Синдром попутчика

Глава 7

Как в воду глядел. Проводница действительно закрыла дверь в туалет, не посмотрев, есть ли там кто. В купе Пётр Григорьевич вернулся через пятнадцать минут. Следом за ним проскользнул худой, бомжеватого вида мужичок, по лицу видно, что крепко пьющий. Он закинул вещи на полку, снял растоптанные туфли и запрыгнул туда же. Олег тоже уже расположился на верхней полке, место напротив Петра Григорьевича занимал интеллигент в очках и при галстуке. Костюм с иголочки из дорогой шёлковой ткани, рубашка слепящей белизны, стрелки на брюках идеальные – обрезаться можно. Пётр хмыкнул: у него никогда не получалось правильно погладить брюки, всегда стрелки косо заглаживал.

- Вот язва! И как такие бабы заводятся? – проворчал новенький.

- Вопрос, я так понимаю, риторический? –интеллигент расхохотался. При смехе его благородное лицо вдруг стало лицом бывалого плута, будто маску снял. Пётр Григорьевич подумал, что дела с таким вести себе дороже выйдет. Хотел, было, проверить, на месте ли кошелёк, но вовремя спохватился: видно было, что сосед напротив – птица высокого полёта, такой не будет размениваться на кошельки.

- Только в купе зашла, тут же всем мозг вынесла. За минуту. Представляете, с меня справку потребовала об отсутствии инфекционных заболеваний. Бывают же попутчики! Это от вас к нам ту парочку переселили?

- От нас, - рассмеялся Пётр Григорьевич.

- Язва, как есть язва! – Не мог успокоиться новый пассажир. – Как мелкая собачонка, бывают такие, знаете? Не затыкается, лает и лает, на всех, кто бы мимо не прошёл, а когда никого рядом нет, на ветер лает. Мне прямо мужика жалко стало, как с ней живёт?

- А я вам говорил, уважаемый, пойдёмте со мной, долго с такими соседями не выдержите, - ответил ему человек, занявший место Олега на нижней полке. – По поводу же вашего вопроса скажу: вы провели удивительно точное сравнение с собачкой. Лает и лает, и покоя от неё нет, а её терпят, потому что любят. Итак, уважаемые попутчики, предлагаю познакомиться и, наконец, позавтракать. Позволю себе внести небольшой штрих в общую трапезу, - он открыл дипломат, достал бутылку дорогого коньяка и набор маленьких, посеребрённых стопочек. – Думаю, это прекрасно оживит столь великолепный стол! Простите за тавтологию.

- Не, я пас, - сказал бомжеватый мужичек, -я уже много лет в завязке, своё море водки выпил. Однажды чуть не вздёрнулся под мостом, с тех пор ни-ни.

- Я тоже не пью, в монастыре о чём угодно думаешь, только не о спиртном, - Пётр Григорьевич подвинул стакан. – Чайком вот балуюсь. Олег, спрыгивай, курицу есть будем.

- А молодой человек, смотрю, у нас спортсмен, - и тоже не употребляет?

- Почти угадали, - Олег спустился вниз, развернул курицу, открыл контейнеры, и, посмотрев на бомжеватого мужичка, пригласил:

- Братан, давай, присоединяйся. Ты когда ел последний раз?

- Да я пирожком на вокзале перекусил, да и ехать недалеко, в Нижнем меня друг встретит.

- Не стесняйтесь, милейший, присоединяйтесь, - интеллигент убрал коньяк, достал коробку конфет, попытался пристроить её на столике, но места не было. Откинул сетчатую полочку над спальным местом, пристроил туда. - Кто сладкого захочет – не стесняйтесь. – Он окинул попутчиков таким взглядом, что Петру Григорьевичу показалось, будто его просканировали. - Позвольте представиться, - интеллигент улыбнулся, на лицо вернулось плутовское выражение, - Иван Иванович.

- Зашибись вам имя не подходит, - расхохотался Олег. – Вы, когда только зашли, я подумал, ничего себе Арчибальд Леопольдович. Ну или Генрих Вениаминович на худой конец.

- Так уж вышло, что Иван я, Иванович, - рассмеялся непосредственности Олега новый пассажир.

- Вениаминович я буду, - тощенький, простоватый мужчина всё-таки решился поесть, аккуратно взял кусочек хлеба и пару кусков сала. Олег хмыкнул и сунул ему в руки контейнер и ложку. Мужичок не посмел возразить. – Спасибо, - промямлил он.

- Вениаминович значит, - Иван Иванович приподнял одну бровь. – А имя?

- А имя даже и говорить не буду.

- И почему же, любезный, позвольте полюбопытствовать? – Интеллигент выудил из дипломата салфетку, подоткнул её под воротник.

- Потому что ржать будете.

- Ржут лошади, любезный, - Иван Иванович откинулся к стенке, предварительно сунув под спину подушку, чтобы ненароком не испачкать костюм. - А мы так, посмеёмся немного, и то беззлобно.

- Чего плохого может быть в имени? Говорите, не будем смеяться, - пообещал за всю компанию Пётр Григорьевич, впрочем, уже предвкушая забавную историю.

- Авангард… - сказал мужчина. – А сокращённо…

- Гадя? – сквозь смех полюбопытствовал Олег. – Не, мужик, реально?

- Вообще-то сокращённо меня Ваней зовут. Авангард – Ваня. Бабушка у меня коммунистка была. Любила повторять, что Советский Союз – авангард всего прогрессивного человечества, и меня в честь этого авангарда назвала. Так-то ничего, но когда КВНщики сценку сделали, помните, про девочку Гадю? Вот с тех пор что-то комплексую. Шутисты, мать их!

- Прелесть сценка, - согласился интеллигент. – Галустян бесподобен!

- Салфеточка, галстук, сейчас поди из дипломата трость достанете и цилиндр? – усмехнулся Олег. – Как полагается аристократу?

– Вряд ли меня можно назвать аристократом. Так, муляж, реконструкция по когда-то бывшим воспоминаниям. Сейчас реконструкторы и ролевики в моде, но вот настоящего аристократа вы, юноша, вряд ли когда-либо наблюдали.

- Можно подумать вы наблюдали, - усомнился Олег.

- Знаете ли, случалось. Я тогда в Новосибирске жил, и был из тех, кого сейчас принято называть мажорами. Потом перебесился, да и времена интересные пошли, для умных людей особенно интересные… А я очень умный человек, знаете ли. И именно тогда случилось мне встретить князя…

- Ничего себе, интрига, - Олег устроился рядом с Петром Григорьевичем и приготовился слушать, впрочем, не забывая уминать курицу.

- Ну не томите уже, - поддержал молодого попутчика Пётр, - рассказывайте! Князь настоящий был, или как те, потешные, что сами себе грамоты и родословные выдумывают?

Интеллигент улыбнулся:

- Самый настоящий…

Ресторан на Брайтоне

В середине девяностых годов обстоятельства сложились так, что я жил за городом. В город наведывался два раза в месяц, и вот однажды возле администрации навстречу мне бросается такой мэн… Даже не мэн, а «мэнище»: в хорошей дублёнке, в соболей шапке, в модных тогда «казаках» из настоящей кожи.

- Друг, здорово! Вот же блин, только приехал, неделю уже здесь живу, никого из друзей найти не могу. Хорошо, тебя вот встретил!

Едва узнал его. Это был Вова, в прошлом широко известный в кругах неформальной молодёжи. У него было много прозвищ, все сейчас не упомню, буду называть его просто: Вова.

Золотая молодёжь в Советском Союзе была, и не в пример современной, очень активной, протестные акции проводила часто, из-за чего в конце восьмидесятых неформальную молодёжную тусовку в Новосибирске очень сильно проредили. В результате Саша Суздальцев удачно женился на англичанке и уехал в туманный Альбион. Братья Лёва и Марек Раппопорты вспомнили о своей исторической родине и отправились в кибуц, поднимать сельское хозяйство в Земле Обетованной. Василий Рябцев сел за антисоветскую пропаганду. А наш Вова очень удачно эмигрировал прямо в Штаты. Мы все удивлялись: как так? Как у него это получилось? США тогда казались нам чем-то, похожим на страну вечного счастья, где сбываются мечты, эдакое современное Эльдорадо, где у каждого есть шанс приехать с двумя центами в кармане и через год уже ворочать миллионами. Грин карта была пределом мечтаний многих, но почему удача улыбнулась именно Вове – воловатому, неповоротливому парню, единственным достижением которого было безалаберное отношение к жизни - никто не понимал. Быстро оформив документы, он устроил друзьям прощальный банкет и отбыл в страну вечного экономического счастья.

Признаться, за несколько лет перестройки и последующих за ней событий, связанных с развалом Союза и становлением независимых государств на постсоветском пространстве, я совершенно забыл о нём - и вдруг такая неожиданная встреча!

Вова очень быстро говорил:

- Тебя точно Бог послал! Я слышал, ты тут занимал хорошую должность в администрации, вся экономическая часть области держалась на тебе, и у тебя должны остаться большие связи.

- Вов, не части. Говори, в чём дело?

- Пойдём, я тебя познакомлю со своим отцом. Не, не родным, но настоящим, духовным отцом! Мы тут уже неделю живём, никак на приём не можем попасть к губернатору. Пошли, мы тут в гостинице остановились.

По дороге Вова рассказал свою нехитрую историю. Попал в Штаты, осел в Бруклине, в Нью-Йорке. Денег по эмигрантскому денежному пособию катастрофически не хватало, привычная лень, разболтанность и неорганизованность помешали выучить язык и найти работу. Как многие начинающие наркоманы, он очень быстро подсел на чистый «кокс», потом перешёл на «крэк», а это быстрая и прямая дорога на тот свет. Очень скоро Вова дошёл до того, что побирался возле русской православной церкви. И вот там его подобрал ОН.

- Ну, ты понимаешь, ОН - князь. Князь Романов. Потомок тех самых Романовых. Ну, ты помнишь по истории? Константин, Александр, Николай и Михаил Романовы? Так вот ОН – потомок этого Михаила. Да пойдём, он тебе сейчас всё сам расскажет, очень любит всё рассказывать свежему человеку.

Мы вошли в фойе гостиницы, поднялись в один из люксов. Нас встретил настоящий аристократ. Глядя на него, я понял, что в фильмах нам показывали, в лучшем случае, лакеев в роли аристократов. Осанка у князя царственная: несмотря на годы абсолютно прямая спина, что называется, гвардейская выправка, носки сверкающих чёрных ботинок при ходьбе смотрят исключительно ровно, на безукоризненном костюме ни складки, ни пятнышка. Речь очень правильная, хотя князь часто использовал архаизмы. Например, предлагая сесть, говорил так: «Извольте взять место», но это выглядело органично. Он вообще был очень естественен.

В разговоре много рассказывал о себе. При этом не выпячивал ни свою роль, ни свои связи.

… «Да, меня вывезли из России десятилетним. Наше имение в Крыму я помню смутно. Помню высокие деревья, кипарисы, пожалуй, и всё»…

… «Затем был Париж. Кадетский корпус «РОВС» - русского общевоинского союза. Все тогда надеялись, что скоро вернутся в Россию. Но – увы»…

… «Семья переехала в Соединённые Штаты. Потом умер папА. Мне пришлось кормить всю семью, маман была очень больна»...

… «Я занимался консультированием. Или, как сейчас модно говорить, консалтингом. Это была одна из первых консалтинговых фирм.Сделал некоторое состояние. Или это было уже после войны?»...

… «А в войну да, пришлось повоевать. С Гитлером, и с японцами. Я рвался в Европу, но командование определило меня на Тихий океан»…

… «Да и потом бизнес в основном был связан с Канадой, Австралией, Новой Зеландией. А так хотелось в Европу»…

… «А потом Бог дал нам Владимира. Своих детей у нас с женой нет, теперь вот сын появился на старости лет»…

Как я потом узнал, потомок Романова действительно усыновил Вову, официально, и по завещанию он – единственный наследник. Тут сделаю небольшое отступление, чтобы у вас сложилось впечатление о Вове. Он словно выпрыгнул из сказки, настоящий русский богатырь: голубые круглые глаза, копна русых кудрей, курносый нос, румянец во всю щёку, рост под два метра, широкие плечи и мощные ноги. Эдакий гибрид Ивана-царевича и Иванушки-дурачка. Видя его у церкви, с протянутой за подаянием рукой, князь несколько раз давал денег, а потом просто забрал с паперти и определил в лучшую клинику для наркоманов. Там Вову вылечили, а князь, навещая его в клинике, крепко привязался к подопечному. Вова парень простой, весёлый, с лёгким, незловредным характером.

- Зря мы сюда приехали, - вставил Вова, воспользовавшись паузой в разговоре, - лучше бы ресторан открыли на Брайтоне. Проще было бы.

- Владимир, мы же русские! Прежде всего, мы должны думать о России, о нашей Родине. Тем более, что Новосибирск раньше находился на кабинетских землях. Это былое владение Дома Романовых, и после падения большевистской диктатуры я просто обязан хоть как-то помочь тем людям, которых наш Дом опекал на протяжении более двухсот лет. Как вы полагаете? – обратился он ко мне. – Воспримут ли начальствующие в вашей губернии такой проект: мы строим мельницы. Ставим самое новейшее оборудование. Лучше, конечно, швейцарское. А затем передаём для управления властям. Единственное условие: дело должно носить название «Романовские мельницы». Средств, опыта и знаний у меня достаточно, чтобы запустить и поставить дело на ноги.

Князь умолк.

- Уже неделю ношусь по коридорам в администрации, - пожаловался Вова. – Пинают из кабинета в кабинет.

Я понимающе хмыкнул, и тут же позвонил знакомому. Тот занимал должность секретаря администрации, в ранге вице-губернатора. Кратко изложил суть вопроса, и через некоторое время он мне перезвонил. Сказал, что они с губернатором вылетают в Москву, принять князя никак не могут, но нас будет ждать вице-губернатор по внешнеэкономической деятельности. Фамилию того чиновника сейчас и не вспомню, не то Прайс, не то Прахт, но не в этом дело.

Вице-губернатор оказался классическим, просто анекдотичным «новым русским»: малиновый пиджак, стограммовый «Бисмарк» на шее, причёска – модная в то время «площадка». И говорил он тоже, как в анекдоте:

- Да мы, типа, встретимся, конечно, я сейчас забью банкетный зал в Центральной, всё будет по высшему классу, перетрём без свидетелей…

В назначенный день мы сидели в банкетном зале. Стол ломился от закусок и выпивки, но Прайса-Прахта не было.

- В моих правилах ждать не более получаса, - князь вздохнул, посмотрел на часы. Двадцать пять минут он просидел в кресле не шелохнувшись, прямая спина, высоко поднятый подбородок, трость с набалдашником в небольших, крепких и очень белых руках. Он не обращал внимания на накрытый стол, только иногда недовольно кривился, когда его пасынок угощался бутербродом с икрой или кусочком ветчины.

- Полчаса ещё не прошли, - я пожал плечами, не зная, то ли уговаривать князя, то ли вообще покинуть банкетный зал.

Тут распахнулись двери, и, потрясая золотыми перстнями на пальцах, в зал влетел вице-губернатор.

- Ну что, заждались? Так вы, это, наливайте, закусывайте… Чего сидите-скучаете?!

- Я бы хотел сначала изложить суть вопроса… - начал князь, но «малиновый пиджак» его перебил:

- Да я уж в теме, прочитал вашу бумажку. Только не пойдёт, у нас мельниц море, - он плеснул в стакан водки, бодренько опрокинул в рот, крякнул. - И даже больше – три моря. Я вот что хочу обозначить. Мы здесь что-то типа фонда замутили. «Возрождение Сибири» называется. Я щас счёт дам, а вы туда деньги киньте, а мы уж определим, как их правильно… э-ээ… инвестировать…

Лицо князя окаменело.

Он встал, выпрямился, коротко кивнул, прощаясь:

- Прошу прощения, кажется, я ошибся адресом. Честь имею. - И вышел. Вова, бросив на стол недоеденный бутерброд, выбежал следом.

- Он чего это? – Прайс-Прахт был искренне удивлён. – Другой бы спасибо бы сказал, что на таком уровне приняли, а этот царя из себя строит! Не, я не понял, это что сейчас было? Он что, обиделся что ли?

- Более чем обиделся – он оскорблён. - Вздохнув, я тоже направился к выходу.

Князь со своим подопечным уже спускались по лестнице и, остановившись в сомнении – стоит ли догонять их – я услышал, как князь Романов, с горечью в голосе, произнёс:

- Вы правы, Владимир, ресторан на Брайтоне действительно сделать проще …

***

- Да, бывают же в жизни ситуации… - Пётр Григорьевич вздохнул. – Так и уехал ни с чем?

- В тот же день, - ответил Иван Иванович. – Я их не провожал, надо было сохранить лицо, а после такого «приёма» сделать это было невозможно. Но, что это я всё о себе да о себе. Любезный, может быть расскажете нам, почему вы пить бросили и что под мостом случилось? Решиться свести счёты с жизнью - это да, тяжело. Или же вы в запале были?

Ваня – Авангардом его называть было странно – щупленький, остроносый, улыбнулся. Короткая верхняя губа делала его неуловимо похожим на зайчишку.

- Скорее второе, - ответил он. – Я простых кровей, у меня все в роду колхозники. Гордились этим, ещё бы, династия. Я ведь тоже собирался, как дед и отец, после армии в колхоз идти. Как на заводе оказался – это целая история. Пил сильно, что греха таить, ну и поехал брата навестить в Топчихе. Это на Алтае, он там срочную службу проходил. Слышали о таком месте?

- Слышали, как не слышать, я сам с Алтая родом, - Пётр кивнул. – Ты, Ваня, давай ближе к теме?

- Вот, что скажу вам, Топчиха мне понравилась…

Пролетарская солидарность

Топчиха оказалась прекрасным, высококультурным местом. Городок небольшой, но очень уютный, люди приветливые, все здороваются, прямо как у нас в деревне. С братом увиделись, отпустили его в увольнительную, часа два погуляли, потом ему назад, в часть. Я на вокзал, и дёрнул же меня чёрт по пути заглянуть в пивбар.

В себя пришёл уже в милиции, с вокзала забрали. Особо не буянил, так – заснул за столом, поэтому особых претензий ко мне не было. Милиционеры документы проверили, билет увидели, говорят, чтобы бегом бежал, поезд скоро отходит. Я на вокзал, едва успел, на подножку вскочил - цоп - в поручни вцепился.

Толкаю дверь. Дверь не открывается. Ещё раз толкаю. Не открывается. Что делать? Туда-сюда толкаю, ничего. А поезд скорость набирает... Холодно... Перчатки я где-то оставил... Смотрю - огни показались: разъезд... Но поезд скорость даже не снизил. Мимо мчится. Ну, думаю все... Немножко так поболтаюсь, окончательно замерзну и конец... И тут дверь в тамбур открывается. Это официант покурить вышел. Оказалось, вагон-ресторан. А замерз я, товарищи, не поверите, до полного остекленения. Говорю официанту:

- Налейка мне, товарищ, водки в честь чудесного спасения.

Он мне в ответ:

- Гусь свинье не товарищ, - но водки налил.

И всё, выпил стакан и прямо там, за столом, упал. Будто выключили меня. Прямо где сидел, там и выключился.

Немного времени прошло. Или мне так показалось? Будит меня тот же официант:

- Мужик, тебе где сходить?

- Как где? В Барнауле.

- Так Барнаул тю-тю. Семь часов как проехали. К Новокузнецку подъезжаем.

- Так что ж делать-то?

- Не знаю. Выходи в Кузне. На чем-нибудь назад доберешься. Ты, дружище, чем, кстати говоря, рассчитываться собираешься?

- За что?

- Как за что? Проезд в вагоне-ресторане - раз. Водка - два. Обслуживание - три.

Одним словом, насчитал около ста рублей. Я по карманам хвать-хвать, а денег нет! Хорошо хоть документы целы остались.

- Друг - говорю - нет денег. Ты мне свой адрес оставь, я тебе все до копейки вышлю. Слово советского человека даю!

Смеётся:

- Ты, советский человек, куртку свою снимай – и в расчёте.

И тянется к моей любимой кожаной куртке.

- Нет, - говорю - дружище. Куртка дорога мне как память о службе в рядах доблестной Наро-фоминской авиадивизии.

- Не знаю я ни Нар, ни Фоминск, а куртку мне отдай в виде расчета за культурное обслуживание.

- Какая же, - говорю - это культура? С пролетария памятную куртку снимать?

Смеется. А тут поезд остановился на вокзале в Новокузнецке. Я в двери. Официант не пускает.

- Снимай куртку, - говорит.

Кое-как вырвался. Выскочил на перрон. Народ к электричкам идет. На смену ехать. Тут меня официант догнал и давай бить. Здоровый гад. Наел ряшку на ворованных народных харчах. Сбил с ног и пинает.

Я тогда закричал:

- Граждане, помогите!

Идут мимо не останавливаются.

- Братья, - кричу, - помогите!

Как будто не слышат.

- Товарищи, - кричу, - буржуи пролетария убивают!

Подбежали трое, оттащили от меня верзилу в фартуке.

- В чем дело? - спрашивают.

Рассказал, как на поезд опаздывал, как едва не замёрз, как выключился за столом и свою станцию проехал. И что денег в кармане, когда очнулся, не оказалось.

- Понятно, - сказал самый старший из трёх. – Беги отсюда, пока не огрёб, - это уже официанту.

Тут поезд тронулся, официант убежал. А мне, тот, что старший, говорит:

- Что ж с тобой-то делать? Два варианта: мы с ребятами скидываемся, даём тебе сотню, ты едешь домой. Или идёшь с нами, проводим тебя до отдела кадров, скажешь, чтобы к Виктору Рябушкину в бригаду оформили, мне как раз люди нужны. Документы у тебя с собой?

А я ещё на работу после армии не устроился, и паспорт, и трудовая в кармане. Не буду всё рассказывать, скажу только, что уже вечером получил место в общежитии.

Как-то сразу влился в коллектив, бригада была интернациональная, Виктор дисциплину держал крепко. Я и сам до них тянулся, сухого закона, конечно, не было, но на работу даже с похмелья нельзя было прийти. Субботники, помню, любил. Весна, деревья в парке Металлургов свежепобелены, известью пахнет, травой первой. Мы как работу закончим, обычно пикник устраивали. Разговаривали много. О жизни, о будущем мечтали. Тогда было о чём мечтать. В тот год тоже так вот сидели двадцать второго апреля и не знали, что последний раз собираемся. Всё у меня тогда было, друзья были, поддержка постоянная, я был нужен, и работа моя важной была.

В тот день заспорили, что такое социализм. Как раз полным ходом перестройка шла. В голове смута была полная. В Азербайджане и Армении уже война полным ходом, прибалты отделяться засобирались. А у нас в бригаде, я уже упоминал, кто только не работал. Мы с бригадиром двое русские были. Был ещё сибирский татарин Тахир, Марсель родом из Казани, ещё Азиз, он азербайджанец, из Карабаха. Виктор Сумгатов осетин по отцу, грузин по матери, из Цхинвала в Сибирь приехал. Мосолов Пашка - мордвин. Тогда национальность и не имела значения, особенно, на заводе. Все были свои, все рабочие.

Первым бригаду покинул Виктор Рябушкин. Прямо на работе упал, скорая до больницы не довезла. Давление подскочило, сбить не могли. Потом убили Мосолова, первые разборки бандитские, со стрельбой. У нас в Кузне вообще беспредел был. А Пашка просто не в том месте и не в то время оказался. Тахир и Марсель уехали домой сразу же, как перестали платить зарплату. Следом за ними попрощался с нами и Азиз, сказал, вся родня в одной стране будет жить, а я в другой, неправильно это. Виктор Сумгатов тоже прощался со мной, думал, ненадолго, за семьёй поехал в Цхинвал…

Остался я один в бригаде, новые люди не идут работать, денег не платят. Когда такое было, чтобы металлургам не платили? Но – увы… Потом и завод закрыли. Оптимизировали, как нам тогда сказали. Я ещё какое-то время держался – из-за общежития. Снова пить начал. Всё думал, снится мне это. До следующего субботника думал. Но в девяносто четвёртом никто не пошёл белить деревья…

Походил по парку – запустение, мусор, и так мне тошно стало. Наверное, тогда только и понял, что всё, жизнь изменилась. Возврата к прошлому нет.

***

- И всё-таки я хочу уточнить, под мостом-то что было? – спросил неугомонный Иван Иванович. – Вы, любезный, так и не рассказали, почему в петлю готовы были залезть?

- А что было? Не вспомню уж, какими судьбами, дошли до меня вести о друзьях. А, точно, Марсель из Казани приехал по каким-то своим делам. Он, пока я жизнь свою пропивал, крепко на ноги встал, коммерцией занялся, поднялся хорошо. Посмотрел на меня, дал денег и говорит:

- У тебя два варианта. Первый – купить верёвку и мыло, чтобы дальше не мучиться. Второй – купить билет и уехать к родным, в деревню. И рассказал мне про остальных. Сугатов уехал в родной Цхинвал, но не успел вывезти семью. Во время осады Цхинвала грузинами в их дом въехал танк. Тахир, после ввода российских войск в Чечню пошёл в мусульманский легион, больше о нём вестей не было. Где сейчас, неизвестно, думаю, был бы жив, дал бы о себе знать, уж отцу-то с матерью? Азиз погиб в Карабахе, защищая соседей – армян. Не успели уехать вовремя в Армению, прятались у Азиза в доме. С детства дружили семьями, как не помочь? Погибли все, Азиз первым, когда на пути у толпы встал, в дом не пускал. И так мне от этих новостей плохо стало. Даже не поблагодарил Марселя, пошёл, как потерянный, не видя ничего вокруг, дороги не разбирая. Шёл, на людей натыкался… Купил бутылку, сам не помню, где шпагат подобрал полиэтиленовый, очнулся под мостом через Томь. Там много кто вешается, место дурное. Думаю, помяну друзей и к ним. И тут они будто живые передо мной встали, так давно их не вспоминал. И как же мне, братцы, стыдно стало перед ними… Так стыдно, что сердце зашлось. Плакал я тогда навзрыд, по друзьям, по прошлому, по себе, наверное, тоже. Всё, с тех пор ни капли. Сейчас вот к Марселю в гости еду, в Нижний Новгород, он туда из Казани переехал.

Иван Иванович достал из дипломата коньяк, поставил на стол три стопки, наполнил их.

- Давайте помянем, - попутчики молча, не чокаясь, выпили.

- Ты, Ваня-Авангард, сильный человек. – Пётр Григорьевич похлопал спутника по плечу. – Правильно сделал. Жизнь Бог даёт, ему и забирать. А что до войны… Тяжело это. Тут вот до тебя парнишка ехал из Беларуси, турист. Столько от него света исходило, столько добра, постоишь рядом – и будто у костра погрелся. Злоба людская, она так же заразна. Когда один человек с ума сойдёт – беда, а когда сотня? Тысяча? Олег, ты в Цхинвале был?

Олег молча кивнул, брови сошлись в линию, рука потянулась к шраму от ожога.

- Так вот, я тоже всё это помню, в интернете всё есть. Страшно. Больно и страшно, когда вчерашние соседи ненавидеть друг друга начинают, когда брат на брата идёт. И, знаете, что всегда вспоминаю? Мы когда-то с женой – тогда ещё с Аделькой разводиться не собирались - молодые, счастливые, ездили по путёвке в Грузию. В Гори. Места удивительные, она-то после Беларуси к фруктам привычная, а я сибиряк. В Беларуси, когда в армии служил, дико было: яблоки падают на землю, груши, слива, а дворники в городе всё сметают на выброс. У меня отец, когда, помню, полукультурка первые плоды дала – три яблочка - горд был немеряно. А так фрукты в основном магазинные. Так вот в Грузии вообще идём – вишня кругом, деревья усыпаны, я не удержался, сорвал пару ягод. Дедушка старенький на скамье у ворот сидел, подскочил, руками машет, кричит что-то. Я думал, ругается. Мы скорее оттуда, со стыда готовы были провалиться. А нас вечером в гостинице нашёл молодой грузин, заносит две корзины фруктов и в гости приглашает. В тот самый дом. Зачем, говорит, дедушку обидели? Он вас угостить хотел, а вы убежали. Он до слёз, говорит, расстроился. Иди, сказал, найди гостей… И вот всю свою жизнь я того деда вспоминаю. Как вера пропадает в людей, когда новости читаю, или ролики в интернете смотрю – то там резня, то там – вспоминаю его. Все люди добрые. Все. Просто некоторые об этом забывают…

- Вы, Авангард Вениаминович, не очень-то цените своё имя, - включился в разговор Иван Иванович. - Вам с таким именем впереди паровоза бежать нужно, а вы в хвосте плетётесь. Чем вам перемены не нравятся? Ну да, закрыли одни заводы, так других, посмотрите, сколько построили? Дороги в городе – ни ямки, ни кочки не найти, детские площадки везде. Дома как грибы растут… Кому хочется нормально жить, тому никто и ни что не мешает – ни социальный строй, ни правительство. И кто хочет зарабатывать – зарабатывает. Мне вот сейчас сварщики нужны, любые деньги готов платить, а в службе занятости на них в очередь записывают. Не хватает рабочих рук. А плача по СССР вообще не понимаю. Был бы жизнеспособен, не развалился бы. Кстати, Пётр Григорьевич, вы в Беларуси, так понимаю, тоже из-за неприятия перемен живёте? Там-то Союз никуда не делся, последний островок социализма.

- Похоже, но не совсем так, - ответил Пётр Григорьевич. – Блата, дефицита и очередей нет. А в остальном я с вами согласен. Барнаул не узнал, расстроился до самого аэропорта, такой район красивый, иллюминация загляденье. Торговые центры как в сказке. Порядок в городе и про дороги тоже подметил, куда как лучше стали, чем помнил. Олег, а ты что молчишь?

- А что говорить? – он пожал плечами. – Я солдат, людей на хороших и плохих как-то не сортирую, я их защищаю. Работа у меня такая.

Он встал, снял с багажной полки гитару, открыл чехол. Гитара старая, в наклейках.

- Братова. – Олег устроился на прежнем месте, бережно взял инструмент, пальцы осторожно тронули струны.

- …уважаемый Боженька, здравствуй, - запел он приятным, с лёгкой хрипотцой, голосом, - …если ты опечалился вдруг, то летит к тебе пёс рыжей масти – настоящий и преданный друг… я тебе на все сто доверяю и собаку родную дарю, но с собаками утром гуляют, ты смотри, не проспи там, в раю… …не смотри, что такой он не статный, а характером он волкодав, не кричи на него – может цапнуть, и по-своему будет он прав… ест он всё и зовут его Чарли… ну прощаюсь, огромный привет!... намекни, что вы с ним повстречались и зажги поскорее рассвет…*

- Друг у меня в Цхинвале погиб, - произнёс Олег, не преставая перебирать струны. - Детей вывозили, бронежилеты поснимали, на ребятишек понадевали. Тут мальчонка один в рёв, щенок у него на дороге остался, забился меж камней и скулит. Андрюха – так друга звали – метнулся, достал собакена, в охапку и к машине, закинул в кузов, а сам запрыгнуть не успел – пулю словил… а потом я эту песню услышал, «Письмо Богу»** называется… мне будто всю душу наизнанку вывернуло.

Грустно звенели струны, слова будто кончились, каждый думал о своём…

(Авторы сердечно благодарят Юлию Нифонтову за разрешение использовать её стихотворение "Письмо Богу" в своей работе. Роза Ченборисова написала музыку и просто невероятно исполнила песню, которую у нас в тексте поёт Олег)