Синдром попутчика

Глава 9

Их места заняли мать с дочерью лет семнадцати и пожилая женщина в чёрном платке, ехавшая на похороны подруги.

Девушку мать ласково называла Анютой, но видно было, что между матерью и дочерью отношения натянутые и, не смотря на все старания матери, дочь мириться не желала, отвечала односложно, не отрывая взгляда от телефона. Девушка уже вышла из подросткового возраста, однако по её виду этого не скажешь: маленькая, хрупкая, похожа на японку. Розовый кислотный парик и пышная юбка над лосинами дополняли образ, казалось, будто она выпрыгнула в купе прямо из анимационного фильма. Мать тоже небольшого роста, такие же слегка раскосые глаза, высокие скулы, светло-русые волосы, приятное, спокойное лицо. Она иногда хмурилась, глядя на дочь, и тогда высокий чистый лоб перечёркивали вертикальные морщины. Вот так, глядя на неё, невозможно было определить возраст. У азиатов и северных народов всегда так: высокие скулы и низкая переносица дают под глазами складки, а морщин, покрывающих лица европейцев, почти нет. Но, посмотрев на дочь, Пётр Григорьевич решил, что женщине давно за сорок, может уже к пятидесяти. Женщина в чёрном платке была самой обычной, полноватой, в джинсах и лёгком свитере. Она повернулась в одну сторону, потом открыла свою полку, думая, куда положить похоронный венок.

- Вот они все сейчас такие, на драной козе не подъедешь, - посочувствовала она соседке по купе, неодобрительно глянув на девушку. – Уткнутся в свои пелекалки и смотрют, смотрют. Совсем помешались в своих интернетах. То ли дело телевизор! Ох, и люблю я его смотреть! Путина люблю смотреть, какой мужчина! Всё удивляюсь, мы ведь с ним с одного года, я вся сморщилась, как курья жопка, а он всё такой же молодой да гладенький. Вот как так получается? Подруга у меня тоже телевизор любила смотреть. Мы с ней, помню, первый сериал смотрели. Про Рабыню. Изауру. Тогда ничего подобного в Союзе не было, так серию посмотрим и бежим то она ко мне, то я к ней – обсудить. Шибко интересно было. И теперь вот, прилегла мультики смотреть и уснула. Сын подошёл, а она уже не дышит. А всё телевизор, дались ей те мультики?.. - она вздохнула, потом всхлипнула. – А мы с ней с детства вместе, мужей вместе в армию провожали, потом в тюрьму…

- А в тюрьму зачем? – Пётр Григорьевич удивлённо поднял брови. – Точнее за что?

- Да молодая была, глупая. Мужик ночью ко мне со всем пылом, любовь и всё остальное, а я на потолок глянула и спрашиваю: «Вась, а когда зарплату дадут? Ремонт бы сделать, потолок совсем облупился». Ну он с меня соскочил и как врежет – синяк на поллица потом. Я даже не поняла, за что. Заявление написала в милицию. А тогда с этим строго было, дали ему год. Потом-то помирились, передачки ему в тюрьму возила…

Слова лились из неё, как вода из сломанного крана. Пётр Григорьевич вздохнул: у женщины, скорее всего, было трудное детство. И сейчас она расскажет о себе всё, со всеми подробностями, не упуская ни одной мелочи, будто говорит: «Вот она я вся, как на ладони, я безопасная, не надо меня обижать».

- Пётр Григорьевич, - представился мужчина, с трудом вклинившись в бесконечный монолог.

- Я Людмила, – она оценивающе посмотрела на соседку по купе, немного подумав, добавила: - Для тебя Сергевна. Шибко ты молодая. Мне-то уж пятьдесят скоро. – пётр Григорьевич отметил, что в глазах второй пассажирки мелькнула улыбка – не ошибся на счёт возраста, скорее всего женщины ровесницы. - Григорьич, - приказным тоном продолжила Людмила, - собирай на стол, перекусить надо. Тебя-то как зовут?

- Софья, - ответила женщина, дёрнув дочь за ногу, - а это Анюта. Анечка, спускайся, поедим. И уши освободи пожалуйста.

Анна тряхнула розовыми волосами, с недовольной миной на лице вытащила из ушей наушники, отбросила в сторону телефон и спрыгнула со второй полки.

- А ты каких национальностей будешь? Уж больно ты нерусская на вид. Даже на китайку похожа?

- Манси, - ответила Софья, не обидевшись на бесцеремонность попутчицы. – Мы из северных народов, хотя в Беларуси частокитайцами называют. Не вы первая.

- В Москве в гостях были? – поинтересовался Пётр Григорьевич. – Или проездом?

- Проездом. Дочку к родне возила. Год жила на Севере, после протестов. С мужем решили, пусть поживёт в другой стране, чтобы было с чем сравнивать. А то она у нас, как бы помягче сказать… заелась немного.

- Мам, я тебя умоляю, - фыркнула Анюта. – Ну что я там делала? Всего лишь с цветочками постояла на площади, а вы меня в ссылку.

-В ссылку, как же! Тебя бы как в старые времена вожжами выпороть, может, через нужное место до мозгов бы что-то и дошло. Вот чего тебе не хватало? Зачем пошла на протесты?

- Я, мама, конеферму хочу, поэтому и пошла, - Заявила Анюта, вызывающе посмотрев на мать.

- Ого! – Пётр Григорьевич коротко хохотнул. – В Украине девочки всего лишь кружевные трусики хотели - и вон что получилось?! Была страна, и нет страны. А тут целая конеферма! Вот скажи мне, Анна, а зачем тебе конеферма?

- Да ни зачем, - ответила мать, сердито посмотрев на пунцовую от стыда дочку. – Завела себе пастушью собаку, насмотрелась в интернете роликов про американские ранчо, и давай фантазировать. А как те ранчо делались, сколько труда и денег вложено было, сколько поту пролито, подумать не получилось. Вот уж не ожидала, что такая инфантильность будет у моей дочери.

- Ну мама! – Анюта бросила на столик бутерброд и выбежала из купе, не закрыв дверь.

- Молодёжь, - Людмила Сергеевна покачала головой, встала, закрыла за девушкой дверь. – И слова им не скажи, сразу шерсть дыбом, и шипеть. Вырядятся как пугалы, волосы розовые, юбка над штанами, штаны драные – тьфу! Брови с палец толщиной нарисуют, губы выпятят – так бы и отшлёпала по этим губищам!

- Да ладно тебе, Сергеевна, молодёжь хаять. Себя вспомни? - вздохнул Пётр Григорьевич. – Небось брови сбривала и рисовала домиком? И начёс делала с полметра высотой? И юбки носила такие короткие, что едва трусы прикрывали? Носила ведь?

- Носила, - согласилась попутчица. - Ой, молодая такая глупая была, - она засмеялась, но тут же добавила: - Но родителей всегда уважала и слушалась.

- Вот и я тоже, - Пётр Григорьевич улыбнулся, - рубаха зелёная, штапельная, в красных розах, а воротник овальный. И клёши – чем шире, тем круче. Идёшь такой, землю штанинами метёшь и думаешь, что красивый. Переросли мы, и эти перерастут. И так же будут своих детей воспитывать, а те будут самовыражаться и ещё чего похлеще пирсинга и розовых волос придумают.

- Не думала, что когда ещё в Беларусь вернусь, - вздохнула Людмила Сергеевна, - а вон оно как вышло. Уезжала, зареклась, да чтоб я, да ещё в колхоз – никогда! В Москве сначала на завод устроилась, а потом, когда здоровья не стало, на вахту в общежитие перешла – там же комната у меня. Так и живу. А колхоз – нет, увольте.

- А мне нравится в колхозе, – подала реплику молчаливая Софья. – У нас вообще всё по-другому. Мы как из России переехали, так ни разу не пожалела, что Родину покинули. Сейчас вот про Беларусь, как про Родину думаю…

Домик на дереве

Четыре тридцать утра. Подъём. Приготовить завтрак. Покормить птицу, собак, поросёнка. Коз вывести на луг, корову подоить, отвести на выпас. Молоко вечером просепарировать. Муж уходит в шесть, ей к восьми. Успеть до работы полить огород. Вечером надо будет продёргать сорняки. Завтра суббота, сделать генеральную уборку, поставить тесто, напечь пирогов - приедут дети, каникулы начинаются. Жаль, короткие зимой. Летом длиннее, но летом детей домой не заманишь, летом в лесу на хуторе сидеть – радости мало. Молодые, им не понять, что мать без детей чувствует…

Аня и Веня, двойняшки. Муж шутил, что за один раз план по рождению детей выполнили и перевыполнили. Сейчас уже большие. Веня в сельскохозяйственном техникуме учится, на агронома, Анюта решила стать пекарем. Пошла в Гродненское училище, хотя они с мужем и возражали, и уговаривали закончить десять классов и поступить в институт. У дочери характер, не в пример мягкому, покладистому сыну, как сабля – стальной: если какая блажь в голову придёт, колом не выбьешь.

- Не нужно мне ваше высшее образование! Что я с ним делать буду? В конторе циферки считать? Или всю жизнь в поликлинике, по сорок человек за смену больных и карточки? Спасибо, не хочу я такого счастья!

- А пекарем тебе счастье? – спросил тогда муж, уже внутренне соглашаясь отпустить дочь.

- Ага, - Аня рассмеялась. – Да что вы переживаете? Среднее образование будет, профессия тоже.

- Но почему пекарем-то? – удивилась тогда она.

- Профессия востребована. Везде с руками, с ногами возьмут. В Польше устроиться проще будет. Мам, ну что ты переживаешь, я уже всё решила! Ну были бы у меня математические способности, пошла бы на программиста учиться, здесь бы зарабатывала. Хотя нет… всё равно бы уехала. Ну что мне эта Беларусь? Вся Европа рядом. Вот с Польши и начну.

- А закончишь борделем в Голландии?

- Володя! – одёрнула она мужа. – Ну что ты такое говоришь? Не стыдно? Что ты хочешь, чтоб Аня как я – белкой в колесе крутилась? Работа-дом-огород-птицы-свиньи-коровы? И так всю жизнь?! Ты вот, сколько обещаешь, что в отпуск на море съездим – и что? То тебе крышу менять, то паркет потребовался, то потолки натяжные. Крыльцо вон с колоннами сделал. Зачем? Обвалится оно без колонн? И так бесконечно. Пятнадцать лет ремонта, инструменты из рук не выпускаешь, я с тобой вот тоже скоро котлеты на сковородке шпателем переворачивать буду!

- Для тебя же стараюсь, Сонечка! - и, повернувшись к дочери, сказал:

- Делай, как знаешь. Твоя жизнь, Анна. Только тогда и Вениамин пусть в гродненский колледж поступает – всё не одна будешь.

Теперь вот приезжают на каникулы. Редко. Пусто в доме стало. Раньше вся жизнь вокруг детей крутилась. Теперь вроде бы и старается занимать себя, не сидеть без дела, а остановится на минуту – в доме тишина. Оглушающая тишина. Ругаться стали. На пустом месте ссоры. В основном из-за ремонта, из-за постоянной занятости мужа, из-за одиночества. Она понимала, что без детей их жизнь дала трещину, но ничего не могла поделать с собой – муж жил домом, для него дом тоже был своего рода детищем, а ей этого мало. Софья иногда ловила себя на мысли, что дочь права. И ей тоже хотелось уехать – куда угодно, только чтобы было по-другому. В этом году дети закончат учёбу, и что дальше? Анна точно здесь жить не будет. Вениамин? Тоже неизвестно. Два года-то он в Щепичах отработает, а дальше?

Они с мужем переехали в Беларусь из России, жили в Октябрьске, это на севере Омской области. Оба коренастые, темноволосые, темноглазые, скуластые, сильно отличались от белорусов. Односельчане долго привыкнуть не могли. Как-то на почте незнакомая женщина спросила напрямую: «А вы кто по национальности? Очень уж вы маде ин не наша», Софья тогда улыбнулась, ответила: «Русские». Не объяснять же, кто такие коми, пермяки, зыряне, марийцы и прочие. В России, особенно, на Севере, малых народов так много, что и не перечислить. В крови намешано столько, что и не разобрать, какого ты рода, кто по национальности. А здесь каждый человек, непохожий на коренное население, выделяется, бросается в глаза. Володя рассказывал, что Беларусь – мононациональное государство, и процент людей другой национальности очень мал. Теперь уже к ним привыкли, вопросов не задают. Прижились, получили гражданство.

Эмиграция вообще такая штука, что если есть что терять и куда возвратиться, она не состоится. Софье с Владимиром терять было нечего: своего жилья по молодости не нажили, снимали комнату в общежитии. Планировали купить квартиру в ипотеку, машину, но все планы обрушились в один момент: кризис. Закрылся последний в городе завод, работы не было от слова «совсем», и перед молодой семьёй встал выбор: либо перебираться в Москву, либо ещё дальше. Когда муж пришёл и молча положил перед ней два билета до Минска, она только улыбнулась: там тепло! Там не будет морозов по сорок и пятьдесят градусов ниже ноля, не заметут чёрные бураны, а тротуары уж точно не будут напоминать прорубленные в снегах тоннели. Там растут персики и абрикосы, а яблони – как у них в Сибири берёзы. Она даже не стала спрашивать, не сомневалась, просто собрала вещи.

Единственный вопрос, который задала тогда:

- А почему именно Беларусь? У нас ведь там никого нет.

- А у нас, Сонечка, нигде никого нет. Вся родня здесь, в Омской области и дальше на Север. Нет, ну если ты хочешь в Нижневартовск, или в Тюмень…

В Тюмень она точно не хотела!

Сначала жили в Минске. Муж устроился на завод, получил комнату в общежитии. Софья тогда была в шоке: она слышала, что в СССР жильё не покупали, а получали. Но – как говорят – это было давно и неправда. Оказалось, что правда! Муж тогда тоже удивился, сказал, что как в Союзе себя почувствовал. Он старше Софьи на семь лет и застал ещё закат, как он выражался, «советской цивилизации». Софья тоже быстро нашла работу, устроилась продавцом в магазин, оттуда же ушла в декретный отпуск.

Когда муж затеял переезд в деревню, двойняшки ещё не родились, Соня была на девятом месяце. Просила немного подождать, пожить в общежитии, но Владимир был непреклонен. Сказал, как отрезал:

- Мои дети в общежитии жить не будут! Сонечка, я всё понимаю, но и ты пойми: в одной комнате в общежитии с двумя детьми? На головах друг у друга сидеть будем?

Устроился в Щепичи, недалеко от Клецка посёлок. Приехал и с порога:

- Пляши! Я нам дом купил! На хуторе. По президентской программе строили. Хороший! Там раньше управляющий отделением жил, потом ферму закрыли, а дом почти в лесу и на два этажа с печным отоплением желающих не нашлось – топить много. Долго пустой стоял. Там, конечно, подремонтировать надо будет, но ты же знаешь меня – в лепёшку расшибусь, а всё сделаю!

- Володь, да что же там за три базовых-то? – она едва не заплакала, но муж просто светился:

- Сонечка, тебе понравится! Я его увидел – влюбился просто! А когда узнал, что пустой стоит, едва в ладоши не захлопал. Представляешь, его недавно выставили на продажу. Ну я даже думать не стал – так повезло! Представь, подъезжаем, закат, и дом розовый стоит. Я тебе говорил, что из белого кирпича? Короче, сто шестьдесят квадратов. Участок большой, сараи целые. Почти. Отопление уже восстанавливают. С электриками тоже договорился – свет на неделе проведут. Остальное доделаем потихоньку. Да, я уже в детской покрасил полы и сменил окно. Ну чтобы ребятишкам краску не нюхать! А потихоньку я такую картинку из него нарисую, конфетка будет, а не дом!

Софья вздохнула: семнадцать лет от этой «конфетки» оторваться не может, всё не нарисуется никак!

Суббота прошла быстро. Весь день готовила: блинчики с повидлом, пироги с капустой для Вени, Аня капусту не любит, ей с картошечкой. Булочки. Борща наварила. Для Ани. Мясо по-французски сделала. Для Вени. На шашлык мясо замариновала. Гуся в печи зажарила. Хороший получился, с хрустящей коричневой корочкой.

- Мать, ты увлеклась. У тебя кулинарный психоз начался, - пошутил муж. – Можно подумать, что не два студента, а весь техникум нагрянет.

Софья только отмахнулась, нарезая салатики:

- Не съедите всё, поросятам отдам. Поросята спасибо скажут.

В воскресенье едва дождалась, пока муж привёз ребятишек со станции. На этот раз с дочерью приехала подруга. Алеся. Девочка скромная, молчаливая, и, не в пример её Ане, не избалованная.

- Мамулечка! М-ммм! Как вкусно пахнет! С чем пирожки? … - с порога воскликнула Аня и схватила один с тарелки.

- Ты хоть руки с дороги помой, - Софья хлопотала, накрывая на стол.

- Какой большой дом! – сказала Анина подруга. - И так уютно, красиво.

- Алеська, ты ещё мою комнату не видела. На втором этаже вообще жесть. Там даже зимний сад есть, с гамаком. Пошли, я тебе тут всё покажу, - Анна потянула подругу к лестнице.

При детях родители старались не ругаться, да и не до ссор было, но каникулы пролетели быстро и, уже в машине, собираясь везти детей в Гродно, Володя спросил:

- Сонь, карту забыл. Агропромовскую. Принеси. Заеду в магазин. Надо гвоздей купить, и саморезы тоже кончаются.

- Господи! Да я сама уже с этим ремонтом скоро кончусь! – она всплеснула руками. – Сколько можно? Люди на соседей жалуются, что во время ремонта стучат, как дятлы, а у меня в доме дятел живёт!

- Да что дятел-то? Что сразу дятел? Там домик на дереве подремонтировать надо, а ты дятел? Не в доме же стучать буду, - проворчал муж.

- Дети уже выросли. Зачем им домик на дереве? – она устало присела на ступеньку крыльца.

- Так внукам. Внуки будут приезжать. У нас же когда-нибудь будут внуки? А, дочь? Подаришь нам внуков? Хотя нет, Вениамин скорее внуками обрадует!

Дочь рассмеялась, а сын смутился. Софья устало вздохнула:

- Володь, мне сорок три года, и ты из меня бабку хочешь сделать? Хотя… знаешь, смотрю на себя в зеркало иной раз – бабка и бабка. В платке, в фуфайке. Вечно эти куры, гуси, поросята… надоело. Слушай, давай продадим хозяйство и съездим куда-нибудь? Да хоть в ту же Польшу? В Гданьск? Красивый город, я в интернете смотрела. Или в Италию? Там море тёплое, красиво.

- В другой раз, я тут крышу перекрывать вздумал.

- Да чтоб она тебе на голову свалилась, эта крыша! – рассердилась она.

Ссору, неожиданно для всех, прекратила Алеся:

- Мы бедно жили. – Сказала она, будто невпопад. – В доме две комнатки, и нас пятеро детей. Отец пил, мать на двух работах работала. А я младшая. Мне всегда обноски от сестёр доставались. Знаете, когда мне первый раз купили новое платье, я так рада была. И до сих пор помню, как оно пахло, как шуршало. Никогда не забуду. Наверное, если бы мне часто покупали обновки, я бы не радовалась им.

- Алесь, ты к чему это? – Аня удивилась, а Алеся – маленькая девушка с грустными голубыми глазами ответила:

- К тому, что вы забыли, как радоваться. Ведь радовались когда-то этому дому? Я в таком большом никогда и не была даже. У вас красиво, как в сказке. – Она смутилась, замолчала, опустила взгляд.

Машина уже скрылась за поворотом, а Софья всё смотрела вслед. Стояла, пока не замёрзли ноги – забыла, что выскочила в тапочках. Забежала в дом – как тепло! Постояла у печки, потом поднялась на второй этаж, будто впервые обратив внимание на лестницу: ни одна ступенька не скрипнет! Володя своими руками делал, перила отполированы так, что сверкают. Прошла на веранду. Улыбнулась: зимний сад… Сколько сил вложено в него! Когда приехали, здесь были остатки балкона. Теперь солнечная, просторная комната с гамаком, и цветы. Когда муж задумал сюда провести отопление, она возражала, а Володя говорил: «Подожди, увидишь, какая здесь сказка будет!». И действительно, как в сказке – особенно, когда за окном снег, а здесь цветы, всё увито зеленью. Декабрист вот зацвёл, красиво. И фиалки…

Она вспомнила, как впервые приехала сюда.Красивый коттеджный городок, весь в цветах и фруктовых деревьях.

- Вов, а почему одни дома в сайдинге, под новыми крышами, а другие будто бесхозные? Не, вижу, что люди живут, но вон тот коттедж с садом, а следующий даже без деревьев? И штукатурка отвалилась?

- А потому, Сонечка, что сайдингом колхозный дом покрывать никто не будет. Те, что ухожены, люди выкупили. А те, что от предприятия, они вроде как без хозяина. Ну, представь, человеку контракт на год заключили, продлят потом или нет – неизвестно. Что он, вкладывать будет, перестраивать? Нет, конечно. А вдруг контракт не продлят, и что? Деньги коту под хвост? Сайдинг ведь в карман не положишь и с собой не увезёшь. Вот и получается, что дома до выкупа вроде как временное жильё. Мне вот этот дом, он махнул рукой в сторону аккуратного коттеджа, - хотели дать, но я отказался.

- Здесь зато газ есть, а там печку топить надо будет.

- Сонь, так нам топить-то привыкать что ли? Всю жизнь хотел, чтобы дом с печкой был! – Муж засмеялся. – Мы же мечтали, чтобы у нас большой дом был? У тебя огромная кухня, детям по комнате, спальня, зал? И участок большой? Вот сейчас увидишь, там всё есть, вот точь в точь, как хотели!

Дом стоял километрах в трёх от основного посёлка, и действительно у Сони захватило дух: розовый в лучах закатного солнца, на фоне сосен, он казался игрушечным. Но тут же взгляд упал на остатки забора, на покосившиеся сараи, на заросший бурьяном и крапивой огромный огород. Кое-где в сорняках виднелись кустарники, разрослись слива и алыча – сквозь них Володя уже прорубил просеку к крыльцу.

- Сонь, сама понимаешь, порядок я ещё не наводил, вещи распакуем завтра. Я там скорее с отоплением старался управиться, и одна комната приличная – даже обои наклеил. Ну как тебе домик?

- Дом прекрасный, он такой, о каком я даже мечтать не могла, - восторженно воскликнула она. – Но, Вов, анекдот вспоминается. Про "дайте два".

- Напомни?.. – Он помог жене выбраться из машины. – Давай аккуратненько, я тебя сейчас устрою и помчал. Сегодня моё дежурство по колхозу. Чтобы телефон рядом был, если что – звони.

- Вов, мне рожать через полтора месяца, чего звонить-то?

- Да мало ли, всё равно беспокоюсь. Так что там с анекдотом?

- Мужчина приходит к доктору и спрашивает: «Доктор, у вас есть таблетки от жадности?» Тот отвечает: «Есть. Вот вам одна». А тот ему: «Дайте две!»... Это я про дом и про мечты – мечтайте аккуратно, вдруг исполнится. Вова, он такой огромный! Тут только окон тринадцать штук или больше! Страшно… А вдруг ремонт не потянем?

Владимир рассмеялся, легко, громко:

- У меня руки откуда надо растут, так что можешь не сомневаться – справимся…

Теперь и не верится, что семнадцать лет прошло с того дня! Софья полила цветы, сложила в стопку одеяла, поправила гамак. Приподняла лёгкую капроновую занавеску и улыбнулась: по заснеженному полю метнулась огненной искрой лиса. Красиво здесь всё-таки! Когда первый раз увидела стадо косуль – подошли почти к самому дому - помнится, завизжала, как маленькая, от восторга! Сейчас уже почти не обращаю внимания, вздохнула она. Правильно Алеся сказала: забыли, как радоваться надо. Вот и я забыла, потому что часто смотрю на эту красоту, не замечаю её, уже и глаз замылился.

Она вышла, прикрыла дверь. Прошла в спальню, к комоду. В нижнем ящике лежали альбомы с фотографиями. Достала самый старый. В нём нет фото детей, их с мужем фотографий. В нём только фото дома. Что-то вроде дневника. Тогда она на одну страницу приклеивала фотографию, а на другой делала заметки.

Софья уселась в кресло-качалку, положила альбом на колени. Первая страница. Дом, каким его увидела впервые, и чёрными чернилами на следующем листе: «Робинзоном я себя почувствовала сразу же, как только приехали. Муж привёз меня, положил на пол матрас, извинился, что не успел собрать кровать, и уехал на заготовку сенажа в ночную смену. Дом огромный – сто шестьдесят квадратов, света нет, замка нет. Замотала ручки проволокой, а к двери на втором этаже приставила обрезок трубы. Уснула под шум дождя. От сквозняка железка свалилась - грохот - думала, рожу со страху. Больше заснуть не получилось, всю ночь простояла у окна, пытаясь понять, кто же так противно мяукает? До утра дожила. Вспомнилась книга «Борьба за огонь». В незнакомом доме в первый день я себя чувствовала сразу всем племенем, оставшимся в диком лесу в темноте. Адреналин ну просто-таки ядерный».

Она улыбнулась: надо же, а ведь совсем забыла ту первую ночь в доме, когда ей, городской жительнице, было действительно жутко. Хорошо, муж звонил каждые полчаса, успокаивал, развлекал.

На следующем фото ободранные потолки в зале, прошпаклёванные стены, обои ещё не наклеены, но уже куплены. Влезли тогда в кредиты, сразу заменили все окна, купили стройматериалы. И обои она выбирала так, чтобы в доме было как на картинке из журнала про Францию: светлые, похожие рисунком на милый летний ситчик.

«Выяснилось, что мяукают ушастые совы - сначала планируют мимо окон, потом садятся на провода и начинают. Почти как котята, если бы они охрипли. В окно видно большую медведицу. С трёх утра Марс красный-красный в другое окно. А вот утром готовить - электричества нет. Поставила кирпичики и кашеварю. Хворост, огонёк - блинчики супер. Вообще дом мечты - лес вокруг сказочный, и когда я из него выхожу и вижу дом на фоне заката и ржаного поля – счастлива. Почему-то всегда вспоминаю «Лунную долину» Джека Лондона»...

Электричество подключили только через неделю, но готовить на костерке больше не пришлось – муж привёз плиту и баллоны с газом. К хорошему быстро привыкаешь, и ведь забыла, как радовалась новой кухне, на которой из мебели был старенький буфет, стол и две табуретки. Со стен только сняли плитку, печь – большая русская печь – тогда была заштукатурена и ещё не облицована…

Софья смотрела на фото и думала: когда же она перестала радоваться? Ведь поначалу каждая новая кастрюлька была событием? Она перевернула страницу: «Не сплю. В соседней комнате капает вода в ведро: кап-кап-кап. В дождь протекает крыша. Муж шепчет на ухо:

- О чём думаешь?

- Стихи вспоминаю.

- Какие?

- Под старыми телегами рабочие лежат, через четыре года здесь будет город-сад, - продекламировала с выражением.

- Сонечка, ну, во-первых, успокойся, и сад будет, и всё остальное будет, а во-вторых: Бог даёт - надо брать.

- Ага… Как в том анекдоте: вот вам таблетка от жадности…дайте две...

- Соня, а тебя назад не тянет?

- Вов, ты что? В Сибирь? Б-ррр! Мне в Беларуси нравится!

Он уснул, а я долго не спала в тот день, лежала с открытыми глазами и думала. Вспоминала, как жили в Сибири, сравнивала со своей жизнью здесь. Комнатка в общежитии, утром на работу. Темно и холодно. В коридоре стоят соседи, молча, не шевелясь. Софья попыталась пройти мимо и застыла: на лестничной площадке, прямо на холодном бетоном полу, сидит девушка лет семнадцати, лицо счастливое-счастливое, гладит лицо паренька, иногда наклоняется и целует его. Кто-то из соседей говорит, что парень уже часа два как умер, что уже остывает. А девушка не понимает этого, она улыбается, ей хорошо, она счастлива. До следующей ломки счастлива, до следующей дозы наркотика.

Софья вспомнила, как ей тогда было жутко от такого вот «счастья», как она, плача, рассказывала про утренний случай мужу, а тот её успокаивал. Шприцы на лестницах в Таре были делом привычным, так же, как заваленный пузырьками из-под настойки боярышника двор, так же, как бомжи на скамейках в парках, а ночью в подъездах, так же, как алкоголики, валяющиеся возле гаражей. Сибирский депрессивный рабочий район, комбинат, дававший жизнь посёлку обанкротился и «умер», а люди… Люди либо уезжали, либо «умирали» вместе с посёлком.

Первое, что поразило меня в Беларуси – это дети. То, что они ходят одни, без родителей. Девочки и мальчики с портфелями, по возрасту класс первый-второй, возвращаются из школы без сопровождения взрослых, дети во дворах гуляют одни – это поражало. В Октябрьске увидеть ребёнка одного практически невозможно, даже на детской площадке дедушек-бабушек, мам и пап порой больше, чем ребятишек. И это было тогда естественно. Ещё поражали лица людей. В Сибири люди всегда напряжены, сосредоточены на проблемах, чаще злы. Здесь же спокойные, открытые лица, люди улыбаются.

Вообще Беларусь – это сказка. Удивительная волшебная сказка! Около двенадцати дня, хоть часы проверяй, прилетает аист, начинает с нашего огорода, потом идёт на луг. Вечером танцуют журавли на лугу. Вообще как будет дальше - не знаю. Пока борьба за огонь…Окна, слава Богу, заменили все - их четырнадцать. Крыша течёт в двух местах. Но всё равно, даже если бы сама дом выбирала - лучше бы не выбрала! Как же мне здесь хорошо!»…

Странно, а почему сейчас-то плохо? Она искала ответ и не находила его. Когда же ей стало здесь плохо? В какой момент? Ведь отъезд детей не причина ссор и плохого настроения, постоянного плохого настроения. Наверное, копилось давно. Может, действительно, монотонность, хозяйство, ощущение беличьего колеса и чувство, что так будет всегда – всю жизнь?..

Следующая запись вызвала улыбку, Володя тогда перепугался невероятно, ругался так, будто она полноги себе оттяпала. А на следующий день вычистил весь двор и огород, собрал все осколки стекла, доски с гвоздями, мусор: «День четвёртый: укуси меня пчела! Зачем понесло меня в сарай - до сих пор не знаю. Но по результату - гвоздь мне в пятку! Неделю прыгала на одной ножке, к счастью, обошлось без гангрены и прочих гадостей. Прививки от столбняка мне сделали ещё в Минске. Вообще в Минске постоянно удивлялась. Всё-таки насколько разный менталитет у нас. Первоначально было ощущение, что мы всё ещё в России – такие же люди, такой же язык, но постепенно начала замечать разницу. Например, праздник, динамик в автобусе: "Поздравляем вас с Новым годом и желаем, чтобы работа приносила вам не только моральное, но и материальное удовлетворение", - исключительно по-белорусски и совсем не шутка. Угнаться в работе за белорусами нереально. Они гордятся тем, что делают всё идеально, и хорошо сделанная работа действительно приносит моральное удовлетворение. Ещё автобус: "Девушка, передайте водителю на талончик". "Автобус уже тронулся, на следующей остановке окошко откроет - передам. А вы пока пробейте мой". "А вот на следующей остановке вы мне купите талон, а я ваш пробью. А пока подождём". Ещё здесь выключают за собой свет – на предприятии, в офисе, здесь берегут каждую копейку. И это не скопидомство, это - чувство меры. То самое, что воспитывалось веками. Как-то иду, на краю скамьи лежит серёжка – серебряная с бирюзовым камешком – кто-то потерял. Дня через три оказалась на той же улице – серёжка лежит, дожидается хозяйку. И это тоже по-белорусски, чужого не надо, своё не отдадим. Иногда мне становится страшно, и я спрашиваю мужа:

- Вов, а что если здесь будет, как в России? Вот возьмут и продадут всё? В частные руки? И будет рынок везде? И не будет работы, а заводы, как у нас дома, помнишь, под торговые центры или на металлолом?

Он успокаивает меня, хотя, подозреваю, что в душе разделяет мои страхи. Говорит:

- В Беларуси никогда не будет рынка. Белорусы любят деньги, но как-то платонически. Тут не будет никаких переворотов в самом принципе - в силу менталитета. Пойми, тут ходят по снарядам второй мировой и никогда ничего не забывают... – это говорит мой мудрый муж, а я вспоминаю, что нет забора, и что рядом в лесу старые партизанские землянки»…

Софья смахнула слезу: как получилось, что они с Володей перестали разговаривать? Вот так, как раньше, по душам? Она этого не заметила. Так же, как не заметила момента, после которого муж перестал быть для неё мудрым, и стал скучным.

Последняя страница: на фото детская комната, весёлые обои, белые занавески и на полу коврик, пушистый, мягкий. В углу манеж, рядом на стене куча замков, щеколд, застёжек, молний – Вова сделал для ребятишек. Это и любимое занятие, и другие шкафы их не интересовали, и для мелкой моторики хорошо. На фотографии в окне видны три сосны, меж стволов уже установлена платформа для домика на дереве.

«Сейчас дом потихоньку обживается, уже стал тёплым и приветливым, светлым и добрым. А с ремонтом справимся. Работы ещё много, но уже чувствую себя дома – действительно дома, и хочется, чтобы так оно и было.

Вообще в Беларуси часто можно услышать: «Корона не свалится, если спину согнёшь», (вообще-то я нос и не задираю), но один мой родственник, который раньше долго жил в Беларуси, сказал мне перед отъездом из Сибири: «Белорусы любят несгибаемых. Они сами такие. У вас всё получится!». Я надеюсь на это. Супруга на время уборочной перевели взвешивать машины с зерном, уходит утром и возвращается с работы ночью. Я без него учусь. Гвозди забивать, например. Вова ругается на меня. Но ведь он один не справится, мы же вместе! И пусть пока – по пальцам, но терпение и труд, и всё получится!»…

- Вот ты где! – Володя подошёл к жене, присел рядом на подлокотник кресла. – Дневник? Я его часто перечитываю.

- Да? – удивилась она. – А я про него совсем забыла. Ты быстро вернулся. Не поехал в Гродно?

- Не маленькие, сами доберутся. Я вот что думаю, может, действительно махнём куда-нибудь в отпуск? Ну его, этот ремонт?

- Не знаю, мне тут Аня по секрету шепнула, что у Вениамина с Алесей роман. Похоже, что серьёзно. Так что давай, ремонтируй домик на дереве, перекрывай крышу, и там в детской надо будет ремонт сделать, они же к осени уже сюда приедут. А море… - она рассмеялась, - Володь, будет и на нашей улице море… Потом. Когда-нибудь. Володя… а ты помнишь, когда я последний раз говорила тебе, что люблю?

- Давно. Очень давно. А ты ещё меня любишь? Старого и седого?

Софья прижалась к мужу, улыбнулась:

- Люблю.

- Кстати, ты нашла мою карту? Агропромовскую?

- Зачем?

- Так домик на дереве же… гвоздей надо купить. И саморезы кончаются…

***

Анюта вернулась в купе, когда мать закончила рассказ. Она сняла розовый парик, сдёрнула с ушей большие фиолетовые клипсы, тряхнула густыми, коротко стриженными русыми волосами и улыбнулась:

- А всё-таки хорошо вернуться домой! Я даже не думала, что так буду скучать. Знаешь, мам, вы с отцом были правы, у нас отличная страна! Я, после того, как пожила в России, совсем по-другому смотрю на нашу белорусскую жизнь. В России ты вообще никому не нужен, жив ты или нет, никому нет дела. Не везде, но всё же… Люди какие-то злые, равнодушные, порой кажется, что они не разговаривают, а ругаются. Первое время вообще не могла, в магазин зайду, продавщица резко скажет – я в слёзы и на улицу. Потом попривыкла немного и к резкости, и к быстрой речи.

- Потише, женщина заснула, - Софья кивнула на храпящую Людмилу Сергеевну. Та спала сидя, прислонившись щекой к стенке вагона. – Ей тоже до Минска, выходить скоро, пусть отдохнёт человек. А что до равнодушия… Ты просто представь, что ты выучилась в Российском вузе – и всё. Что дальше? Работу тебе никто не гарантирует, жить негде, снять квартиру не на что, и предоставлять жильё в обязательном порядке, как у нас в Беларуси, тебе никто не будет.

- Это точно, - поддержал Пётр Григорьевич. – Капитализм тем и страшен, что человек человеку волк. Я до сих пор конец девяностых не могу забыть. Сейчас в России, конечно, многое поменялось, лучше жить стали, но всё-таки такого, как у нас нет. И не будет. Другой социальный строй.

По коридору прошла проводница, сообщая, что началась санитарная зона, что поезд подъезжает к Минску. Мать с дочерью попрощались и, подхватив сумки, покинули купе. Людмила достала венок, повесила на плечо сумку и вышла, забыв попрощаться. Больше попутчиков до Баранович не было. Мерно стучали колёса, звенели ложечки в стаканах, в соседнем купе кто-то громко рассказывал анекдоты.

«Наша жизнь – она похожа на этот поезд, - думал Пётр Григорьевич, - так же едем от станции к станции, от города к городу, от года к году, и когда-то будет конечный пункт. Люди заходят, проводят с тобой какое-то время и выходят, и когда-нибудь выйдешь ты».

Он смотрел в окно – поля, лес, озеро с лебедями, над всем этим синее небо, белые облака. Пронеслась стайка косуль, мерно вышагивали аисты, паслись флегматичные коровы.

Обычная Беларусь…

Удивительная Беларусь!