Синдром попутчика

Глава 2

- И откуда ты такой вихрастый Серёга будешь? – Улыбка расчертила лицо Петра Григорьевича добрыми морщинками, учёный тоже улыбнулся, не так ярко, как Пётр, одними уголками губ, но из глаз сразу пропала ледяная холодность, он даже стал красивее.

На парня действительно невозможно было смотреть без улыбки, бодрый, подтянутый, в карих глазах неубиваемая вера в справедливость. Такие люди, не смотря на всю сложность мира, никогда не перестают верить в добро. Высокий, жилистый, лицо типичное славянское – не перепутаешь. Он запустил руку в чёрную шевелюру, пригладил вихры.

- Белорус, из Минска буду.

- Хм… больно вы темноволосы для белоруса, - учёный прищурился, разглядывая молодого попутчика.

- Я с Полесья. А мы, полещуки, народ колоритный, - Сергей улыбнулся, устроился рядом с Петром Григорьевичем, прикрыл рот ладонью, зевнул – и снова рассмеялся: - Вот как в детстве бабка научила рот ладонью прикрывать, так как зевну – её вспомню. Это чтобы черти не залетели, - пояснил он. – И каждый раз так смешно становится, а ничего поделать не могу – на автомате рука тянется, привычка с самого детства.

- Привычка дело такое, прилипнет быстро, а отвязаться от неё потом ох как сложно, - Пётр Григорьевич соорудил ещё один бутерброд, протянул его молодому человеку. Тот, в отличии от учёного, отказываться не стал.

- Слушал тут вас сквозь сон, - парень потянулся за огурцом, - так что потом было?

- А что было? То и было, что в Германию ехать отказался, так жена уговорила в Беларусь к её родителям перебраться. Мол, и теплее там, и работа какая-никакая есть. В России вообще тогда плохо было. Я таксовал, чтобы хоть как-то выжить. Сам-то я учитель, труды преподавал в школе. Полгода без зарплаты просидел, плюнул, уволился. Благо, машина была, и в армии шоферил, да и вообще за любую работу хватался, ремонты, сантехника, вагоны разгружать ходил – продуктами платили. Жена давно про переезд разговоры вела, до последнего откладывал, ну вот наладится, думал. А потом смотрю – всё хуже и хуже только становится. Согласился, всё же не чужая страна, как-никак что русский, что белорус – хоть и разные, да братья. А там сначала родители её в Германию уехали, потом Адель с сыном. А я и спорить не стал. Значит, судьба такая. Сам не поехал. И назад не вернулся. А к кому? Отец с матерью умерли давно, куда возвращаться? Так и остался в Беларуси, будто завис меж прошлым и будущим. В одном городе поживу, надоест – в другой переберусь, потом вот возле Новогрудка осел. Работа, дом, иногда женщины разные случались, да всё ненадолго. Потом в церковь стал ходить, вроде на душе легче стало. В конце концов так и ушёл в монастырь. Постриг принять кишка у меня тонка, ну или не готов пока, живу при монастыре трудником. Грех за отца отмаливаю. Порой сомнения одолевают, может зря отпустил жену с сыном, зря сам не поехал? А потом думаю, ну не смогу я в их тесных посёлках жить, будто по линейке разлинованных. У меня душа простора требует, воли. Чтобы вышел во двор, а перед тобой поле пшеницы – глазом не охватить, а за ним лес стеной, и небо – синее, в облаках. Да и на чужом языке с людьми разговаривать, ну не могу – и всё тут!

Он замолчал.

- Всё ты правильно сделал, - сказал учёный. – У нас у всех деревня в крови. В Москве, может быть, по-другому, а в Сибири мы все из деревни вышли. Я вот хоть сам и городской, а всё детство к дедам в Колывань ездил. Это недалеко от Новосибирска, - пояснил, заметив вопросительный взгляд Сергея. – Когда-то знал одного, тоже так вот за хорошей жизнью рванул в Фатерлянд. Хотел назад вернуться, но не успел. Фамилию как сейчас помню: Миллер. Коровы у него лучшие в деревне были… Мы с бабкой у них молоко брали.

- Это точно, - согласился Пётр Григорьевич, - корова в деревне самое главное животное. Это тебе и молоко, и масло, и сметана, и творог, и мясо, в конце концов. Зимой корова - главная печка для домашней живности. В мороз такая красавица стоит вся в инее, а вокруг куры, свиньи, да и прочая животина, если есть, от неё греются. Нет коровы, тяжело и остальной живности зиму перезимовывать.

- Так и я о том. Бабка моя коров у них купила. Хотела одну забрать, пришлось обоих покупать, неразлучные, одна без другой не могли. Помню, бабушка доит коров, а я с кружкой рядом подпрыгиваю. Надоит молочка, процедит и в кружку мне сразу. Эх, хорошо! Я тогда совсем мелкий был, при мне разговаривали, а я ушлый был и память хорошая.

- Почему был, смотрю, ты и сейчас ушлый, - рассмеялся Пётр Григорьевич. – Так что там с коровами?

Миллеровы коровы

У Андрея Андреевича Миллера две коровы было, обе ума необыкновенного. Корова и так животное умное и сообразительное. А уж эти!..Рогами любой засов, любой крючок открывали, в любой огород заходили. И ведь не все, что попадется, съедали. Нет! Только самое спелое, самое вкусное. И не пакостили особо. Так, помнут кое-что. Однажды Надя – жена Андрей Андреевича - пирогов напекла. Поставила на стол и в магазин отлучилась. Домой приходит, двери открыты, пирогов нет. Смотрит, коровья лепёха прямо на пороге зала. Это старшая корова - Зорька - так «отблагодарила».И ведь что характерно: как зашли, как на крыльцо поднялись и как развернулись на тесной кухне – непонятно.

Когда грянула демократия и открылись границы, потянулись советские немцы на историческую родину. Многие уехали. Андрей Андреевич долго крепился. А Надежда, так та сразу засобиралась:

- Там культура, там перспективы, дети выучатся, в люди выйдут, мир посмотрят.

- Надя, ты ведь русская, по-немецки ни в зуб ногой и способности к языкам нулевые, – говорили ей добрые люди.

- Мне язык и не нужен, что здесь домохозяйка, что там буду! – самоуверенно отвечала она.

Словом, уговорила мужа. Начали документы собирать. Собрали. Вызов пришел. Всё добро нажитое распродали. Вопрос встал: что с коровами делать? Надежда было заикнулась, мол, зарезать и мясом продать, но Андрей Андреевич, всегда добрый и покладистый, упёрся.

- Ты что, – говорит, – с ума сошла?!

Пошел по деревне искать покупателей, сговорился с моей бабушкой.

Коровы они как люди – всё чувствуют. Вы видели, как коровы плачут? Я нет - до того дня, как их к нам на двор привели. Андрей Андреевич до сарая своих любимиц проводил, обнял каждую. От нас отвернулся, глаза тайком утёр, идёт, желваками играет.

Уехали. Поселились в Восточном Берлине. Жизнь наладилась. Миллер электриком устроился, Надежда, как и планировала, осталась домохозяйкой. Старшего сына в полицию приняли работать, младший в школу пошёл.

Коровы по старой памяти иногда к бывшему дому Миллеров приходили. Постоят, помычат тоскливо…

Года через два приехал Миллер в гости. На первый взгляд стал эдаким типичным бюргером. Одет прилично, в движениях степенность, говорит важно. Идёт по деревне, вечером, как раз стадо пригнали, мы с бабушкой коров встречать ходили. Увидели его – и к хозяину. Языками руки лижут, мычат. Еле отогнали. Андрей Андреевич, уже не стесняясь, заплакал…

Перед отъездом в гости зашел. Сели с дедом и бабкой за стол, выпили по русскому обычаю.

- Плохо, - говорит, - там. Чужие мы для них. И говорят вежливо, и слова плохого не скажут. А отношение… поулыбаются в лицо и тут же в полицию позвонят, что, мол, лужайку перед домом не обкосил. Эх… А так Берлин, конечно, город красивый и разный очень, будто из кусочков состоит, как мозаика. В музеи походили. Есть что посмотреть. Но… осси - восточные немцы - те считает, что мы - СССР - их республику предали. Продали Западу за двести пятьдесят миллионов дойчемарок. Вовка, младший, никак с местными сойтись не может. Дерётся в школе. Домой просится.

Миллер писал дедам моим, а они с компьютером совсем не дружили, я только и читал им письма. Последнее как сейчас помню: сначала Миллер рассказывал о своём житье-бытье, а в конце приписка: «Может быть, скоро свидимся. Домой собираемся с Вовкой. Как там наши коровы?»

***

- И что? Вернулись? – спросил Сергей.

- Нет, не успели. Пришёл Андрей Андреевич в свой дом в пригороде Берлина, сел за стол и умер. Инфаркт миокарда. А потомки его коров до сих пор живут в Колывани. Их, кстати, так и называют: Миллеровы коровы…

- Вон оно как бывает! Люди, они как деревья. Иной раз смотришь, ничего у человека не получается, а переедет – и жизнь наладилась. Деревья так же, почва не подходит – плодов не будет. Видно, не та почва была в Германии для Миллера…