Слёзы любви (СИ)

Глава 7 Надлом судьбы

Мои тринадцатые лета (осень — зима — весна- лето), поселение варягов.

Осень в этом году выдалась очень теплой. Гёты прибывшие вместе с Ангаром вскоре ушли, осталась одна семья, с двумя маленькими детьми, поселились они во времянке. Дом им начали ставить, но думаю до морозов, не успеют. Конунг вновь приходил к Дорте, я не знаю, о чём он с ней говорил, видела только его уходящим.

Эльрик притащил мне звериных шкур, попросил сшить ему не длинную олпу[1] и биулфи с меховой подкладкой[2], для его будущих походов, да фалдон[3] для самого конунга. Работой я была обеспеченна на всю предстоящую зиму, но мне было в радость, я любила рукоделие и оно мне удавалось. По срокам меня не торопили, а потому я отобрала лучшие шкуры, схожие по цвету, и раскроила фалдон. Почему я решила начать с него? Мне захотелось порадовать, и может немного смягчить сурового великана.

Когда всё было готово, я задумалась о длине, мне трудно было понять какой её делать. Ничего лучшее мне в голову не пришло, как пойти и замерить размеры Эльрика. Я сняла замеры, с его плеч, померила длину споннами [4], как научила меня мерить Дорте. Делая замеры, поняла на сколько в последнее время он вытянулся и раздался в плечах, шестнадцать исполнилось братцу, и он почти сравнялся со взрослыми мужчинами.

Из-под опущенных ресниц и немного с улыбкой наблюдаю за рыжеволосым красавцем. Девицы от него глаз не отрывают, но он видит только меня. А на остальных и не смотрит, только усмехается и шепчется с Кнутом, посмеиваясь над ними.

Чуть помедлив, я отхожу и присаживаюсь на лавку, что стоит под берёзкой, напротив дома конунга. Эльрик стоит рядом с лавкой и о чём-то разговаривает с Кнутом. Я не прислушиваюсь, жмурю глаза, греюсь на теплом осеннем солнышке.

— Эльрик, хватит бездельничать, — раздаётся совсем рядом, рычание Сверра, отчего я мгновенно распахиваю глаза от испуга.

Как я не вскочила с лавки и сразу же не убежала, не знаю, но мне этого очень хотелось. А Эльрик, услышав отца, направился к нему. Посмотрев ему в спину, я решила зрительно сравнить братца с его отцом, чтоб понять какой же пошить фалдон. Очень мне не хотелось ошибиться с размером, и не угодить Свирепому.

А потому открыв рот наблюдала за движениями конунга, он двигался невероятно плавно, для своего роста. Меня это удивило, и потому даже не понимая, что смотрю на него неотрывно, долго наблюдала за ним. Он в этот миг разговаривал с сыном, на меня не обращая никакого внимания.

Почему вдруг так долго смотрю, я и сама не знаю, вижу только насколько он мощнее Эльрика, выше на две головы. Да уж, никого в поселении нет, равного ему в росте и стати. Длинные светлые волосы, усы и борода короткая, в отличии от других мужиков поселения, он не носил длинной бороды.

Эльрик рыжеволосый и зеленоглазый, совсем на отца не похож. Думается мне он в мать, жену конунга. Спрашивала до этого братца, про маму его, получается она умерла родами, потому он и растёт без матери.

А сколько же лет Свирепому, задумалась? Получается, если его сыну шестнадцать, то конунгу около тридцати пяти, а возможно и больше сорока, это смотря когда он женился.

Осознав, что слишком долго наблюдаю за Сверром Свирепым, я отвернулась, смутившись.

Мотнула головой, как будто отгоняя наваждение. Подскочила на ноги и бежать, до самой избушки Дорте не оглядывалась. А вот на крыльце остановилась, и развернувшись, посмотрела на миг в сторону дома конунга. Он стоял у ворот, смотрел в мою сторону.

Всю осень я занималась пошивом меховой одежы, первым я пошила фалдон конунга, долго рассматривала итог своего труда, проверяя всё ли ровно и гладко. А затем аккуратно сложив принялась за олпу для Эльрика и к первому снегопаду, и эту работу закончила.

Так стараюсь и спешу, что пальцы все в кровь исколола. Заворачиваю готовые работы в холстину и собираюсь пойти и отдать Эльрику, а уж он пусть отцу передаст. Только к порогу подхожу, Дорте голос подаёт.

— Неси сама фалдон Сверру.

— Но…

Мямлю я, даже не представляя, как решусь пойти в его дом и встретиться с ним.

— Сама, иди не бойся, он не обидит, — настаивает.

Опустив голову выхожу из дома, плетусь в сторону двора конунга. Бабушку ослушаться я не решаюсь, но и в дом пойти к Свирепому, даже не представляю как. С трудом приоткрыла ворота, тут же мне вход перекрыли два воина, знаю их, из местных гётов они. Один заговорил:

— Тебе чего, Ясина?

— Мне вот отдать надо, — протянула холстину с одежой.

— Ааа, проходи, — приоткрыл мне ворота пошире.

Войдя, я слегка покосила глазами на этих двоих. Они при мечах, значит в охране, ну так наверно и должно быть, у конунга и должна быть охрана.

Иду потихоньку, чуть перебирая ногами. Всё ещё надеюсь встретить Эльрика и отдать одежду ему, но я уже у дверей, но так никого и не встретила. Открываю потихоньку дверь, глубоко вздохнув, заглядываю внутрь, никого.

Захожу, внутрь, осматриваюсь.

Нет, до этого я была в доме конунга, с Эльриком, но тогда я была не одна. Да и братец вел меня за руку, показывая дорогу.

Иду по длинным сеням, в доме тишина. Где все? Девки где, что при доме его?

Нет, никого.

Мне не по себе, а потому развернувшись, собираюсь выйти из дома. Вдруг где-то сбоку слышу негромкий, но странный шум. Что издаёт такой шум, мне интересно, а потому с любопытством заглядываю за угол, шум идёт оттуда.

За углом стоит конунг, присматриваюсь и вижу он точит небольшой меч, и это звук точильного камня по металлу. Я смотрю на его руки, рукава рубахи он закатал выше локтя. Руки у него большие и сильные, а еще невероятно ловкие, он управляется с этим мечом, невероятно красиво.

В тот же миг удивляюсь, почему в его руках этот меч, ведь его громадный. От удивления я вдруг теряю осторожность, и задеваю, что-то ногой на полу. На пол с грохотом падает громадный меч, тот самый, меч конунга. От неожиданности я подскакиваю и чуть ли не роняю, принесённую с собой одежу.

Конунг разворачивается и удивлённо смотрит на меня, отчего я совсем теряюсь, стою моргаю ресницами.

— Ты чего тут Ясина? — произносит хрипловатым голосом.

— Я…

Вновь мой голос дрожит, и все слова из памяти выветрились. Поднять на него глаза у меня нет сил, я силюсь, что-то сказать, но не могу.

А Свирепый, как будто издевается, делает шаг мне навстречу, отчего я разу же отпрянув упираюсь в стену.

— Одежу принесла, вот — протягиваю ему, завернутые в холстины фалдон и олпу.

Сверр удивлённо поднимает брови, не понимает, что за одежу я принесла.

— То по осени меня Эльрик просил, он шкур принёс, а я пошила. Тут Олпа ему, а фалдон вам…

Говорю, а сама на него и не смотрю, смелости не хватает.

Слышу негромкий звон меча, из полуопущенных ресниц наблюдаю, как конунг отложил меч, и протянул руки за одежой.

— Благодарю, Ясина, — начинает брать одежду из моих рук.

И вдруг резко хватает меня за руку.

Вздрагиваю всем телом, смотрю как он поднимает мою руку, ближе к своему лицу. Рассматривает мои пальцы, исколотые иголками. Мне стыдно, скажет, что я неумелая, коль так пальцы исколола. Мне хотелось успеть до первого снега, до холодов, а потому я так торопилась.

Руку мою так и не отпускают, а потому я осмеливаюсь поднять глаза и посмотреть в лицо конунга. Мне не понять, что с ним происходит, написанное на его лице, меняется очень быстро. Он стоит и смотрит на исколотые пальцы, вижу, как кадык дергается, затем то хмурит брови, то вновь они взлетают вверх. Он меняется на глазах, то раздувая ноздри, то тяжело дыша.

— Торопилась…

Пытаюсь объяснить, как так я вся искололась.

— Это Эльрик тебя торопил? — голос вновь громыхнул, отчего я вздрогнула.

— Нет, он о сроках не говорил, я сама, — пытаюсь защитить братца.

— То я сама, к холодам хотела успеть.

Мою руку всё же отпустил, холстину с одёжей забрал, и вновь заговорил, уже спокойным голосом.

— Благодарю Ясина. Дорте как?

— Не можется ей, — проговорила, опустив глаза.

— Если вам, что нужно будет, сразу ко мне иди, всё сделаю.

Я согласно помотала головой, и тут же сделала шаг к выходу.

— Эльрик не обижает? — голос конунга раздался неожиданно.

— Нет, братец хороший, — пропищала смутившись, еле слышно.

Ещё пару шагов сделала к выходу.

— Братец? — раздался за моей спиной удивлённый голос.

Но всё, что мне хотелось в этот миг, это побыстрее покинуть этот дом. И я дернув ручку двери, выбежала в сени, стрелой пронеслась по ним и оказалась на крыльце.

Замерла, глубоко вздохнула, на миг прикрыв глаза.

Улыбнулась сама себе, вот же я смелая, с самим конунгом разговаривала. А ведь даже мужики в поселении, его побаиваются. А я смогла, вновь улыбнулась.

К Дорте я возвращалась окрылённая, довольная собой, выполнила поручение бабули, да ещё и смелости набралась разговаривать со Свирепым.

Всю зиму варяги готовились к предстоящему походу, по разговорам я слышала, что он будет очень дальним. Драккары гётов поплывут, к дальнему Теплому морю[5], о котором я и не знала и не слышала. Эльрик с Кнутом, заходили ко мне не часто, они много тренировались, совершенствую своё умение владеть мечом, боевым топором, да луком. Много времени они проводили в тренировках борясь с соперником, а на меня уж у них ни сил, ни времени не оставалось.

Я не печалилась, понимая насколько важно для них стать умелыми и сильными воинами, от этого зависела их жизнь. Иногда я тайком бегала смотреть на их тренировки, радуясь, что братец с Кнутом, становятся всё более умелыми воинами.

А ещё я по долгу смотрю, как конунг искусно владеет оружием, как двигается во время поединка. Закусив губы я наблюдаю и переживаю, когда он с кем-то становится в парный поединок. Со всей своей наивностью, моё сердце учащённо бьётся в груди, страшась его ранения. Облегчённо выдыхаю, когда всё заканчивается и я понимаю, что ему нет равных, всегда он выходит победителем. А ещё мне нравится смотреть, как конунг носит пошитый мной фалдом, он подошёл ему идеально, и потому, как часто я его вижу в нём, мне думается, он ему по душе.

Бабушка Дорте совсем слегла, уж не ходит совсем, а потому у меня совсем нет времени на веселье, и почти не видно меня за калиткой. Не хожу я на горки кататься на чунках, не прихожу на завалинку избы Кнута, где вечерами собираются мои и друзей моих одногодки.

Иногда в нашу с Дорте избушку приходит Эльрик, спрашивает не нужно ли нам чего, крупы дробленки или муки, приносит дичь, соль иль другого чего. Говорит, что отец прислал, для Дорте.

Братец зовет меня с собой, погулять со сверстниками, песни попеть, хороводы поводить, да послушать шутейки и небылицы о дальних странах и походах. Но мне невозможно оставить Дорте одну, да и не любы мне эти сборища. Эльрик огорчается, говорит, что я совсем о нём забыла.

Очень ранней весной, я замечаю, что сборы к походу усиливаются. Вижу, как засаливают и сушат, рыбу с Избор-озера, лучшие куски дичи вялят, и присушивают, всё это заготовки для дальней дороги.

Мне нестерпимо хочется, узнать и увидеть куда поплывут гёты, куда лежит их путь, в какие дальние земли и страны. Ах, как хочется мне это узнать. Говорят, из Избор-озера они по реке выходят в большое Чудьское море[6], их путь лежит в Хельмский залив[7], а потому они по реке Алуксе держат путь в Экстрасальт[8].

И слышу я ежедневно громкий голос конунга, он руководит сборами и приготовлениями. А я наблюдаю и слушаю, мне любопытно и поучительно. Впитываю все от окружающего меня мира, хочется многому обучиться и многое узнать.

Как только начинает таять снег, конунг отправляет одного из воинов к Избор-озеру, чтобы смотреть за таяньем льдов на нём, и вернуться вместе со сходом льда. И уже через десять лун, воины гёты вышли из поселения, направившись к драккарам на озере. Многие из них были на лошадях, кто-то в телегах, на которых везли припасы.

Провожая Эльрика и Кнута, я заплакала, почему-то в этот раз моё сердце было не на месте.

— Яся, хватит, — упрекнул братец.

— Ясинка, всё будет ладно, я гостинец тебе привезу, — Кнут ободряюще улыбнулся.

Рядом с ним стояла мать, она провожала мужа и сына, чуть в стороне от неё, была Алва. Я заметила она смотрела на Эльрика, а тот как будто и не замечал её.

Потрепав меня по голове, Эльрик сел на своего коня, и подъехал к отцу. Я провожая его взглядом, натолкнулась на глаза Сверра. Тут же укололась, в его глазах был лед, темно-серые глаза были двумя ледниками. Что больно кольнуло в груди, как будто острая льдинка, пронзила мне сердце.

Чуть помедлив я перевела взгляд вновь на Эльрика, в этот миг раздался выкрик конунга и воины стали выдвигаться из поселения. Когда последний из них выехал за ворота, я выбежала за ними. Вбежав на высокий пригорок, чтоб лучше было видно, я долго стояла, вглядываясь в удаляющихся воинов.

В ожидании возвращения.

Шла ещё ранняя весна, местами в низинных местах лежал снег и иногда ещё налетал ледяной ветер. Прошло всего несколько лун, после ухода воинов из поселения, вернувшись из леса где собирала валежник для печи в избушке Дорте, я застаю её мертвой.

Нет, я не сразу осознала, что она ушла, она так и лежала тихо на лежанке, а мне думалось, что она спит. Только, когда сварив кашу, подошла её покормить и прикоснулась к её руке, пытаясь разбудить, я поняла, Дорте оставила меня в этом мире одну.

Те дни пока Дорте готовили к похоронному обряду, я не помню совсем. Слишком тяжело я перенесла первую свою потерю. Бабушка стала мне самым близким человеком, моей мамой, моим наставником и учителем, воспитателем и проводником в моей маленькой жизни. Она протянула мне руку и повела за собой, в трудный период моей маленькой жизни.

По традиции гётов, Дорте положат на погребальный костёр, будут петь песни триздны. Её многие уважали, а потому во время обряда народу собирается много.

На седьмой день после смерти, люди отмечали сьюунд[10], так как обряд включал в себя распитие хмельных напитков — сюмбел. Проведение этой церемонии завершало земной путь усопшего, и бабушка отправилась в Хель[11].

Только после проведения этого обряда, наследники могли предъявить права на наследство. Но у бабушке Дорте, никого из родственников не было, а потому всё её нажитое передаётся общине. А потому после совета старейшин, избушку Дорте отдают, семье, что недавно пришла в наше поселение. Их дом так и не достроен, отец семейства ушёл вместе с конунгом в поход.

На следующий день после совета, в дом приходит женщина и говорит, что теперь она с детьми, будет жить здесь. Как то противиться этому не смею, я чужачка среди гётов, принятая ими, куда мне. Я не имею среди них не прав, и не голоса.

Собрав свои пожитки, несколько рубах, да теплую короткую олпу, что сшила себе из остатков шкур, завернула все в холстину, и завязав пошла на выход из избы.

— Ты куда? — это новая хозяйка.

Я пожала неопределённо плечами, куда идти не знала, да и как жить дальше, тоже не знала.

— Не гоню тебя, оставайся. Дети у меня малы, поможешь с ними.

Сказать, что я была рада предложению не могу, но это было хоть что-то. Если не остаться, куда идти? Вновь в сарай? Понимая, что другого, более лучшего меня ничего не ждёт, приняла это, как ещё один этап своей жизни.

— Останусь, — опустила узел, что собрала до этого.

И я осталась, работая не покладая рук, ухаживала за двумя детьми, качала люльку, готовила, стирала, шила одежонку. Я делала всю работу по дому, а за это только и получала тычки и оскорбления.

— Криворукая, опять за кашей не уследила — кричала Улфа, так звали женщину, новую хозяйку избы Дорте.

А когда мне с двумя детьми на руках? Были ещё корова и лошадь, их тоже нужно накормить, напоить, вычистить стойла?

Как только пошли первые грибы и ягоды, я полдня проводила в лесу, не разгибаясь занималась собирательством. А возвращаясь домой, всё шло по кругу.

Уборка в сарае, дойка в коровы…

Сготовить еду на печке…

Накормить детей…

Постирать…

И сесть за рукоделие.

Улфа наслышанная, что я искусна в рукоделии, брала для меня у соседей работу. У меня ежедневно были иль шитье, иль вышивка. Я беспрестанно пряла, вязала и ткала.

Мой день начинался на заре и заканчивался только когда, я уж когда засыпала, при свете лучины, сидя за веретеном или у прялки, или подшивая, что-то из одежонки детишек.

Я сильно похудела, как сказала соседка Фиора:

— Ой Яська, от тебя одни глаза остались. Замучила тебя совсем, Улфа.

Она покачала неодобрительно головой, только легче мне от этого не стало.

Так проходило моё лето, в сплошной круговерти, суете, и работе.

Когда лето подходит к своему завершению, я внезапно заболела, силы покинули меня, я стала терять себя, проваливаясь в темноту. Это могло случиться внезапно, темнота накрывала, и меня начинало трясти.

— Припадошная, — начали говорить люди вокруг.

Я совсем перестала выходить из избы, стыдясь, что это могло случиться на людях. Только ранним-ранним утром, когда солнце ещё не встало, можно сказать по темноте, я убегала из дома и проводила большую часть дня в лесу, собирала грибы, стирала бельё и потом долго сидела на берегу ручья.

Уже по темноте я возвращалась в дом когда все спали, тихо готовила еды, чтобы на следующий день вновь уйти. Недовольная тем, что я отлыниваю от того, что было до этого взвалено на меня, в один из вечеров укараулила меня возвращающуюся с корзинкой грибов.

Она встретила меня в темноте сеней, долго била меня деревянным черенком ухвата, я кричала от боли. А потом, когда я упала на пол, ещё чем-то, похожим на визжи. Когда она успокоилась и ушла в дом, не смогла встать, силы покинули меня и я погрузилась в темноту.

Очнулась я от боли, что раздирала моё тело. Попробовала подняться, но больно было опереться на руки, я ими защищалась когда меня били черенком ухвата. С трудом села, слёз не было, была только боль.

Долго сидела пытаясь прийти в себя, по стеночки тихо встала и медленным шагом направилась по сеням на выход, на крыльце села. Немного отдохнув, пошла в сторону леса, я не могу остаться, здесь меня или добьют, или всё равно выгонят.

О чем-то жалеть и оборачиваться я не стала, главное для меня сейчас было только желание выжить. Как дикий зверек, я лишь хотела скрыться от того, что причиняет мне боль.

Лес встретил меня тишиной и темнотой, медленно я шла в сторону ручья, но не дойдя обессиленно опустилась на траву, и склонив голову легла. Долго лежала, слёзы отчаянья текли по щекам, иногда я засыпала, иногда лежала с открытыми глазами, уперев их в небо.

Только когда вновь наступила сначала ночь, а потом уж и утро, я смогла доползти до ручья.

Умывшись, попив воды я смыла с рук и ног кровь, оставаться здесь я не решилась, боясь осуждения людей и новых побоев. Отчаявшись, я долго лежала под кустом ивы.

А потом решилась, мне нужно уйти подальше от селения, возможно я найду в лесу, какую-нибудь старую сторожку. Поднимаюсь и решаю пойти ниже по ручью, насколько смогу, приблизиться к Избор-озеру.

Чем дальше отхожу от знакомых мест, тем страшнее мне становится. Устроив привал, я развожу костер благо, что лето и солнце жаркое стоит высоко, нанизав на палочку грибы, я зажариваю их на огне. Как только наедаюсь, пью ключевую воду, черпаю ладошками из ручья.

Всмотревшись в ручей замечаю. что внутри камушки блестят на солнце. Поймав несколько из них, рассматриваю. А потом вновь опускаю в ручей, зачем мне камни и какой в них прок.

Три луны, я обитаю в лесу, каждый день всё дальше отходя от поселения, спускаясь по берегу ручья.

[1] Олпа — плащ снабженный только прорезями для рук, изготовлявшийся из волчьей и медвежьей шкуры, для походов.

[2]Биулфи — куртка с прикрывавшим шею воротником (надо полагать, из кожи), также служившие только для походов.

[3]Фалдонами — назывались плащи из меха или шерсти, которые накидывались на плечи.

[4] sponn — (пядь): расстояние от конца большого пальца до кончика среднего.

[5] Здесь говорится о первых плаваньях по известному пути " Из варяг в греки", так же он назывался Варя́жский путь или Восто́чный путь — водный (морской и речной) путь из Балтийского моря через Восточную Европу в Византию.

[6] Чудьское море — в те времена это было объединённое вместе Чудское и Псковское озера, бытует мнение части археологов и геодезистов, что это было одно большое озеро, в наше время осталась только большая протока. Название озеро связано с одним из близких к русичам племени финно-угров веси или эстов, которых русичи именовали обобщённо чудь.

[7] Хельмский залив — Финский залив

[8] Эйстрасальт- Балтийское море, река Алукса это древнее название реки Нарва.

[9] Для погребальной традиции викингов было типичным, сожжение тел на погребальном костре.

[10] Сьюунд (др. — сканд. sjaund) или погребальный эль

[11] В Хель попадали умершие от старости или от болезней.