Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения

Глава 1

Следить за умом в его прихотливых странствиях по ноуменальному миру[3]; тщательно исследовать определённые детали картин сновидения, дабы пролить яркий свет на них в целом; пытаться на опыте установить взаимосвязь между реалиями жизни и иллюзиями сна — вот дело, уже само по себе представляющее значительный интерес; но если в ходе его выполнения обнаружилось бы доказательство того, что во время всех этих многочисленных превратностей нашего воображаемого бытия наша воля вовсе не бездействует; если бы обнаружилось, что человек иногда может управлять иллюзиями своего сновидения подобно тому, как он управляет событиями дня; что он может повторно вызвать какое-то волшебное сновидение, подобно тому как в реальной жизни он может вернуться в какое-то любимое место, то нет и тени сомнения в том, что такая перспектива должна привлечь к себе особое внимание; наш интерес к сновидениям тогда принял бы такой характер, который и представить-то себе невозможно заранее.

Разве сновидения не составляют третью часть всего нашего бытия? Разве для ищущих, сновидение не тесно связано с той великой тайной душевно-телесной двойственности человека, которую никогда не устанут исследовать? Разве среди чувствующих себя живимы, найдётся хоть один, который не хранит, хотя бы смутно, воспоминание, какого-нибудь завораживающего сновидения, оставившего в его памяти нежный и неизгладимый след?

Как же воображение создаёт такие восхитительные зрелища, когда оно единолично властвует, освобождённое от всех связей и ограничений, которые на него накладывает реальная жизнь?! Да, конечно, иногда бывают кошмары, чудовища, ужасы, которые вызывают крайне мучительные эмоции; но ведь бывают же и сказочные страны, и очаровательные видения, и прелестные чувства, и неслыханной остроты ощущения, которые заставляют нас по пробуждении сожалеть о краткости ночи!

Я прекрасно понимаю, что подобные взгляды будут встречены с неодобрением теми людьми, которые утверждают, что всегда имели лишь дурные сны, и которые отвергают, как бессмыслицу, саму идею того, что их ум мог бы в сновидении бодрствовать; но это никак не для них я публикую эту книгу; я настоятельно прошу их не читать её. Те же, от которых я жду одобрения, не окажутся специалистами, заранее предрасположенными исследовать вопрос лишь с одной стороны. Автор не является доктором медицины и в ещё меньшей степени философии. Какая же тогда у него квалификация, что он берётся за такую деликатную тему? Несомненно, читатель имеет право это знать, и я не представляю себе лучшего способа дать ему такое знание, как просто рассказать ему, как эти страницы увидели белый свет.

Воспитанный в своей семье, где я проводил свои занятия без соучеников, я работал один, вдали как от отвлечений, так и от присмотра, делая свои домашние задания в установленный час, впрочем, будучи свободным сокращать свои часы занятий, следуя своим вдохновениям или своему желанию. Так, предоставленный самому себе, мне часто удавалось завершать своё задание раньше положенного времени. Но врождённая леность, присущая всем мальчишкам, не позволяла мне, как хорошо известно, кричать об этом; так как малейшее свободное время было для меня предпочтительней, чем какие-либо дополнительные занятия, назначать которые всегда было кому. Я использовал эти минуты досуга тем или иным образом. Иногда я рисовал карандашами, иногда раскрашивал то, что было нарисовано. Однажды меня посетила идея (мне тогда шёл четырнадцатый год) взять в качестве темы для своих зарисовок воспоминания одного сновидения, которое меня очень поразило. Результат показался мне интересным и, вскоре, у меня уже был целый альбом, в котором я зарисовывал сцены и фигуры из сновидений, сопровождая их пояснениями, в которых детально описывались обстоятельства, предшествующие или последующие тому или иному видению.

Побуждаемый желанием обогатить этот альбом, я приучил себя воспроизводить всё с большей и большей лёгкостью фантастические элементы моих иллюстрированных рассказов. По мере того как я упражнялся в ведении дневника своих ночей, пробелов в нём становилось всё меньше; цепь событий становилась всё более связной, какими бы причудливыми эти события ни были. Опыт мне неоднократно доказывал, что там, где я поначалу констатировал настоящий разрыв в разворачивании картин сновидения, которыми был занят мой ум, на самом деле меня подводила моя память; и мало-помалу я пришёл к убеждению, что сна без сновидений не существует, точно так же как не бывает состояния бодрствования без мышления. В то же время, я стал замечать развитие у себя, под влиянием привычки, одной способности, которой я обязан самой большей части наблюдений, приведённых ниже, а именно — часто осознавать в сновидении своё настоящее положение, сохранять в сновидении память о своих дневных занятиях, и, как следствие, сохранять над своими идеями достаточную власть, чтобы направлять их, в зависимости от обстоятельств, в том или ином направлении, которое мне хотелось им придать.

Итак, детство закончилось, и я загорелся любопытством узнать, чему же учат знаменитые авторы по этому предмету сна и сновидений, который я до сих пор изучал только самостоятельно. Признаться, моему удивлению не было предела, когда я узнал, что самые знаменитые психологи и физиологи едва ли пролили несколько тусклых лучей света на то, что, по моим представлениям, должно было бы быть целью их прямого исследования, что они не разрешили ни одну вставшую предо мною трудность, и что они даже поддерживали такие теории, относительно некоторых явлений, ложность которых часто доказывалась моим практическим опытом. С этого момента, особенно заострив своё внимание на некоторых наименее ясных психологических тайнах, я решил найти им объяснение в течение самого сна, воспользовавшись той, уже давно приобретённой способностью: часто сохранять в ходе своих сновидений определённую свободу ума.

Первые завоевания этой непрестанной работы воодушевили меня так сильно на то, чтобы её продолжать, что в течение многих месяцев мне, можно сказать, ничего другого и в голову не приходило. Размышляя в течение дня над вопросами, ответы на которые интересовали меня больше всего и стараясь не упустить в течение сновидений, когда я осознавал своё положение, ни единой возможности, чтобы что-то открыть или узнать, я научился стряхивать с себя сон сильным усилием воли всякий раз, когда меня поражал какой-нибудь особенный ход моего ума; и хватая тогда карандаш, всегда находящийся возле моей кровати, я спешил сделать заметки, почти что на ощупь, с полузакрытыми глазами, пока с этими тонкими впечатлениями не произошло то, что случается со скоротечными образам чёрной камеры[4], так быстро исчезающими при свете дня.

Возражение, которое мне предъявят, напрашивается само собой: «Вы вовсе не спите, — скажут мне. — Этот странный сон, о котором вы говорите, не есть настоящий сон». На это я отвечу искренне, что, поначалу, я и сам был склонен так думать. Меня стали одолевать головные боли, и я счёл необходимым прервать свои ночные странствия ума; но небольшой отдых вернул мне здоровье, не ухудшив приобретённую мною способность иногда наблюдать за собой во время сновидения, и вот уже на протяжении двадцати лет я сохраняю за собой эту способность. И мне кажется, что я всего лишь раскрыл в своей душе естественные силы, подобно тому, как путём усиленной гимнастики развивают силы телесные; только вместо ломоты в мышцах, я испытал кратковременную душевную усталость. Итак, хотя я и допускаю возможность существования таких типов психики, которые неспособны к приобретённым мною навыкам, подобно тому как существуют телосложения, несовместимые с упражнениями на трапеции или трамплине, я, тем не менее, совершенно убеждён, что взявшись за это, как то сделал я с возраста, когда природа податлива ко всему, что от неё требуется, многие люди смогут достичь такого же мастерства как и я, в управлении иллюзиями своих сновидений — результат, конечно, неожиданный, но совсем не болезненный и не аномальный.

Я сказал, что из-за беспокойства о своём здоровье, я был вынужден прервать, пусть и на небольшой срок, исследования своих собственных снов. Постепенно я к ним вернулся, на этот раз без чрезмерного усердия и без переутомления. Кое-какие открытия воодушевили меня. Мои чаяния не имели больше границ; я задумал, ни много ни мало, дать полную теорию сна и сновидений. Такая перспектива заставила меня удвоить усилия. Но по мере того, как я продвигался в изучении этого предмета, по мере того, как я проникал в этот пугающий лабиринт, я увидел, как трудности непомерно возрастают и усложняются. Если мне и не всегда удавалось дойти до первопричин тех или иных явлений, то, по крайней мере, проследить за их ходом и развитием я мог, каковыми бы быстрыми ни были вспышки, при свете которых я проникал в глубины этих неизведанных областей, что заставило меня почувствовать с ещё большей силой, насколько я далёк от выполнения задания, за которое я дерзнул взяться. Моё бессилие воздвигнуть систему казалось мне тогда таким полным, да что там систему, даже трудности по согласованию собранного мною материала казались такими непреодолимыми, что сразу же за первым рвением последовало уныние; и, будучи поглощён другими занятиями, я оставил эту идею.

Однако, мне было трудно об этом не думать, учитывая то, что я сохранял в большинстве своих сновидений сознание своего состояния спящего человека; так что я часто невольно возвращался к занятиям, которые захватывали меня в течение многих лет. Так, перед моим умом возникал какой-нибудь новый феномен, и какая-нибудь случайность наводила меня на долгоискомое решение, и я не отказывал себе в удовольствии отдать этому всё своё внимание; и, хотя я и отказался бороться, я, тем не менее, продолжал собирать материал.

Когда в 1855 году философское отделение Академии юридических и политических наук[5] выступило с предложением провести конкурс на создание теории сна и сновидений, то мои друзья, с которыми я делился своими исследованиями, начали активно побуждать меня войти в число конкурсантов; но помимо того, что мне было слишком трудно принять программу такой, каковой она была предложена[6], меня ещё останавливала, как я уже говорил, невозможность нарисовать в своём уме полный план здания этой науки.

Итак, я с нетерпением стал ждать публикации работы победителя. Я прочёл её с жадностью, и с удовольствием нашёл там объяснения многим фактам, к которым я пришёл и сам, впрочем, они были изложены гораздо лучше, чем это смог бы сделать я, но были и разочарования. Мне казалось, что г-н Лемуан был вынужден бороться в точности с тем же громадным препятствием, которое остановило меня; а именно — обязательство приспосабливать своё изложение к заранее представленным требованиям. Рядом с крайне удачными фрагментами, имелись такие, где неуверенность пера вполне указывала на то, что автор предпочёл бы их не писать.

Проводя ниже исторический обзор мнений, высказанных в разные эпохи относительно сна и сновидений, я проанализирую и этот труд, так же как и две более недавние публикации г-на Альфреда Мори и г-на д-ра Макарио; но я должен сразу же заявить, что столь часто встречаемые там рассуждения о приливах крови, о жизненных жидкостях, о нервных фибрах и т. д. и т. п. вызывают у меня сожаление, так как эти возобновлённые рассуждения старой школы, на мой взгляд, ничего не объясняют. Нам слишком мало известно о тайных связях, которые соединяют душу с материей, чтобы брать анатомию нашим гидом в исследовании самого высшего, что есть в психологии.

Итак, несмотря на всё то разумное и изобретательное, что было опубликовано по поводу сна и сновидений с тех пор как существуют книги, перед наблюдателем-практиком ещё открыт целый мир неизвестного. Построить всё здание этой науки — выше моих сил; но, подобно путешественнику, который восполняет недостаток своего знания точностью своих наблюдений, я также смогу сделать свой вклад в развитие этой науки.

Я не буду следовать никакому другому методу, кроме как методу изложения своих замечаний и своих соображений в порядке, к которому меня призывает, как мне кажется, ход логики и рассуждения; поэтому я не навязываю никакой строгой классификации и буду возвращаться к одним и тем же фактам всякий раз, когда будет уместно взглянуть на них с другой точки зрения, или вывести из них некоторые новые следствия. Я постараюсь настолько точно, насколько возможно выражаться о том, что я чувствовал, испытывал, узнавал; в чём повторные опыты убедили меня наверняка; или о чём я лишь догадываюсь.

И наконец, пользуясь сравнением, которое я уже приводил, можно сказать, что я предоставлю свою часть материала для возводимого здания, оставляя какому-нибудь более искусному архитектору заботу о завершении строительства.

Глава 2

Как я уже говорил, мне исполнилось тринадцать лет, когда я начал вполне регулярно вести дневник своих сновидений. Этот дневник, состоящий из двадцати двух тетрадей, заполненных цветными рисунками, представляет последовательность из тысячи девятисот сорока шести ночей [1946], т. е. более чем пяти лет. Прежде чем углубиться в подробности содержащихся в нём рассказов и выводов, которые можно из них извлечь, сделаем сначала несколько общих замечаний об этих документах в целом.

И течение первых шести недель, в нём едва ли найдётся рассказ, который не содержал бы многочисленных пробелов. На каждом листе видны заметные пробелы, либо в сновидении, либо в воспоминании, которое я о нём сохранил. Иногда даже встречаются краткие пометки, которые просто указывают, что в такой-то день я не вспомнил совершенно ничего.

С третьего по пятый месяцы ведения дневника, недостатка в связности становилось всё меньше и меньше и, в то же время, подробности рассказов постоянно росли. Последнее упоминание о сне, сновидения которого не оставили в моей памяти и следа, относиться к сто семьдесят девятой ночи.

Можно ли заключить из этого факта, что с тех пор сны снились мне гораздо чаще, и что именно привычка к занятиям своими сновидениями во время бодрствования заметно повлияла на мою предрасположенность к сновидениям? Умение мыслить растёт с опытом; так что нет ничего необычного в том, чтобы распространить этот же закон и на умение больше сновидеть, в смысле, иметь больше более живых и более разнообразных сновидений; но многочисленные фрагменты моего дневника, написанные в то время, когда у меня ещё не было никакого укоренившегося мнения, доказывают мне, что всё дело именно в моём умении воспоминать свои сновидения, которое, в силу привычки, росло изо дня в день, или, лучше сказать, из ночи в ночь. Пытаясь отыскать воспоминания прошедшей ночи, мне, иногда, ни с того ни с сего, случалось вспомнить последовательность событий предыдущего сновидения, прежде забытого. Тогда я пришёл к выводу, что меня подводила именно память, когда я был склонен обвинять свои сновидения в пробелах. Это мнение, которое впоследствии стало для меня глубоким убеждением, а именно, что мышление никогда не угасает совершенно полностью, точно так же как и кровь никогда полностью не прекращает циркулировать, уже начало у меня складываться, когда я писал фразы, как эти:

«14 июня. — Этой ночью у меня не было сновидений, или, скорее, я ничего не вспомнил; так как мне кажется невозможным, чтобы я провёл целую ночь без снов».

«28 июня. — Ничего, абсолютно ничего; как я ни ломал себе голову, я так и не смог вспомнить, что мне снилось минувшей ночью».

«7 июля. — (После описания некоторых подробностей одного сновидения этой ночью): Только что мне вспомнилось сновидение, которое имело место в четверг на прошлой неделе, которое я совершенно не помнил после своего пробуждения. Я был на корабле… (и т. д. Идёт пересказ сновидения, и затем:) Это уже не первый раз, когда, только спустя несколько дней, я вспоминаю отрывки сновидений, которые я не вспомнил в тот же день; но это первый раз, когда мне случилось вспомнить сновидение полностью и после стольких дней. Я удивлён, потому что много раз я замечал противоположное, а именно, что для того чтобы хорошо вспомнить подробности сновидения его необходимо записывать сразу же после пробуждения, не начав думать о чем-либо другом».

Это последнее размышление ещё станет предметом некоторых частных наблюдений ниже. Сейчас же, я ограничусь лишь указанием на то, что шесть месяцев непрерывного внимания и ежедневного упражнения оказалось достаточно, чтобы приучить мой ум в момент просыпания всегда сохранять память о сновидениях прошедшей ночи.

Начиная с этого времени и в течение более чем двадцати лет мне ни разу не пришлось копаться в своей памяти по пробуждении, так как она не только сразу же предоставляла мне общее впечатление о сновидении, но ещё и сразу же воспроизводила весь сюжет сна.

Наши привычные дневные занятия и заботы оказывают огромнейшее влияние на природу наших сновидений, которые являются, в основном, отражением нашего реального существования. Эта истина кажется настолько банальной, что об этом и не стоило бы упоминать, если бы я не был обязан этой зависимости той способностью наблюдения за собой во сне, которая позволила мне собрать данные, которые я публикую сегодня. Привычка размышлять в течение дня о своих сновидениях, анализировать их и описывать привела к тому, что эти элементы моей повседневной умственной жизни так плотно вошли в мою память, что смогли проявиться в моём уме во время сна. Так, одной ночью мне снилось, как я записываю свои сновидения. По пробуждении, я крайне сожалел, что в сновидении не осознал этой исключительной ситуации. Какая прекрасная возможность упущена! — говорил я себе; сколько интересных наблюдений мог бы я провести! Эта идея преследовала меня много дней подряд и, благодаря тому что она осаждала мой ум, такой же сон не замедлил присниться, с той только лишь разницей, что теперь я имел совершенное чувство [=осознание] того, что я вижу сон, и я мог направлять своё внимание на те детали сновидения, которые меня интересовали в особенности, и при этом сохранять о них, по пробуждении, более чёткие и лучшие впечатления. Этот новый способ наблюдения постепенно достиг огромных масштабов. Он стал источником точных исследований, по мере того как я начинал относиться к своим исследованиям как к чему-то большему, чем просто времяпрепровождению.

Первое сновидение, когда я, спя, имел это чувство [=осознание] о своём настоящем положении, соответствует в моём дневнике двести седьмой ночи; второе — двести четырнадцатой. Ещё шесть месяцев спустя это же явление воспроизводилось, в среднем, два раза на пять ночей. К концу года — три раза из четырёх. И наконец, после пятнадцати месяцев, оно проявлялось почти еженощно и, с того времени, уже такого далёкого, я могу засвидетельствовать, что едва ли когда мне случается пребывать во власти иллюзий сновидения и при этом не обретать чувства [=осознания] реальности, по крайней мере с промежутками.

Глава 3

Наши видения в сновидении можно определить, я полагаю, как: представление взору нашего ума объектов, которыми заняты наши мысли.

Наша память, если воспользоваться сравнением, взятым у открытий современной науки, подобна покрытому коллодием стеклу, которое мгновенно запечатлевает изображения, спроецированные на него через объектив чёрной камеры [фотоаппарата]. Если этот прибор в исправности и если изображение спроецировано чётко, то фотопластинка будет давать ясные и точные изображения каждый раз, когда от неё это потребуется. И наоборот, если изображение воспринято смутно, при неблагоприятном освещении, расстоянии, чувствительности [фотопластинки]; или же если экспозиция коротка для того чтобы изображение могло оставить заметный след, то на фотопластинке получатся лишь расплывчатые силуэты, неопределённые тени и смазанные черты.

Впрочем, память имеет над фотографическим аппаратом то чудесное превосходство, которое имеют все силы природы — самостоятельно возобновлять свои средства действия. Её «фотопластинка» всегда готова удержать (с большей или меньшей чёткостью, в зависимости от времени и обстоятельств) всё, что в ней отражается. У каждого из нас в памяти имеются огромные ‘ящики’, где скапливаются воспоминания, точно так же, как и для фотографий имеются большие шкафы, куда складывают фотопластинки. Среди этих снимков найдутся и такие, которые, если вы их покажете самому фото-оператору, не будут им ни узнаны, ни вспомнены, если с момента их фотографирования прошли многие годы, за которые перед его глазами прошли тысячи других фотографий. Насколько же и нам бывает трудно узнать всё то, что могут хранить в себе неисследимые глубины нашей памяти, в которой снимки-воспоминания нагромождаются без счёта в каждое мгновенье нашей жизни и большей частью без нашего ведома. Одно дело обладать, другое — знать, чем обладаешь. Одно дело запоминать, другое — знать, что запомнил.

Итак, указав, как, согласно моим представлениям, осуществляется создание того, что я назвал снимками-воспоминаниями, теперь я сделаю три предложения, которые являются обобщением того, что было сказано выше:

1) Большая или меньшая чёткость видимых нами в сновидении образов зависит, чаще всего, от большей или меньшей степени совершенства, с которым были первоначально образованы снимки-воспоминания[7].

2) Когда нам кажется, что мы воспринимаем в сновидении персонажи или предметы, о которых наши глаза ещё не имели никакого понятия, это происходит исключительно от того, что мы потеряли прямое воспоминание обстоятельств, которые были при образовании снимков-воспоминаний, которым эти видения обязаны, или что мы не можем вспомнить первообраз под формой, изменённой работой воображения.

Об этом, изменяя знаменитую аксиому, можно сказать:

Nihil est in visionibus somniorum quod non prius fuerit in visu[8].

3) Природа снимков-воспоминаний, которыми запасается наша память, будет оказывать на наши сновидения огромное влияние. Привычные взаимоотношения, среда обитания, всевозможные зрелища, на которых присутствуют, созерцаемые картины, альбомы и чтения предоставляют памяти массу возможностей бесконечно наращивать количество своих снимков-воспоминаний. То, что в действительности является всего лишь произведением художника, в сновидении зачастую обретает тело и вид реальности; таким образом, что тогда, собственно говоря, мы сновидим воображаемых персонажей; но разве это не в точности то, что осуществляется в реальной жизни, когда мы отпускаем воображение на поиски некоторых сравнительно новых понятий? Что для человека означает творить? Что такое изобретать, в рисовании, в литературе, в поэзии? Разве это не сочетать и соединять в новое целое различные средства обольщения, элементы которых нам предоставляет наша память, т. е. наши снимки-воспоминания?

Между мышлением и сновидением, тем не менее, существует такая огромная разница, что свет дня и окружающего мира никогда не позволит (в реальной жизни) нашим простым мыслям облачиться в чёткую и определённую форму[9], тогда как в сновидении, когда ‘ставни’ закрывают внешний свет, нет такой мысли, относительно какого бы то ни было реального объекта, которая не сопровождалась бы соответствующим образом, т. е. всё, что мы воображаем, тотчас же показывается с большей или меньшей ясностью, которую допускают снимки-воспоминания.

Но как в сновидении устанавливается поток идей? Какие причины заставляют мышление заниматься тем или иным объектом? Мы исследуем это в своё время, после того, как исчерпаем обязательные предварительные темы.

Но сперва посмотрим, опираясь на три выше высказанных предложения, какие примеры может предоставить мой дневник в их поддержку.

Моё первое замечание относиться к одному явлению, которое каждый мог констатировать неоднократно, а именно: наряду с совершенно ясными видениями, есть другие, и в большем числе, которые кажутся спутанными, неопределёнными и как бы окутанными туманом. Когда же всё сновидение целиком выглядит или туманным, или чётко прорисованным, то причиной тому зачастую является большая или меньшая глубина сна, что совершенно понятно; но когда рядом с ясными картинами, появляются другие, неясные и тёмные, то какая тому причина?

Теоретики, которые пытаются найти всему объяснение в нервной системе, не испытают никакого затруднения ответить вам на этот вопрос. Они вам скажут, что это происходит от того, что корешок мозгового нерва, который передаёт вам неясный образ, не был достаточно возбуждён, по сравнению с корешком другого нерва, который вызвал чёткую картинку; и тем хуже для вас, если такое прекрасное объяснение вас не вполне удовлетворяет. Что до меня, то я кротко отвечу: я не знаю, что происходит с корешками моих мозговых нервов, но вот что происходит в области, открытой моему скромному взору:

Напротив окон моего дома находилось ателье цветочниц. Одна из них доставляла мне много отвлечений, во время записывания моих сновидений; мои глаза часто отвлекались от Тацита, чтобы взглянуть в её сторону; к тому же, в этом созерцательном любовании ещё и воображение играло большую роль, ибо наш дом был отделён от дома, где она проживала, двором и садом, но каковыми бы пристальными ни были мои взгляды, мне удавалось охватить лишь общие черты её грациозного внешнего вида, черты же её лица всегда оставались немного нечёткими. Эта притягательная озабоченность не могла не проявиться, поймите меня правильно, тем или иным образом в моих сновидениях. Я нашёл восемь сновидений, имевших место в течение третьего года моих ежедневных записей, в которых упомянуто о вторжении в них моей соседки среди самых разнообразных событий. Два раза я видел её только из окон моего дома, как то случалось каждый день наяву; в другой раз я оказался перенесённым в ателье, где она работала; я её встретил в дверях; я видел её в сопровождении моих родителей; я поболтал с ней, наконец-то, я увидел её очень близко. Везде, где в моём журнале поднимался о ней вопрос, неизменно высказывалось сожаление, что я не мог чётко разглядеть её лица, как будто бы её всегда наполовину окутывала назойливая дымка или слабая тень.

К тому же, в этом самом дневнике моих сновидений, имеется рисунок одного старого нищего очень странного вида, который просил у нас однажды вечером милостыню крайне странными словами, о котором сказано что он появлялся в сновидениях три раза, хотя и не оказывал на меня достаточно живого впечатления. Сновидения, в которых он появлялся, были очень ясными и детальными. Однако фигура этого старого цыгана никогда не выходила из полутени. Данный снимок-воспоминание, будучи смутным с самого своего возникновения, не мог предоставить взору моего ума более чёткий образ, чем он содержал, и будучи вызван ассоциацией идей, которая заставила его появиться среди множества других чётких образов, этот образ сущностно неопределённый лишь лучше подчёркивал такой обычный в сновидениях контраст, когда рядом с крайне выразительными картинами находятся смутные наброски.

Этих двух примеров вполне достаточно, чтобы охарактеризовать это первое замечание, подкрепляемое, впрочем, другими многочисленными наблюдениями в моих заметках.

Перехожу ко второму предложению, хорошее обоснование которого не менее важно, а именно, к тому, где я выдвигаю мнение, что все образы наших сновидений берутся из снимков, сделанных в реальной жизни. Поскольку это предложение тесно связано с третьим, относящимся к способу, которым наша память заполняется, я приведу несколько примеров, которые смогут подойти сразу к двум.

Среди читателей, которые окажут мне честь просмотром этой книги, вряд ли найдутся такие, которые не спрашивали себя иногда: как, не будучи ни архитекторами, ни скульпторами, ни художниками, они могут видеть в своих сновидениях сооружения великолепного стиля, картины и статуи редкого совершенства, созданные, по-видимому, одной лишь силою их воображения. Этот факт, когда человек, не умеющий в состоянии бодрствования нарисовать ни фигуру человека, ни простой домик, вдруг обретает способность, благодаря лишь сновидению, изобретать великолепные дворцы и писать картины, шедевры, достойные руки мастера, является чрезвычайным, на который хочется особо обратить внимание. Сам я был крайне удивлён тем, что не увидел исследования этого вопроса ни у одного из авторов, чьи писания о снах и сновидениях попадались мне под руку. Тем не менее, этот первостепенной важности факт, который, как я считаю, не может быть оспорен, что время от времени в сновидениях воспринимают памятники и произведения искусства качества сильно превосходящего обыденные изобретательные способности сновидца, и о которых, как ему кажется, он не имел до того момента ни малейшего представления, — логика приводит нас к такой неизбежной дилемме: или приписать воображению спящего человека действительно сверхъестественную силу, или признать, что он имеет, сам того не зная, в тайниках своей памяти, все снимки-воспоминания, способные создавать эти замечательные видения.

Правильно сформулированный вопрос — решённый вопрос. Сверхъестественное не может играть никакой роли в сборнике практических наблюдений, подобном этому. Посмотрим же, что нам скажет опыт в поддержку ответа, который напрашивается сам собой.

Многочисленные цветные рисунки из моего журнала сновидений позволяли мне много раз находить, после достаточно значительного промежутка времени, первичный вид некоторых видений, обязанных воспоминаниям некоторых гравюр, некоторых мест, или некоторых прохожих. Так, во время одного посещения деревни, у одного родственника, которого мы время от времени навещали, я однажды узнал одну старую карикатуру, висевшую на стене в коридоре, которая, казалось, копировала черты лица и одеяния одного призрака, который явился в моём сновидении двумя годами ранее. Прошло более года между тем событием, когда я должен был бы впервые увидеть эту карикатуру, и событием, когда впечатление об этой картине, которое я, очевидно, сохранил, ожило в моём сне. Однако к тому моменту это воспоминание оказалось настолько затёртым, что я смог нарисовать и разукрасить этого призрака из своего сновидения, не сомневаясь в том, что мне никогда ничего подобного не попадалось на глаза.

Несколькими днями позже меня поразил один чрезвычайный факт, который можно даже назвать приключением. Тогда я вступил в период, когда мне перестали сниться сны, в которых я не был бы в полном сознании[10].Я сделал одно сновидение очень ярким, очень связным, очень чётким, во время которого мне снилось, что я в Брюсселе (где я никогда не был). Я неторопливо прогуливался, проходя по оживлённой улице, по сторонам которой располагались многочисленные магазины, пёстрые вывески которых простирались на своих длинных кронштейнах над прохожими. «Вот уж действительно исключительное зрелище, — говорил я себе, — воистину невозможно, чтобы моё воображение изобрело такие подробности. Идея того, что дух, как считают на Востоке, может путешествовать совершенно один, тогда как тело спит, не казалась мне гипотезой, достойной внимания. Но всё-таки, я никогда не был в Брюсселе, и, тем не менее, вот знаменитая церковь Сен-Гудул в объёме, которую я знаю по её гравюрам. Эта улица, у меня нет ни малейшего сомнения, что я никогда не ходил по ней ни в каком городе. Если моя память может хранить, без ведома моего ума, такие подробнейшие впечатления, этот факт заслуживает быть установленным; вне всякого сомнения это станет предметом занимательной проверки. Главное — оперировать с вполне достоверными данными, и, как следствие, с хорошо наблюдаемыми». Сразу же я занялся исследованием одного из магазинов с крайним вниманием, с мыслью о том, что если мне когда-то случиться его узнать, чтобы у меня не было в том ни малейшего сомнения. Это был трикотажный магазин, и он стал центром внимания глаз моего ума, смотрящих на этот воображаемый мир. Сперва я заметил, что в качестве его вывески были два пересекающихся чулка — один красный и другой белый — нависающих над улицей, и увенчанных огромным полосатым чепчиком. Несколько раз я прочёл имя торговца, чтобы хорошо его запомнить; я обратил внимание на номер дома, а также на стрельчатую форму маленькой двери, сверху украшенной узорной цифрой. Затем я стряхнул сон сильным усилием воли, что могут всегда сделать, когда имеют чувство [=осознание] быть во сне, и, не позволяя времени стереть эти такие живые впечатления, я поспешил их записать и тщательно зарисовать все подробности. Несколькими месяцами позже, мне предстояло посетить Брюссель, и я не пожалел бы ничего, чтобы выяснить факт, который вызвал во мне самые фантастические предположения. Итак, я с непередаваемым нетерпением стал ждать того времени, когда моя семья отправится в Бельгию. Оно настало. Я помчался к церкви Сен-Гуду л, которая казалась мне старой знакомой; но, когда я стал искать улицу с разнообразными вывесками и тот приснившийся мне магазин, я не нашёл ничего, совершенно ничего, что бы его напоминало. Напрасно я методично обходил все торговые кварталы этого кокетливого города; в итоге мне пришлось признать бесполезность моих поисков и отказаться от них. По правде сказать, я страшно боялся возможного успеха, который обязательно вверг бы меня в область фантазии и чудесного. Отныне я знал, что я имел дело всего лишь с психологическим явлением, вероятно объяснимым; и ничуть не предвидя, будет ли мне дано дать этому точное объяснение, я с ещё большим спокойствием вернулся к добросовестному анализу явлений, доступных человеческому исследованию.

Прошло много лет. Я почти забыл этот эпизод из моих юношеских лет к тому времени, когда я был приглашён посетить различные места в Германии, где я уже бывал в свои совсем молодые годы. Так, я оказался во Франкфурте, неторопливо куря сигару после завтрака, шагая вперёд без какого бы то ни было намеченного маршрута. Я вышел на улицу Юденгассе, как вдруг, какая-то совокупность неопределённых воспоминаний начала смутно проникать в мой ум. Я напрягся, чтобы выяснить причину этого странного впечатления; и вдруг я вспомнил цель своих бесполезных похождений по Брюсселю. Сен-Гудул, конечно же, не виднелась в перспективе; но это определённо была та улица, что нарисована в моём журнале сновидений; здесь были точно те же причудливые вывески, такие же прохожие, такое же движение, которое меня так сильно впечатлило в моём сне. Как я сказал, один дом в том сновидении стал главной целью моего дотошного обследования. Его вид и его номер сильно врезались в мою память. Итак, я решил его отыскать не без трепета в сердце. Настигнет ли меня новое разочарование, или же, наоборот, я найду окончательную отгадку этой загадки, одной из самых интересных, какие я себе ставил? Можете себе представить моё удивление, и, в то же время, мою радость, когда я стоял лицом к одному дому, в точности похожему на тот дом из моего сновидения; что, казалось, вернуло меня на шесть лет назад, и я ещё не проснулся. Если бы это было в Париже, у меня были все шансы не найти больше ни эту характерную дверь, ни старую надпись над нею, ни традиционную вывеску с неизменным именем торговца. Но во Франкфурте, до которого, к большому счастью, лихорадка еврейских погромов не докатилась, я смог увидеть подтверждение своим взглядам, к которым я уже пришёл давным-давно, и об образовании снимков-воспоминаний, без ведома того, кто их собирает, и о чёткости образов, которые эти снимки могут вызывать в сновидении перед глазами нашего ума.

Очевидно, я уже проходил по этой самой улице, когда был во Франкфурте впервые, т е. за три или четыре года до моего сновидения; я ничуть в этом не сомневаюсь, но я не могу объяснить, почему так случилось, что все попавшие в поле моего зрения объекты мгновенно были сфотографированы моею памятью с поразительной точностью. Однако моё внимание, согласно значению, какое обычно придают этому слову, должно было оставаться чуждым этой таинственной работе, совершившейся стихийно, поскольку я не сохранил ни малейшего ощутимого воспоминания об этом. В этом есть материал к серьёзным размышлениям для каждого, кто захочет исследовать скрытые силы человеческого мышления.

Всё же остаётся ещё один вопрос. Почему картина сновидения была усложнена этой церковью Сен-Гудулы? Почему этот памятник, который вы никогда не видели до вашего сновидения, вдруг оказался в ваших воспоминаниях о Франкфурте? Опираясь, в этом отношении, на многочисленные аналогичные наблюдения, я без колебания отвечу:

Первым делом надо исследовать возможную связь, которая может образоваться через ассоциацию идей, между знаменитой церковью в Брюсселе, вид которой я знал из гравюр, и той улицей во Франкфурте, одним из моих реальных воспоминаний. Быть может, признак такой связи обнаружится в какой-нибудь гравюре, в том виде двух больших вывесок, которые украшали фасады соседних к той церкви домов, и которые предоставляют много аналогии с теми, которые находятся вдоль той улицы во Франкфурте. Но это лишь одна не столь важная деталь, над которой должны главенствовать принципы, которые я должен установить первым делом. Приняв эти принципы, одновременное видение церкви в Брюсселе и улицы во Франкфурте становиться тогда одним из самых простых явлений. Как только первая идея вызвала вторую, тут же появляются соответствующие образы, сплетая в одну картину два воспоминания.

Посмотрим же, сперва в общих чертах, как в сновидении разворачиваются идеи, как они ассоциируются и сочетаются, каковы, наконец, первые основы, на которые мы сможем опереть наши рассуждения.

Глава 4

Те, кто занимаются философскими и психологическими науками условились понимать под ассоциацией идей то родство, благодаря которому идеи вызывают одна другую, неважно, существует ли между ними легко видимые узы родства, или же той тайной объединяющей связью становятся определённые особенности, определённые источники или общие абстракции. Итак, я оставляю за этим выражением его привычное значение, и напоминаю здесь те принципы, которые я установил выше, а именно: 1) что образы сновидения, представляющиеся перед глазами ума, являются исключительно теми объектами, которыми занято мышление; 2) что как только какая-то идея всплывает, тотчас же представляется сопряжённый с нею образ; я скажу: движущаяся панорама наших видений будет в точности соответствовать ходу чувственных идей; будет существовать прямая зависимость между движением, определённым ассоциацией идей и мгновенным вызыванием образов, которые будут последовательно вырисовываться перед глазами нашего ума.

Таким образом, видение является всего лишь следствием; главным же является сама идея. Образ сновидения, таким образом, относится к вызывающей его идее, как образ волшебного фонаря [проекционного аппарата] — к производящему его освещённому стеклу. Признав эту сопряжённость и установив это различие между причиной и следствием, нам остаётся проанализировать только тот ход, ассоциацию и, если мне позволят использовать это слово, близость случайных идей в сновидении, чтобы понять структуру сновидений, и также чтобы объяснить массу странных запутанностей, массу фантастичных концепций, массу кажущихся неоднородностей, которые окажутся совсем простыми и совершенно логичными явлениями, как только удастся понять вполне рациональный порядок их развёртывания с самого их начала.

С помощью своих личных наблюдений я позже попытаюсь показать несколько затерянных тропинок из этого лабиринта; сейчас же, я хочу напомнить то, в чём каждый может удостовериться сам.

Но время бодрствования, находясь во власти житейских забот, мы направляем наши идеи на путь, какой нам будет угоден, не позволяя им отклоняться от заданного направления. Однако у нас имеются минуты душевной пассивности, во время которых мы предаёмся тому, что принято называть мечтанием. Это состояние является промежуточным между бодрствованием и сновидением. Каждый, и не раз, замечал себя за этим занятием, находясь в дороге, когда гудок на станции или какое другое случайное обстоятельство резко приводило нас к чувству реальности, внезапно захватывая нас в разгар операций нашего собственного ума. Итак, главный закон, который управляет в сновидении стихийным ходом идей, проявляется и в этой ситуации.

Последняя мысль, которая меня занимала, до того как я отдался этому мечтанию, была, я думаю, о друге, от которого я недавно получил известия, и кто путешествовал по Италии в своё удовольствие. Его письмо напомнило мне моё пребывание в Риме, и сразу же оживило воспоминания о Колизее. Мне случилось повстречать в Колизее одного моего знакомого живописца, прекрасного человека с огромным талантом, которого, вскоре после этого, забрала смерть. Я подумал о том дне, когда продавали его картины и его незаконченные холсты. Сразу же в моей памяти ожил один эскиз; на нём были изображены два молоденьких бретонских крестьянина, полных грации и жизни, из всех сил пытающихся освоить, как и их старшие братья, лопату и молотильный цеп. Затем я перенёсся во времена, когда и я любил овладевать инструментами и лейками нашего садовника, слишком тяжёлых для моих десятилетних рук. И вот я полностью потонул в запутанном потоке воспоминаний детства, которые увлекали меня всё дальше и дальше.

Добавьте сюда образы, и это мечтание превратится в настоящее сновидение. Образы? Но разве они уже не начали смутно проявляться, когда стук останавливающегося поезда внезапно выдернул меня из моей дремоты или же моего сна?

Один женевский философ, Жорж Лесаж, — рассказывают, — чуть не сошёл с ума, когда отчаянно и безуспешно пытался словить свой собственный ум в момент перехода от бодрствования ко сну, или, выражаясь точнее, к сновидению. Должно быть ему случалось переживать, в карете или дилижансе, то что, как я только что рассказал, случается в поезде с каждым из нас. Его ошибка, таким образом, просто была в том, что он не понял, что это мечтание и есть само сновидение в своём начале; и что, мучая свой ум непрестанным занятием, он как раз останавливал этот естественный и стихийный поток идей, без которого переход от бодрствования ко сну не может свершиться.

По мере того, как тело засыпает, по мере того, как реальность отдаляется, ум всё отчётливее замечает чувственные образы объектов, которыми он занят. Если думать о каком-нибудь человеке или о каком-нибудь месте, то человек, одежды, деревья или дома, составляющие часть этих образов постепенно перестают быть просто неясными силуэтами, а начинают вырисовываться и раскрашиваться всё более и более чётко. Я даже спрошу, мимоходом, всех тех, кто знаком с бессонницей, и кто иногда ждёт сна с нетерпением, не замечали ли они часто, что этот столь желанный сон, наконец, приближается, как только они начинают различать более чёткие видения, при их кратковременных засыпаниях. Дело в том, что эти кратковременные засыпания с яркими видениями и являются мгновеньями настоящего сна. Переход осуществляется от простого мечтания к яркому сновидению без какого-либо разрыва в потоке идей.

По, — могут меня спросить, — как вы объясните те бессвязные, чудовищные, странные, бесформенные сновидения, ни один тип которых не может встретиться в реальной жизни и, как следствие, не может быть взятым из памяти? Этот совершенно естественный поток идей, который мы констатируем при мечтании, и о котором вы нам говорите, как о самом сновидении, кажется, не содержит ни единого его элемента.

Па это я отвечу сперва, что каковым бы простым ни было это мечтание засыпающего человека, оно содержит первые зародыши бессвязности, которая происходит от смешения времён и мест. Воспоминание одного события, одного человека или одной вещи, оказавшее на нас впечатление в какой-нибудь период нашей жизни, влечёт за собой, в качестве фона картины, образ дома, сада, улицы, одним словом — места, в котором данное впечатление первоначально было получено. Пока человек только думает, эта картина будет оставаться в тени, но она нарисуется, как только мечтание углубиться, и сразу же проявиться, когда начнётся сон. Итак, часто будет случаться, что эта картина не сотрётся так же быстро, как сопутствующая ей мысль, и, подобно декорациям в театре, которые не достаточно быстро сменяются для игры сцены, её будут продолжать видеть, но теперь она не будет иметь никакого отношения ни к месту, ни ко времени тех эпизодов, которые будут разворачиваться. Так, если бы мне приснилось, что я в Швейцарии, где я вижу загородные домики, которые мне напоминают домик Жюля Жанина у входа в Булонский лес [в Париже], и если бы воспоминания о Жюле Жанине погрузили бы меня в воспоминания об одной знаменитой оперной певице, которую я встречал у него, то я, быть может, вообразил бы, как слушаю пение этой актрисы среди водопадов или льдов [виденных в горах Швейцарии].

То, что справедливо для фона картины, будет происходить также и в отношении большого числа второстепенных деталей, или даже в отношении некоторых ярко выраженных образов, которые будут продолжать занимать ум, после того как первая идея исчезнет, уступив место другой. Так, например, я представляю себя сперва присутствующим на бое быков, где один из тореадоров смертельно ранен разъярённым животным; затем, в силу ассоциаций идей, я оказываюсь перенесённым к своим друзьям в Нормандию (где я также видел одного разъярённого быка). Я увижу, быть может, ещё, среди этой мирной сцены, тот окровавленный труп, вид которого меня невероятно взволновал, который тут же исчезнет из моего ума, как и арена с её зрителями.

И только что приведённом примере, представлена только чистая и простая бессвязность, сближение образов без видимой зависимости между ними; но под влиянием тех же законов, может проявиться и другой замечательный феномен, поразительные последствия которого я констатировал многократно, после того, как одно счастливое наблюдение дало мне к нему ключ. Новое сравнение, позаимствованное у волшебного фонаря [проекционного аппарата], будет, я думаю, вполне подходящим для его определения.

Если вы вздумаете поставить второе стекло в волшебный фонарь до того, как вытяните первое, произойдёт одно из двух: либо фигуры, нарисованные на двух стёклах, расположатся друг возле друга, образуя разнородное целое, в котором Сигая Борода окажется лицом к лицу с Мальчиком-с-пальчиком; либо они окажутся наложенными друг на друга, и в этом случае у Синей Бороды будет две разные головы, четыре ноги, или рука, торчащая из его уха.

Первая гипотеза покажет нам труп распластанного тореадора, на которого никто не обращает внимания, среди спокойной семьи, беседующей об охоте или садоводстве, или за чаем. Вторая — породит самые разнообразные аномалии, несколько примеров которых я представлю ниже, но многочисленные примеры которых каждый может найти в своём собственном опыте. Что касается сочетаний этого рода, они бесконечны.

Две идеи, вместе со своими образами, иногда могут также появиться, так сказать, фронтально, вызванные одновременно потоком воспоминаний. Это тогда, когда ставят два стекла сразу перед объективом проекционного аппарата. Например, мне сниться, сфинкс, привезённый из Севастополя, который украшал решётку печей для обжига черепицы. Ассоциация идей непосредственно и одновременно вызывает образ одного из моих друзей, убитого во время Крымской Войны, и появляется картина развалин Мемфиса с другим сфинксом. Сразу же показывается этот друг, умерший много лет назад, и вот я вижу его в Египте, как он посещает со мною эти останки античного великолепия.

Другая причина чудовищности и дикости наших сновидений, которая не менее любопытна, и не менее часта, и которая приводит, в связи с бессвязностью, к самым непостижимым на первый взгляд результатам, — это состояние нашего ума во время сна, занимающегося абстрагированием., в том что касается способа рассмотрения различных сюжетов, воспоминания о которых вызваны.

Он переносит тогда с одного сюжета на другой некоторые качества, или манеры поведения, которые он предпочитает. Если его особенно поразила худощавость чахлого коня в упряжке одной бедной телеги, которую он видит в сновидении, и если эта телега заставила его увидеть во сне какого-нибудь крестьянина, с подобной упряжью, то он, быть может, перенесёт абстрактную идею худощавости и чахлости на крестьянина, который, в свой черёд, возникнет в сновидении, и он увидит этого крестьянина почти готовым отдать душу. Или же, наоборот, если его занимала главным образом идея запрягания, он увидит запряжённым самого крестьянина, ничуть тому не удивляясь.

Иногда последовательные смутные воспоминания вызываются единственно благодаря сходству чувственных форм, что также является одним из видов абстрагирования, способного порождать самые странные композиции. Безотносительно к сновидениям, Гранвилль имел чувство этих капризных перемен, когда его карандаш показал нам серию рисунков, начинающихся с одной танцовщицы и заканчивающихся катушкой с яростными движениями.

Это последнее явление имеет место, главным образом, в минуты огромной душевной страсти, тогда как собранная душа отвлечённо рассматривает серию более-менее чётких образов, которые перед ней проходят.

Видно, что согласно манере, какой они возникают и сочетаются, достаточно одного вызывания воспоминания, находящегося в тайниках памяти, чтобы сделать сновидение самым поразительным на вид. Ещё, разве я перед этим не говорил, что сновидение, в котором идеи следуют друг за другом и разворачиваются сами собой без единой внутренней или внешней физической причины не усложняют, не прерывают и не изменяют его ход, впрочем, это случается редко; и наоборот, всякого рода маленькие случайности, одни — вне нас (звуки, тепло, прикосновения, и т. д.), другие — в нашем собственном организме (давление, нервные движения и т. п), тотчас же вызывают идеи, связанные с теми впечатлениями, с которыми они органически связанны, и сразу же бросают в гущу текущего сновидения весь контингент образов, согласующихся с этими новыми идеями, предлагая уму самому выпутываться, как он сможет, из этой разнородной каши. Так что никакие сложности, никакие наложения, никакие аномалии не должны отныне вызывать удивления!

То, что у спящего человека часто можно установить прямую зависимость между впечатлениями, которым подвергается тело, и идеями, которые образуют сновидение, настолько общепризнанно, что я не считаю необходимым на этом останавливаться. То, что остаётся изучить, так это разнообразное действие этих различных впечатлений на ход наших сновидений, и я полагаю, что в случае естественного сновидения, не найдётся ни такой странности, ни такой запутанности, которые бы не происходили от одного или другого из следующих двух явлений, или же сразу от обоих:

1) Естественное и самопроизвольное разворачивание последовательности воспоминаний;

2) Внезапное вторжение какой-либо идеи, чуждой тем, которые образуют эту последовательность, благодаря какой-нибудь случайной физической причине.

Итак, теперь следует провести более глубокий анализ операций ума в сновидении, провести многократные наблюдения и решающие опыты, и показать и доказать всё то, что здесь было кратко изложено; и ещё мы увидим, что в образовании сновидений может участвовать ещё и третий элемент, который происходит из действия воли, сохранённой во время сна. Но прежде, чем перейти к этим новым подробностям, я думаю, будет неплохо бросить беглый взгляд на историю самой онейрокритической науки, и изучить мнения, выдвигаемые в разные эпохи главами школ и самыми знаменитыми писателями. Тем самым читатель сможет лучше подготовится для того, чтобы судить о вопросах, которые будут ему предложены далее, и чтобы взвешивать относительное значение самых важных пунктов.