Синдром попутчика

Глава 4

Вошла женщина, совершенно не похожая на недавнюю попутчицу. Седая, улыбчивая, на вид лет семидесяти, но, как потом выяснилось в разговоре, гораздо старше. Кокетливая шляпка, перчатки, красиво уложенные волосы. Платье не по возрасту модное. Такими обычно бывают жёны военных, учительницы, всю жизнь проработавшие в школе, отставные актрисы. Как выяснилось потом в разговоре, Лия Викторовна действительно была женой военного в отставке. Направлялась в Екатеринбург, к дочерям. Разговаривать с ней было интересно, с мужем объехала почти весь бывший Союз, побывала и в Чехословакии, и в Германии. Когда заговорили о Беларуси, Лия Николаевна оживилась:

- Там моё детство прошло, как раз в войну.

- Война тема тяжёлая, - заметил Владимир.

- Тяжёлая – не тяжёлая, а детство всегда светлое. Так получилось, что мы с сестрой оказались в Минске перед самой войной. Отец в Москве, в Мосэнерго работал. Перевели в Белоруссию… Беларусь, - спохватилась она. - Никак не привыкну. Десятилетиями одно слово на языке, а теперь по-другому называется страна. А привычка, считай, вторая натура, вот и одёргиваю себя постоянно. Как сейчас помню самый счастливый момент моего детства – день освобождения Минска и партизанский парад…

Фотография мамы

Город гудел, празднуя победу. В Минск прибывали всё новые и новые отряды партизан. На улицах яблоку негде упасть, всюду толпы людей, впервые, после долгих лет оккупации, счастливых, улыбчивых. В открытые окна маленького домика на Золотой Горке врывались крики, звуки гармони обрывки песен и просто шум. Вся людская радость сливалась в многоголосое гудение, мощной волной прокатывалась по комнатам, добавляя восторгов и без того возбуждённой Леночке. Она подпрыгивала от нетерпения и торопила старшую сестру:

- Лия! Ну скоро уже? Ну ты меня уже целых сто лет расчёсываешь! Пойдём встречать маму! Сегодня же все вернутся. И мама! Мама же вернётся? - В синих глазах девочки появлялся страх, но тут же пропадал, уступая место восторгу: - Она обязательно вернётся! Она же говорила, что любит нас и всегда будет с нами!

Старшая девочка молча доплела косу, закрепила выбившиеся чёрные прядки и, довольная результатом, улыбнулась: если бы Леночкину энергию так же можно было бы собрать в косу, как её буйные кудри — хотя бы ненадолго...

- Я же красивая? Да? Я же понравлюсь мамочке? Ну Лия, Лия, скажи же?!

Лия обняла сестрёнку, поцеловала. Потом, по-взрослому одёрнув ей юбку и поправив пуговицы на кофточке, ответила:

- Леночка, иди, умойся, чтобы личико чистенькое было. А то мама приедет, а ты такая замарашка.

- Я сейчас, я быстро! – взвизгнула Леночка и понеслась к умывальнику.

А Лия осталась сидеть на полу, там, где только что одевала младшую сестру. По щекам текли слёзы, но девочка не замечала их. Ей было тринадцать лет, и у неё были взрослые глаза. И сейчас она не слышала плеска воды, в ушах гремели выстрелы, мелькали деревья на обочине, сердце колотилось где-то в горле...

- Мама...

Она бежала, долго бежала за телегой, на которой везли её мать и ещё трёх девушек. Полицай поднял винтовку и прицелился, но немец не дал застрелить девочку:

- Партизанен! – сказал он, с опаской взглянув на лес. – Нихт!

- Лия! Иди назад! К Леночке! Лия! Ты старшая! На тебе ответственность! У тебя сестрёнка, иди к ней! – кричала мама.

Полицай ударил женщину прикладом, чтобы умолкла.

Лия споткнулась, упала, и не смогла больше подняться. Ведь она пробежала почти три километра, стараясь увидеть, или, хотя бы, услышать в последний раз маму. Где-то там, в глубине своего детского сердечка она знала, что всё, что мамы больше не будет, что её сейчас убьют.

Дорога повернула направо, ветви алычовых деревьев, усыпанные красными ягодами, заслонили телегу. Раздались выстрелы – они до сих пор звучат в её ушах – четыре. Четыре выстрела…

- Лия! Я умылась! Пойдём встречать маму? Ты это чего? - маленькая для своих семи лет, худенькая, Леночка запрыгала на одной ножке, но запуталась в подоле большого, не по размеру, платья и упала. - От радости же плачешь? Что маму увидишь, да? Ну скажи же, да?!

- Да-да, дорогая, от радости, - прошептала Лия, вытирая слёзы, и с жалостью посмотрела на малышку, подумав, что вряд ли сестрёнка помнит лицо матери, ведь ей было тогда, в сорок первом, было всего четыре года. И нет ни одной фотографии, ничего не осталось. Чужой дом, чужая, не по размеру, одежда. Она вздохнула — тяжело, по-взрослому. Как сказать семилетней крохе, что мама умерла? Она не могла сделать этого тогда, не может и сейчас. Ни она, ни отец, нашедший их с таким трудом.

Советские войска вошли Минск третьего июля. Пока слышались выстрелы, девочку удавалось удержать дома, но недолго — дня два-три. Каждый день она наряжалась и шла встречать маму. Десять дней сёстры бродили по окрестным улицам, всматриваясь в лица женщин, и Лия порой тоже ловила себя на мысли: «А вдруг?!»... Надежда вспыхивала и тут же гасла: мама умерла. Её расстреляли там, за теми деревьями, и теперь всегда алые ягоды на алыче кажутся ей брызгами крови...

Лия встала, подтянула длинный подол взрослого платья и туго затянула поясок. Посмотрела на протянутую ладошку Лены и с большим трудом улыбнулась:

- Ну что ж, пойдём встречать маму!

До улицы Советской от их дома всего метров триста, но шли медленно. Леночка так и норовила вырвать ладошку из руки сестры и унестись вперёд. Она заглядывала в лица проходивших женщин, не переставая шептать: «Мамочка... мамочка... мамочка»...

Лия молчала, вспоминая то время. Отец тогда был в Москве, его вызвали в столицу по работе перед самым началом войны, буквально за неделю. Мама тоже не всегда была рядом, работала в самом Наркомате.

Бежали из Минска, когда пришли фашисты. Ночью, на телеге — третьей в длинном обозе беженцев. Надо было добраться до лесопилки, а там их должны были встретить свои, партизаны. Не успели, на лесопилке уже хозяйничали немцы. Часть беженцев решила возвращаться в Минск, но мама и ещё несколько женщин продолжили путь – дальше, в лес. Лия слышала, что маме обязательно надо передать что-то партизанам, что от этого многое зависит. Они дошли до брошенного хутора и остановились в большом, длинном белорусском доме. Восемь женщин и одиннадцать детей – места хватило для всех. Надеялись пересидеть в лесу до прихода партизан. В одну из ночей Лия сквозь сон слышала, что приходили какие-то люди, и на следующий день в доме появилась мука, другие продукты. Испекли лепёшки, приготовили вкусный обед. Лие было весело. Пока Леночка играла с малышами, они с мамой сходили в лес, набрали грибов и ягод.

- Вечером напечём пирожков, - пообещала мама. – На дорогу.

- На какую дорогу, мам? Мы поедем к нашим, да? За нами придут партизаны?

- Да мало ли какая дорога случится, - уклончиво ответила мать.

Но вечером был бой. Все лежали на полу, свистели пули, со звоном осыпались стёкла. К утру бой стал удаляться, мать сказала, чтобы держались все вместе, и что придётся уходить срочно. Но не успели даже одеть детей, как нагрянули с обыском. Лия увидела, как мать сунула что-то под тумбочку, покосившуюся, с оторванной дверцей, стоящей наружу пустыми полками. Немцев двое — офицеры. И полицаи, их Лия не считала. Обычные люди в обычной одежде, только на рукавах белые повязки и короткие карабины на плече. Они говорили на русском, вставляя белорусские слова, и Лия не понимала, как же так? Они же тоже наши? Они же тоже жили в нашей стране и были комсомольцами? Или даже коммунистами? Офицеры сидели на стульях, полицаи перетрясали вещи. Всё время, пока длился обыск в этой комнате, девочка видела, как напряжена мать, и как только фашисты вышли в другую, она показала на тумбочку и шепнула:

- Сохрани! Что бы ни случилось, сохрани их.

- Мама, а что может случиться? – спросила девочка.

- Ничего, дорогая, ничего. Всё будет хорошо!

Раздался крик одного из полицаев:

- Посмотрите, герр офицыр! Тут продукты. И мешок армейский.

- Мешок? Я же его выбросила... – прошептала мать, с ненавистью глядя на вошедших фашистов. – Лия, Лия, что бы не случилось, сбереги Леночку, она маленькая!

- Мама! – крикнула девочка, бросаясь за ней, но одна из женщин - Клавдия схватила её за одежду:

- Стой, нельзя!

- Пусти! – рыдая, кричала Лия, глядя, как подвода, на которую посадили её маму, ещё двух женщин и девочку-комсомолку, выезжает со двора.

- Ай, что делаешь?! – воскликнула женщина, потирая укушенную руку, но Лия уже выбежала со двора вслед телеге, увозившей маму…

- Лия! Это же пушки стреляют? - Взвизгнула рядом Леночка, вырывая сестру из воспоминаний. - А сколько будут стрелять? Много раз?

- Четыре... - машинально ответила Лия.

- Как четыре? Больше! Смотри вон, сколько их стоит! Больше четырёх!

Но у Лии в ушах гремели не праздничные залпы пушек, а те четыре сухих щелчка, те четыре резких звука заглушали и шум парада, и звуки музыки, и щебет сестрёнки.

Четыре выстрела...

- Не надо! Мамочка! – кричала она, тогда толком не понимая, что именно происходит. Не хотела понимать. – Мама! Верните мне маму...

Она не помнила, сама ли потом добрела до хутора, или же её нашёл кто-то из оставшихся женщин. Неделю провалялась в горячке в бреду, всё звала маму. Маленькая Леночка сидела рядом и плакала. Женщины и дети ушли дальше. С сёстрами осталась Клавдия, которой Лия рассказала о документах. Переменившись в лице, Клавдия подбежала к тумбочке и, плюхнувшись на колени, нащупала свёрток. Отдуваясь, грузно, но очень быстро поднялась, бросила их в печь, чиркнула спичкой.

- Ты что делаешь, это же мамин партбилет! - Закричала Лия, кинувшись к печи. Но Клавдия, несмотря на грузную фигуру, оказалась проворней ослабленной болезнью девочки.

- Ты нам всем смерти желаешь? - Со страхом в голосе прошипела она, вытаскивая рыдающую Лию из кухни. А в печи горела единственная мамина фотография...

- Мама... - прошептала Лия, прощаясь с последней надеждой…

Она посмотрела на колонны партизан: может быть, сейчас мимо идут те, кто передавал маме продукты и должен был прийти за ними? Не все же погибли тогда, в том бою? Раздался смех: среди бойцов потешно вышагивала важная коза, украшенная немецкими наградами. Лия улыбнулась и не сразу поняла, что рука её пуста, что младшей сестрёнки рядом нет. Та неслась вперёд с громким криком:

- Мама! Мамочка!!!

- Лена! - крикнула старшая сестра, рванувшись следом. И замерла: женщина в гимнастёрке и юбке, с медалью на груди, подхватила малышку и, прижав к груди, заплакала.

Не веря своим глазам, Лия прошептала:

- Мама?..

Потом, уже дома, вечером, когда все сидели за столом: тихая, не верящая своему счастью Лия, ни на минуту не умолкающая Леночка, серьёзный папа и добрая, ласковая мама, она спросила у младшей сестрёнки:

- Леночка, а как ты узнала маму? Ты же была совсем маленькой?

- А вот, - сказала Леночка, вытаскивая из-за пазухи мамин партбилет, обгоревший по краям, но почти целый. - Остальные горели, а этот был сверху. Я его из огня выхватила, когда злая тётька тебя из кухни тащила. Я его берегла. Ведь там мамина фотография. Я даже тебе не показывала, вдруг ты кому-то ещё скажешь. Я потихоньку смотрела на маму и ждала, ждала. Мамочка, ты же нашлась, потому что я тебя ждала? А почему вы все плачете? От счастья же, да?

***

- Леночка умерла давно, лет десять назад. Я к ней на могилку часто езжу. Ухаживаю, цветы сажаю, разговариваю с ней. Я ведь старшая, на мне ответственность. – закончила свой рассказ Лия Викторовна.