Синдром попутчика

Глава 6

В Екатеринбурге в вагон зашли дочери Лии Викторовны, шумные, оживлённые, подхватили мать под локти и, не переставая щебетать, покинули купе. Пётр Григорьевич долго не мог уснуть, но постепенно мерный стук колёс и покачивание вагона убаюкали. Спал крепко, не слышал, как ночью в Кунгуре покинул купе белорусский турист Серёга, проспал и Пермь, где сошёл с поезда изучающий Библию Владимир. Проснулся от резкого толчка, что-то тяжёлое упало на ноги. Он открыл глаза, сел.

- Прости, отец! – новый пассажир схватил чёрную спортивную сумку и положил на багажную полку, даже не привстав на носки. - Я в купе тут как слон в посудной лавке, не повернуться. Олег, – парень протянул руку.

- Пётр Григорьевич, - представился в ответ пассажир, пожимая сильную, мозолистую ладонь нового попутчика.

Такого здоровяка, как этот парень, Пётр Григорьевич видел только однажды, когда таксовал в середине девяностых. Молодая пара ехала в Горный Алтай, до Онгудая. Дорога дальняя, от Барнаула часов восемь ехать, но и заплатили хорошо. Только подошли к машине, он присвистнул, засомневавшись, поместится ли пассажир в салоне. В парне было около двух метров роста и комплекцией Бог не обидел, такой же широкий в плечах, как Олег, только этот спортивный, тот же был полноват, уже наметился животик, обещающий со временем стать внушительным. А девушка росточком едва до метр шестьдесят дотягивала, или не дотягивала, но очень уж она махонькой казалась на фоне румяного, русоволосого спутника. Из разговоров Пётр понял, что девушку зовут Катя, и она очень волнуется. Едет представлять родне будущего мужа, Игоря. Родня у неё, как она не без гордости поделилась, серьёзная, девушка из зайсанского рода теленгитов, у алтайцев это примерно то же самое, как у русских княжеский род. А она единственная дочь главы рода. Девяностые годы, предрассудков уже не было, однако выйти замуж за русского для девушки из родовитой теленгитской семьи – шаг очень серьёзный. Но вспомнилась та пара Петру Григорьевичу совсем по другому поводу. В Онгудае встретили, жениха и невесту увели в дом, таксиста тоже не отпустили, как Пётр Григорьевич не отнекивался, накормили перед дорогой и с собой две торбы гостинцев нагрузили. Когда он складывал подарки в багажник, к провожающим его алтайским родственникам Кати подбежал ещё один, такой же низкорослый, как, впрочем, многие алтайцы.

- Говорят Катька жениха привезла, - не отдышавшись, выпалил алтаец, - говорят шкаф?!

- Нет, не шкаф, - ответил один из провожающих, - шифоньер… - немного помолчав, добавил, - …трёхстворчатый… и с антресолью!

Второй раз эту пару Пётр Григорьевич видел спустя года два, в городе. Катя выпорхнула из зелёненькой Оки, следом выгрузился ещё больше располневший супруг, машина потом долго колыхалась. Пётр Григорьевич тогда стоял, недоумевая: как он вообще там поместился? Не поленился, подошёл ближе, посмотрел сквозь стекло и рассмеялся: задние сиденья убраны, а сиденье водителя отодвинуто к стенке машины.

Новый попутчик в купе смотрелся примерно так же, как тот шкаф с антресолью в малолитражке. На вид Олегу лет тридцать пять, может сорок, крепкий, видно, что тренированный, сильные, накачанные ноги, широкие плечи. И мозоли у него на ладонях явно не от лопаты, скорее, от штанги и турника. Посмотрев на открытую дверь купе, Пётр Тимофеевич хмыкнул – не иначе, как боком протискивался. Голова бритая, но видно, что волос тёмный, глаза острые, как буравчики, светло-карие, почти жёлтые, глубоко посажены под нависающими бровями. Надбровные дуги выражены так сильно, что лоб будто складка пересекает. На правой щеке и на лбу шрамы, с левой скулы на шею сползает след от серьёзного ожога. Видно, что парень тёртый, сто раз подумаешь, прежде чем такому перейти дорогу. Парень бережно положил на багажную полку гитару в потёртом чехле и повернулся к попутчику:

- Я в Балезино сел, там народу мало было. Зашёл в купе, ты, отец, спишь, верхние места не заняты. Посмотрел на билет, вот засада, нижнее! – Олег поднял со своего места пакет, водрузил его на стол, достал курицу в фольге, пирожки, выложил апельсины. - Не здорово, но ладно, подожду пока здесь. Придут на верхние места люди, поменяюсь. Давай, Григорьич, присоединяйся.

Пётр Григорьевич меж тем уже оделся, застелил постель шерстяным одеялом, между делом посетовав, что не успел перед остановкой сходить умыться.

- Ничего, батя, сейчас Киров, стоянка пятнадцать минут, десять уже прошло. Там ещё минут пятнадцать на санитарную зону накинь – как раз позавтракаем. – Рядом с апельсинами появились две бутылки минеральной воды, пакет сока, копчёная колбаса, булка хлеба, варёные яйца и несколько плотно упакованных контейнеров. Олег скомкал пакет, бросил его на подушку и выдохнул:

- Вроде всё.

- У тебя здесь на роту солдат хватит, - хохотнул Пётр Григорьевич. – Ты сдвинь немного, я тоже чего достану.

- Не, бать, не надо, у меня в сумке ещё два раза по столько. Я втихаря не успел на вокзал сбежать, тётки налетели. Их у меня пять штук, не отобьёшься, такая орава, - Олег рассмеялся, на щеках вспыхнули ямочки. – Тут до Москвы рукой подать, а еды в дорогу собрали, будто я на Крайний Север еду. Попортится. Так что, батя, давай без твоих гостинцев, мои бы съесть. Сейчас чайку замутим и – погнали хавать.

Пётр Григорьевич, отметив жаргонные словечки, то и дело проскальзывающие в речи нового пассажира, хмыкнул, в конце девяностых такие крепкие парни ходили в малиновых пиджаках и на официальной работе точно не значились.

Однако завтрак пришлось отложить. Дверь отодвинулась, в купе, волоча тяжёлый чемодан, спиной вперёд, ввалился новый пассажир. На плечах у него висело по сумке, которыми он зацепился сначала за дверь, потом за полку. Рухнул рядом с Олегом и, тяжело дыща, утёр лицо рукавом. Следом процокала каблуками остроносая дамочка с обесцвеченными волосами, безвкусными золотыми украшениями и обилием косметики на лице. Возможно, она была миловидной, но гримаса брезгливого недовольства искажала черты, в глазах светилось чувство собственной значимости и презрение ко всему миру.

- Вася, что ты как размазня, две сумки и чемодан в вагон занести не можешь! Итак из-за тебя чуть на поезд не опоздали! Чего ты расселся? – это она уже Олегу. – Не видишь, человек в возрасте, не может с тяжёлымми вещами справиться. Быстро подскочил и помог. И место мне освободи. Я на нижней полке буду. Что это на столе за бардак? Дед, - это уже Петру Григорьевичу, - быстро убери стол, мы позавтракать хотим.

Пётр Григорьевич открыл было рот, собираясь ответить, но не успел, крепкий парень Олег опередил его:

- Слышь, мужик, твоя лошадь? - сказал он, обращаясь к спутнику скандальной особы. Сказал спокойно, но таким тоном, что у несчастного отлила кровь от лица. Видно было, что жену он боится, но Олег пугал его куда больше.

- Мооя-а… - проблеял в ответ.

- Ну так держи её в узде.

- Дорогая, пойдём к проводнику, поменяемся с кем-нибудь местами, - он сгрёб в охапку растерявшуюся супругу, которая, видимо, впервые в жизни получила отпор, подхватил все сумки и чемодан – откуда силы взялись - и пулей вылетел из купе. Тут же вернулся, заглянул и, прошептав: “Извините”, аккуратно закрыл за собой дверь.

- Однако, - только и смог вымолвить Пётр Григорьевич. – Жёстко ты с ними.

- А чего рассусоливать? Таких баб на место сразу ставить надо. Ладно, батя, давай, наконец, поедим, что-то голодный, как зверь.

- Ты всех женщин так ненавидишь? – поинтересовался Пётр Григорьевич. – Или только эта взбесила?

- Да почему ненавижу, ненависти нет. Но и особого доверия к ним не испытываю. Потому и не женат до сих пор. Вот найду свою единственную, ту, с которой как в сказке, ну там жили не тужили, детей рожали и и всё такое – тогда женюсь. А такое вот существо, как эта, мне всегда к ногтю прижать хочется и раздавить. Была у меня одна такая…

- Расскажешь? – полюбопытствовал Пётр Григорьевич. – Или больная тема?

- Да ничего особенного, самая обыденная. Таких как я через одного бери – не ошибёшься. А Леночка… Леночка была самым светлым пятном в моей жизни. Да и самым тёмным тоже… Ты же, Григорьич, девяностые помнишь? Тогда надо было с чего-то начинать. В девяностых вообще все крутились, кто как мог. Весь бывший Союз, разделённый на множество государств, метался в поисках какого-то особенного счастья, и словно бы был секрет, или магический ключ, который открывал дверь в это самое счастье. Состояться в жизни любым путём, зубами выгрызть из гранита горных пород статую птицы удачи! Я тоже зубами выгрызал, молодой был, зелёный…

Моя Маруська

Для одних справедливо высказывание: «Жизнь - наука, она учит опытом». Для других: «Рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше». Олег Клочков, отправляясь в Сургут, чтобы немного подзаработать на свадьбу, не знал, что проверит оба правила на собственной шкуре. Ещё до того, как закрутился водоворот событий, всё можно было изменить. Он теперь прекрасно это понимал: достаточно было проявить волю, никого не слушать, и прежде всего – женщин. И ведь сколько случаев в жизни, совершенно обыденных, когда на ровном месте человек придумывал себе проблемы только потому, что слушал других. Вот так же и он. Женись, живи, расти детей. Но тут начинается обычная история: сначала разговоры о деньгах, будто немного вскользь, как бы невзначай, потом – целый гимн играет. Теща. Можно подумать, что сама всю жизнь прожила богато, не перебивалась с копейки на копейку. Но тёщина идеология понятна: она не могла простить того, что Олег ничем не лучше неё, и при этом как-то забывалось, что сама она ничего в жизни не добилась.

Оно, может быть, и вообще бы ничего не состоялось, но Гена Фисенко, парень худой, длинный и резкий, как телекомментатор, всегда появлялся на горизонте в самые неподходящие моменты.

И вот теперь, через три года после тех событий, Олег идёт по знакомой дороге, но будто пробирается по какому-то непонятному, глухому месту, среди лесов, лугов и пения птиц, и совсем другой год, и сердце, полное страха. Можно сказать себе, что спал, и всё это сон, а сейчас, стоит только проснуться и открыть глаза, как увидишь другую реальность.

Надо просто пройти три километра по лесной дороге до кладбища, постоять на могиле брата, отца с матерью проведать. Там же. Помянуть. Потом домой. Выяснить, на месте ли дом? Или, может быть, уже снесли? Хотя, может и не снесли, может, в него кто-то вселился. Всё-таки три года большой срок. Но – сначала Макар. Попросить прощения. Пусть на могиле, но он услышит. Брат ведь…

Лена. Её уже видел, случайно. Не сразу узнал в толстой, визгливой женщине, с крашенными волосами, ярким макияжем, массивными перстнями на толстых пальцах ту нежную и неземную Леночку. Глядя на хозяйку магазинчика, по-хамски отчитывающую продавщицу вдвое старше, засомневался: а была ли та, хрупкая и изящная, ранимая и нежная? Да. Наверное, память не врет. Наверное, была. Все эти годы ему хотелось знать, помнит ли она его? Сегодня, случайно встретившись, понял: она себя-то не помнит. Себя – ту, влюблённую, верную, честную… С этой Леной он даже не стал бы разговаривать.

Не забыла. Узнала сразу, едва бросила на него взгляд из-под заплывших век.

- Ты?!.. – с ненавистью, от которой Олегу стало физически плохо, прошипела она. – Ты ещё совесть поимел ко мне прийти?!

Олег, выйдя из магазина, бросил взгляд на табличку у двери: «Вас обслуживает ИП Фисенко Елена Витальевна». Всё правильно. Как говорила несостоявшаяся тёща, синица в руках ближе к телу, тем более, что «синица» эта стала курицей, несущей золотые яйца.

Тогда он не хотел ехать. Гена появился, как обычно, из ниоткуда, постучал в дверь, ворвался, как к себе домой, тут же бухнул на плиту чайник, захлопал дверцами навесных шкафчиков и, будто не пропадал из его жизни на четыре месяца, спросил:

- А где кофе? Братан, что как неживой? Друг приехал, а ты столбом стоишь? Угощать чем будешь? Слушай, тут такая тема, в Сургуте работа есть. Зарплата такая, что сразу «Бэху» купить сможешь. Или «Ауди». С одной зарплаты, прикинь. А таких шесть! Контракт на шесть месяцев.

- На нефтевышки? – поинтересовался Олег.

- Ага. На них. Реальный заработок. Поедешь со мной?

Геннадий знал, что Олег не откажется от работы. Лена говорила, что деньги не главное. Что свадьба не так важна для неё, и можно просто расписаться. Другое дело – теща. Лена бы согласилась и на рай в шалаше, но Ольга Максимовна подошла к вопросу о свадьбе принципиально:

- Каждая девочка раз в жизни должна почувствовать себя принцессой. Для этого нужна и свадьба, и белое платье, и всё остальное. Олежек, ты-то должен понимать, что самые красивые девушки не бывают «за так»? И свадьбу надо закатить такую, чтобы все завидовали?!

- В чем-то она права, - говорил Олег, обсуждая с Леной предстоящую поездку. - Я и сам такой человек. Меня не сдвинешь, буду довольствоваться тем, что есть. Могу даже и на воде с хлебом сидеть. Образно, конечно. Нет, охота и машину дорогую, и аппаратуру. Аппаратура даже первостепеннее. Но я не страдаю.

Он смотрел на Лену и думал, что тёща права, и действительно самые красивые девушки, они не бывают за так. Любовь, ей конечно, не прикажешь, но если смотреть правде в глаза, то он самый обычный, а Лена… Да, ей нужна свадьба… И пусть все кусают локти!

И кусали, конечно. Олег часто замечал, с каким восхищением смотрели мужчины на его невесту, и с какой завистью на него. Что душой кривить, ему это нравилось. Тот же Гена Фисенко часто поговаривал:

- Не боишься, что Ленку отобьют? Эх, не был бы ты моим другом, я бы…

И смеялся. В шутку, что ли. Брат кривился, слушая это. Макару Фисенко никогда не нравился, он часто говорил, что волк в лесу человеку больше товарищ, чем Гена Олегу друг. Олег, конечно, не глуп, сам понимал, что Гена появлялся лишь тогда, когда ему что-то надо. То сигнализацию в машине посмотреть. То какому-то юному родственнику реферат помочь сделать. Но в походы ходили два-три раза в год, с палаткой, с удочками или ружьями. Парень он компанейский, Олегу с ним легко. Можно молчать и слушать. И думать о своём. При всей его шумной общительности, Гена никогда не обращал внимания, что разговор больше похож на монолог. Казалось, что говорит он для собственного удовольствия, и собеседник ему не нужен, ему нужен слушатель. Молчаливый, спокойный. Олег как раз таким и был. Может, поэтому и сдружились когда-то давно.

- Хочу, брат, знаешь, один раз крутануться, чтобы потом уже всю жизнь отдыхать, - говорил он. - А ты? Ты хочешь так?

Хочет ли? Наверное, хочет. В то время многие говорили: надо брать, пока лежит. Вот дядя Олега, Алексей Иванович, тот вообще был большой практик экспроприации плохо лежащего. Работал он на автобазе, начальником, и всю эту базу чуть ли ни сам вывез. Зато дача у него - сад райский. Да и дом ничего себе. Любой бы позавидовал.

- Вы, ребята, должны понять, - говорил он, - вы – ребята молодые. Сейчас еще что-то может перепасть, но кусок сам в рот не попадет. Ну, если ты мажор, то может быть, и думать не надо, там родители всё сделали. Но мы-то люди простые, нам никто ничего не сделает. Вот вы поймите, сейчас не возьмете, никогда не возьмете. Еще два-три года, и всё, все краники закроют уже. И ничего не будет.

Эти слова проносились в голове Олега довольно часто. Он даже как-то сравнивал себя с Алексеем Ивановичем. Даже как-то пытался узнать, кем тот был в двадцать пять лет: ничего интересного, работал водителем на родной автобазе и учился заочно.

Хотя Олег и не ставил никаких реальных сроков, однако, дата отъезда оказалась более, чем неожиданной. Еще вчера они играли в мечты. И Олег беспрестанно обещал, и Лене казалось, что уже одними этими мечтами можно быть сытой. Конечно, ей было необходимо их воплощение. Но что нужно современной девушке? Безоблачная любовь? Есть. Богатство? Будет, а пока с этим надо потерпеть – совсем немного, ещё капельку. Олег и сам верил, что еще капельку. И в голове рисовались картины прекрасного будущего, например, едут на седьмой «Бэхе», и постоянно встречаются старые знакомые. Все те, кто сомневался. Кто был лучше – хотя и не по заслугам, а просто так. И вот его час!..

Уже ближе к семи вечера, закончив сборы, взял у дяди вазовскую «восьмерку» и поехал к Лене - попрощаться. Дома на окраине Ижевска стояли, словно вставная челюсть у старика, несколько штук по уплотненной застройке, и в одном из них жила Лена. Типовая двушка для маленькой семьи. Она, младшая сестра Маруська, мама, а также мамина собака, японский хин - маленький и злобный.

Домой не заходил. Звонил с таксофона. Был один такой аппарат, не требовавший денег, стоило лишь правильно ударить по нему. Трубку взяла Маруська. Ленину сестрёнку он всерьёз не воспринимал. Мелкая для своих пятнадцати лет, ушастая и нескладная, она смотрела на него большими, карими глазами, и Олегу иногда было не по себе от её по-собачьи преданного взгляда. Лена смеялась:

- Мелкая за тебя замуж собралась. Ой, отобьёт – вот плакать-то буду!

- Глупости говоришь. Она в каком классе? В шестом?

- В восьмом уже. Представь, вчера заявила, что я тебя недостойна, и что у нас ничего не получится. Мать на неё ругаться начала, а та в слёзы, мол, ты станешь старая, он тебя бросит, а я, мол, всё равно дождусь.

- У малолеток такое бывает. Они вообще в актёров по телеку влюбляются.

- Лучше бы в актёра влюбилась, - вздохнула Лена.

- Не переживай. Перерастёт, - Олег подождал, пока Лена пристегнёт ремень безопасности и нажал на газ. – Лен, ну всё, завтра едем. Провожать не надо. Мы с Генкой сразу на Тюмень рванём. Макар до вокзала подбросит.

- Олежа, а может ну его, этот Сургут? Ну как я тут полгода без тебя? Да и как-то ненадёжно всё. Здесь ты рядом всё-таки.

Олег ничего не скрывал от невесты, делился планами, но она постоянно в чем-то сомневалась. Конечно, поездка выглядела настоящей авантюрой, и при большом желании, весь этот план можно было сломать, стоило Лене проявить настойчивость. Но она не проявила, не настояла на своём.

- Олег, ты меня любишь?

- Ну.

- Ну что?

- Сама знаешь.

- Нет, скажи. Скажи. Вот я тебя люблю. А ты? Тебе что, сложно сказать?

Нет, сказать было не сложно. Но всякий раз три заветных слова «я тебя люблю» давались Олегу с большим трудом. Хотя так у мужчин часто бывает. Женщинам легче. Я тебя люблю - и все тут. И все стрелы Амура летят в сердце.

- Поедем вместе? – неожиданно даже для самого себя, предложил Олег.

- В Сургуууут?! В тундру?!! Там же полярная ночь полгода! – Глаза её округлились, но Лена отвела взгляд, помолчала, потом тихо сказала:

- С тобой – куда угодно. Хоть на крайний Север. Но ты же знаешь, мама болеет, а за Марусей глаз да глаз нужен, всё-таки переходный возраст. Давай, ты устроишься там, потом посмотрим?

Он протянул правую руку, и ладони их сплелись. Переключал передачу большим пальцем, не отпуская её руки.

После они долго сидели в кафе. Все было красиво, играл шансон, отдельные экземпляры, особо пьяные, пытались выскочить на свободное место и потанцевать, но они постоянно за что-то цеплялись. То стул упадет, то чуть ли не стол.

- Подерутся, - сказала Лена.

- Да ну их, - отмахнулся Олег, - знаешь, всё думаю, думаю о поездке. Даже не знаю. А вчера плохо спал. Мысли так и крутятся.

- А ты не думай. Денег много заработаешь.

- Приеду, поженимся.

- Ммм... Ты ж там будешь долго?

- Не очень. Нет, врать не буду, Лен, правда. Но я потерплю. Ты же потерпишь?

- Да.

Шансон сменился чем-то более современным. Прибыл милицейский патруль, однако, парней, что перевернули стол и стулья, уже и след простыл. Конечно, тут и не такое могло случиться. Да что говорить, годы были веселые. Олег немного завидовал тем, кто был при деньгах, но по ресторанам и кафе не особенно шастал, мысль всегда шла по серьезной линии: завести семью, крепко стоять на ногах, держаться подальше от дурного.

А Лена…

Да, здесь были определенные мечты, которые требовали финансовых побед. При своих внешних данных, Лена бы вполне могла попробовать силы в модельной сфере. Но красивая девушка, конечно же, будет впутана в водоворот местных страстей, и здесь уж Олег её не удержит. Без, конечно же, денег. И не в Ижевске же ей на подиуме вышагивать? Столица нужна, как минимум. Для начала. А там, кто знает…

Домой к Олегу Лена не любила ходить, стеснялась брата. Дядькина машина давно стала местом свиданий и любовных игр: «восьмерка» еще непонятно с каких-то годов звалась в народе диваном – за удобные раскладывающиеся сидения. А уж в холодное время суток в помощь любовникам была прекрасная автомобильная печка.

- Как же я тебя люблю, - говорила Лена.

Олег скромнее:

- Я тоже.

Казалось, что всё будет бесконечно: и эта ночь, без звезд, прохладная, с порывами ветра; и бутылка вина, прихваченная с собой; и, может быть, счастье.

- Не выспишься, - говорила она.

- Могу и не спать, - отвечал он.

- Вообще?

- Помнишь, как в тот раз?

- Да, в тот раз было хорошо. Лучше всего.

- Лучше, чем сейчас?

- Нет, сейчас тоже хорошо.

Если бы его спросили – хотел бы он, чтобы время остановили, то тогда бы сказал: нет, не хотел бы. В голове был рассвет, рассвет чего-то нового и большого, и, наверное, Лена бы его тут не удержала. Не то, чтобы хотелось поменяться и быть другим. Но, может быть, стать сильнее, чувствовать себя если и не хозяином жизни, то уж хозяином собственной судьбы точно. Хотя, думается, тогда так бы сказал любой. Время такое было.

Утром Макар ворчал, что оставили в салоне пустую бутылку из-под вина, нашёл Ленины шпильки, расчёску, но Олег не обращал внимания. Макар после смерти родителей взял на себя роль опекуна над младшим и, как он думал, непутёвым братом. Сильно в его жизнь не лез, но часто неодобрительно морщился в ответ на радужные мечты Олега.

- С кем бы другим ехал, я бы спокоен был, но Фисенко тот ещё уж. У него правды, как у змеи ног не найдёшь. Скользкий он.

Гена позвонил уже почти перед выходом из дома, когда они с братом присели на дорожку.

- Слушай, Олежа, тут такое дело, представь, ногу вчера сломал! В гипсу. Ну жалко вообще! Я попозже подъеду. Гипс снимут, и сразу к тебе рвану. Ты уж из-за меня не откладывай. Чего деньги терять, да и свадьба. Ленка-то долго ждать не будет.

Неприятно царапнуло в груди. В тот момент хотел послать всё – и Гену, и нефтевышки. И теперь не понимал, почему не отказался от поездки, ведь чувствовал же?

Сначала он не переживал, что нет писем. Почту на буровую привозили на вертолётах, нерегулярно. Через месяц заволновался. На звонки Лена не отвечала, да и в город, чтобы позвонить, выбраться удалось всего два раза. Первый раз ответила Ольга Максимовна. На вопрос: «С Леной всё в порядке?», ответила лаконично: «Более чем», - и всё, на том разговор закончился. Олег так и не понял, разъединили, или будущая тёща бросила трубку. Второй раз поговорил с Марусей, но тоже не добился ничего внятного.

- Маруська? – спросил он, сомневаясь, с кем говорит.

- Мария, - привычно поправила она.

- Что с Леной? Где она? – он почти кричал.

- Олег, я по-прежнему тебя жду, - прокричала она в ответ.

- Да ты-то мне зачем нужна? Лена где? Позови сестру!

Но Маруська зарыдала в голос, и что бормотала сквозь слёзы, не разобрал бы ни один логопед. Со злостью бросил трубку на аппарат: да что у них там стряслось?!!

Олег уже уволился, получил расчёт. Меньше, чем ожидал: из-за того, что разорвал контракт, лишили премии, а это приличная сумма. Но ему было плевать, он думал только о Лене. Письмо от брата вручили на вертолётной площадке, перед вылетом с буровой. Над головой гремел винт, свистел ветер, далеко внизу мелькали заснеженные поля и леса, а он не видел и не слышал ничего. В висках стучало, сердце будто застыло в холодной ненависти. Нет, Лену он не обвинял. Но Гена… Соврал, что сломал ногу, а сам… Тогда как-то даже мысли не было винить Лену. Она девушка, а Гена всегда умел подкатить, влезть в душу. Тем более, с деньгами. И тёща тоже постаралась. Уж та-то не упустит свою выгоду, и Гена Фисенко, сын большого начальника и внук большого начальника, был куда более желанным зятем, чем «голодранец» Олег.

Макар встретил его на «новой» иномарке.

- Да какая новая, - хмыкнул брат. – Хотели прогресс, а привезли регресс. Щели – рука пролезет. Как привёз, так сразу в автосервис загнал. Гремит всеми частями, - он усмехнулся. – Дураки завидуют, мало таких у нас машин. Круто, если внешне смотреть. Я-то что, я её за двести долларов взял. А ремонту ещё на пару тысяч. Ты чего молчишь? Спросил бы что.

- А что спрашивать. Ты всё написал. Когда у них свадьба была?

- Как ты уехал, через две недели. У Фисенки родственница в ЗАГСе работает, та без очереди их зарегистрировала. Свадьбу отгрохали такую, что народ в осадок выпал. Можно было состав таких вот машин купить, как этот металлолом, и ещё на ремонт бы осталось.

- Я поведу. – Олег сел за руль, не дожидаясь согласия брата.

- Олег, что ты как неживой? Да ты радоваться должен, что это сейчас случилось, а не после десяти лет брака и пары-тройки совместных ребятишек!

Макар пытался пробиться сквозь глухое озлобление, но тщетно: Олег слушал - и не слышал. Перед глазами стояло лицо Лены, счастливое, спокойное, её озорной взгляд, а в ушах звучали слова: «Ты меня любишь? Ну, скажи, скажи!»…

Как всё неожиданно, из-за угла, исподтишка и под дых! Такие, как Гена, убивают подлостью, трусостью, равнодушием. Такие, как он, никогда не смотрят в лицо тому, кто умирает по их вине. Они никогда не берут в руки оружие, предпочитая жестокие, грязные слова, которые рано или поздно доходят до адресата, поражая не хуже пули, оставляя раны не менее острые и глубокие, чем нож. Подлецы всегда пасуют, сталкиваясь с чужой волей, и бьют только в спину.

Если Лену он ещё мог понять, ну молодая, хочется жить красиво, мать опять-таки, наверняка надавила. Кто против материнских слёз устоит? А Ольга Максимовна ничем не брезговала, когда хотела чего-то добиться от дочерей. Но Гена? Теперь-то Олег понимал, что его шуточки по поводу Лены были неслучайны, и что он не собирался никуда ехать. Всё, что ему было нужно, убрать соперника, потому что рядом с Олегом Лена просто не замечала никого, а так – с глаз долой, из сердца вон.

Может, потому что в тот момент думал о нём, узнал Фисенко. Мелькнуло лицо в салоне встречной машины всего на миг, а он узнал.

- Сдурел!!! – крикнул Макар, но Олег зло ответил:

- Генка. Я его морду видел, когда он навстречу вырулил. Сейчас держись крепче, через лесок проскочим, наперерез. У поворота догоним…

Макар едва успел вцепиться в сиденье, а Олег уже гнал меж берёз и ёлок, спокойно, будто машина ехала по шоссе, а не подпрыгивала на кочках. Брат побледнел, даже веснушки, не сходившие до самой зимы, пропали с лица. Он не заметил, когда перестал дышать, просто вдохнул полную грудь и выдохнул только когда вылетели на асфальт. На мгновенье Макару показалось, что всё обойдётся, но ещё миг – удар и темнота. Макар уже не увидел, как новенький мерседес Гены Фисенко вылетел на встречную полосу, не услышал визга тормозов, не узнал, что в аварии пострадали пять машин.

Олега задержали сразу, на месте происшествия. На похоронах он не был. Тётки потом написали, где могила Макара. Они же сообщили, что Гена Фисенко лишился ноги, теперь в коляске, протез ему не подошёл – культи почти нет, раздробило и тазобедренный сустав, и несколько позвонков. Но Лена с ним не стала разводиться, тесть ей купил квартиру и дал денег на бизнес. Ещё написали, что Лена занялась торговлей. Олегу в тюрьме эти подробности были не интересны. Он не считал дни, недели и месяцы проходили незаметно, он будто бы жил, но безучастно ко всему. Монотонность существования стала спасением, и письма с воли только беспокоили, бередили незаживающую рану…

Вынырнув из воспоминаний, Олег неожиданно обнаружил себя перед домом, в котором когда-то жил. Он не дошёл до кладбища, не смог пойти на могилу Макара. Не отдавая себе в этом отчёта, Олег подсознательно старался оттянуть встречу с реальностью. Он только сейчас понял, что такое надежда. Понял, что вопреки здравому смыслу он надеется, что брат жив, что это несчастье случилось с кем-то другим, не с ним. Что ничего этого не было. Не было пяти лет тюрьмы, не было аварии, не было взрослой жизни и Лены – ничего. И сейчас он войдёт в дом, дома мать, отец, Макарка, который учился в первую смену. Старший брат встретит его подзатыльником, а он, заревев, побежит к матери. И она, поглаживая его по голове, словно ребёнка, будет говорить. И слова её будут правильными, снимут боль с души, достанут её из той глубины, в которой она засела, словно заноза. И сразу, как это бывало после маминых слов, станет легко-легко и снова захочется поверить в счастье...

Ключ на старом месте, в выемке над дверным косяком. В доме было непривычно пусто и тихо. Прошёл в спальню. Всё по-прежнему. Вот старое семейное фото в самодельной рамке. Вот Макар - в плавках, на берегу реки, этот снимок был сделан во время пикника. Вот маленькие братья, Макар во втором классе, Олег ещё детсадовец. Их рожицы перемазаны мороженым, рядом счастливые мама и папа. Вещи, которыми пользовался брат: его гитара, его книги на полке и даже кровать застелена так же – по-армейски аккуратно, без складок.

Олег застонал. Упал на колени и уткнулся лицом в постель. Что-то творилось в душе. Что-то страшное. И боль, которая мучила его всё это время, была ничем, по сравнению с той болью, что сейчас скрутила его сердце. Он схватил зубами одеяло, но это не помогло заглушить звериный рык, переходящий в рыдания.

Так и уснул - на полу, возле кровати, сжимая в руках мокрый от слёз край одеяла. Возможно, измученный переживаниями, Олег спал бы долго, но поза неудобная, тело одеревенело. Встал, с трудом размял затёкшие ноги. И только когда прошёл в кухню, обратил внимание на то, какая кругом чистота.

Вымытое окно сияло в лучах закатного солнца. Вечный завал на подоконнике пропал. Стол накрыт белоснежной кружевной скатертью, на ней пластиковые подставки для тарелок. Олег нахмурился - у них в доме никогда не водилось подобных вещей. Ещё на столе стоял чайник. Около него вазочка с конфетами. Рядом тарелка, накрытая белоснежной салфеткой. Под салфеткой, кажется, лежала сдоба. Точно, булочки, ещё свежие, будто кто-то специально испёк их перед его приходом.

Его взгляд упал на фикус. Подошёл, потрогал почву - она была влажной. Кто-то вчера полил цветок. Вспомнил, что оформлял доверенность на продажу дома. Тётка написала, что есть покупатель. Недавно, с полгода назад.

- Вернулся?..

В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стояла девушка. Сразу узнал её, такая же ушастая и нелепая, как в детстве. Так же теребит кончик носа, волнуясь, так же сдвигает к переносице съехавшие очки. Разве что подросла, и то ненамного.

- Как видишь, - ответил Олег хриплым голосом. - Маруська?..

- Мария, - привычно одёрнула она. – Я знала, что ты придёшь сюда, вот… прибралась немного… Два дня назад тётю твою видела, сказала, что ждут тебя со дня на день. Ты им позвони, все переживают.

На какой-то миг Олегу захотелось поверить, что эта девочка ждала его, может быть, молилась о нём. Но – всего на миг…

- Сама-то как?

- Нормально. В институт поступила, на заочное, работаю. Скоро замуж выйду.

Он улыбнулся:

- Меня больше не любишь?

- Я тогда маленькая была, - она смутилась. – Переросла. Олег… ты прости Лену?.. Простишь?..

- А Лену я и не винил никогда, - ответил Олег.

Неделя пролетела как один миг. Надо было думать, как жить дальше. Тётушки наперебой предлагали разные варианты. Но Олег решил иначе.

На вокзале спросил, куда ближайший по времени поезд, оказалось, до Москвы. Взял билет, едва успел заскочить в вагон - за минуту до отправления - устроился в плацкарте. Колёса стучали, вагон покачивался в такт.

Олег подумал, что будь жив Макар, он бы сказал, что надо обижаться на себя, и был бы прав. Олег обиделся на жизнь, на людей, но, если уж смотреть правде в глаза, то в любви каждый старается сам для себя. Вот Гена Фисенко и старался – для себя. А Лену действительно никогда не винил, тут он не соврал Марусе. Себя – да, винил. За смерть брата, за свою сломанную жизнь. А Лена… Лена останется в душе той, давней – неземной, нежной, красивой. Как воспоминание о том, что у него была любимая. И снова будет. Другая. Она будет ждать его, верить, что с ним всё в порядке. И всю жизнь доверчиво прижиматься к его груди, в поисках утешения и защиты. А он до конца своих дней будет оберегать её, и не сможет жить без её улыбки. Он будет говорить ей:

- Моя Маруська.

- Мария, - будет сердиться она.

Хотя, может быть, её будут звать по-другому, это не важно. Важно, что она будет спрашивать, надел ли он тёплые носки и что приготовить ему на обед. Будет говорить о тысяче бытовых мелочей. А он будет слушать её внимательно, потому что будет понимать: в этих мелочах и в этой обыденности заключается весь смысл жизни. Всё просто: живи, женись, расти детей. Как все люди…

***

- Порой такая вот, как недавняя скандалистка, прицепится, так заткнуть хочется, вот прям размазал бы, а потом подумаю, что тоже ведь не всегда такой была, когда-то тоже была нежной и неземной, тоже о любви мечтала. Это потом её так жизнь исковеркала. Вспомню Леночку - и остыну. Да и сидеть из-за таких не хочется, не стоят они того.

- А потом что было?

- Да ничего особенного, сначала на стройке в Москве работал, потом, как заваруха на Кавказе началась, пошёл контрактником. Долго не подписывали, но то ли людей не хватало, то ли учли службу в армии, всё-таки два года в десантуре. Да и статья у меня не уголовная. Короче, с тех пор на войне и женат. Ты иди умойся, да остальные дела сделай, а то за разговорами время быстро летит, сейчас кажется, Котельнич скоро, опять туалет закроют.