместные с линейными частями. Ландвер состоял только из пехоты и кавалерии.

Численность ландвера первого призыва оценивалась в 150 тысяч человек. Таким образом, даже после передачи части сил в гарнизоны крепостей в полевой армии военного времени все еще насчитывалось более 300 тысяч солдат.

Ландвер второго призыва состоял из 110 тысяч пехотинцев и кавалеристов, в него зачислялись мужчины в возрасте 32–39 лет, отслужившие в ландвере первого призыва. Из них должны были в первую очередь формироваться гарнизоны крепостей.

В случае крайней необходимости призывался ландштурм, который мог использоваться для защиты родной земли от вражеского вторжения. В городах он существовал в виде городского ополчения, а в сельской местности — рот ландштурма. В его состав входили юноши в возрасте 16–19 лет, а также отслужившие в ландвере второго призыва мужчины до достижения ими 50-летнего возраста.

В случае войны формировались еще и запасные части численностью 50 тысяч человек, которые должны были компенсировать потери полевой армии. В итоге Пруссия могла, не считая ландштурма, выставить в поле около полумиллиона человек — большое количество по сравнению с численностью населения, примерно столько же, сколько страна смогла с величайшим трудом отправить на Освободительную войну. Именно в этом и заключалась цель военного законодательства: не допустить ослабления прусской мощи.

Для армии военного времени требовались офицеры. В связи с этим образованным молодым людям, способным самостоятельно приобрести оружие и снаряжение, было позволено вступать в егерские и стрелковые части, где они служили один год. Затем они еще на три года зачислялись в ландвер первого призыва и могли претендовать там на офицерские должности.

Эта система сохранялась в практически неизменном виде при Фридрихе Вильгельме III и Фридрихе Вильгельме IV. У нее имелись свои недостатки — в частности, в мирное время у значительной части армии была лишь скудная кадровая основа. Проблема заключалась в том, что один из ключевых принципов закона — возможность с течением времени увеличивать армию — остался неиспользованным. В результате в военное время в рядах действующей армии оказывалось все возраставшее число необученных солдат ландвера, которые не могли влиться в более качественные кадровые части.

5 ноября 1816 года королевским указом была установлена структура постоянной армии. Создавались гвардейский-гренадерский корпус и восемь армейских (по одному в каждой провинции). В конечном счете I корпус оказался в Восточной Пруссии, II в Померании, III в Бранденбурге, IV в Саксонии, V в Позене, VI в Силезии, VII в Вестфалии и VIII в Рейнланде. Формирование столь крупных соединений уже в мирное время являлось шагом, благодаря которому Пруссия опередила остальные страны. Эта система в дальнейшем оставалась в силе и только дополнялась новыми корпусами.

Возвращавшиеся из Франции прусские войска были разделены на смешанные бригады, которые распределили между новыми корпусными округами. Когда в 1818 году последние оккупационные части вернулись в Пруссию, в каждом округе оказалось по две бригады, превратившиеся затем в две гвардейские и 16 линейных дивизий. В каждом корпусе насчитывалось четыре линейных (по три батальона) и один резервный (два батальона) пехотный полк. Структура гвардейского корпуса была аналогичной, однако два его полка считались гренадерскими и были названы в честь императоров-союзников Франца и Александра. Кроме того, в состав каждого корпуса входили две кавалерийские бригады, егерский (в гвардии — еще и стрелковый) батальон, артиллерийская бригада, саперный батальон и кадровый костяк тыловых служб.

Разумеется, все это не было создано в мгновение ока, а потребовало определенной работы. Преобразования заняли десятилетие после окончания Освободительных войн. Их результатом стала «старая»[5] прусская армия в составе 5 гвардейских и 40 линейных пехотных полков, 6 гвардейских и 32 линейных кавалерийских полков, одной гвардейской и восьми линейных артиллерийских бригад, а также равного числа егерских, саперных и тыловых батальонов. Гвардейский стрелковый батальон считался вооруженными силами швейцарского княжества Нефшатель, принадлежавшего Гогенцоллернам.

Лошадей вплоть до 1817 года практически целиком закупали за границей, в первую очередь в Гольштейне и на Украине. Однако успешная деятельность основанных еще в XVIII веке конных заводов позволила с 1828 года постепенно отказаться от импорта.

Маленьким государствам Германского союза была предоставлена полная свобода в сфере военного строительства; они лишь обязывались при необходимости направлять свой контингент в состав общесоюзной армии. Выбор модели вооруженных сил зависел от решения каждого конкретного князя; некоторые вслед за Пруссией ввели всеобщую воинскую повинность, другие по-прежнему практиковали рекрутские наборы и даже вербовку наемников.

В 1821–1822 годах было принято военное законодательство Германского союза. В соответствии с ним внешне союзная армия выглядела весьма внушительно. Она должна была состоять из десяти армейских корпусов: Австрия и Пруссия выставляли по три, Бавария — один, а три оставшихся формировали все остальные государства. К этому добавлялся еще и резерв, однако позднее его включили в состав основного контингента. На бумаге численность армии равнялась 553 тысячам человек с 1134 полевыми орудиями. При этом отдельные контингенты в ее рядах не должны были смешиваться друг с другом. Верховное руководство всеми военными делами осуществлял союзный сейм, при котором была сформирована военная комиссия из семи офицеров. Председательствовала в ней Австрия. Австрийский, прусский и баварский уполномоченные заседали в комиссии постоянно, представители малых государств сменяли друг друга. Некоторое число немецких крепостей получили статус союзных — Майнц, Люксембург, Ландау, Раштатт, Ульм и Рендсбург. В 1830 году контингенты малых государств были сведены в резервную дивизию, которая в случае войны должна была использоваться для усиления гарнизонов. Расходы на эту своеобразную военную организацию были распределены между членами Германского союза в соответствии с численностью их населения. Союзная армия являлась отражением всего Германского союза — внешне она сохраняла иллюзию единства, однако ее элементы не хотели поступиться ничем ради общенемецких интересов.

После победы над Наполеоном состоялось множество смотров, парадов и учений, наполненных духом соревнования между отдельными нациями. Появилось стремление к совершенствованию тактических форм, к быстроте, равномерности и точности всех эволюций. На войне приходилось закрывать глаза на некоторые несовершенства. Теперь, после завершения кровавой работы, можно было наверстать упущенное, восстановить прежнюю дисциплину и выправку.

Знаковым днем стало 1 сентября 1815 года. Император Александр I и король Фридрих Вильгельм III поспорили по поводу скорости выполнения различных приемов прусскими и русскими пехотинцами. Рассудить их должна была практика. Король лично руководил маневрами двух батальонов прусского Александровского полка, император — двумя батальонами русского гренадерского полка имени короля Фридриха Вильгельма III. Король командовал спокойно и с достоинством, император элегантно, хотя и несколько эмоционально. Но ему не помогло ничто; пруссаки неизменно оказывались быстрее русских. В итоге король выиграл это мирное соревнование.

Пример оказался заразительным. Дружеские отношения с российской армией, венцом которых стали знаменитые совместные маневры в Калише в 1835 году, лишь разжигали рвение. Последнее, однако, касалось только внешнего впечатления, производимого солдатами. Парадный элемент в военной подготовке начал преобладать, а необходимое на войне все больше отходило на задний план. Серьезные учения проводились все реже, а парады чаще, и подготовка к ним занимала все больше времени.

Король, который в 1814 году тщательно воздерживался от любого вмешательства в военные дела, после заключения мира вновь почувствовал себя в своей тарелке. Он уделял много внимания армии, нередко командовал учениями и строго следил за порядком и дисциплиной. Муштра все еще считалась единственным способом обучения, а готовность к войне — ее неизбежным побочным продуктом. Говорили, что рота, которая хорошо шагает на параде, хорошо пойдет и на врага. Такие фразы приходилось слышать даже в 1860-е годы. Генералы и старшие офицеры за редкими исключениями были представителями старой эпохи. Все они знали прежнюю блистательную прусскую армию, достижения которой на парадах восхищали даже Гнейзенау.

Основное внимание вновь уделялось искусным приемам, а обучение производилось на ровных площадках. Стрельба и полевая служба считались чем-то второстепенным, генералы не придавали им большого значения и не контролировали их. За год пехотинец выпускал из своего кремневого ружья 20–25 пуль; это считалось вполне достаточным. Некоторые роты посвящали обучению стрельбе лишь один день в году. Осенние дивизионные и корпусные маневры представляли собой, по сути, большие парады, напоминая ушедшую эпоху. Казалось, что событий 1813–1815 годов вообще не произошло. Только полковник фон Вейрах, впоследствии долгое время командовавший III армейским корпусом, ввел в 1828 году учения смешанных подразделений.

Точно так же обстояли дела в кавалерии, где езда на манеже и точные эволюции считались главными составляющими подготовки. Соединения выполняли искусные передвижения, никак не связанные друг с другом. Все проходило гладко, все участники маневров возвращались домой довольные — кроме людей с живым умом и энергией, для которых происходящее оказывалось смертельно скучным. Артиллеристы упражнялись в красивой езде и быстром, механическом обслуживании своих орудий.

Все это противоречило прусскому уставу, принятому в январе 1812 года в обстановке крайней нужды. Разработанный Краузенэкком, Клаузевицем и Нацмером под руководством Шарнхорста, он исключал из военной подготовки все неестественные элементы. В нем напрямую говорилось: «Искусственные движения, которые не найдут себе применения перед лицом противника, должны быть изгнаны с учебного плаца». Многие вопросы, такие как формирование колонн или развертывание подразделений, оговаривались в уставе лишь в самых общих чертах, без подробностей. «Каждый офицер, — говорилось в нем, — должен командовать своим взводом в зависимости от ситуации, сообразовывать свои действия с общим движением и не допускать беспорядка, который делает невозможным командование». Это вполне современный принцип, и он распространялся на все подразделения вплоть до бригады, уже тогда объединявшей в своих рядах все три рода войск. Десять маленьких страниц служили для офицеров инструкцией, в соответствии с которой им следовало действовать в любой ситуации.

Устав оставлял большое пространство для самостоятельных действий командира, и отдельные детали в нем намеренно опускались. Эти пробелы не считались чем-то значимым; предполагалось, что каждый офицер заполнит их по своему усмотрению. После войны, однако, начались жаркие дебаты по поводу того, как следует поступать в том или ином случае. Итогом стали бесчисленные дополнения и отдельные приказы, раздувавшие устав. Количество предписаний росло, а пригодность их для настоящей войны уменьшалась. К сожалению, Фридрих Вильгельм III горячо приветствовал стремление навести порядок в каждой мелочи. Король придерживался принципа: «Единообразие придает армии величайшую красоту».

Шарнхорст оказался пророком, заявив в 1811 году, что армии нужны новые одежды, а не штопанье ветхих, и что все книги по строевой подготовке напоминают старые дома, которые постоянно ремонтируют, но они остаются непригодными для жилья: «Один добавляет одно, другой другое. Лишь изредка держат при этом в поле зрения большую цель. Предписания множатся, регламентируется все до последних мелочей, и при этом теряется время, необходимое для обучения действительно важным вещам. В итоге возникает единое, частью бессмысленное целое, механизм с сомнительной пользой и лишенный души».

В эпоху Фридриха Вильгельма IV количество дополнений достигло такого размера, что запомнить их все не было никакой возможности. Это привело к выпуску нового устава, пропитанного духом Зальдерна[6] и товарищей. Искусные приемы — парадные военные танцы, как их насмешливо называли, — вступили в свои права. Развертывание и формирование колонн было предписано до мелочей, строго соблюдалась последовательность взводов в батальоне, на которую еще в 1812 году махнули рукой. Новый устав был на сотню страниц толще и требовал гораздо большего усердия и памяти.

Лишь в двух моментах был достигнут прогресс. Первым стал отказ от медленного марша (75 шагов в минуту). Вторым — разделение батальона на четыре ротных колонны, которые формировались без каких-либо строгих правил, а исключительно по обстоятельствам, исходя из целесообразности.

Застой в жизни армии всегда сопровождается незавидным социальным положением военных. Бедность государства отражалась и на офицерах. Лейтенант начинал с жалованья в 16 талеров, 22 гроша и 6 пфеннигов, при этом пять талеров он тратил на обеды, так что на жизнь оставалось чуть больше десяти. О том, чтобы вращаться в обществе, не было и речи. Многие наедались досыта лишь один раз в день, в офицерском казино. Свободное время проводили в караулке или за карточным столом. Служебные поездки, зарубежные командировки, знакомство с иностранными армиями были исключительно редкими явлениями. Только богатые могли позволить себе нечто подобное, а таковых насчитывалось немного. Интеллектуальная жизнь была скудной, полковые библиотеки еще не распространены. Книги имелись только в дивизионных школах, предназначенных для подготовки к офицерскому экзамену.

О конференциях, докладах, штабных играх и поездках даже речи не было.

Офицеры вели жизнь обедневших дворян. Об одном очень известном генерале, ставшем в конце концов командиром корпуса, рассказывают, что в бытность лейтенантом ему пришлось избавиться от своей канарейки, для которой он не мог купить корма. Рассказывали и об отчаянных финансовых операциях, с помощью которых благородные рыцари кое-как удерживались на плаву.

Честолюбию прусских офицеров также не находилось должного удовлетворения. В вопросах продвижения по службе царил полный штиль. Высшие офицеры вернулись с войны еще относительно молодыми, они покрыли себя славой на полях сражений и потому никто не отправлял их в отставку. Фридрих Вильгельм III совершенно не собирался провожать на покой своих генералов только для того, чтобы открыть дорогу молодым. Король стремился в первую очередь привести в порядок расстроенные войной финансы. Он добился своего путем строжайшей экономии и улучшения налоговой системы. Однако в результате офицеры вынуждены были по двадцать лет ждать продвижения по службе, а генералы по 10, 12, а порой 15 или 18 лет оставались на своих должностях, постепенно утрачивая необходимые силы и энергию. Только осенние маневры и королевские смотры, в ходе которые серьезная учеба все больше вытеснялась парадами, немного развеивали скуку. Регулярные инспекции не проводились, и многие подразделения годами не видели вышестоящих командиров.

С течением времени армия постепенно переставала выполнять свою изначальную функцию — служить военной школой всего народа. Население росло, увеличивалось количество военнообязанных, однако призывной контингент оставался прежним. Финансовые трудности не позволяли формировать новые подразделения. Более того, скудный бюджет, не достигавший и 24 миллионов талеров, вынуждал экономить, приводя к фактическому отказу от трехлетнего срока службы. Была введена категория рекрутов-резервистов, которых после короткого обучения распускали по домам и потом время от времени созывали на непродолжительные сборы. В ландвер попадало все больше совершенно необученных людей, и в результате он становился по своей природе все ближе к настоящему ополчению.

Это было бы не такой большой проблемой, если бы у ландвера имелся опытный и профессиональный офицерский корпус. Однако ситуация на деле оказывалась прямо противоположной. Офицеры старших возрастов, участвовавшие в войне и пользовавшиеся непререкаемым авторитетом у солдат, постепенно сходили со сцены. Их место все чаще занимали молодые офицеры, выходцы из числа добровольцев с годичным сроком службы, не прошедшие никакой специальной подготовки. Бывшие унтер-офицеры, ефрейторы и даже солдаты линейных частей часто оказывались опытнее своих командиров, авторитет которых в итоге оказывался под вопросом. Эту проблему пытались исправить, отправляя в подразделения ландвера офицеров из линейных частей, в первую очередь командиров рот. Но их было слишком мало для того, чтобы изменить положение дел.

Ландвер жил старой славой эпохи Освободительных войн и пользовался всеобщей любовью. Военные министры Бойен и Хаке, в памяти которых еще были свежи кампании против Наполеона, покровительствовали ландверу. Командир VII армейского корпуса генерал Мюффлинг даже заявлял, что нет необходимости отправлять в ландвер строевых офицеров. Поэтому, несмотря на все более очевидные недостатки, ландвер фактически оказался неприкосновенным. Его солдаты, прекрасно сознавая свою популярность в обществе, часто вели себя весьма своевольно и отнюдь не являлись образцами прусской дисциплины. И это притом что в случае начала войны части ландвера должны были двинуться в поход вместе с линейными полками! Однажды король устроил в Трире смотр частей ландвера в присутствии иностранных князей; результат настолько обескуражил его, что он отправил в Кельн своего второго сына, принца Вильгельма, чтобы тот хоть немного навел порядок перед следующим смотром.

Призывники прибывали в свои подразделения к 1 апреля, и уже к концу мая их обучение считалось законченным. После этого на протяжении трех месяцев проходили ротные, батальонные и полковые учения. К королевскому смотру каждая рота получала по 30 рекрутов-резервистов. Примечательно, что брюки они приносили с собой из дома — армия обеспечивала их только верхней одеждой и головным убором. Форменные брюки имелись только для постоянного состава.

Осенью проводились большие учения, часто совместно с ландвером. Бригадные учения проходили в составе одного линейного и одного ландверного полка; тот же принцип соблюдался во время дивизионных и корпусных учений, которые представляли собой, по большому счету, муштру с большим размахом. После этого ландвер распускался по домам, и в составе каждого армейского корпуса оставались лишь две смешанные бригады. На полевых учениях каждая из них изображала дивизию, для чего пехотные полки делились на маленькие батальоны двухротного состава.

Представления о современном сражении основывались, разумеется, на опыте Освободительных войн. Люцен, Бауцен, Лейпциг и Линьи считались поучительными примерами правильного сражения. Клаузевиц писал о них: «На поле боя рядами или друг за другом сосредотачиваются массы войск, лишь относительно небольшая часть которых развертывается и ведет многочасовой огневой бой, прерываемый короткими штыковыми и кавалерийскими атаками, несколько меняющими фронт. Если эта часть армии постепенно тает под огнем противника, и от нее остается лишь шлак, ее отводят и заменяют другой. И так сражение горит несильным огнем, как мокрый порох, постепенно прогорая. Лишь наступление ночи завершает его, поскольку никто больше ничего не видит и не желает доверяться слепому случаю. Тогда каждая сторона оценивает, сколько у нее осталось боеспособных войск, тех, которые еще не похожи на прогоревшие и рухнувшие вулканы; оценивает, сколько пространства она выиграла или потеряла и как обстоят дела в тылу. Эти результаты вместе с отдельными впечатлениями о мужестве и трусости, уме и глупости противника сводятся в единую картину, которая диктует решение — очистить ли поле боя или возобновить сражение на следующее утро».

Эта картина касалась как наступавшей, так и оборонявшейся стороны. Считалось, что и сражения будущего окажутся аналогичными, поскольку таковы естественные последствия распространения одинаковых военных учреждений и теорий у всех народов. Эти представления отразились в лекциях Гризхайма о тактике, повсеместно считались правильными, и образ медленно горящего мокрого пороха стал всеобщим достоянием.

При этом упускалось из виду, что самые блестящие сражения Наполеона разворачивались по иной схеме, и первый акт боя лишь давал Бонапарту информацию для решения о том, где будет нанесен сокрушительный удар сосредоточенной массой войск. Так было при Аустерлице, Йене и Фридланде. Упускалось из виду, что и в ходе Освободительных войн подобные примеры имели место, несмотря на то, что состав армии мало располагал к быстрым сокрушительным атакам, — достаточно вспомнить сражения на Кацбахе, Денневице, Мёкерне. Великое искусство правильного использования сил, которое практиковал Наполеон, было ошибочно сведено к системе абсолютной их экономии. Однако такова была сама эпоха, отринувшая все энергичное и пламенное и ограничившаяся тем, чего можно достичь наверняка без особых затрат.

В 1830 году во Франции вспыхнула Июльская революция. В соседней Бельгии народ тоже восстал и потребовал отделения от королевства Нидерланды, созданного решением Венского конгресса. Англия и Франция поддержали восставших, и на бельгийский трон вступил Леопольд Кобургский. Восточные державы[7] протестовали, и казалось, вспыхнет европейская война. В Пруссии впервые с 1815 года началась подготовка полномасштабной мобилизации армии. Она привела к удивительным результатам; выяснилось, что под знамена придется поставить почти или даже совершенно необученных солдат, чтобы подразделения достигли своей штатной численности военного времени. Во всех батальонах ландвера первого призыва эти солдаты составляли не менее трети, во многих даже половину или больше. При этом им предстояло идти в бой вместе с линейными частями. Боевая ценность ландвера оказалась тем более сомнительной, что у офицеров не имелось ни авторитета, ни достаточного опыта; они были самым слабым элементом этой структуры. Тем временем к западной границе был переброшен обсервационный корпус из линейных частей, и в процессе обнаружился ряд новых недостатков. В линейных полках тоже не хватало обученных кадров. Одновременно требовалось прикрывать польскую границу, и освободить ландвер от этой обязанности оказалось невозможным. Выяснилось, что армия слишком слаба для того, чтобы даже в мирное время справиться со всеми поставленными задачами. Все громче звучали голоса, требовавшие проведения серьезной реформы армии для сохранения ее боеспособности.

Фридрих Вильгельм III тоже видел необходимость преобразований и планировал поручить их своему второму сыну, принцу Вильгельму, военный талант которого он оценивал весьма высоко. Однако приключившийся с принцем несчастный случай на охоте временно вывел его из строя, и замысел остался неисполненным. Король вскоре потерял уверенность в необходимости перемен и начал колебаться. В конечном счете было принято решение довести батальоны в мирное время до штатной численности в 678 человек и отменить систему рекрутов-резервистов. Однако здесь в игру вновь вступили финансовые соображения. На армию требовались дополнительные два миллиона талеров, и министр финансов заявил, что ему негде их взять. В итоге уже в 1833 году батальон вновь уменьшился до 522 человек, однако для подготовки достаточного числа солдат срок службы сократили до двух лет. Напрасно принц Вильгельм, получивший к тому времени опыт в качестве командира III армейского корпуса, призывал увеличить расходы. Беспокойство о государственных финансах взяло верх над всеми остальными соображениями. В новое неспокойное время армия вступала со старой, лишь незначительно и не слишком удачно измененной организацией.

Только введение в 1839 году капсюльного ружья вместо кремневого стало большим шагом вперед. Сначала существовали сомнения, касавшиеся возможности стрельбы в сильный мороз, однако многочисленные опыты подтвердили их беспочвенность. Теперь использовать оружие можно было независимо от погоды.

Австрийская армия той эпохи еще не знала всеобщей воинской обязанности. Существовала масса исключений, можно было откупаться от службы. Созданная эрцгерцогом Карлом в час нужды система ландвера пришла в полный упадок. Основное значение придавалось хорошему состоянию и внешнему виду армии мирного времени, которая действительно пользовалась хорошей репутацией. Солдат служил восемь лет под ружьем и два года в резерве. Эта система определяла облик армии, связывала между собой многочисленные народы империи Габсбургов и в целом хорошо справлялась со своей задачей. Именно вооруженные силы составляли становой хребет Австрии во многих передрягах, через которые ей пришлось пройти. Создателем этой армии был Валленштейн, и после его смерти хорошие принципы были сохранены: не национальность или религия, а только заслуги принимались во внимание при продвижении по службе, хотя роль высшей аристократии всегда оставалась главенствующей.

Однако это была армия старого стиля, созданная для кабинетных войн, не требовавших напряжения всех сил народа. Император мог опереться на нее для сохранения своей власти и авторитета. Но восполнить большие потери обученным резервом было невозможно. Ради экономии срок службы в пехоте сократился до полутора-трех лет, в артиллерии и инженерных частях до четырех-шести, и только в кавалерии он был больше. Дух армии, однако, оставался прежним, она отличалась прекрасной выдержкой, и даже поражения были не в силах ее сокрушить.

Обучение соответствовало структуре. Господствовали веселые и грубые нравы, строгая муштра и стремление создать единое целое из представителей разных народов. Стрелковый бой все еще считался чем-то отдельным, не связанным с действиями крупных подразделений на поле сражения. В бою батальон численностью 1000–1200 человек делился на два дивизиона по две роты, однако на практике это редко применялось.

В высших сферах, в том числе в генеральном штабе, царила педантичная ученость — наследство Ласи, Мака, Вейротера и Лангенау. В то же время не хватало военно-учебных заведений, и офицерский корпус не слишком усердно занимался военными науками. В строевых частях царило презрение к «офицерам-теоретикам», словно здоровая теория является врагом практики.