Синдром попутчика

Глава 3

Пётр Григорьевич помолчал, потом посмотрел на вихрастого парня и предложил:

– Серёжа, ты бы поел, скоро Омск, минут пятнадцать стоянка будет. Выйти можно, ноги размять.

- Я ноги на Алтае хорошо размял, - рассмеялся молодой человек, - в горах. До сих пор гудят. До Кунгура отдыхаю, а там второй заход. Хочу ещё Кунгурскую ледяную пещеру посмотреть. Да и сам Кунгур город очень интересный, старый.

Парень встал, дотянулся до рюкзака, похлопал ладонью по тугому боку.

- Понятно, туризм дело хорошее! – хмыкнул Пётр Григорьевич.

- Григорьич, я прямо жду от тебя продолжение: «богоугодное». – Сергей рассмеялся.

- Хорошее дело, но, замечу, затратное, - сказал учёный, - я вот в интернете всё время читаю, что белорусы бедно живут. Недавно ролик смотрел, старики милостыню просят. Кажется, в Минске дело было. Слышал об этом?

Сергей рассмеялся, звонко, заливисто.

- Не только слышал, но и живу там. И старика этого я знаю. Мой сосед. Там такая история забавная приключилась, слушайте!

Клад

День летний, жаркий. В воскресенье у фонтана с утра людно, визжат ребятишки, бегают, ловят руками брызги. Родители сидят на скамеечках под ивами, мамы часто с мороженым, папы с газетой или телефоном. Бабушки, отрывая взгляд от вязания, строго смотрят, чтобы чадо не упало в воду или не влезло на дерево. Но это в выходной.

Сегодня понедельник, тихо и пусто, до вечера точно не будет отдыхающих. Люди спешат по делам, на работу или с работы мимо фонтана, по выложенной каменной плиткой дорожке, вдоль металлического забора, ограждающего клумбу. Забор невысокий, метр двадцать или чуть ниже, сделан только для того, чтобы дети не выбегали на проезжую часть.

Кособоко прислонившись к заборчику, на жаре стоит дед. Тросточка повешена на сгиб локтя, рука протянута за милостыней. И подают. Старый, немощный, но на попрошайку не похож – опрятный, одежда чистая, глаженая. Когда ему подавали, он слегка склонял голову и, тяжело вздыхая, говорил: «Благодарствую, добрый человек», и клал мелочь, а чаще купюры, в карман лет сто назад вышедшего из моды пиджака.

Об этом старике писали в интернете, даже был ролик. Я тоже читал о нём в Фэйсбуке и в Одноклассниках. На видео дед не мог вспомнить, где он живёт, как его зовут, и кто он такой. Под видео шквалом комментарии, мол, до чего довели страну – пенсионеры побираются! Потом кто-то написал, что дедушку якобы устроили в дом престарелых. Я не следил за судьбой старика специально, просто, когда видео с ним в главной роли попалось мне на глаза второй раз, взял сотовый и позвонил его сыну. Старик жил со мной на одной площадке, и я точно знал, что он не бедствует.

Деду семьдесят восемь лет, зовут его Евгением Фёдоровичем, сына он назвал Фёдором, был ещё внук, согласно традиции, названный в честь деда Евгением. Пенсия у старика хорошая, сын тоже ежемесячно перечислял деньги отцу – помогал. И номер его телефона появился у меня в контактах не случайно: Фёдор Евгеньевич ещё три года назад зашёл ко мне с просьбой, если что-то с отцом случится, сразу звонить. Но сам к отцу в гости не приходил, праздники тоже старик встречал в одиночестве. Я знал, что уже много лет они в ссоре, была какая-то тёмная история, но в подробности не вдавался: «здравствуйте» и «до свидания» - пожалуй, все слова, которыми получалось перекинуться с нелюдимым соседом. Хотя после того, как сын всё-таки приехал и лично забрал отца с его «поста» у фонтана, я осмелился спросить, почему старик стал побираться? Федор Евгеньевич сердито ответил: «А чтобы мне жизнь раем не казалась!»

Через пару дней после этой истории к соседу приехал внук, Женя, парень лет двадцати. Я привычно здоровался, но ближе познакомились через неделю - застал его за разгрузкой фургона со стройматериалами. Наблюдая, как он пыхтит, пытаясь в одиночку втащить рулон линолеума на пятый этаж, предложил помощь. Евгений, не в пример деду, оказался парнем контактным, разговорчивым:

- Почему с отцом не общается? Да там вообще непонятно. У деда шкатулка пропала с чем-то ценным… Да кто его знает, что в шкатулке было, никто не знает, а дед или забыл, или говорить не хочет. Может, просто шкатулка сама по себе дорогая… Он на отца, тот на деда – ну и разругались. Дед его вообще видеть не хотел. А тут такой скандал с попрошайничеством, знаешь, отец начальник цеха на крупном заводе – и такой позор! На всю страну прославился… А тут я проштрафился, батину машину взял без спроса и утопил в речке… Отдыхать с друзьями ездили… Огрёбся, конечно, не слабо… Ну он меня в воспитательных целях откомандировал к деду. Ремонт сделать, за дедом присмотреть… не, он прав, конечно, мозгами надо было думать. А к деду почему? Сказал, оба меня позорите, так что, найдёте общие темы для разговора.

- Мягкое наказание, - я рассмеялся, но Евгений в ответ вздохнул:

- Ты деда не знаешь. У него ни встать, ни сесть, ни воздуха полной грудью вдохнуть.

- Почему?

- Ну так а вдруг много надышу – и весь воздух кончится? - Он невесело усмехнулся. – Вот мы сейчас с тобой лоджию забьём обоями и прочим, а, думаешь, он разрешит ремонт сделать? Нет! Он на чёрный день оставит и даже прикасаться запретит. Он и про ремонт отцу напел, чтобы я на лоджию выходить перестал. Я там кофе обычно утром пью. Пил…

- И правильно, давно надо было прекратить это безобразие, - Евгений Фёдорович-старший стоял на площадке у открытой двери и слышал жалобы внука. Он посторонился, пропустив нас в квартиру, и тут же захлопнул дверь, закрыв её на все замки. – Коооо-фа он пьёт, - протяжно передразнил внука дед, - чашечку коооо-фа… Знаешь, как его пьёт? Ставит полный чайник, кипятит, потом заварит вот такую финтюльку, - старик провёл ногтём большого пальца по кончику указательного, - с напёрсток, палец оттопырит и полчаса по глоточку швыркает! Чашка малюсенькая, а чайник полный кипятит… А сколько потом за газ платить, ему не интересно…

- Дед, ну не стыдно? За твой газ отец мой платит, а заодно и за воду с электричеством.

- Стыдно в чужом кармане деньги считать, - отрезал старик. – Это ты в отца такой. Тот вот тоже погостил у меня, и шкатулка пропала. Чего ждать от внука? Что пропадёт?

- Сундук с деньгами, - огрызнулся внук. – Распечатывай давай свой сейф, выпускай нас.

Дед ничего не ответил, медленно открыл все пять замков и распахнул дверь, сам при этом встал на пороге так, что пришлось протискиваться мимо. Только мы вышли, как снова загремели замки.

- Вот так всегда, - пожаловался Евгений-младший. – И, представь, ключей у меня нет. Не даёт ни в какую! Приходится звонить, стучать, ждать, потом выслушивать о себе много лестного…

Признаюсь, меня удивило повторное появление Евгения Фёдоровича у фонтана. Обычно профессиональных попрошаек знают, их в Минске немного, и в основном «гастролёры»: останавливаются транзитом из Киева в Москву, или из Москвы в Латвию. Да кто знает, какими маршрутами кочуют мошенники? Но те, кто действительно попал в затруднительное положение, очень скоро пропадают с улицы. Как правило, подключаются все: местные власти, социальные службы, волонтёры. Они подыскивают работу и жилплощадь тем, кто нуждается, пожилых устраивают сначала в больницу, пока отзовутся родственники, потом – если таковых нет – в дом престарелых. Здесь был другой случай, и даже мне, соседу, непонятно упорство этого совсем не бедного человека.

- День добрый, Евгений Фёдорович! Проводить вас домой или сразу звонить сыну?

- Не надо, - ответил старик, - меня уже человек пять на телефоны зафотографировали, – он посмотрел на часы, - через час сын сам прибежит, как миленький. А проводить - проводи, торт купить надо. Поможешь донести?

Торт он выбирал долго, зашли в один магазин, потом в другой, и только в третьем старик удовлетворённо хмыкнул:

- Вот этот! Всю коробку взвесьте, - обратился он к продавщице отдела. – Ко мне сын сегодня приедет, - это уже в ответ на мой вопросительный взгляд, - мириться буду.

После таких слов задумался, как напроситься в гости: признаюсь, любопытство просто сжигало меня! Я переехал три с половиной года назад, после развода с женой, в однокомнатную квартиру и долгое время думал, что квартира напротив пустует. С остальными соседями сильно не сошёлся. Да и некогда было, работа занимала почти всё время. Но сейчас уволился со старого места и пока искал новое, был свободен, иначе вряд ли бы вообще узнал о попрошайничестве старика и о его родственниках. Но напрашиваться не пришлось, старик сам пригласил меня.

Внук Женя встретил нас едва не с объятиями:

- Ну наконец-то! Дед, ты где был так долго? Я уже не могу!!! Ну что там у тебя? – Он подпрыгивал, как маленький ребёнок перед распаковкой новогодних подарков.

- Осади, неслух, - с напускной строгостью сказал Евгений Фёдорович-старший. – Погоди, сейчас отец твой приедет, и всё расскажу.

- Представляешь, нашли шкатулку! – Женя сделал круглые глаза, соединил руки и развёл ладони: - Вот такая, побольше теннисного мяча, круглая, с камешками и замочком. Знаешь, как нашли? Дед ругаться начал, когда я обои со стен содрать решил, да рассердился так, что по стене кулаком стукнул. А кулак, представляешь, сквозь обои в стену провалился. Ну мы бумагу оторвали, а там что-то вроде ниши – так, пары кирпичей нет на месте. Ну и шкатулка в тайнике, под обоями. Дед расстроился. Представляешь, он сам туда шкатулку положил, и никто не знал, что под обоями тайник есть, а потом новые пять лет назад наклеили, да видно маляры поленились старые содрать, не заметили. А дед думал, что стащили шкатулку, ну кто же мимо такой красоты пройдёт? Из-за этого и поругались с отцом. Что тот чужих людей в квартире оставил, а его не разбудил. Вот уже второй час прыгаю, дед не разрешил открыть, а мне интересно до жути. Как думаешь, что там может быть? Драгоценности? Или золото?..

- Кто знает, - я пожал плечами, - может, медали, может ещё что.

Фёдор Евгеньевич действительно примчался быстро. Только успели расставить блюдца и вскипятить чайник, как зазвенел дверной звонок.

- Федя, заходи, - приветствовал его отец, - я тут твой любимый торт купил, графские развалины…

- Это на него ты деньги у фонтана клянчил? – сердито спросил сын.

- Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон, - примиряюще ответил старик. – Ты прости меня, Федь, не прав был.

- Нашёл что ли?

- Нашёл. Женька, тащи находку!

Того просить два раза не надо, миг – и на столе круглая, инкрустированная перламутром, шкатулочка, размером чуть меньше заварочного чайничка, стоящего рядом.

- Из-за неё ты так сердился? – Хмыкнул сын. – Даже предположить не могу, что ты там хранишь, что из-за этой вещицы ты со мной пять лет не разговаривал?

- Там, сынок, самая дорогая для меня вещь, - ответил Евгений Фёдорович, торжественно снимая с шеи цепочку с ключиком.

- Понятно, что очень дорогая, раз столько лет ключ на шее носишь, - прокомментировал внук, горящими глазами пожирая шкатулку. Даже я, посторонний человек, затаил дыхание, пока старик медленно, наслаждаясь вниманием, открывал замочек. Крышка с щелчком откинулась и…

И нашим взорам предстала розовая вставная челюсть! Я замер, забыв закрыть рот, внук Евгения Фёдоровича рухнул обратно на стул, прикрыл лицо ладонью и театрально-громко простонал: «Зачем так жестоко!», а сын – солидный человек в строгом костюме и при галстуке – громко и, неожиданно тонко, взвизгнул.

- Батя, ну что ты не сказал? – Сквозь смех спросил он отца. - Я бы тебе пять штук таких сделал!

- Пя-аать… - скривившись, проворчал Евгений Фёдорович. – Да хоть десять, а всё не то! - Он бережно, будто великую ценность, вытащил протез из шкатулки, не по-стариковски резво метнулся к раковине и, сполоснув под краном, вставил в рот. - Пять штук, как же… - проворчал старик, - я их семь сменил за это время – и ни один не подошёл. Ну вот не то, и всё тут! А этот… этот как родной сидит!

Он подмигнул нам и широко, зубасто, улыбнулся.

***

С удовольствием посмеялись.

- Станция. Сколько стоянка будет?

Владимир взял планшет:

- Называевск. Ничего интересного. Небольшой городок, вокруг дачи, пол Тюмени здесь огородничает. Стоянка две минуты.

В купе вошла суровая женщина и обвела попутчиков строгим взглядом. Мужчины подобрались, засуетились, предлагая место на нижней полке.

- Мне недолго ехать, До Тюмени час с небольшим. Тут, с краешку посижу.

- Новый человек – новый разговор. В гости или из гостей?

Прямая, сухая женщина, крепкая, даже старухой её не назовешь. Она не жаловалась, просто рассказывала про свою жизнь. А жизнь её мотала и крутила. Из шести детей в живых остались только она и старший брат. Старший брат выучился в военном училище, пятнадцатого мая сорок первого года получил два кубика в петлицу, и был оставлен преподавать.

- Какой он приехал красивый, гордый. Мне тогда десять лет было, но я до сих пор помню. Последнее письмо пришло в начале июля, направлен был под Житомир с ротой курсантов – и всё. Больше ни весточек, ничего. Только после войны разыскали моих родителей бывшие курсанты и рассказали, как было. В первом же бою их накрыла немецкая артиллерия, осталось в живых едва ли треть роты. Немцы окружили, взяли в плен, ну и Василия кто-то выдал. Сказали, что он командир. А он и не думал снимать комсомольский значок. Гордый был, настоящий. Расстреляли его. Многие тогда и партбилеты закапывали, и Родину предавали. После войны я за своего Василия замуж вышла. Совсем молодая, шестнадцать лет было. Вместе на заводе проработали, двоих детей вырастили. В начале восьмидесятых дали нам участок. Тогда совсем крохотные были, по четыре сотки давали. Домик построили – небольшой, но в два этажа. Каждому по комнате, у детей на втором этаже, у нас на первом. Тут слепнуть начал мой Василий, глаукому у него обнаружили. В Чебоксарах у профессора Фёдорова полечился, вроде лучше видеть стал. А тут перестройка началась. Дача шибко выручала, когда денег не платили, детям зарплату, а нам пенсию. А потом дачную амнистию объявили. Я и говорю своему, давай приватизируем. Он ни в какую, это и так наше. Сами построили, на свои деньги и амнистировать меня не надо - я ни каких законов, говорит, не нарушал. Ещё добавил, что в садоводческое товарищество по закону вступал – по-нашему, советскому закону. Придут отбирать, так надо просто керосином облить, да и поджечь всё. Я его не послушалась, очень уж по телевизору красиво рассказывали. Столько коридоров обошла, столько денег выложила. И вот, всё оформила. А моему всё хуже и хуже становится. Совсем он ничего не видит. Тут льготы от правительства вышли, бесплатно зрение полечить лазерным оборудованием. Ну, он и полечил – у нас, в больнице. Совсем видеть перестал, и боли адские головные начались. Через две недели его и не стало. Схоронила я его, а тут мне из налоговой повестка приходит. Платите, говорят, за недвижимость, и не мало. Следом из БТИ комиссия. Давайте, мол, обмерим ваш объект недвижимости. Ну, приехала я на дачу, обошла всё. Крепкая дача. Соседей позвала. Говорю, у вас тут строения рядом, вы смотрите, чтоб не загорелось. Керосином облила и подожгла. На следующий день приходят обмерять объект недвижимости, а его нету – сгорел весь. Ну, а на земле я всё равно работаю, и уж её-то у меня никто не отнимет. А вот и моя станция.

Встала и пошла, сухая, прямая и очень решительная.

Мужчины долго молчали после её ухода.

- Да, перемены принять сложно, особенно, бессмысленные перемены, - нарушил молчание Владимир. – Я вот смотрю на многих стариков и порой ясно вижу, что они до сих пор в СССР живут.

- Те, кто войну пережил, другие совсем, не чета нам. У них стержень в характере стальной, - Пётр Григорьевич вздохнул. – У меня батя такой был, несгибаемый, цельный…

- Григорьич, вот прямо жду, сейчас скажешь: «Нынче молодёжь не та пошла», - Сергей усмехнулся.

- Не скажу, - он улыбнулся. – Я вот что о современной молодёжи думаю…

Но продолжить ему помешала открывшаяся дверь купе.