Сибирский рассказ. Выпуск II

ПУСТЫРЬ

Сегодня Дине было не до строящихся домов, которыми она обычно любовалась, шагая на работу через пустырь…

Неизвестно почему, но стройки обошли в свое время стороной этот клочок степи, оставили у себя в тылу, а вот нынешней весной, как бы спохватившись, стали наступать на него. И Дине нравилось, возвращаясь вечером с работы, отмечать перемены, происшедшие за день: вот этот дом подрос на целый этаж, здесь появилась крыша, а этот уже заселяют…

Но сегодня она ничего не замечала, шла, механически переставляла ноги и думала, как ей быть с Парамоновым…

Работая с недавних пор начальником участка, Дина довольно хорошо изучила своих людей, в большинстве молодых, словоохотливых и открытых парней и девчат. И только Парамонов был для нее в некотором роде загадкой… Более молчаливого и необщительного человека, казалось, трудно представить. К тому же последнее время он стал появляться на работе «под градусом». И Дина собиралась поговорить с Парамоновым по душам, собиралась, да все откладывала, понимала — какое это непростое дело: перевоспитывать человека, который к тому же старше тебя.

И вот позавчера Парамонов запорол несколько деталей, и Дине поневоле пришлось вмешаться, вести трудный, неприятный разговор. Остановив по ее, Дининому, требованию оба станка, на которых работал, Парамонов — небритый, крепкий, лет сорока — набычился и во все время разноса не проронил ни слова. Только сопел.

— Ну, почему вы пьете? Почему? — уже в отчаянии спрашивала Дина. — Не молчите, ради бога, не молчите!..

В ответ он еще ниже наклонил голову и, медленно подбирая слова, заговорил:

— Баба у меня померла… Год уж скоро… Ребятишек двое. Замаялся… То хоть Петровна помогала, соседка. Теперь и та слегла, не поднимается… Старуха, известно…

Тут у Дины все и перевернулось. Она представила его теперешнее житье и, как-то сразу простив и пожалев Парамонова, почувствовала себя даже виноватой: давно надо было поговорить с человеком, помочь, может быть, чем, а она все тянула…

Участливо стала расспрашивать, от чего умерла жена, есть ли у них, у Парамоновых, какие-нибудь родственники, наговорила утешений, а под конец все-таки сказала:

— Я понимаю… Вам нелегко. Но и вы меня поймите. Ведь я не должна вас даже до работы допускать, не имею права. Уж как-нибудь крепитесь… о мальчиках своих подумайте — вы же теперь им и мать, и отец…

Парамонов, все так же с усилием подбирая слова, обещал «нетверезым» на работу не приходить…

Вчера, на минуту освободившись, Дина заглянула на рабочее место Парамонова, ей хотелось узнать, помнит ли он о своем обещании, сдержит ли слово.

Парамонов, как показалось Дине, был мрачен больше обычного, но действительно трезв. Дина поздоровалась и опять заговорила с ним о мальчиках, отчего он как-то даже разволновался, часто-часто заморгал голубоватыми глазами, зашмыгал носом, стал трогать зачем-то рукоятки станка, пробовать лезвия резцов. Сказал, что оба мальчика ходят в садик, один — в младшую группу, другой — в старшую; что младшенькому купил вчера ботиночки, да оказались малы… Помолчал и, еще более наклонив голову, глухо произнес:

— Ночь не спал. Все думал… Никто еще не спрашивал, как живу. Никому вроде и дела нет… Ты вот что, Дина Львовна… выходи-ка за меня. А?

Это было настолько неожиданным, что Дина сначала решила, что он шутит, неловко, нелепо шутит. И потому пробормотала в ответ:

— Что вы, что вы, Сидор Федорович…

— Я не тороплю… — продолжал Парамонов. — Сразу-то оно, конечно, хоть до кого доведись… Я подожду… А пить брошу… Сказал, брошу — значит, брошу.

И, тут только полностью осознав, что же он такое, собственно, предлагает, Дина, воскликнув: «Нет-нет, что вы!..» — заспешила прочь, оставив покрасневшего до корней волос Парамонова. У самой у нее жгло уши, сердце сильно колотилось. Никто еще ей, Дине, за все тридцать два года не предлагал выйти замуж. Конечно же, она, как и любая другая девушка, мечтала об этом, ей хотелось иметь хорошего мужа, детей… Так хотелось, что в последнее время в каждой улыбке знакомого мужчины, в каждом добром слове начинали казаться намеки на глубокие чувства. А в позапрошлом году случилось такое…

Парень работал технологом в том же цехе, что и Дина, и, естественно, они встречались и разговаривали, так сказать, по долгу службы. Приветливый, веселый, внимательный, он сразу же понравился Дине, а вскоре она поняла, что любит этого человека.

И вот однажды, забежав в ее конторку по делам, он проговорился, что у него сегодня день рождения, а проговорившись, пригласил Дину на пирушку по этому случаю. Дина так обрадовалась, что не могла дождаться конца смены, была как в угаре. И думала лишь о том, как уложить волосы и что подарить имениннику. А от мысли, что гостей, кроме нее, возможно, вообще не будет, а если будут, то в конце концов разойдутся, и тогда… От этой мысли Дину бросало то в жар, то в холод. Воображение было бессильным перед тем, что тогда может произойти…

Придя к себе в общежитие, Дина погладила и разложила на кровати лучшее платье, достала из чемодана новенькие французские туфли, белье, чулки и осмотрела все это как бы е г о глазами, потрогала как бы е г о руками… Ей было стыдно и радостно.

Потом пошла в магазин и купила небольшой транзисторный приемник. Возвращаясь с покупкой по шумной улице, она представила себе, как вручит подарок и что скажет при этом…

Вместе с толпой Дина переждала поток транспорта и перешла улицу неподалеку от общежития. И тут увидела их. И не успела ни вскрикнуть, ни замедлить шаги, ни повернуть назад: так, вместе с толпой, переставляя ватные ноги, прошла мимо троллейбусной остановки.

Они стояли там, держась за руки. Дину они не заметили: о чем-то говорили, влюбленно поглядывая друг на друга. В свободной руке он держал сумку, набитую свертками, консервными байками, бутылками с вином.

Какая шершавая у дома стена, и холодная. Водосточная труба из ржавой жести. Доска с афишами — сто слоев клейстера и бумаги… «Демон» в театре, «Смотрите на экранах…», «Соревнования по легкой атлетике…»

Вот оно, наконец, крыльцо общежития. Дина миновала вестибюль, где у стола сидела дремлющая вахтерша, где вокруг колченогого журнального столика стояли грязные кресла, а в огромной деревянной бадье торчал какой-то цветок, — миновала все это и стала подниматься по лестнице. Восемь лестничных пролетов, четыре площадки, четыре зеркала четыре раза отразили ее в себе…

«Какое может быть сравнение! — думала Дина. — Юное цветущее создание — и вот я… очки, сутулая, все топорщится… Идиоты! На кой черт понаставили этих зеркал!..»

В комнате никого не было. Дина бросила коробку с транзистором на стол, подошла к окну, вернулась к столу, в руки попала расческа. Дина машинально стала причесываться, опять увидела себя в зеркале. Морщины, отвратительные морщины на лбу и у рта, жиденькие волосенки… Какое сравнение!..

Дина отвела глаза, стала смотреть на кровати, на стены, на тумбочки, на полку с книгами… Почему так душно? Почему на веревке висят чулки, трусы, лифчик? Зачем на стене картинки? Все больше абстрактные… Майка ударилась в живопись, вырезает из журналов и приклеивает над кроватью… А еще живет с ними Таня… Тоже, как и Дине, как и Майке, за тридцать… Как они бывают раздражительны, как много говорят о мужчинах и как пронзительно наблюдательны — ничего нельзя скрыть…

«Смазливая девочка, ничего не скажешь… Может быть, дура из дур, но все-то в ней ладно, юно, красиво… Ненавижу болтовню о красоте душевной!..»

Еще когда Дина училась в школе, у них устраивали вечера на тему: «В чем настоящая красота человека» или «О красоте душевной», «О дружбе и любви»… И выходили на сцену мальчики, и как хорошо, как правильно говорили эти мальчики!.. Однако потом, когда из актового зала убирали стулья и музыка заставляла быстрее биться сердце, эти самые мальчики приглашали танцевать девчонок просто красивых, красивых фигурой, лицом, волосами…

«Почему же так? Почему? Почему?» — думала тогда Дина. Ей было обидно и горько.

Да потому, поняла она позднее, что они, твои сверстники, — воспитанные мальчики, они читают книги, а в каждом романе непременно красивая героиня; они смотрят фильмы, а в каждом фильме непременно есть звезда; они слушают песни, а песни о том же: о черных очах, о ножках, о красоте; и опера, и балет, и оперетта — все о том же… И даже Чехов, ее любимый Чехов, и тот утверждает, что в человеке должно быть все прекрасно: и лицо… И лицо?.. А как это — «должно быть»? Он не сказал. Откуда взять его, прекрасное-то лицо? Он не сказал…

Слезы — вот что ей сейчас надо. Слезы. Но их все не было, а было только душно. Дина рванула ворот кофты, пуговица щелкнула и отлетела под кровать. Уткнулась лицом в подушку.

Так она и лежала, закрыв глаза и сжавшись от боли, когда стали возвращаться девушки. Они вяло стягивали с себя юбки, чулки, перебрасывались немногими словами, ходили в душ, курили, рано выключили свет.

Дине вспоминалась смерть тетки, единственного близкого на свете человека, и тот ужас, который она, Дина, пережила, оставшись после похорон совсем одна.

Ее взяли на фабрику, хотя ей и было всего шестнадцать; дали общежитие… Что было потом? Была работа и учеба, вечная спешка, завтраки и ужины на ходу черствым буфетным пирожком. Было вечное недосыпание и очумелое вскакивание под звон будильника… Учеба и работа, работа и учеба, аттестат, зачеты, проекты, диплом…

А в общежитской комнате никто не скажет: «Ты устала — отдохни». Никто не скажет: «Я постирала и погладила — надень завтра все чистое». Никто не скажет: «На кухне ужин — сядь поешь». И нет маминых коленей, в которые бы можно было выплакать свои обиды…

«Почему же так несправедливо? Почему?» — спрашивала Дина темноту.

И пришли, наконец, слезы. И плакала она долго, навзрыд, под одеялом, чтобы не разбудить девушек.

Когда загремел будильник, заставила себя подняться, сходила в душ и выстояла там с минуту под холодными струями. Растираясь полотенцем, почувствовала себя свежее и уцепилась за мысль, что на работу сейчас пойдет пустырем. А там ей станет легче… На пустыре ей всегда почему-то делается легче. Почему? Дина не знала… Но вид стройки, наступавшей на пустырь, ее шум, радостная возня новоселов, въезжающих в новые дома, — все это вселяло в Дину как бы надежду на лучшее, какая-то непонятная отрада касалась здесь Дининого сердца…

Шла она медленно, смотрела на строящиеся дома, на подъемные краны, на штабеля досок и оконных рам: тело было легкое, будто его не было совсем, будто вся она, Дина, состояла из единой души, а душа устала от боли, притихла, заснула.

Шла она вот по этой самой тропинке и думала о том, что надо наконец понять, что тебе не повезло, что не суждено быть счастливой, как другие; нужно это понять, хорошо усвоить и не воспламеняться так глупо от каждого ласкового слова и взгляда…

«В конце концов, у тебя есть работа, хорошая, интересная работа. У других и этого нет…»

Работа… Дина ушла в нее с головой. С утра и до позднего вечера пропадала теперь на заводе: ее участок, ее поточные линии, план, люди, качество — им отдавала она силы, мысли, чувства.

И линии работали неплохо, и люди подобрались славные, и отношения с ними у Дины наладились хорошие… Исключением был, пожалуй, Парамонов. И вот надо же такому случиться, что именно этот Парамонов…

Весь вечер вчера и всю ночь Дина чувствовала себя взвинченной, ее как-то нехорошо знобило от возмущения и еще отчего-то непонятного. Она пыталась успокаиваться, заставляла себя иронизировать: что ему стоило! Сболтнул, а потом и думать, поди, забыл…

Однако через час мысли ее принимали совсем другой оборот. «А вдруг это не так? — спрашивала она самое себя. — Вдруг у него это серьезно? Почему ты считаешь, что у него не может быть настоящих человеческих чувств? Не высокомерие ли в тебе говорит? Мол, я образованная, начитанная, умная, а он… Да к тому же, мол, пьет… Беда у человека, вот и пьет. И если по-настоящему полюбит, то ведь в твоих руках, в твоих силах сделать его другим. А он полюбит… Он, может быть, уже сейчас… Только говорить о своих чувствах не умеет. Вот и отрубил: выходи за меня, и весь разговор. Тут у него и ухаживания, и, признания, и цветы, и вздохи…»

«Да, но ты совсем забываешь, что он не один, что у него мальчики… А вдруг они невзлюбят тебя? Вдруг ты сама не сможешь привязаться к ним, стать им мамой? А что как появится еще ребеночек? Справишься ли? Хватит ли силенок взвалить на себя все это?..»

«Господи, какие могут быть сомнения? Хватит ли силенок… Хватит! Не под матушкиным крылышком росла, не неженка, не цыпочка какая-нибудь!.. Мальчики?.. Да как они могут не полюбить, если я не буду себя щадить ради них?.. Третий появится? Так это же чудесно! Это же… нежные ручонки тянутся к тебе из кроватки, это же милый лепет, первые шаги слабых ножек, мягкая розовая попка, которую так и хочется поцеловать…»

Своя семья, свой угол, свои дети, муж… От одних этих слов у Дины сладко обмирало внутри, голова кружилась, и все сомнения тонули, растворялись в этом ликовании…

Углубившись в свои мысли, Дина ступала прямо по лужам, схваченным ночным морозом; под ногами похрустывал ледок белых воздушных пузырей. По сторонам от дороги зеленели острые травинки, уже вспоровшие пригорки: от земли, от новостройки, что наступала на пустырь, от всего утра пахло весной и обновлением.

Дина торопилась, шагала все быстрее и быстрее. С ожесточением в мыслях она вытравливала из Парамонова его пьянство, обтесывала человека, одевала в приличный костюм, расширяла кругозор; содой отмывала с его зубов налет никотина, подстригала, брила. Наводила порядок в запущенной квартире, обихаживала мальчиков, учила их читать, рисовать, говорить правильным литературным языком.

Очнулась только тогда, когда переступила порог цеха и в ноздри ударил запах машинного масла.

В своей конторке сменила плащ на черный сатиновый халат, поправила жиденькую прическу, сосредоточилась перед тем, как «подключить себя к напряжению», и… завертелось колесо.

Краткое совещание у начальника цеха, потом скорее, скорее к своим поточным линиям; там, как она и предполагала, кончились заготовки. Изловив свободный электрокар, Дина велела молоденькому электрокарщику мчаться в кузнечно-прессовый цех. Возле больших закопченных молотов штабелями лежали голубоватые заготовки для ее поточных линий. Договорившись с грузчиками, Дина побежала обратно на свой участок и — вдоль линии валов.

Все станки уже работали. Валики катились по скатам от одного рабочего места к другому, из аляповатых поковок превращались в звонкие блестящие детали, которые накапливались в конце линии на столике контролера.

Дина поздоровалась с согнутой девичьей спиной, над которой торчала буйная копна рыжеватых волос.

— Наташа, — сказала Дина, — проверяй, пожалуйста, все до последней фасочки. Как будто на экспорт.

— Помню об этом, Дина Львовна, каждый миг помню, — не отрываясь от своего занятия, ответила Наташа. — Вам же хуже: браку больше.

— Вот-вот, пусть будет хуже. А то черт знает что за практика. Если за границу, так постараемся, сделаем что надо, вылижем: знай, мол, наших. А коль для себя — сойдет и тяп-ляп.

— Эх, — мечтательно вздохнула Наташа, — если б все начальники участков рассуждали, как вы…

Дина улыбалась, но глядела на часы. Ритм не соблюдался. Где-то в длинной цепи рабочих мест медлило одно звено, детали здесь, на столике контролера, появлялись не через пять минут, как полагалось, а через шесть и даже семь.

«Иванов?»

И — к нему.

Недавно демобилизовавшийся и еще не снявший своего зеленого «хабэ», Иванов работал одновременно на трех полуавтоматах; сам напросился, скучно, говорит, на одном станке, делать нечего. Дина, стоя в сторонке, смотрела, как Иванов спокойно, без всякой суеты, быстро и точно делает свое дело, как, запустив один станок, неторопливо переходит к другому; как валики поступают на скат один за другим, один за другим. Смотрела и убеждалась — нет, здесь все в порядке, здесь надежно…

А вот возле Светланы опять этот тип в серой кепочке, и надо вмешаться: у девчонки самая ответственная операция и самая опасная.

— Вы же знаете, что здесь нельзя, — строго сказала Дина парню. — Ведь ваши разговоры могут обойтись ей травмой.

— Да-а? Об этом где-нибудь написано? — парень нагловато, в упор разглядывал Дину.

— Если вам угодно, то и написано. В правилах по технике безопасности, например.

— Так и написано, что с человеком постоять нельзя? — А узенькие глазки как бы говорили: «Завидуешь? К тебе-то я никогда не подойду…» — Ну, а если у меня… чувства, так сказать, любовь?

— Господи, замолчи ты, ботало! — фыркнула Светлана. И даже головы не подняла, чтобы не прерывать пронзительного огня, бьющего из-под вращающегося камня.

— Повинуюсь… — парень прикрыл веками все, что было у него во взгляде, и, многозначительно повернувшись, ушел. Работал он на соседнем участке.

— Гони ты его, Света…

— Да Дина Львовна! — девушка распрямилась, подняла защитные очки и с досадой глянула на удаляющуюся кепочку. — Чего я только не наговорила ему! Другой бы покраснел двадцать раз… И ведь взял моду провожать меня после работы. Идет и мелет, и мелет языком. И квартира у него есть, и мотоцикл «Ява» есть, и зарабатывает он по двести рэ… «Ой, — говорю, — ничего мне не надо, отвяжись только!» — Светлана улыбнулась и поправила цветастую косыночку.

Дине нравилась Светлана. Стройная, легкая, она и дело свое делает как-то изящно и тонко. Разрумянится, словно от искр, что колючим снопом хлещут из-под шлифовального круга, и… душа радуется на нее смотреть. Нет, конечно, и не здесь загвоздка.

«Разве что новенький…»

Длинноволосый, нежнолицый паренек сосредоточенно брал со ската заготовку, ободранную на предыдущей операции, закреплял ее, включал станок, и вот уже вьется синей струйкой стружка, и поднимается дымок от заготовки, от резца. Остановил станок, берет калибр, дзинь-дзинь, кидает его на валик. Замерил, снял, катнул по скату и берет новую заготовку.

— Коля, слушай меня…

Парнишка вскинул черные брови.

— …Вот ты закончил один вал и сразу же ставь на станок следующий. И пока он обтачивается, пока у тебя руки свободные, в это время и замеряй готовый валик. Тем самым сэкономишь время на замеры.

— Так, так, так, — хлопая длинными ресницами, соображал Коля. Подергал пушок на верхней губе и крутнул головой: — А ведь и правда что… Усек!

«Забавный какой, — подумала Дина. — Но дело тут, конечно, не в замерах. Ну, выкроит он несколько секунд, а ведь теряется-то целая минута… И теряется именно здесь, на этом рабочем месте. Справа вон гора заготовок, а слева ждут не дождутся…»

И снова со всех сторон принялась прикидывать, засекать время. И, уже почти уяснив, в чем дело, все еще не хотела верить своим расчетам…

А ведь если честно, если не кривить душой, то… еще в самом, начале обхода подумала: вдруг опять Парамонов? Но все отгоняла, отгоняла эту мысль. И вот убедилась…

Но даже и теперь Дине не хотелось смотреть в ту сторону, откуда надвигалась на бедного Колю гора недоделанных, уродливых валиков.

Дина топталась на месте, в висках стучало, и мысли, обрывочные, путаные, мелькали одна за другой.

«Неужели опять напился?..»

«Ведь я уже решилась, ведь мысленно сказала «согласна…»

«Неужели опять обманулась? Неужели опять?..»

«Господи, господи, я совсем схожу с ума. Как могла решиться на такое?..»

«А что впереди?.. Общежитие… Одиночество…»

«Согласна» — это ты себе сказала, в уме. Ему-то ты сказала «нет», решительно сказала — не мудрено, что напился…»

Стиснув зубы и подняв голову. Дина направилась к станкам Парамонова.

— Остановите сейчас же. Остановите станки. Что вы гоните, не замеряя! Ведь завысили размеры, неужели не видите?

— Завысил… размеры… — повторил за ней Парамонов, видимо, с трудом уясняя, о чем речь. Дремучая щетина, над бровью ссадина: упал, поди, или подрался с кем-нибудь.

— Боже, боже мой! — Дина сама надавила на красную стоп-кнопку, и станок остановился. — Вот вы наворочали их целую гору, валиков. И все они никуда не годные. Коля вон запарился: снимает за вас то, что вы должны снимать. Дайте калибры…

Ни один калибр и близко не был к размерам валика.

— Смотрите, что вы делаете.

Парамонов моргал голубоватыми глазками, и в них была такая тоска и горечь, что казалось — он сейчас может заплакать, зареветь в голос этот здоровенный мужчина.

Изо всех сил Дина убеждала себя в том, что тоска эта не от чего-то другого, а от выпитого, пьяная тоска, а потому грош ей цена; убедив себя в этом, Дина каким-то изменившимся, глухим голосом сказала:

— Вот что, Сидор Федорович, — хватит. Я отстраняю вас от работы. Сегодня же скажу об этом начальнику цеха. Всему есть предел… Довольно! Слышите?..

— Мы бы тебя любили… — произнес он почти шепотом. — Мы бы тебя на руках… — выдохнул он.

— Все, все! Молчите! — воскликнула Дина, чувствуя, как по сердцу жгуче полоснула жалость. — Не хочу! Не хочу! Не могу… — и даже уши руками зажала.

Парамонов неуклюже потоптался на месте, покрутил своей большой головой, потом стал снимать замасленный фартук.

Дина смотрела, как удаляется широкая сутулая спина, и едва сдерживалась, чтобы не броситься вслед и не закричать: «Нет, нет! Не слушайте меня! Не слушайте, ради бога! Не уходите!..»

Кое-как добралась до конторки, присела на стул и оцепенела. Пусто было в голове, пусто на душе.

И только вздрогнула, когда в приоткрывшуюся дверь просунулась голова Светланы.

— Дина Львовна, — встревоженно проговорила девушка, — линия остановилась…

— Да, да, — сказала Дина. — Я сейчас.

Чем только не приходилось заниматься Дине в эту зиму!.. Доставала заготовки и инструмент, ругалась с ремонтниками, таскала на себе детали, настраивала станки, выслушивала разгоны начальства, жалобы и просьбы рабочих, вникала в каждым пустяк. А вот самой становиться за станок еще не приходилось.

Дина чувствовала, что рабочие поглядывают в ее сторону.

Наведя кое-какой порядок на рабочем месте Парамонова, Дина заставила себя сосредоточиться, выверила и снова закрепила резцы, установила на обоих станках голубоватые заготовки. Теперь закрепить их… Повернула рукоятку, и станок как бы облегченно вздохнул — это сжатый воздух надежно зажал, закрепил надвинувшимся центром валик.

Теперь… черная пусковая кнопка, щелчок, взрыв мотора, и резцы хищно поползли на заготовку. Еще мгновение, и все четырнадцать резцов впиваются в подрагивающий голубоватый металл. Не отнимай руки от суппорта, и по тебе пробежит напряжение станка, глухой стон разрезаемой стали, упругая дрожь механизмов.

Сверху на деталь тоненькими струйками льется белая охлаждающая эмульсия; четырнадцать сизых локонов, дымясь паром, завиваются над лезвием резцов. Пошло. Теперь — к другому…

А минуту спустя уже первый валик, тепленький, весь в капельках эмульсии, будто выкупанный в парном молоко, покатился по скату к Колиному рабочему месту.

Не успела Дина передохнуть, как новый валик уже поблескивал в чреве другого станка. Поворот черной рукоятки, станок сожалеюще вздыхает, разжимает свои механические руки и отдает деталь Дине. Дина передает ее Коле, тот — Иванову… И еще с десяток рук так же снимут деталь со ската и, преобразив, отпустят дальше. И валик будет катиться, катиться, пока не достигнет совершенства на шлифовальном станочке Светланы.

Линия гудела, линия работала, гул ее вливался в общий гул цеха. Все свое внимание, все мысли Дина сосредоточила на том, чтобы не ошибиться, чтобы взять, закрепить, повернуть, замерить и поправить именно то, что нужно в данную секунду. Даже не заметила, как подошел конец смены.

Коля вдруг распрямился, вытер рукавом пот, держа грязную ладонь подальше от распаренного лица:

— Ну и ритмик вы задали, Дина Львовна…

Надо было прибирать рабочее место, сдавать смену, идти к начальнику цеха, делать множество необходимых мелких дел.

И когда через час, управившись с делами, Дина направилась к проходной, то, вспомнив Парамонова, почему-то подумала — он ждет ее там, за проходной. Увидев, подойдет, начнет оправдываться, извиняться, заверять…

Но никто не ждал ее за проходной.

Дина постояла немного, посмотрела вокруг и медленно пошла по пустырю в сторону общежития.

«Мы бы вас любили… Мы бы вас на руках носили…» — вновь и вновь вспоминалось ей.

А на пустыре шумела стройка, росли этажи, сигналили воздетые в небо краны, рычали экскаваторы, бульдозеры и самосвалы, радостно перекликались новоселы, разгружая шкафы, кровати, зеркала… На куске еще недавно голой, пустынной степи обосновывалась новая жизнь.