Шпион из поднебесной

Глава 10. Заслуженный отпуск и поездка в Тибет

Неделя. Ровно семь дней. Я сидел балконе, смотрел на ночной город и вертел в руках телефон. Передо мной лежал номер Ли. Нужно было предупредить её об опасности. Я разблокировал экран, набрал цифры… и стер их. Не сейчас. Один звонок может её подставить. Сначала нужно убедиться, что я чист. Исчезнуть? Уехать в горы? Куда?

В памяти всплыл голос Ли:

— Тибет! Ты когда-нибудь чувствовал небо так близко, что кажется можно потрогать его рукой? Это древняя культура. Там само время течёт по-иному!

Тибет? Лхаса? Слишком много туристов, камер и глаз, от которых я так хотел сбежать. Я открыл карту. Взгляд зацепился за точку на западе провинции Сычуань, на самом краю Тибетского нагорья. Литанг был местом рождения седьмого и десятого Далай Ламы.

Это было идеально. Место силы, о котором говорила Ли, но в стороне от главных маршрутов. Я купил билет на поезд до Чэнду, а оттуда на автобусе добрался до Литанга. Дорога была долгой, но чем выше мы поднимались, тем меньше во мне оставалось сомнений в выборе места для отпуска.

Литанг встретил меня ослепительным солнцем и воздухом, который был настолько разряженным и чистым, что с непривычки кружилась голова. На такой высоте в горах мне бывать ещё не приходилось. Здесь не было суеты Пекина. Люди шли медленно, перебирая чётки. Их лица были обветрены, но спокойны. С первых же минут я поймал себя на мысли, что это по настоящему уникальное место. У меня было то самое ощущение, что я нахожусь на вершине мира, и стоит подпрыгнуть, действительно, достанешь до облаков рукой. Поднебесная! Моя страна. Вот ради чего я живу и служу!

Оставив вещи в маленьком гостевом доме, я сразу пошёл к главной достопримечательности. Это был дом музей, где родился седьмой Далай Лама. Здание было старое, с массивными стенами и узкими окнами. Переступив высокий порог, я ощутил забытый деревенский запах — смесь старого дерева, пыли и благовоний. Я прошёл в главную комнату, где было видно, как солнечные лучи падали сквозь пыльное стекло, освещая грубые деревянные балки потолка и простую утварь. На секунду я замер, а потом ощутил себя мальчишкой в родной деревушке, затерянной где-то в горах. Тот же полумрак и запах очага, въевшийся в стены. Такие же низкие потолки, как и у нас. Отец вечно бился головой о них.

Я провёл рукой по отполированному веками деревянному столбу. Шершавое тепло дерева обожгло пальцы. Удивительно. В доме, где родился человек, ставший живым божеством для миллионов людей, всё было таким же простым, как и у моей семьи, которая едва сводила концы с концами. «Величие духа рождается не во дворцах», — подумал я. — «Оно рождается в тишине среди гор, каждодневного труда и чтения мантр».

Выйдя из полумрака дома на залитую солнцем улицу, я прищурился. Солнце на высоте казалось, грело совсем по-другому — сильнее, мощнее, как бы постоянно напоминая о высоте. Не обгореть бы!

Я направился к монастырскому комплексу, что возвышался над городом и почти сразу заметил Монаха. Их здесь было много, но этот выделялся чем-то неуловимым, хотя внешне и не отличался от других. На его голове была характерная жёлтая шапка. Это был знак принадлежности к школе, той самой, к которой принадлежат Далай Ламы. На нём были простые монашеские одеяния, потёртые, но опрятные.

Мой профессиональный взгляд привык сканировать людей на предмет угроз, скрытого оружия или нервозности. Но когда этот Лама повернул голову и посмотрел на меня, у меня внутри всё перевернулось.

Он сидел на низкой каменной скамье, перебирая чётки. Увидев, что я смотрю на него, он не отвернулся и не нахмурился, оценивая чужака, а просто улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего дежурного. Она была такой простой и лучезарной, что могла растопить сердце любого человека в мире. Я подошёл ближе, сам не зная зачем.

— Таши делек, — сказал я стандартное тибетское приветствие.

— О! Таши делек, — ответил он с певучим акцентом. — Какой добрый день! Присаживайся, если ноги устали!

Я присел рядом. Мы молчали всего минуту, но за эту минуту во мне уже что-то перевернулось. Я чувствовал как где-то внутри меня начинает теплеть. Душа, замороженная инструкциями, протоколами и вечным страхом разоблачения, будто бы оттаивала.

— Вы издалека, — не спросил, а утвердил Лама. Он смотрел не на мою одежду и не на дорогие часы, которые я забыл снять. Он смотрел прямо в глаза. В суть! Мне вдруг показалось, что он видит того перепуганного и уставшего мальчишку, спрятанного где-то глубоко внутри меня.

— Издалека, — кивнул я. — Ищу… сам не знаю, что ищу.

— Тот, кто не знает, что ищет, часто находит больше других, — улыбнулся он и морщинки вокруг его глаз собрались в лучики.

Мы разговорились. Я ловил себя на мысли, что улыбка не сходит с моего лица. Мы делились мыслями о яках и о том, как трудно дышать на перевале. Пустяки, казалось бы, но меня поражала его речь. В ней не было и капли того, чем был пропитан мой мир. В нём не было спешки или желания произвести впечатление. Он был абсолютно лишён атрибутов потребителя. У него не было смартфона в руках и он не косился на витрины. Его счастье не зависело от курса валют или политической обстановки. Он был спокоен и рассудителен, но без занудства. Каждое его слово попадало точно в цель, минуя шелуху условностей.

— Тяжело носишь, — вдруг сказал он, легонько коснувшись моего плеча.

— Рюкзак? — не понял я.

— Нет. Жизнь, — рассмеялся он, но не обидно, а так, словно делился радостью. — Сбрось немного камней из сердца. В горах гравитация души работает иначе, — сказал он и рассмеялся как ребёнок. От души. Без злобы.

И тут меня пронзило. «Можно просто жить, Чен. Ты понимаешь? Просто. Жить», — это были слова Чжэня. Как он смог тогда одной такой простой фразой «прорезать» всю мою жизнь насквозь? Вот она, суть!

— Можно просто жить, — повторил я и улыбнулся.

Я смотрел на Ламу в жёлтой шапке и понимал, как всё может быть проще и добрее. В его взгляде читалась внутренняя любовь ко всему живому. Даже ко мне, человеку, чьи руки были далеко не чисты. Он не судил, а просто был рядом и светился этим спокойным, ровным светом любви и добра.

— Спасибо, — выдохнул я. Мой голос дрогнул.

— За что? — удивился он, искренне не понимая. — Я просто сижу на солнце.

— Именно, — ответил я. — Ты просто сидишь на солнце и делаешь мир вокруг себя лучше!

Я вернулся в номер и сразу же подумал о продолжении отпуска. После посещения Литанга мне захотелось увидеть и столицу Тибета — город Лхасу. Я был восхищён тибетской культурой и людьми. Теперь мне было просто необходимо посетить дворец Далай Ламы, где хранятся их мощи, чтобы лучше понять их культуру. Время ещё было, а скоростные поезда решали вопрос экономии времени.

Поезд из Литанга в Лхасу был одним удовольствием. За окном проплывали бескрайние высокогорные равнины, изредка прерываемые стадами яков и белыми точками монастырей на склонах. Я был воодушевлён, почти опьянён этой простой, древней и мудрой культурой.

Под этим воодушевлением мне всё равное не давала покоя тревога. Я смотрел на разноцветные флажки, мелькавшие за окном, и понимал, что должен позвонить Ли. Надо было её предупредить. Не для того, чтобы напугать, а просто быть с ней честным. Она имела право знать. Я достал телефон. Связь прерывалась, потом ловила одну — две палочки. Я набрал её номер. Она ответила не сразу.

— Алло? — её голос показался мне невероятно далёким, как будто доносился из другой жизни. Из той, что я пытался оставить позади.

— Ли, это я. Ты где?

— Отдыхаю. А ты? Всё хорошо? — в её тоне была настороженность. Она чувствовала, что звонок неспроста. — Откуда у тебя мой личный номер телефона?

Я начал издалека, пытаясь шифроваться намёками, говорить о неприятностях на работе и некоторых рисках. Голос её становился всё тише, а паузы всё длиннее.

— Перестань, — наконец, мягко, но твёрдо прервала она меня. — Говори прямо. Уже всё. Я слышу по твоему голосу, что всё.

И я сдался. Слова полились безудержным потоком. Я рассказал, как Чжэнь предоставил компромат на них, о своей внутренней борьбе и решении идти до конца.

Сначала была тишина. Она слушала. А потом был тихий, сдавленный вздох, перешедший в рыдания. Не истеричные, а глубокие, отчаянные, откуда-то из самой глубины.

— Ли, прости… Получается, я тебя подставил. Но я должен был тебе сказать. Ты единственная, кому я могу доверять.

— Всё разрушено, — её голос прерывался. — Моя карьера. Доверие. Планы. Всё это было… Но я ничего не сделала! Одна лишняя встреча с тобой. Всего! Я доложу наверх и всё им объясню!

Я молчал. Что можно было сказать? Она была права.

— Имеешь право! Я еду, — проговорил я после паузы. — В Тибет. Мне нужно было… отдалиться. Увидеть что-то настоящее и вечное. Мне нужно подумать, как быть дальше…

Она ещё какое-то время плакала, а я слушал, чувствуя себя последним подлецом, но испытывая странное облегчение. Бремя теперь нёс не только я один.

— Я… тоже не в городе, — выдохнула она, всхлипывая. — Взять отпуск заставила тревога, ещё до твоего звонка. Какое-то неприятное ощущение, что что-то не так. Я сейчас недалеко от Лхасы. Давай встретимся! Теперь мне это нужно!

Сердце ёкнуло. Не от страха, а от чего-то иного. От судьбы? От возможности?

— Ли… Конечно! — ответил я с воодушевлением.

Она долго молчала. Я слышал её неровное дыхание.

— Хорошо, — наконец сказала она тихо. — Давай встретимся в Лхасе.

Мы договорились встретиться у подножия дворца Поталы завтра после обеда.

Поезд мчался вперёд, унося меня к древней столице. Я ехал туда не только за мудростью гор и величием дворца, но и вёз с собой осколки прошлой жизни, надеясь собрать что-то новое.

Я ждал её у подножия Красного холма, в тени дворца Поталы, чьи белые и красные стены вздымались к бездонному небу Тибета, словно пытаясь его достать. Паломники, совершавшие ритуальный обход, кружили вокруг, вращая барабаны. Их тихий гул сливался с ветром. Каждый искал здесь что-то своё. Немного побаливала голова. Всё-таки высота четыре тысячи метров над уровнем моря. Мне никогда прежде не приходилось бывать так высоко в горах.

Ли появилась из потока людей и на мгновение мне показалось, что это ещё одно видение, порождённое разрежённым воздухом Лхасы. Но нет. Это была Ли. Та же напряжённая осанка, тот же внимательный взгляд, только теперь в её глазах читалась выстраданная усталость. Мы не бросились в объятия. Просто встретились взглядами и медленно пошли вдоль массивных стен, уходя от толпы.

Мы молчали, пока не оказались на более уединённой тропе, откуда открывался вид на всю долину. Здесь, под этим городом на высоте, говорить правду казалось немножко легче.

— Ли, — начал я, глядя не на неё, а на золотые крыши Поталы, сверкавшие в солнце. — Есть кое-что, что я должен был сказать тебе давно. Моё настоящее имя Чен и я из Хуанлуна. Это глухая деревушка в провинции Сычуань.

Она слушала спокойно, лишь слегка приподняв бровь.

— Хуанлун… Знаю это место. Бывала там в одной из первых командировок. Красивые террасы, цветные озёра. — Она сделала паузу, а потом её губы тронула едва уловимая, печальная улыбка. — А меня зовут Мия. Ми Ли — это уже позже, для документов и отчётов.

— Мия… — переспросил я. Имя прозвучало нежно и странно на фоне сурового пейзажа. — Это очень необычное имя для китайской девушки. Но… очень красивое.

— Мама дала. Она была увлечена японской поэзией, — тихо сказала Мия. — «Мия» для неё значило не просто храм, а нечто вроде… «чистого святилища души». Она верила, что я могу сохранить в себе что-то нетронутое и светлое. — Она горько усмехнулась. — Как же она ошибалась. В двенадцать меня отобрали в спецшколу. «Будущее родины», «честь и долг». И моё «святилище» постепенно заполнили методичками, кодексами, инструкциями по вербовке и анализу угроз. Вся жизнь работа и ничего кроме работы.

Я слушал и её история, как зеркало, отражала мою. Только вместо поэтичной матери у меня был суровый отец, бившийся головой о низкие потолки нашей хижины. Машина государства забрала нас обоих, чтобы выковать из нас бездушные инструменты.

— А твои родители? — спросил я, чтобы перевести дух. — Ты говорила, они тибетцы?

— Да, — кивнула она и её взгляд потеплел. — Мама каждый день крутила барабан и читала мантры. Родители учили меня, что каждая гора здесь живая, а Потала земное отражение мифической горы Поталаки, обители бодхисаттвы сострадания. Сюда нельзя прийти с ложью в сердце.

Она замолчала и в этой паузе висела вся нелепость нашего положения. Два шпиона с фальшивыми жизнями, исповедующиеся у стен древнейшей святыни.

— Знаешь его историю? — Мия махнула рукой в сторону дворца, явно желая уйти от своей боли в рассказ. — Первую скромную крепость здесь заложил ещё царь Сонгцен Гампо в седьмом веке. Легенда гласит, что он искал место и увидел странный свет, струящийся от этого холма. Это был знак свыше. А тот дворец, что мы видим, начал строить уже Пятый Далай Лама в семнадцатом веке. Белые стены — это Потранг Карпо, Белый дворец, где жили и правили Далай Ламы. А красные Потранг Марпо, Красный дворец. Это уже святая святых. Там храмы, пагоды, усыпальницы. Белый и красный… Мама говорила, это цвета мудрости и духовной силы, связь земли и неба.

Я смотрел на это рукотворное чудо, возведённое из камня, дерева и безграничной веры. И думал о маленьком бенгальце Сарат Чандра Дасе, который в XIX веке пришёл сюда под видом паломника, а оказался британским шпионом. Он тоже влюбился в Тибет, вывез отсюда целые библиотеки, а его местным друзьям за эту помощь выкололи глаза и утопили в ледяной реке. Мы с Мией были лишь новыми винтиками в этой старой, безжалостной игре. Наши предшественники оставляли после себя трупы и разбитые судьбы. Что оставим после себя мы?

— Прости, — снова сказал я и слова показались пустыми. — Я втянул тебя в это.

— Перестань, — её голос прозвучал так же мягко и твёрдо, как в том роковом звонке. — Мы оба втянули друг друга. Мы оба выбирали. Каждый день. — Она повернулась ко мне и в её глазах уже не было слёз. — Я не пришла сюда за прощением, Чен. Я пришла, потому что больше не могу носить это одна. Потому что в этом мире лжи ты единственный настоящий. Ты не представляешь, как я потом плакала после нашей встречи в том ресторане в Сингапуре. Но я не могла тебе отказать, даже понимая что совершаю роковую ошибку. Все протоколы и подготовка пошли насмарку. В один момент всё рухнуло. Но самое ужасное, что мне этой простой человеческой теплоты хотелось ещё больше чем тебе…

В моём сердце ёкнуло. Не от страха, а возможности, что я почувствовал. Склеить осколки нашей жизни не получится. Они навсегда останутся осколками. Но можно, наверное, просто взять их в руки и признать. Да, это наша история. Боль. Падение. Такова жизнь…

— Что будем делать, Мия? — спросил я, впервые называя её этим именем вслух.

Она посмотрела на гигантские стены Поталы, которые, по словам путеводителей, были специально укреплены деревянными балками против суровых ветров. Возможно, и нам нужно было найти какую-то опору в жизни.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но давай хотя бы сегодня просто погуляем. Почему мы не можем просто быть счастливы? Как обычные люди. Можно же просто жить!

— Можно просто жить! — повторил я эту фразу уже в который раз.

Мы снова пошли, теперь как Чен и Мия. Мы смешались с толпой паломников, и на какое-то время мне показалось, что белые стены Поталы, эти древние стены даровали нам временное убежище и короткую передышку.

— Я умираю от голода, — заявила Мия и её глаза блеснули озорным огоньком, на мгновение смывшим тень серьёзности, витавшую между нами. — Ты должен попробовать настоящую тибетскую еду!

Она уверенно повела меня в сторону старого квартала, мимо лотков с амулетами. Мы скрылись в низком проёме двери, откуда тянуло дымом. Внутри было тесно, шумно и по-домашнему неопрятно. Привыкший к стерильной чистоте пекинских ресторанов, я на миг задержался на пороге, но Мия уже махала мне рукой из-за дальнего столика.

Заказ был сделан со знанием дела. Первым принесли чай. Он был густой, маслянистый, цвета топлёного молока.

— Тибетский чай, — пояснила Мия, наблюдая за моей реакцией. — Специальные травы, масло яка и соль.

Я сделал осторожный глоток. На языке сначала раскрылся непривычный солоноватый вкус, а потом я ощутил масло, которое тут же растаяло во рту. Невероятно. Это была еда, а не чай.

— Странно, — сказал я, делая второй глоток. — Бодрит!

— Именно! — тут же подхватила Мия. На высоте это прям важно! Соль помогает удерживать воду в организме, а масло даёт так нужную энергию!

— Да, я уже наелся! — пошутил я, отставляя чашку чая.

Мия мягко рассмеялась в ответ. Затем принесли суп с лапшой, мясом яка и овощами в насыщенном бульоне. Это было очень вкусно, сытно и необычно.

— Всё очень калорийно, — размышлял я вслух, с удивлением обнаруживая, что наедаюсь небольшими порциями. — Никаких изысков, но вкусно. Это еда, которая даёт силы, чтобы жить и трудиться в горах. В ней… нет места для излишеств.

— Всё гениальное просто, — добавила Мия. — Как и во всём здесь.

Мы вышли на улицу и побрели по переулкам. Окрылённый чаем и необычной трапезой, я решил поумничать.

— Знаешь, Мия, та система слежки над которой мы сейчас работаем… это лишь малая часть гораздо более масштабного проекта. Представь себе не просто сеть камер, а целый цифровой организм. Каждый человек — это узел в сети. Его покупки, передвижения, социальные связи, даже уровень стресса по данным смарт-часов. Всё это теперь стекается в единый центр. Алгоритмы анализируют, предсказывают и предотвращают. Преступность? Она становится теоретически невозможной. Коррупция? Алгоритм заметит аномалию в транзакциях раньше, чем её совершат. Это тотальная… безопасность. Я говорил увлечённо, глядя поверх крыш Лхасы куда-то в своё светлое будущее. Мия слушала молча, а потом остановилась, повернувшись ко мне лицом и в её глазах не было восторга.

— Это будет означать конец свободы, Чен. Конец личности. Если за тобой наблюдают всегда и везде, в метро, на работе, даже здесь, среди этих древних стен, то где твоё личное пространство? Где место для ошибки, для глупости, для приватной мысли, которую не нужно никому транслировать? Ты строишь идеальную тюрьму, где даже решётки невидимы.

— Хорошо! Приведу пример! Сингапур. Один из самых безопасных городов мира. Люди там счастливы, потому что им нечего бояться.

— Люди там счастливы, потому что они очень богаты, — резко ответила Мия. — Богатство сглаживает многие шероховатости контроля. Китай не Сингапур. Внедрить такое по всей стране, от Шанхая до таких мест, как это… — она махнула рукой, очерчивая горы, храмы, нищих паломников. — Это будет колоссальный разрыв. У одних будет иллюзия безопасности в золотой клетке, а у других просто клетка. И то, и другое это не свобода.

— Это уже будущее, Мия. Оно наступает. Можно пытаться его формировать, как делаю я, или остаться в стороне и быть сметённым.

Мы пошли дальше, но прежней лёгкости уже не было. Между ними выросла невидимая стена из принципов.

— Я не уверена, что хочу жить в таком будущем, — тихо, но чётко сказала Мия. — Даже если оно будет безопасным. В долгосрочной перспективе постоянное наблюдение… оно разрушает. Отбирает даже не свободу действий, а свободу быть собой. Незаметно для себя ты начинаешь играть роль правильного гражданина для алгоритма. А где тогда настоящий ты?

Я не нашёлся что ответить и смотрел на величественный дворец Потала, гордо вознёсшийся над городом. Это был символ духовности. Его система была символом власти, но земной и хрупкой. Впервые я почувствовал не возбуждение от масштаба замысла, а ледяную пустоту от аргументов Мии. Что толку в безопасном, предсказуемом мире, если в нём не останется места для таких вот споров на узкой улочке Лхасы?

— Пойдём, — сказала она и её голос снова смягчился. — Я покажу тебе одно место, где нет камер. Только небо и ветер.