Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения

ВВЕДЕНИЕ

Первая часть этой книги ввела читателя в круг тех обстоятельств, в которых была предпринята моя работа, и в то же время, в общих чертах познакомила с моими взглядами на изучаемый предмет.

Во второй части, посвящённой, главным образом, историческому обзору мнений, высказанных по поводу сна и сновидений, начиная с древности и заканчивая нашим временем, я, при удобном случае, продолжал излагать свои собственные взгляды.

Прежде чем приступить к этой третьей части, которую я посвятил, главным образом, многочисленным практическим наблюдениям, как в поддержку уже высказанных утверждений, так и для обоснования новых фактов и новых взглядов, я хотел бы предвосхитить критику, которая не замедлит появиться, и справедливость которой я готов признать, но в ответ на которую, у меня, всё-таки, найдётся что сказать. Нет сомнений, что меня будут осуждать за то, что я непоследователен, так как преждевременно обсуждал не один вопрос, к которому я был вынужден возвращаться, разбрасываясь то тут, то там эмпирическими утверждениями, не подкрепляя их никакими вескими доказательствами, что оставляло высказанное мнение в подвешенном состоянии и совсем не удовлетворяло ум.

Я и сам адресовал себе эти упрёки, и мне хотелось бы следовать более надёжным путём. Но, с одной стороны, предварительное исследование всего того, что уже написано о сновидениях, как мне кажется, и я уже об этом говорил, является введением, необходимым для того, чтобы прийти посредством добросовестных наблюдений к более глубокому пониманию их проявлений, и, с другой стороны, если бы я не стал оспаривать или комментировать некоторые теории в тот момент, когда я их излагал, то я, тем самым, приготовил бы себе трудную задачу, и тогда мне пришлось бы возвращаться ко всему анализу из-за угрозы быть не понятым. Поэтому, я подумал, что будет лучше следовать таким путём, каким я и следовал, и что неудобство, связанное с возвращением к тем же темам будет меньшим, чем возвращение к полному цитированию тех же текстов.

Трудность систематизации и дальше будет затруднять моё следование тому порядку, в котором я решил расположить рассматриваемые в этой третьей части вопросы. Впрочем, аксиома всё во всём чудесно применяется к несметному количеству наблюдений, которые всё-таки приходиться размещать в каком-то порядке. Так, например, такое-то сновидение предлагает нам любопытный пример настоящего подвига памяти, и в то же время, оно может служить доказательством того, что внимание не бездействует во время сна. А такое-то сновидение показывает нам и как одни идеи вызывают другие, и как видоизменяются некоторые образы, и как мы можем вызывать, удерживать, направлять или прогонять некоторые иллюзии, находясь в сновидении. Хотя зачастую решаемые проблемы сами имеют слишком сложную природу; так что классифицировать их можно будет лишь только после того, как они будут решены. Итак, за неимением лучшего метода [плана написания книги], я решил следовать такому:

Вспоминая, сначала, некоторые опорные точки, относительно которых, как мы видели, существуют самые значительные разногласия, я начну с объединения наблюдений, имеющие своей главной целью показать:

1) что снов без сновидений не бывает;

2) что ни внимание, ни воля не обязаны пребывать во время сна в бездействии.

Итак, установив это предварительное деление, я буду выяснять то, чему может нас научить опыт, относительно хода и ткани сновидений, как и относительно способов их вызывать и ими управлять; впрочем, не добавляя к этой классификации тех, пусть и важных замечаний, которые не подобают книге, в которой автор намеревается не столько возвести здание науки, сколько собрать точные данные для этого будущего здания.

Глава 1 Наблюдения, касающиеся сновидений первой стадии сна и предназначенные, прежде всего, показать, что сна вез сновидений не бывает

Мы видели, что те, кто признают существование фазы сна, при которой мышление, так сказать, упраздняется, все согласны в том, чтобы именно с этим первым периодом, когда органы в наибольшей степени изолированы от внешнего мира, связать видимый признак того, что называют глубоким сном.

Рассмотрим же с ещё большим чем раньше вниманием то, что происходит в нас тогда, когда нами овладевает сон. Исследуем характер тех сновидений, которые первыми возникают перед нашим умом. Быть может, мы, тем самым, придём к решению, если не через неоспоримые доказательства, так, по крайней мере, через убедительные предположения, относительно нашего главного вопроса — есть ли сон вообще без сновидений, может ли человек мгновенно лишиться всего, даже чувства собственного существования? Очевидно, если мы обнаружим, что этот первый сон также заселён видениями и идеями, как и утренние сновидения, мы сможем сильно поколебать этот излюбленный аргумент материалистов.

Итак, я открываю первую тетрадь своих дневников сновидений и читаю там следующее[84]:

«15 сентября. — Мои сновидения этой ночью разделены на две части, ибо я уже спал один час или два, когда меня разбудили, так как в соседней комнате в камине был большой огонь, и испугались, как бы он не перекинулся на деревянную отделку дома. В момент, когда меня разбудили, я был в разгаре сновидения, и мне снилось, как я гуляю в лесу Г… с моим дядей, и что мы любуемся огромными причудливыми птицами, сидящими на дереве, лишённом листвы. Вот рисунок. (Следует изображение одной из этих птиц, если мне не изменяет моя память.) К трём часам утра, огонь полностью угас, я улёгся и заснул, и тогда мне приснилось… (Следует пересказ сновидений второго сна.)»

Несколькими месяцами позже, в этой же тетради, которая восходит к эпохе моего юношества, я нахожу упоминание о другом неожиданном сновидении, имевшим место в первую фазу сна:

«Я был внезапно разбужен, через несколько минут после засыпания, грохотом передка камина, который столкнул ветер. Итак, я не знаю, то ли это живость сновидения, в котором я пребывал моментом ранее, оставила сильное впечатление в памяти, то ли это внезапный испуг, сопровождавший моё пробуждение сыграл в этом какую-то роль, но, наконец, придя в себя, я в совершенстве вспомнил всё то, что мне только что приснилось, и что я погрузился в сновидение и прошёл его от начала и до конца без какого-либо забвения. Мне снилось, что я нахожусь в парке Б…, беседуя с приходским священником д’О…, который с завидным постоянством показывал мне часы, которые отбивали точное время по звонкой наковальне маленьким позолоченным молоточком. Всё это было очень ясно, и также чётко, как если бы я бодрствовал. Тем временем, прекрасно вспоминая всё, что этому предшествовало, я могу это описать так: Сначала у меня перед глазами были нечёткие и исчезающие образы, сопровождаемые такими же спутанными идеями. Можно сказать, что я видел расплывчатые изображения людей и предметов, о которых я думал. Фигуры мне казались то слишком чёткими, то слишком тёмными и туманными, в зависимости от того, засыпал ли я крепче, или ко мне на мгновенье возвращалось чувство [=осознание] моего сонного состояния. Были моменты, когда я мимолётом видел ветки деревьев, с зазубренными и освещёнными солнцем листочками, что на них. В один из таких моментов, я подумал о муравейнике, который мы намеревались разорить, и который находиться в конце длинной аллеи парка; сначала мне показалось, что я его увидел смутно, затем более чётко, далее, я смог различать муравьёв и т. д. и т. п.

С этого момента и до конца сновидения я больше ни разу не возвращался к чувству [=осознанию] своего реального существования. Я полностью верил всему, что видел. Таким образом, я был в настоящем сне. Рядом со мною, в моём сновидении, был мой шурин, который имел при себе большой мешок, в который предполагалось положить муравейник. Я услышал какой-то голос, звавший меня с середины аллеи. Я обернулся и увидел одного из наших соседей, г-на С… в компании отца д’О…, который показывал ему свои часы. Я забыл о своём шурине и муравейнике, которые тотчас же, так сказать, исчезли из моего сновидения, и я смотрел на часы отца д’О…, о которых я уже сказал выше, пока, практически мгновенно, меня не разбудил шум, раздавшийся возле меня. Почему мне снились эти странные часы? — я совершенно не мог понять, но в чём я точно уверен, так это в том, что пробудившись, я без пробелов в памяти вспомнил всё, что происходило с моим умом в течение моего засыпания и моего короткого сна».

Аналогичные наблюдения, в результате неожиданного пробуждения, встречаются ещё семь раз в моих тетрадях с более поздними датами. Наконец, я намеренно будил себя сто шестьдесят раз во время первой фазы сна в различные периоды моей жизни, в частности, в течении тридцати четырёх ночей подряд, и всегда, как и д-р Цериз[85], я мог утверждать, что мой ум был занят некоторыми мыслями, облечёнными в образы.

Вот и всё, что касается моих личных наблюдений. Посмотрим же теперь на эксперименты, которые я проводил с другими.

Один мой близкий друг, с которым мне как-то случилось совершать длительное путешествие, и который проявлял живой интерес к моим исследованиям, с убеждением утверждал, что у него никогда не было сновидений в начале сна. Много раз я будил его спустя немного времени после его засыпания и всегда он искренне заверял меня, что не может вспомнить ни единого сновидения. Однажды вечером, когда он уже проспал примерно полчаса, я приблизился к его кровати, произнёс вполголоса несколько армейских команд: На плечо! Готовсь! и т. п., и тихонько его разбудил.

— Ну, что, — спросил я его, — на этот раз тебе тоже ничего не снилось?

— Ничего, совершенно ничего, насколько я помню.

— Поищи в своей голове получше.

— Я ищу хорошо и ничего там не нахожу, кроме периода полного небытия.

— Ты точно уверен, — спросил я его тогда, — что ты не видел ни солдата…

На этом слове он оборвал меня, как поражённый внезапным воспоминанием. «Точно! Точно! — сказал он мне, — да, теперь я вспомнил; мне снилось, что я присутствовал на построении. Но как ты узнал об этом?»

Я испросил у него разрешения сохранить мой секрет до следующего опыта. На этот раз я прошептал возле него термины из конного спорта, и, разбудив его, между нами состоялся почти такой же разговор, как и в первом случае. Сначала у него в уме не возникало ни малейшего понятия о возможном сновидении, затем, после моей подсказки, он вспомнил некоторые картины, связанные с прошептанными мною словами, и, встав на путь воспоминания, он вспомнил подробности предшествующего сновидения, ход которого был нарушен моим вмешательством.

Спустя немного времени после этого второго опыта, я провёл ещё третий, с не меньшим успехом. Но вместо того, чтобы использовать слова, в качестве средства воздействия на сновидение моего попутчика, я воспользовался бубенцами, шум которых вызвал идею поездки в почтовой карете по избитой дороге[86].

Эти и множество других подобных фактов не оставили у меня сомнений, что первый сон других людей ни в чём не отличается от моего. Продолжим же излагать то, что позволили мне установить мои исследования моего собственного сна относительно того перехода между мыслями ещё не спящего и только что уснувшего человека.

Согласно одному широко распространённому мнению, достаточно при засыпании вращать в голове какую-нибудь мысль, чтобы она оказала прямое влияние на последующие сновидения. Но чаще всего, установление подобного факта явилось бы всего лишь доказательством того, что человек сохранил память о сновидении первого сна, ибо одной из черт сновидения является чрезвычайная изменчивость идей, и стихийная последовательность идей, которыми занят ум в момент засыпания, очень быстро заведёт человека далеко от исходной точки.

Извлекаю из своего журнала несколько фрагментов, записанных в разные периоды, сразу же после наблюдения:

«Только что, молниеносно, я вырвался из первого сна, и вспомнив о своих исследованиях, я счёл нужным записать то, что только что пережил. Сначала была какая-то заторможенность, и я думал самым спутанным образом о людях, которые обедали сегодня с нами, и о красивой фигуре мадам де С… Её лицо не представлялось мне чётким вначале; затем я его увидел лучше, далее, не понимая как такое произошло, но это была уже не она, а её кузина, мадам Л…, которая сидела за вышиванием. То, над чем она работала, представляло собой великолепный венок из цветов и фруктов, которые я видел в совершенстве, также как и все детали комнаты и платья мадам С…, как вдруг в моём уме возникла идея, что я вижу сон, и что я только что заснул; усилием воли я стряхнул с себя сон и, взяв свой карандаш, тут же всё это записал, как свидетельство того, каким образом начинается сновидение. Мне ясно представляется, что между идеями, которые вращались в моей голове при засыпании и теми последними такими отчётливыми и такими совершенными образами, что не было сомнений в том, что это настоящее сновидение, не было пробела. Превращение мадам де С… в её кузину было единственным, что я не могу удовлетворительно объяснить»[87].

Несколько месяцев спустя:

«Сегодня, я очень доволен тем, что мне достоверно удалось охватить моё сновидение целиком, с последней мысли, пока я ещё бодрствовал до идеи, которой я был занят в момент начала сновидения, и это без единой потери всего того, что я последовательно видел, слышал или совершал. Вот что происходило: Ещё бодрствуя, но вплотную приблизившись к засыпанию, я спутано думал о визите, который нам предстоит нанести завтра в замок д’Орс… и большая аллея с каштановыми деревьями, по которой нам надо будет проходить, всплыла в моей памяти. Сначала я увидел её как в тумане. Но затем я ясно стал различать деревья с их ярко-зелёной и зубчатой листвой. Только это уже не была аллея каштанов д’Орс…, но, как я думаю, аллея Туилери или Люксембурга. По ней гуляло много людей. Я встретил там г-на Р… с Алексеем Б… и я завёл с ними беседу. Тем временем, садовники пытались выкорчевать большое сухое дерево. Они кричали нам, чтобы мы отошли, потому что дерево может упасть в нашу сторону. Тут же, не успев сделать и шага, я увидел, как дерево придавило моих товарищей, и возникшая от этого эмоция разбудила меня.

На этот раз я был совершенно уверен, что понял, как человек засыпает и как начинается сновидение».

Продолжу приводить примеры из моих тетрадей:

«Я закрыл глаза, чтобы уснуть, думая при этом о некоторых вещах, виденных мною этим вечером в одном из магазинов по улице Риволи; в моей памяти всплыли арки той улицы, и я мельком видел, как вдали вырисовываются и повторяются освещённые арки. Вскоре это уже был змей, покрытый блестящими чешуйками, который извивался перед глазами моего ума. Множество нечётких образов служили ему в качестве обстановки. Картины исчезали и видоизменялись очень быстро. Этот длинный огненный змей принял вид длинной запыленной дороги, выжженной летним солнцем. Тут же я оказался на этой дороге, и ожили воспоминания об Испании. Я беседовал с каким-то погонщиком мулов с пончо на плечах; я слышал, как звенели колокольчики на его мулах; он рассказывал мне какую-то историю. Пейзаж соответствовал главному сюжету; с этого момента переход от бодрствования ко сну полностью завершился. Я был во власти иллюзий осознанного сновидения[88]. Я предложил погонщику мулов нож, который ему видимо понравился, взамен очень красивого старинного медальона, что он мне показывал. В этот момент я внезапно был выдернут из своего сна внешней причиной. Я спал примерно десять минут, согласно показаниям человека, который разбудил меня».

Следующее сновидение: «Я был слишком уставшим, проведя предшествующую ночь в дороге. Предвидя, что я быстро усну, я попросил одного моего друга сесть возле моей кровати и разбудить меня через пять-шесть минут, после того, как я крепко засну. Всё произошло, как я и желал. Он разбудил меня в момент, когда мне снилось, что я пытаюсь помешать одной собаке сожрать раненую птицу; сновидение было вполне сформировавшимся, и я сохранил о нём чёткое впечатление по пробуждении. Сразу же я погрузился в воспоминания, и восстановил весь ход событий: Среди первых появившихся силуэтов, я разглядел нечто, похожее на пучок поднимающихся стрел, которые затем раскрылись и образовали одну из тех длинных корзин, в которых в банях разогревают бельё. Появились белые полотенца за ветвями ивы [корзины плетут из ивовых прутьев]. Вскоре веточки ивы стали утончаться, изгибаться, вращаться, наконец, превращаться в зелёный куст, посреди которого взмыло раскидистое дерево. С другой стороны куста появилась белая собака (явная метаморфоза полотенец), которая пыталась пробраться сквозь куст, тогда как у моих ног на траве порхала раненая птица [подстреленная стрелой]. Когда собака пробралась сквозь густые кустарники, я стал её отгонять ударами палки, и в этот момент меня разбудили. Состояние сновидения полностью определилось уже спустя несколько мгновений».

В этих четырёх примерах, переход от состояния бодрствования к состоянию сновидения осуществлялся посредством зрительных воспоминаний, которые постепенно принимали характер живой и цветной реальности. В другой раз переход осуществился через звуковые воспоминания. Мне снились некоторые спорные мнения, когда возражают сами себе и это возражение вставляют в уста воображаемого человека, какого-нибудь знакомого. Этот знакомый появляется и вот начинается разговор с собеседником, который таким образом образует первый, ясно вызванный образ, первый элемент настоящего сновидения. Я записал шестнадцать наблюдений такого рода. Приведу один, который мне кажется ясным и определяющим:

«Вот как я заснул вчера вечером; этим утром я это совершенно отчётливо вспомнил. Тогда, когда я был в процессе засыпания, когда сон ещё не настал, но уже не было бодрствования, в моём уме всплыла идея о множественности миров; труд Фонтенеля[89] на эту тему был прочитан мною тем днём, я вспомнил несколько возражений, которые у меня возникли; я их приписал, не знаю почему, какому-то человеку в чёрном плаще и парике, и я долго дискутировал с ним. Я полагаю, что моё сновидение собственно и началось с этой воображаемой дискуссии, ибо я точно помню, что я ещё не спал, и что у меня не было ещё никаких видений, когда я прокручивал у себя в голове её первые элементы. Быть может, человек в парике был навеян мне портретом Фонтенеля, помещённым в книге, которую я читал. Этот человек, с которым я дискутировал, всегда вытаскивал из кармана какой-то инструмент крайне странной формы, и т. д. и т. п». Далее следует пересказ сновидения, которое с этого момента было полностью сформировавшимся.

Итак, переход от бодрствования ко сну, от мышления бодрствующего человека к сновидению человека спящего может осуществляться постепенно без какого бы то ни было разрыва в цепочке идей, без наличия между этими двумя состояниями какого-то особого состояния ума. Глаза тела закрываются реальному миру, только чтобы позволить глазам ума открыться миру фантазий и воспоминаний.

Я уже сделал замечание, что в те минуты бессонницы, когда уже долго ждут сна, одним из самых верных признаков того, что он приближается, есть видение, каким бы мимолётным оно ни было, какого-нибудь отчётливого и цветного образа среди неопределённых теней, которые сопровождают идеи полуспящего человека. Добавлю, что более чем двадцать опытов доказали мне, что интенсивность в живости образов всегда связана с глубиной сна, в том смысле, что чем глубже сон, тем более живы образы, и наоборот.

Наблюдения, которые подвели меня к этому заключению, полностью противоположному взглядам стольких писателей, не все одинаковой природы; не все они относятся к сновидениям только первого сна; но, пользуясь свободой, которую я оставляю за собой, перескакивать иногда с одной темы на другую, когда меня к тому понукает какая-нибудь ассоциация идей, думаю, здесь можно сделать отступление.

Во-первых, часто заставляя себя пробуждаться в различные часы ночи и оценивая глубину своего сна по той трудности, которую я испытывал с пробуждением, я постоянно наблюдал, что чем живее было моё сновидение, тем большей была эта трудность. Когда, простым усилием воли мне удавалось проснуться (из сновидения, в котором я сохранял чувство [=осознание] своего настоящего положения), я всегда замечал, что для того, чтобы стряхнуть с себя вполне осознанное сновидение, требуется гораздо большее усилие, чем чтобы прогнать несвязные видения, бледные и неопределённые картины.

Те, кто пытаются объяснять все явления сновидений соображениями физического порядка, скажут вам, что относительная интенсивность сна зависит исключительно от состояния органов. Я же скажу, что в сновидениях, как и в жизни, происходит постоянное воздействие, как телесного на душевное, так и душевного на телесное. Если онемение тела, под влиянием чисто физических причин, приводит к той изоляции[90] ума, которая составляет сновидение, то ум, в свою очередь, действует на материю и увеличивает или уменьшает онемелость тела.

В момент засыпания сильно сосредоточьте свою мысль на каком-нибудь воспоминании; зафиксируйте силуэт одной из тех галлюцинаций первого сна, которые называют гипногогическими, если вы из числа тех людей, кто не испытывает недостатка в таких видениях. Это сосредоточение, эта изоляция вашего ума сразу же приведёт к постепенному усилению чёткости зарождающихся образов, которые уже составляют ваше сновидение.

И наоборот, попросите, чтобы вас постепенно разбудили, когда вы будете крепко спать, и чтобы тем самым постепенно рассеяли ваш сон. Соберите сразу же ваши воспоминания, и вы узнаете, что ваши видения значительно теряют свою чёткость в течение последних моментов потревоженного сна.

Я не стану учить вас тому, какую роль играют мозговые фибры[91] в этих последовательных реакциях. Я лишь повторю, что точно так же, как онемение тела приводит ум к изоляции, так же и изоляция ума вызывает онемение тела, и, не боясь посягнуть здесь на следующую главу, которая специально посвящена исследованию внимания в сновидении, я приведу в поддержку этого взгляда один опыт из наиболее убедительных, который каждый сможет повторить, как только соответствующая практика выработает у него привычку иногда наблюдать себя во время снови́дения[92]. Предположим, что вам снится, что вы в саду; вы сознаёте ваше сновидение, и вы восхищаетесь тем, с какой чёткостью и с какой живостью цветов магическое зеркало вашей памяти воспроизводит эти деревья, эти цветы, эти растения, которые, как вам кажется, окружают вас. Если ничего не нарушает чистоту этих иллюзий, то сновидение продолжается, изменяясь согласно ассоциациям идей, и деревья исчезают, чтобы уступить место каким-нибудь другим картинам, не менее чётким; но если вы видите, как образы этих деревьев, этих растений, этих цветов, только что такие отчётливые, бледнеют и сливаются перед глазами вашего ума, то можете быть уверены, что ваш сон рассеивается. Если вы не будете вмешиваться, то спустя несколько мгновений вы полностью проснётесь.

Возможно, вы предпочитаете повернуть события в противоположную сторону? Постарайтесь тогда сохранить (в сновидении) полную неподвижность[93], и сильно сосредоточьте ваше внимание на одном из тех объектов, чей образ ещё не исчез [который наиболее чёткий], лист дерева, например. Этот образ мало-помалу вернёт всю утраченную чёткость, вы увидите, как постепенно возрождается живость очертаний и цветов, как если бы речь шала об изображении в чёрной камере [фотоаппарате], по мере того, как вы настраиваете фокус. Когда вы снова сможете ясно различать малейшие детали, вы сможете прекратить это кратковременное созерцание и снова пройтись глазами вашего ума по окружающим вас иллюзиям. Сновидение возобновит свой ход; грозившее просыпание будет предотвращено. Вы остановите процесс разонемения [повышения мышечного тонуса] органов, которое началось под влиянием какой-либо внешней или внутренней причины, и сон вернёт себе свою былую силу.

Таким образом, составляющие сновидение образы являются тем живее, чем глубже сон. Переход от бодрствования ко сну характеризуется, таким образом, постепенным увеличением чёткости образов, тогда как возвращение от сна к бодрствованию[94] (в случае постепенного пробуждения) — постепенным уменьшением этой самой ясности. Именно это вполне естественно объясняет нам одну закономерность, о которой почти все авторы, в лучшем случае, лишь упоминают, не останавливая на ней своего внимания, а именно, что самые ясные сновидения являются также и самыми связными. Они являются самыми связными поскольку, бывая во время самого глубокого сна, они гораздо меньше, чем сновидения поверхностного сна, подвержены тем тысячам мелких искажающих причин, которые являются результатом впечатлений, производимых на наши органы чувств реальным миром, когда не все связи межу ним и нашим умом разорваны.

Устройте так, чтобы вы проснулись через два часа после засыпания; вспомните сновидения, какими тогда было занято ваше мышление; сравните их с теми, о которых вы сохраняете воспоминания утром по пробуждении, и вы будете удивлены этой практической истиной.

«Физиологи, — говорит г-н Лемуан в связи с сомнамбулизмом, — заметили, что тогда как обычные сновидения порождаются главным образом в последние часы сна, приступы сомнамбулизма, наоборот, возникают почти сразу же после засыпания». (стр. 280)

Это замечание физиологов кажется мне совершенно милой наивностью. Они только забыли нам сказать, почему их замечаниям мы должны доверять больше, чем сами они доверяют заявлениям сомнамбулов, которые также вспоминают лишь эти утренние сновидения. Разве не предпочтительнее думать, что приступ сомнамбулизма имеет место именно в то время, когда сновидения имеют наибольшую силу? Отсюда двойное следствие: что самые живые сновидения имеют место в первые часы сна, который является самым глубоким, и что чем глубже сон, тем труднее его вспомнить.

Итак. В какое бы время своего сна я ни просыпался или меня бы ни будили, я всегда чувствовал, что у меня было сновидение.

Огромное число раз, мне удавалось найти все нити, по которым следовали ассоциации моих идей в течение периода пяти — десяти минут, начиная с момента моего засыпания и заканчивая моим выходом из уже сформировавшегося сновидения, т. е. начиная с абсолютно бодрствующего состояния и заканчивая состоянием полноценного сна. И многие мои друзья, побуждаемые мною к проведению таких же опытов, заверяли меня, что добились таких же результатов.

Когда же меня будили после более чем пятнадцатиминутного сна, то мне никогда не удавалось достоверно восстановить ход своих видений до гипногогического периода, который должен был служить отправной точкой. Добавлю, что часто имея возможность будить одну особу, которая разговаривает во сне (тем самым она сама своими разговорами давала мне точку восстановления её сновидений), я постоянно убеждался, расспрашивая её сразу же на предмет сновидения, что её воспоминания почти никогда не превосходили пяти-шести минутный интервал[95].

Столь короткого времени, однако, достаточно, чтобы оставить в нашем уме впечатления, которые, кажется, соответствуют целому дню, ибо, как мы уже сказали, мы судим о протекшем времени по количеству и качеству следующих друг за другом событий. Я как-то читал историю одного любителя гашиша, который в одну ночь душевного перевозбуждения прожил сто лет, и хотя я сомневаюсь в том, мог ли он сохранить все воспоминания столь длинного приключения по пробуждении, я вполне допускаю, что он мог увидеть за двенадцать часов больше событий, чем могла бы вместить жизнь в сто лет. Я также считаю, что и при естественном здоровом сне, каждый из нас мог бы найти в своих сновидениях одной ночи столько событий, сколько могло бы вместиться в целый год нашего существования, если бы нам удалось утром вспомнить всё то, что нам наснилось за ночь; иначе как объяснить, что ни один из нас не может даже после получасового сновидения вспомнить все те мысли, которые прошли через наш ум? А насколько ещё труднее проследить за идеями, которые тем мимолётнее, чем фантастичнее?

Не имея возможности привести в этой книге большее число наблюдений, которые я провёл над собой или собрал, я предвижу, что не всех их сочтут достаточно убедительными; но я призываю всех тех, кого интересует этот предмет, не полениться, и приступить к личным опытам, и я убеждён, что очень скоро они придут к согласию со мной по следующим пунктам:

1. Теория сна без сновидений — это теория, основанная на неопытности. Чрезвычайная трудность, которую испытывают в связи с воспоминанием длинной череды сновидений, приводит к заблуждению тех, которые, вспоминая лишь свои последние сновидения, считают себя вправе утверждать, что первый сон лишён сновидений.

2. Переход от бодрствования к сновидению осуществляется постепенно, без остановки мышления.

3. Самым глубоким сном следует считать именно тот сон, во время которого видят самые ясные и самые живые сновидения.

Глава 2 Наблюдения, которые показывают, что ни внимание, ни воля не обязаны отключаться во время сна

Те, кто не желают видеть в сновидениях ничего другого, кроме последовательности механически воспроизводимых впечатлений, над характером и ходом которых у нас нет никакой власти, в которых мы являемся не более чем простыми зрителями, которым показывают картины; они, вполне естественно, без колебания заявят о несовместимости с самой сущностью сновидения каких бы то ни было усилий внимания или воли. Для меня же, кто понимает, что своими лучшими наблюдениями обязан сохранению во время сна своих этих двух объединённых способностей; то я считаю необходимым, прежде всего, хорошенько убедить читателя, что он может и должен использовать такую власть над собой в сновидении. Мы здесь касаемся, быть может, самого интересного применения поистине новых предложений, проверка которых доступна опыту каждого. В самом деле, именно от совместного действия внимания и воли во время сновидений мы собираемся потребовать первые способы управлять ими, и изменять их ход на наше усмотрение.

Напомним же некоторые уже изложенные соображения, но которые очень важно здесь вспомнить.

В состоянии бодрствования вы всегда в силах остановить на мгновенье вашу мысль на каком-либо предмете, которого нет у вас перед глазами; что же касается результата этого акта внимания и воли, то он не выходит за пределы чистого и простого умозрения, и только галлюцинирующие и экстатичные имеют привилегию воспринимать, в состоянии полного бодрствования, предметы, которыми занят их ум.

Но если бы такая же способность произвольного обращения нашей мысли на заданный предмет принадлежала бы нам и в сновидении, и мы бы ею воспользовались, то что бы произошло? А вот что: поскольку сновидение является представлением глазам вашего ума того, чем занято ваше мышление, как мы о том неоднократно говорили, то вы тотчас же увидели бы зрительный образ того, о чём вы произвольно подумали, что означает, что вам это присниться; другими словами, вы будете видеть во сне то, что захотите.

Эти принципы, я думаю, совершенно ясны. Итак, при условии, что действия воли и внимания имели бы место в сновидениях; при условии, что в сновидении было бы возможно управлять мышлением; тогда разве мы не доказали бы, что возможно управлять своими сновидениями по желанию?

Предположим, мне сниться, что мой отец болен, и что меня вызывают к нему; я пытаюсь прочесть на лице посыльного правду, которую, я боюсь, от меня скрывают. — Итак, скажут ли мне, что эта моя попытка происходит без внимания? — Затем я сажусь в повозку, по дороге происходит много событий, случайно возникших благодаря различным ассоциациям идей; но сама идея поездки, разве она не принадлежит моей воле?

«В другом сновидении, когда мне снилось, как одним прекрасным днём я катаюсь верхом на лошади, мне на память пришло осознание моего настоящего положения, равно как и вопрос о том, принадлежит мне или нет (сейчас, в сновидении) свободная воля [свобода выбора] моих воображаемых действий. Итак, — сказал я себе, — этот конь всего лишь иллюзия, эта деревня, через которую я проезжаю — декорации; но если это и не моя воля вызвала эти образы, то, по крайней мере, мне кажется, что у меня есть над ними определённая власть. Я хочу пуститься вскачь — и вот я скачу; я хочу остановиться — и вот я останавливаюсь. Вот передо мною распутье двух дорог. Та, что справа — уходит в густой лес; та, что слева — ведёт к какому-то разрушенному замку. Я отчётливо чувствую, что я волен повернуть направо или налево, и, как следствие, сам решить, хочу ли я породить ассоциации мыслеобразов, связанных с этими развалинами или с тем лесом. Сначала я поворачиваю направо, затем возникает мысль, что было бы лучше, с позиции интереса моих переживаний, направить такое осознанное сновидение [rêve lucide] в сторону крепостных башен, поскольку, если я поищу в своей памяти главные детали этой архитектуры, мне быть может удастся, по пробуждении, выяснить происхождение этих воспоминаний. Итак, я сворачиваю на левую тропинку, слезаю с коня перед входом на великолепный подъемный мост, и, в течение тех нескольких минут пока я продолжал спать, я крайне внимательно исследую массу деталей, больших и маленьких — стрельчатые своды, вырезные камни, наполовину поржавевшие цепи, трещины и выбоины в стене, восхищаясь той точности, с которой всё это нарисовалось перед глазами моего ума. Однако вскоре, как раз когда я рассматривал огромный замок на старой обветшалой двери, вдруг, видимые предметы потеряли все свои краски и чёткость своих контуров, как фигуры диорамы[96], когда удаляют источник света. Я почувствовал, что просыпаюсь. Я открыл глаза реальному миру, свет моей ночной лампы был единственным, который меня освещал. Было три часа утра».

В этом сновидении действия воли и внимания, как мне кажется, были объединены. Я считаю себя вправе утверждать, что я обладал своей свободной волей в такой же мере, как я ею обладаю в своей реальной жизни, чтобы сделать настоящий выбор между двумя дорогами, представшими передо мною. Я выбрал левую, в конце которой виднелся воображаемый замок. Ассоциация идей предоставила мне, в этом избранном мной пути, такие же точные и такие же разнообразные образы, какие мне предоставляет реальность. Я оставил своей памяти хлопоты по созданию таких же непредвиденных происшествий по дороге, чья непредвиденность в реальной жизни принадлежит случаю; но образы возникали в порядке, который задавала им моя воля, и я управлял своим сновидением, так же как и бодрствующий сновидец из «Тысячи и одной ночи».

Для меня нет сомнения, что если бы я предпочёл выбрать правую дорогу — ту, что вела в лес — ассоциация идей и образов также уверенно извлекла бы из хранилищ моей памяти массу деталей, соответствующих этим совсем другим картинам, к которым я бы направил движение своих мыслей. Вместо моста, крепостных башен и вековых стен, я увидел бы деревья самого разного вида, тропинки, быть может, какие-нибудь сцены охоты или разбойников.

Конечно, моя воля как прямая причина, не имела бы никакого отношения к этим вышедшим на сцену деталям, заботу о которых взяла на себя моя память; но если мы желаем довести логический анализ до конца, то не сможем ли мы найти, среди законов, которые управляют нашими осознанными сновидениями и законов, которым подчинена наша реальная жизнь, одну ту общую черту, которая так часто встречается в этом мире, а именно, события нашей жизни разделяются на две части: одна — подчинена нашей произвольной инициативе, другая — полностью находиться вне нас. Бодрствующий, свободный настолько, насколько таковым может быть человек, я выхожу из дома и выбираю, как мне вздумается, дорогу, которая приведёт меня на Елисейские Поля, или же другую, которая ведёт в Люксембург; но происшествия, которые будут возникать передо мною на моём пути, приятные или досадные встречи, которые могут со мною случиться, — всё это, очевидно, мне не принадлежит. И точно так же, всецело находясь во власти иллюзий осознанного сновидения, я волен избрать определённое направление движения мыслеобразов, которые создают основу сновидения; но стихийные ассоциации, неожиданные воспоминания — вот дорожные происшествия. Из того что задействование воли в некоторых сновидениях кажется мне очевидным, не следует думать, что я утверждаю, что она проявляется в них постоянно. Кроме столь многочисленных сновидений, вызванных внешними или внутренними физическими ощущениями, и кроме тех не менее частых, в которых ум отпускает, так сказать, вожжи; есть много других, в которых ассоциация определённых идей приобретает столь энергичный стихийный характер, что сама воля не в состоянии её остановить. Вот что имеет место, когда вызванные образы имеют природу возбуждать сильные эмоции. Страха что-либо увидеть обычно оказывается достаточно, чтобы вызвать немедленное появление соответствующего образа, по той простой причине, что в сновидении, чем ум занят, то они и видит; этот факт мы уже упоминали; но разве не то же происходит с нами и в состоянии бодрствования, когда мы тщетно пытаемся избавиться от некоторых навязчивых мыслей, которыми мы одержимы?

И, с другой стороны, сколько есть сновидений, в которых нам сниться, как мы принимаем какое-нибудь твёрдое решение, в которых мы выносим суждение, в которых мы приказываем, и это тотчас же исполняется на наших глазах! Например, мне сниться, что в моём доме поймали вора, что его приводят ко мне, и что меня спрашивают, что с ним делать. Одно мгновенье я колеблюсь; наконец я решаю, чтобы его отпустили. И вот я вижу, как этот человек убегает. Спрашивается, является ли эта картина результатом моей воли?

Если нам удастся твёрдо установить, что воля может сохранять в течение сна достаточно силы для того, чтобы направлять ум по миру иллюзий и воспоминаний (так же как она управляет телом днём в реальном мире), то нам будет легко убедиться, что привычка задействовать эту способность в купе со способностью часто обладать в сновидении сознанием своего настоящего состояния, мало по малу, приведёт того, кто будет совершать над собой регулярные усилия к самым убедительным результатам. Он не только признает действие своей рассудительной воли в управлении ясными [осознанными] и безмятежными сновидениями, но он вскоре почувствует влияние этой самой воли и на сновидения бессвязные или страстные. Бессвязные сновидения под таким влиянием заметно улучшаться; что же до страстных сновидений, наполненных беспорядочными желаниями или мучительными мыслями, то результатом этого приобретённого сознания и этой свободы ума станет возможность устранить из них эти мучительные образы и, наоборот, благоприятствовать радостным иллюзиям. Страх иметь неприятные видения будет ослабевать по мере осознания его бессмысленности, а желание иметь приятные будет усиливаться по мере возрастания веры в свои силы; вскоре желание преодолеет страх, и поскольку образы сновидения вызываются доминирующей идеей, то сновидение примет приятный характер. Таков, по крайней мер, способ, которым я объясняю себе, теоретически, явление, которое я многократно испытал на опыте.

Эти факты приводят к столь замечательным следствиям, что я не смог устоять перед соблазном не увеличить число примеров, подтверждающих или проясняющих их. Так что я продолжу цитировать свой дневник:

Воля и внимание.

«Мне снилось, что я нахожусь на садовой аллее. Я чувствовал [=осознавал], что вижу сон; я думал о различных вопросах, которым я хотел бы найти решение. Перед глазами моего ума была ветка цветущей сирени. Я рассматривал её с неподдельным вниманием. Я вспомнил, как читал, что воспоминания запаха редко бывают подлинными в наших сновидениях; я схватил ветку, и сперва убедился, что запах сирени таки всплыл в моей памяти благодаря ассоциации взаимозависимых впечатлений, которые вызвало это воображаемое, но волевое действие. Теперь, видение этой нетронутой, продолговатой, прикреплённой к кусту, одним словом, таковой как я её воспринимал, грозди цветков сирени, — является ли оно стереотипным образом, точным воспроизведением какого-нибудь образа из памяти, запечатлённого в фибрах моего мозга, как говорят материалисты? Если бы это было так, то моё воображение и моя воля были бы бессильны его изменить. Размышляя таким образом, я отломал ветку и стал обрывать грозди цветков сирени, при этом, после каждой оторванной грозди, я смотрел на внешний вид этого постепенно уменьшавшегося букета, который был всегда чёткими и по-настоящему совпадал бы с таковым, какой и должен был бы быть, если бы я это делал в реальности. Когда от букета сирени уже почти ничего не осталось, я ещё раз спросил себя, действительно ли я проделал своё дело иллюзорного уничтожения, или же я ограничился этой последней модификацией первичного образа. Осмелюсь утверждать, что это вполне зависело от волевого [свободного] решения, которое я принял. На этом я проснулся».

Воля под видом желания.

«Я находился на безлюдной улице. Я увидел женщину, на которую напали двое убийц в масках. Мне нечем было её защитить. Я подумал о длинном ятагане, который украшает стену моего рабочего кабинета. Вот бы мне его сейчас! Едва во мне возникло это пожелание, как я оказался вооружённым этой страшной саблей, которой я с большим успехом воспользовался. Итак, именно благодаря тому, что моя мысль сильно задержалась на этом предмете, его образ проявился тотчас же, и это произошло так естественно, что я заметил произошедшее в моём уме, только после пробуждения».

«Мне снилось, что я нахожусь в просторной комнате и очень богато убранной в восточном стиле. Напротив дивана, на котором я сидел, находилась большая дверь [дверной проём] занавешенная шторами из вышитого шёлка. Я подумал, что за этими шторами меня ждёт какой-нибудь сюрприз, и что было бы мило их приподнять, и увидеть там красивых наложниц. — Сразу же шторы раздвинулись, и предо мною предстало желанное видение».

Направляемая воля.

«Мне снилось, что я открыл великие магические секреты, с помощью которых я смогу вызывать тени мёртвых, а также превращать людей и предметы во что мне вздумается. Сперва я заставил возникнуть предо мною двух человек, которые прекратили своё существование много лет назад, и чьи подлинные образы, тем не менее, предстали предо мною с совершенной ясностью. Я пожелал увидеть одного отсутствующего друга; и сразу же я увидел его лежащим и спящим на диване. Я превратил фарфоровую вазу в сифон из горного хрусталя, в котором я решил найти прохладительный напиток, который тотчас же полился из золотого краника. Много лет назад я потерял кольцо, о котором весьма скорбел. Воспоминание о нём всплыло в моём уме. Я пожелал его найти; я выразил это желание, сосредотачивая свой взгляд на маленьком угольке, который я вытащил из очага [в камине], и вот кольцо в моих пальцах. Сновидение продолжалось таким образом до момента, когда одно из видений, вызванных мной очаровало меня и пленило меня настолько, что я забыл о своей роли волшебника, и был вовлечён в новую серию ещё более реалистичных иллюзий. По пробуждении, я был поражён той идеей, что одна моя воля успешно вызвала все эти образы. Верно, я не чувствовал себя игрушкой сновидения; но я и не сновидел в точности так, как я желал».

Внимание и воля.

То, что я собираюсь представить ниже, снится, я полагаю, большому числу людей. По крайней мере, многие из моих друзей, и в особенности самые знаменитые из наших карикатуристов, рассказывали мне сновидения почти тождественные тем, которые были у меня.

«Я не осознавал, что вижу сон и мне снилось, что меня преследуют ужасные чудовища. Я бежал через нескончаемую череду комнат, всегда с трудом открывая разделяющие их двери, и лишь закрыв за собой очередную дверь, я тут же слышал, как она вновь открывается этими уродливыми тварями, которые пытались меня нагнать, издавая при этом ужасные вопли. Мне казалось, что я был быстрее; внезапно я проснулся, задыхаясь и обливаясь потом.

Каковым было происхождение и отправная точка этого сновидения — я не знаю; вероятно, в первый раз его породила какая-то патологическая причина, но в последствии, несколько раз на протяжении шести недель, оно очевидно возникало из-за оказанного им на меня первого впечатления, и из-за инстинктивного страха снова его увидеть. Если мне случалось, в сновидении, оказаться одному в каком-либо замкнутом помещении, то тут же оживало воспоминание об этом отвратительном сновидении; я бросал взгляд на дверь, возникала мысль о тех чудовищах, увидеть которых я боялся, но именно это и приводило к их внезапному появлению, и возобновлялось то же самое зрелище и те же самые страхи. По пробуждении, я был настолько удручён тем, что по какой-то странной фатальности, то осознание своего состояния, которое уже приходило ко мне так часто во время моих сновидений, всегда изменяло мне, когда случалось именно это сновидение. Однако, одной ночью, на своём четвёртом возвращении, в момент, когда мои преследователи только начали свою погоню, в моём уме вдруг пробудилось чувство [=осознание] истинности [происходящего]; желание разрушить эти иллюзии придало мне силу подавить свой инстинктивный страх. Вместо того чтобы убегать, я, очень характерным для таких обстоятельств усилием воли, повернулся спиной к стене и принял решение с пристальным вниманием рассмотреть этих призраков, которые как раз должны были попасть в моё поле зрения. Первое душевное волнение, признаться, было настолько сильным, что даже настроившийся ум едва устоял перед устрашающей иллюзией. Я остановил свой взгляд на главном нападающем, который был очень похож на одного из тех взъерошенных и оскаленных демонов, вырезбленных на папертях соборов; но любознательность уже взяла верх над всеми остальными эмоциями, я наблюдал следующее: чудовище остановилось в нескольких шагах от меня, оно пыхтело и прыгало, и как только я перестал бояться, эти движения стали шутовскими. Я заметил когти на одной из его рук или, лучше сказать, лап; их было семь, и они очень отчётливо просматривались. Волосы его бровей, рана, которую он, кажется, имел на плече, и масса других деталей представлялись с такой точностью, что позволяет поместить это видение среди самых осознанных. Было ли это воспоминанием какого-нибудь готического барельефа? — Не знаю, во всяком случае, моё воображение наделило его движением и окраской. Внимание, которое я сосредоточил на этом образе, как по волшебству, заставило исчезнуть его сообщников. Сам он вскоре, казалось, замедлил свои движения, потерял свою чёткость, принял какой-то дымчатый облик, и превратился, наконец, во что-то вроде плавающей оболочки, подобный тем выцветшим одеждам, которые служат вывесками в магазинах маскарадных костюмов во время карнавала. Затем последовали некоторые неинтересные картины, и затем я проснулся».

Больше это сновидение не повторялось, по крайней мере самопроизвольно; но мне представился другой случай, быть может ещё более определяющий, касательно воздействия воли и внимания на ход наших сновидений. Одной ночью, когда я, в сновидении, чувствовал себя с полным осознанием своего настоящего состояния, и когда я, проходя, созерцал с достаточной степенью безразличия все фантасмагории, к тому же очень чёткие, моего сна, меня посетила идея воспользоваться своим положением, чтобы провести некоторые опыты по проверке силы, которой я обладал или нет по вызыванию определённых образов одним только намерением своей воли. В поисках объекта, на который я мог бы направить свою мысль с этой целью, мне вспомнились те ужасные привидения, которые когда-то так сильно впечатлили меня, из-за страха, который они внушали. Я попытался их вызвать, хорошенько их ища в своей памяти и жаждая их вновь увидеть настолько сильно, насколько это возможно. Эта первая попытка не имела никакого успеха. В этот момент передо мною разворачивалась красочная картина сельской местности, залитой солнечным светом, посреди которой я увидел жнецов и повозки, гружённые жатвой. Никакие призраки не явились на мой зов, и ассоциации мыслеобразов, которые образовывали моё сновидение, казалось, никак не хотели свернуть с такой мирной дороги, которой они естественно следовали. Тогда, продолжая сновидеть, я рассудил так: сновидение является как бы отражением реальной жизни, события, которые, как нам кажется, там совершаются, как правило, следуют, даже несмотря на свою бессвязность, определённым законам последовательности, согласующимися с обычной последовательностью любых настоящих событий. Я хочу сказать, например, что если мне сниться, что у меня сломана рука, я буду полагать, что она у меня на повязке, или что я осторожничаю с нею; если мне сниться, что ставни какого-то помещения [в котором я нахожусь] закрыли, у меня естественно возникнет идея, что свет не проникает и что вокруг меня темно. Отталкиваясь от этих рассуждений, я подумал, что если я, в сновидении, закрою рукой глаза, я должен буду первым делом испытать то, что произошло бы со мною в реальности, в бодрственном состоянии, если б я действовал так же; т. е. я заставлю исчезнуть образы объектов, которые, как мне казалось, были передо мною. И затем я спросил себя, а что если совершить такое прерывание предшествующих видений; тогда моё воображение больше не будет обременено существующими ассоциациями и легко сможет вызвать новые объекты, на которых я попытаюсь остановить свою мысль. Сказано — сделано. Накладывание в сновидении руки на свои глаза и в самом деле, привело к уничтожению видения сельской местности во время жатвы, которое я безуспешно пытался изменить одной лишь силой воображения. Одно мгновенье я ничего не видел, точно так же как если бы это случилось со мною в реальной жизни. Затем я вновь энергично воззвал к памяти о знаменитом нашествии чудовищ, и, как по волшебству, это воспоминание, на этот раз, ставшее чёткой целью моих мыслей внезапно нарисовалось таким ясным, сверкающим и бурным, что я даже не осознал, пока не проснулся, как произошёл этот переход.

Это опытное подтверждение одного психологического факта, о котором я сам теоретически догадался, вызвало во мне такую радость и так сильно меня заинтересовало, что в течение последующих шести недель, шестнадцать раз осознавая своё состояние во время сновидения, я девять раз повторил этот опыт с воображаемым закрытием глаз, в сновидении, как средством внезапного изменения хода осознанного сновидения. С того времени, спустя уже более пятнадцати лет, я так часто пользовался этой процедурой, либо для изменения неприятного сновидения в приятное, либо для того чтобы просто вызвать какой-нибудь образ по своему желанию, что я сейчас и не знаю сколько раз этот мой первый опыт подтверждался. Однако я упомяну следующие пропорции в результатах, полученных посредством сорока двух наблюдений. Двадцать три раза успех был полным, т. е. имелось полное и немедленное замещение желаемым образом того, который устранялся. Тринадцать раз результат можно было назвать смешанным: воображаемое действие по закрытию глаз приводило к исчезновению предшествующего видения, но последующее видение не соответствовало в точности моим чаяниям. Четыре раза стихийно возникали такие быстрые и такие неожиданные ассоциации идей, что в результате возникали картины совершенно чуждые тем, которые я первоначально желал. Один раз, видение, которое я хотел прогнать, осталось перед моими глазами, когда я их открыл. И ещё один раз предпринятый опыт привёл к пробуждению.

Часто случается, что одно какое-нибудь наблюдение приводит к другому; такое же рассуждение, которое привело меня к результатам, о которых я только что поведал, а именно, рассуждение, в основе которого лежало то, что воображаемые события наших сновидений, каковыми бы бессвязными они ни были в своей совокупности, следуют, тем не менее, определённой логике, заимствованной у воспоминаний реальной жизни, это же рассуждение, говорю я, навело меня на мысль, что если бы я попал, в сновидении, в ситуацию, в которой я никогда не мог бы оказаться в реальности, то моя память окажется беспомощной в предоставлении последовательного образа или ощущения, так что, как бы воображение ни выкрутилось из этого тупика, резкий разрыв хода сновидения неизбежен. Выпрыгнуть из окна пятого этажа, прострелить себе мозги, или перерезать себе бритвой горло — вот, очевидно, события, которые я никогда не переживал; вызвать их в сновидении, таким образом, — это подвергнуть свой ум любопытнейшему испытанию. Итак, я решил не упустить первую же возможность, что представится, т. е. первое же осознанное сновидение, в котором я вполне обладал бы чувством [=осознанием] своего положения. Я ждал почти месяц; пришлось проявить настойчивость. Наконец, одной ночью мне приснилось, что я гуляю по улице, все образы моего сновидения были чёткими и, тем не менее, я в совершенстве чувствовал [=осознавал], что я не бодрствую; вдруг я вспомнил о задуманном опыте, тотчас же я поднялся на верхний этаж одного дома, который мне показался очень высоким; я увидел открытое окно, и глубоко внизу — мостовую; какое-то мгновенье я восхищался совершенством этой иллюзии сна, и, не ожидая пока она измениться, я бросился вниз, полный тревожного любопытства. Итак, вот что произошло, и в чём я не отдавал себе отчёта, пока не проснулся. Мгновенно потеряв память всего, что происходило раньше, я обнаружил себя на паперти какого-то собора в толпе каких-то зевак, которые теснились вокруг какого-то убитого человека. Вокруг меня говорили, что этот неизвестный сбросился с колокольни, и я видел, как труп уносят на носилках. — Вот как моя память и моё воображение выпутались из ловушки, которую я им приготовил. Вот как сработала ассоциация мыслеобразов.

Я достаточно часто повторял этот опыт с прыжком, в сновидении, с высокого здания, или в пропасть или в глубокий колодец. Всегда происходил какой-либо переворот идей, более-менее аналогичный только что рассказанному. Один раз, когда я вот так спрыгнул в глубокий колодец, чтобы прервать неприятное сновидение, мне приснилось, что я окружён волшебниками и звездочётами, одетыми почти как Матье Лансберг в своих альманахах. Я очень хорошо вспомнил, по пробуждении, что идея опускающегося в колодец звездочёта таки проскочила в уме, в самый момент моего падения. Этот переход предельно ясен. При других обстоятельствах, когда я кинулся с вершины прибрежной скалы, мне вдруг приснилось, что я был на воздушном шаре.

Что до тех вариантов, которые я хотел было испытать затем: перерезать себе бритвой горло, или пустить себе пулю в висок, то, должен признаться, я так никогда и не смог довести эти испытания до логичного конца. Однажды, когда мне случилось, в сновидении, держать в руке бритву, инстинктивный страх того, что я собирался сделать оказался сильнее моей рассудительной воли. Что касается пистолета, то сначала надо было, чтобы какое-нибудь видение предоставило его взору моего ума. В этом случае я, несомненно, осуществил бы запланированный эксперимент. Но необходимость искать это оружие, в своём сновидении, и подготовить его влекла за собой массу побочных идей, так что, подвергаясь влиянию этой образной подвижности, свойственной сновидениям, первоначальная идея постоянно отклонялась от своего курса прежде, чем воплотиться в действие. Так в момент взятия своих пистолетов, например, моё внимание остановилось на маленькой связке ключей, среди которых находился ключ от шкатулки, в которой находились пистолеты. Я случайно обратил внимание на ключ от выдвижного ящика, в котором, как я вспомнил, я положил несколько фотографий. Одна из них всплыла в моей памяти, нарисовалась моему взору, захватила мои мысли, и мой ум уже совершенно забыл о пистолетах.

В предыдущей главе я рассказал об одном частном применении внимания, в сновидении, как средстве продления сна и усиления его интенсивности[97]. В условиях сознательного и спокойного сновидения, о котором идёт речь, внимание всегда может удерживаться без труда и без утомления. Есть другие случаи, надо это признать, когда прилагаемое усилие является бессильным и даже болезненным. Прежде всего я считаю невозможным непрерывное внимание во время того переходного периода от бодрствования ко сну, который по определению является царством анархии идей и спутанности образов. Удерживать внимание очень трудно, когда стихийные ассоциации идей, набирающие быстрый темп, умножают перед глазами ума образы, к которым он не может не проявить хоть немного любопытства или интереса. Весьма трудно отгонять повторяющиеся отвлечения; этот факт встречается сплошь и рядом каждый день в реальной жизни. В сновидении, я многократно констатировал, что если я пытался зацепиться, так сказать, за какой-либо мыслеобраз, тогда как он старался ускользнуть, уступив место другим, я чувствовал достаточно сильную боль, которая, казалось, сжимала мне виски и затем распространялась в глубину мозга.

Также я мог замечать, что определённое внимательное и длительное созерцание иллюзий моих сновидений гораздо труднее поддерживать, когда оно направлено на какую-либо одушевлённую форму и, в особенности, на лицо, чем когда оно направлено только на некоторые материальные вещи. Образ цветка, листа, камня может иногда оставаться достаточно долго перед глазами нашего ума без каких бы то ни было видоизменений. Если же вы, наоборот, попытаетесь задержать ваш взгляд на красивых или уродливых чертах какого-либо человека, то редко, чтобы по истечении нескольких мгновений вы не стали бы свидетелем ряда самых любопытнейших преобразований. То осуществляются быстрые замещения через подобие, то это пугающие метаморфозы, мерзкие изменения внешности: удлиняющийся и крутящийся нос, выпучивающиеся глаза, которые начинают вращаться. Тогда переходят в нечто вроде гипногогического периода. Сон явно нарушен.

В заключение, признаем, что насколько было бы чрезмерным утверждать, что спящий человек может непрерывно оказывать своё внимание и свою волю на иллюзии своих сновидений, настолько же ошибочно считать действие этих двух способностей несовместимым со сном.

Следить и властвовать над всеми фазами сновидения — этого я никогда не достигал, да я даже никогда и не пытался. Но использовать иногда своё внимание и свою волю, чтобы анализировать некоторые психологические явления, чтобы удерживать или вызывать какой-нибудь весёлый образ, чтобы стимулировать работу памяти, направлять порыв воображения, изменять ход идей, — вот действия, которые осуществляются с легкостью, как только умом приобретена определённая привычка.

Я не завершу эту серию наблюдений относительно силы воли, в сновидении, пока ещё раз не упомяну об одном волевом действии, которое я осуществлял много сотен раз над собой, и которое равным образом переживали и многие из читателей. Я имею в виду то усилие, которым стряхивают сон и вызывают немедленное пробуждение, когда начинают понимать, что являются игрушкой сновидения и решительно хотят из него выйти. Как при этом действуют нервные фибры, мускулы? Где начинается усилие и где оно прекращается? — Я тщетно пытался это выяснить. Единственное что я заметил, что в груди, а также в мышцах живота создавалось достаточно сильное сжимающее движение.

Глава 3 Наблюдения, касающиеся функционирования в сновидении способностей рассуждения и умозаключения

Наблюдения за способами рассуждения и умозаключения в сновидении, как мне кажется, естественно должны следовать после тех, которые относятся к деятельности внимания и воли.

Мы видели, что способность правильно рассуждать и делать обоснованные умозаключения спящим умом человека отрицалась большим числом авторов. Посмотрим же, что скажет нам по этому поводу опыт:

«Мне снилось, что я в тире. Я уже сделал два выстрела из пистолета, пули которого оставили свои отметины рядом с яблочком. Я делаю третий выстрел и в тот же миг я слышу стон. Сперва я испытал сильную эмоцию, испугавшись, что ранил кого-то; но посмотрев на плиту, я заметил отметину своей последней пули. Поскольку она застряла в этой плите, она не могла никого ранить. Таким образом, я успокоился по поводу моей личной ответственности, и хладнокровно отдал свой пистолет в руки работника тира, осведомляясь у него о причине крика, что я услышал».

В другом сновидении: «мне снилось, что я наношу визит одному родственнику, жена которого вот уже несколько дней очень серьёзно болела. Я никак не решался осведомиться у него насчёт его жены, так как он был одет в чёрное. Однако, я подумал, что цвет его одежд ещё не достаточное свидетельство, чтобы считать их трауром. Надо посмотреть на его шляпу. Есть ли на ней траурная ленточка? Так что я непринуждённо подошёл к вешалке, на которую он ставил свою шляпу, дабы узнать как мне себя вести, прежде чем завязать разговор».

Разве это не кажется достаточно убедительным?

Другие примеры рассуждений, которые очень часто встречаются в моих записях, связаны со сновидениями, в которых чувство [=осознание] моего настоящего положения добавляется к впечатлениям, вызванными иллюзиями, которые занимают мой ум.

«Я был болен, и меня занимала мысль о том, что я должен буду утром выпить какую-нибудь микстуру. Это мне и приснилось. Приготовленная микстура находилась на столе возле моей кровати; мне казалось, что я только что проснулся, и приготовился выпить, но заметил, что она в чашке, в которой я привык её находить, а я в совершенстве вспомнил, что эта чашка, будучи накануне разбита, заменена другой, совершенно отличной формы. Из этого я сделал вывод, что являюсь игрушкой сновидения, и для того чтобы по-настоящему выпить микстуру, я сначала должен проснуться. Но сразу же я подумал, что мне необходим сон, и что ещё слишком рано вставать. Так что я не сделал никакого усилия, чтобы проснуться, но наоборот, предался иллюзиям сновидения».

Разве здесь нет правильного и совершенно ясного рассуждения?

«Мне снилось, что я нахожусь в деревне, — на самом деле я был в Париже, — и я принимал у себя в гостях одного друга. Всё вокруг было зелёным, деревья были в своих летних нарядах. — Однако, как и в предыдущем сновидении, я находился во власти одной озабоченности. Я хотел встать в шесть часов утра, чтобы выйти навстречу моей сестре, которая возвращалась после весьма продолжительного отсутствия. — В визите друга, которого, как мне снилось, я принимал в деревне, не было ничего удивительного. Так что я мог бы принять без удивления картины, которые представлялись перед взором моего ума. Но мысли о том, что я жду свою сестру, что она должна приехать в Париж, а не в деревню, что сейчас на дворе зима, а не лето приходили мне на ум, и я рассудил, что всё, что я вижу, не может быть ничем иным, как сновидением, и что, вне всякого сомнения, я сплю. В этот момент я [сквозь сон] услышал бой часов; я насчитал пять ударов. Это стало мне доказательством, что я был в Париже, где проживаю рядом с церковью, часы которой бьют очень громко. Тут же я сделал вывод, что у меня есть ещё один час для сна, и, не позволяя своему уму обременять себя мыслями, которые могли бы привести меня к пробуждению, я, наоборот, сосредоточил всё своё внимание на образах, которые вызвало моё воображение; я слился с ситуацией, которую оно мне создало; я гулял под солнцем с другом, который был моим гостем, одним словом, я мирно продолжал своё сновидение».

Другой пример:

«Я подвергся тяжёлому воздействию ряда тех мучительных сновидений, во время которых человеку сниться, что он задыхается или, по крайней мере, он оказывается в крайне неприятных положениях. Но у меня было чувство, что я сновижу, и, понимая, с каким трудом мне снова придётся засыпать, в случае моего пробуждения, я захотел изменить своё сновидение, не пробуждаясь. Чтобы добиться этого результата, я испробовал многие средства, на которые я уже указывал. Но они не возымели действия; мучительные иллюзию постоянно возвращались. Тогда я заметил, что моя левая щека кажется мне горячее моей правой. Из этого я сделал вывод, что я вероятнее всего лежу на левом боку, и что если мне удастся повернуться, природа моих видений, быть может, измениться. Тогда я попытался в своём сновидении улечься на левый бок, затем перевернуться на правый с энергичной волей, в надежде, что мои мышцы и в самом деле последуют отданному им приказу, как часто случается во время сновидений, когда спящий жестикулирует».

Правда обязывает меня сказать, что этот опыт не возымел успеха, и в результате этого усилия, которое оказалось слишком реальным, я проснулся; но само рассуждение, тем не менее, было вполне логичным.

В эту категорию сновидений, где человек вполне правильно рассуждает, я могу включить почти все те сновидения, во время которых я пользовался осознанием моего истинного положения, чтобы изучать, продолжая спать, явления своего собственного сна. Я сейчас процитирую одно, которое, быть может, лучше было бы привести в главе о памяти, но которое совершенно естественно займёт своё место здесь:

«В глубине картины моего сновидения мне представилась одна улица, которую я распознал, как одну из улиц Севильи, где я не был вот уж десять лет, и мне сразу же вспомнилось, что на углу этой улицы должен находиться очень известный магазин мороженного; итак, я загорелся любопытством узнать, как моя память выпутается из испытания, которое состояло в направлении моего сновидения в эту сторону. Итак, я выбрал дорогу, которую следовало выбрать. Я увидел этот магазин в мельчайших подробностях; я узнал в нём все виды пирожных соответствующих форм и, среди прохладительных наедков, я увидел молочное мороженное с лесными орехами, чего впрочем я никогда не встречал. Тогда я подумал, что это как раз тот случай, чтобы проверить смогу ли я восстановить вкусовую память так же достоверно, как я восстановил эти образы. Я выбрал одно из этих воображаемых мороженых; поднёс его к своим губам, сосредоточил всё своё внимание на том, чтобы хорошенько его распробовать, и я узнал, что моя память ошиблась и предоставила мне лишь ближайшее к требуемому ощущение. Она вынула на поверхность вкус миндаля, а не вкус орехов. Вскоре я проснулся усилием воли, дабы записать этот факт, который мне показался интересным с точки зрения изучения законов памяти, и который также относиться к поведению в сновидении способностей внимания, рассуждения и умозаключения».

Другой пример:

«Одним вечером я слышал крик сов в Б. (наше место жительства в деревне). Я лёг спать, мне снилось, что я только что приехал в Париж, и что я прибыл туда ночью; в этот момент те же самые совы, которых я слышал, возобновили свои противные крики. Я слышал эти крики в сновидении, в котором я видел себя в Париже. Тогда я рассудил так: Воистину, эти совы меня преследуют. Вчера, я слышал их в Б., сегодня я снова слышу их в Париже. В это же время мне показалось, что вижу одну из этих птиц, пролетающей над крышей соседнего дома».

Несколько аналитических наблюдений относительно этого последнего столь простого сновидения:

1) Внешнее восприятие — крик совы — ввёл новый элемент в существующее сновидение; но это не придало этому сновидению новое направление.

2) Крик совы, пробудив во мне представление этой птицы, настоящее ощущение, которое я получил через органы слуха, немедленно вызвал галлюцинацию, соответствующую органам зрения. Мне казалось, что я видел то, что слышал. Я встретил новое приложение того принципа, что мыслить о чём-то — это видеть это во сне.

3) Хотя мой ум и привёл меня к ошибочным впечатлениям, тем не менее, он не прекращал рассуждать правильно о воспринимаемых им ощущениях. Обманчивые видения убедили меня сначала, что я был в Париже и была ночь; в тот момент, когда раздался крик совы, я автоматически сделал из этого вывод, что, по крайней мере, прошло двадцать четыре часа с тех пор, как я слышал крики этих сов в Б., поскольку в реальности, я не мог быть в тот же вечер и в Б. ив Париже, которые отделяют пятнадцать лье. Таким образом, я думал, что в Париже есть совы, как и в Б., и что они докучают мне уже две ночи подряд.

Итак, если бы я, в состоянии бодрствования, имел зрительную галлюцинацию, которая заставила бы меня поверить, что я в Париже, тогда как я был бы в деревне, и если бы я рассудил так же как я рассуждал в этом сновидении, то я был бы сумасшедшим, но мой ум, тем не менее, рассуждал бы правильно о впечатлениях, которые он получал.

Я уже сказал несколько слов об этом элементе аналитического сравнения между сновидением и безумием, который не ускользнул и от г-на Лемуана. Я не буду останавливаться на этом больше, так как я это сделал ранее, дабы не отклониться от намеченного мною пути; но, каковым бы поверхностным ни было это указание, его будет достаточно, я надеюсь, чтобы оправдать тот взгляд, согласно которому: если мы делаем безрассудные умозаключения в большинстве наших сновидений, то это обусловлено тем, что мы основываем эти умозаключения на бессвязных иллюзиях, а совсем не ухудшением или непоследовательностью самой логики наших рассуждений.

Глава 4 Наблюдения, касающиеся участия памяти и воображения в образовании наших сновидений

Память и воображение — это две функции настолько тесно связанные, что многие философы и в особенности Дугалд-Стюарт поместили среди феноменов памяти под именем образная память ту часть мыслительных операций, которые другие писатели относят к собственно воображению.

Наша память заполнена материалом самого разного рода в огромном количестве; материалом, собранным, в основном, без нашего ведома, но который ум умеет восстанавливать в сновидении с поразительной точностью. Возможность выяснить происхождение какого-то образа с такой надёжностью, как в примере, приведённом в начале этой книги[98], предоставляется очень редко. Чаще всего у нас нет возможности определить, где, при формировании наших сновидений, останавливается работа памяти, в узком смысле этого слова, т. е. чистое и простое воспоминание одного из тех многочисленных впечатлений, которые у нас хранятся в памяти, и где начинается работа поистине творческого воображения, т. е. обработка материала, предоставленного памятью, образование составных образов, которые принимают более-менее новый вид.

Такие рассуждения заставили меня объединить в одном разделе замечания, которые я смог собрать, касательно двойной роли воображения и памяти в наших сновидениях. В частности, они помогут прояснить, я на это надеюсь, три вопроса, на которых я не один раз заострял своё внимание:

1) Возможности и функции памяти и воображения, изменяются ли они ощутимо во время наших сновидений?

2) Память человека видящего сны, может ли она обрести такую силу, какой она не имеет у бодрствующего человека?

3) Воображение, может ли оно нам предложить, в сновидении, чёткие и точные образы предметов, которых мы никогда ни видели, ни касались, ни слышали в реальности?

Один отрывок из книги Альфреда Мори, кажется, отвечает сразу на все три вопроса вместе. Если я и далёк от того чтобы согласиться, и если я считаю бесполезным приводить его следующие далее объяснения, то, по крайней мере, я полностью разделяю следующее, так хорошо изложенное начало:

«Надлежит исследовать трудный вопрос о происхождении и порождении этих мыслеобразов, которые не всегда являются простыми воспоминаниями воспринятых ранее ощущений, но новыми сочетаниями элементов предшествующих ощущений, ибо внутреннее око видит в сновидении объекты, которые оно никогда раньше не созерцало, внутреннее ухо может слышать звуки, мелодии, которых оно никогда не слыхало. Глаз, ухо и, вообще, чувства обладают некой способностью сочетания, которая держатся на творческой силе воображения. Элементы, которыми они пользуются, предоставляются уже воспринятыми ощущениями, но их способ сочетания и сборки является новым, и это приводит к образам и звукам, отличным от тех, которые были восприняты ранее»[99].

Рассмотрим же теперь различные примеры сновидений, в которых главную роль играют память и воображение.

«Мне сниться, что я смотрю на шествие какой-то плотной группы людей, которые, кажется, возвращались с какого-то фейерверка или какого-то другого праздника подобного рода. Я пристально вглядываюсь в этих проходящих мимо людей, и я пробуждаюсь, с хорошо запечатлённым образом одного из них в моём уме».

Тогда мне показалось, что я вспомнил, и последующая проверка показала, что я не ошибся, что этот образ был точной копией одной цветной гравюры, увиденной мною в одном журнале несколькими днями ранее; но эта гравюра была всего лишь рисунком без рельефа и без движения, тогда как мне случилось увидеть активную и живую фигуру, с ростом и внешностью реального существа. Таким образом, требуется, чтобы моя память обладала способностью восстанавливать, в сновидении, все детали изображения, которое в реальной жизни я видел всего лишь одно мгновенье, да к тому же ещё и без внимания. Также требуется, чтобы у моего воображения была способность привести этот образ в движение и оживить его.

«Мне снилось, другой ночью, что я вижу молодую златовласую женщину, беседующую с моей сестрой и показывающую ей какую-то вышивку, что она сделала. В сновидении, мне казалось, что я хорошо её знаю; у меня даже было чувство, что я встречал её несколько раз. Затем я проснулся и это лицо, ещё маячившее перед моим мысленным взором, показалось мне абсолютно незнакомым. Я снова уснул; видение повторилось. Продолжая сновидеть, я сохранил сознание, которое у меня только что было, равно как и то впечатление, что я никогда раньше не видел того лица, что представилось взору моего ума. Вернувшись к иллюзиям сновидения, я был удивлён; я спросил себя, почему моя память изменила мне; я подошёл к этой светловолосой молодой женщине, и я спросил её саму, не имел ли я уже удовольствия встречаться с нею. Конечно, — ответила она мне, — помните морские купания в Порник. Эти слова меня ошеломили. Я мгновенно проснулся и в совершенстве вспомнил те обстоятельства, при которых я собрал у себя в памяти, ничуть в том не сомневаясь, те прекрасные впечатления»[100].

Если сопоставить этот пример с приведённым на стр. 185. то легко заметить, что они родственные, и оба служат доказательству того, что возможность памяти, в особенности той памяти, которую англичане называют fancy, бесконечно больше в состоянии сновидения, чем в состоянии бодрствования.

Тайники нашей памяти подобны огромным подземельям, куда не может проникнуть луч света ума, пока он не перестанет сиять вовне. Поэтому, пусть не удивляются, когда в сновидении с поразительной ясностью видят умерших или долгое время отсутствовавших людей, когда вспоминают в мельчайших деталях места, которые посещали, мелодии, которые слышали, или даже целые страницы, которые читали много лет тому назад.

Один из моих друзей, прекрасный музыкант, сообщил мне, что он услышал в сновидении один замечательный отрывок, исполняемый какой-то труппой бродячих артистов, и по пробуждении он не смог вспомнить, чтобы когда-либо читал, или слышал эту музыку, так что он потрудился её сразу же записать, убеждённый, что его посетило вдохновение во время сна. Каково же было его удивление, случившееся много лет спустя, когда он обнаружил этот отрывок в одном сборнике старинной музыки, случайно попавшем в его руки. Тщетно пытался он вспомнить, когда и как он впервые его прочитал или услышал. Это воспоминание, так отчётливо оживлённое сновидением, не обнаружилось даже смутно уму бодрствующего человека.

Сам я собрал значительное число примеров такого же рода, менее поразительных, но не менее достоверных. Дело в том, что, будучи совершенно ненаходимыми в состоянии бодрствования, воспоминания, оживающие во время сновидения, тем не менее, существуют в скрытом виде в некоторых удалённых уголках складов памяти. Какая-нибудь прихотливая вереница идей, внезапно бросает на них луч света, быстрый как молния, и, когда этот свет угасает, они снова исчезают, точно так же как незаметные кусты в деревне становятся видны на мгновенье, когда освещаются молнией в грозовой ночи, но тотчас же возвращаются во тьму.

Кто знает, сколько ещё существует аналогичных странностей памяти? Кто из нас, будучи поражён необычностью какого-то лица или какой-то картины, которую он только что воспринимал в сновидении и которая показалась ему виденной впервые, может утверждать, что ещё никогда ничего подобного ему не предоставлялось, ни в реальности, ни в каком другом виде?

Если временами какие-либо образы кажутся нам совершенно новым, то в другой раз смутное воспоминание говорит нам, что они не совсем уж неизвестные. У восточных философов и поэтов можно найти слова, относящиеся к идее предсуществования, которая, мне кажется, возникла у них как раз из таких сновидений, в которых мы видим вещи, которые, нам кажется, мы знали когда-то давно, но которые, в состоянии бодрствования, не можем вспомнить, что они имели место в реальности[101]. То это мучительная или очаровательная ситуация, то это дом, внутреннее убранство которого мы угадываем ещё не переступив порог, то это дружелюбные или злые лица.

Для продолжения обзора этих таинственных операций памяти и воображения во время сна, упомянем одно противоположное явление, которое, хоть и реже, но всё-таки достаточно часто проявляется. Речь идёт о случаях, когда воображение производит в сновидении какое-то сравнительно новое сочетание идей или образов, которое производит на ум особое впечатление, а затем это сочетание повторяется в других сновидениях, как если бы это было воспоминанием чего-то реального. Тогда человек очень хорошо вспоминает одно сновидение в другом, при этом, по пробуждении, впечатление от сновидений такого рода невероятно быстро стирается.

Каждый из тех, кто читает эти строки, определённо переживал также и то, что я попытаюсь ему сейчас напомнить:

Мы засыпаем или, по крайней мере, начинаем дремать, вращая в своём уме какую-то совокупность идей, которые, будучи связанными друг с другом, образуют какое-то рассуждение, какое-то предположение, или какой-нибудь замок в Испании. Затем нас пробуждает незначительный шум. Всего лишь секунду назад эта совокупность мечтаний была во всех своих подробностях в нашем мышлении, и вот мы уже не можем схватить их нить; часто мы забываем даже главную мысль. Мы чувствуем, что, быть может, новое засыпание сможет натолкнуть нас на те же мысли, но все усилия по их возвращению в состоянии бодрствования остаются тщетными. Были бы эти воспоминания реально приобретёнными, т. е. приобретёнными через реально воспринятые ощущения (физические или душевные), то занимали бы с тех пор свой особый ‘ящик’, и сохраняли бы неизменный облик в архивах нашего ума, и воображение имело бы достаточно силы извлечь их оттуда во время сна, перемешать и образовать из них самые причудливые сочетания, но что оно, однако, не имело бы силы вырезать эти новые творения на скрижалях памяти; и наконец, ещё раз заимствуя у фотографии наглядное сравнение, скажем, что образы, взятые из реальной жизни, являются единственными, которые оставляют на этих скрижалях долгохранимые отпечатки, тогда как их чисто воображаемые сочетания исчезают, как исчезает простое отражение в зеркале фотокамеры, при отсутствии средств, могущих его зафиксировать.

Один мой знакомый художник сравнил то, что происходит тогда в памяти, с тем, что осуществляется в наших глазах, когда мы смотрим на какую-нибудь занавеску с рисунком, а она внезапно сворачивается. Что касается меня, то я себя спрашивал, если это происходит не раньше момента, когда разрывается лёгкая ткань этих причудливых сочетаний, то каждая из идей, из которых она была соткана, с быстротой сворачивающейся занавески занимает своё изначально приобретённое место в ящиках нашей памяти. Тем не менее, остаётся решить следующий вопрос: почему же из сновидения в сновидение мы воспоминаем иногда с совершенной ясностью все подробности одной из тех воображаемых ситуаций, уже виденной в сновидении ранее, впечатление которой, в самый момент пробуждения, ускользает от всех наших усилий по вспоминанию?

Одной ночью мне снилось, что я присутствовал при сцене ревности и насилия, за которыми последовало убийство, совершившееся у меня на глазах. Я проснулся от воздействия возникшей сильной эмоции и, однако, всё это так быстро истёрлось из моей памяти, что мне нечего было записывать в дневник своих сновидений, кроме самого факта быстроты, с которою испарилось это впечатление. Прошло много недель. Затем мне приснилось другое сновидение, в котором мне снилось, что меня вызвали на суд в качестве свидетеля. Я прекрасно вспомнил, в этом втором сновидении, и малейшие детали ссоры, и внешний вид жертвы, и внешний вид её убийцы.

В другой раз, мне снилось, что я еду в вагоне с какой-то семьёй, состоящей из одного пожилого господина, его жены и двоих их детей, очень замечательных своей внешностью и оригинальностью своих манер. Я проснулся, не сохранив даже смутного впечатления об их лицах. Следующей ночью я в каком-то смысле вернулся в своё сновидение; мне снилось, что я в Швейцарии, в обеденном зале одной гостиницы, в которой я остановился накануне, так же как и мои попутчики по поезду. Было время завтрака. Старый господин уселся вместе со своей семьёй за один стол, что стоял напротив моего; я снова совершенно отчётливо увидел двух девушек; и снова изумился, к своему удовольствию, их очаровательными образами, и я не знал, обязан ли я им первому впечатлению в моей памяти, или, скорее, моему воображению.

Аналогичные факты приводились и подтверждались Мори, Бриером де Буамоном и многими другими. Эти авторы не дали им никакого объяснения, и я тем более не претендую на нахождение объяснения. Моей целью не является всё объяснить, но лишь указать, насколько возможно, на все причудливые грани изучаемого нами явления; я довольствуюсь тем, что обращаю внимание психологов на эти наблюдения. Впрочем, у меня ещё будет возможность к ним вернуться, когда я буду говорить о характере и значении работы ума, которую он выполняет во сне.

Другое поразившее меня наблюдение — постоянная предрасположенность нашего ума к внутреннему диалогу с самим собой, как только он размышляет или рассуждает. Едва началось сновидение, как уже ведётся разговор с какими-то воображаемыми персонажами. Итак, эти диалоги очень часто показывают нам меру удивительной надёжности, с которой наша память группирует вместе все отличительные черты тех персонажей, которых ей заблагорассудиться вызвать. Бессвязные сновидения конечно же порождают смешные непоследовательности, но с какой точностью и достоверностью во множестве ясных сновидений мы наделяем людей, которые оказываются в сновидении нашими собеседниками, взглядами, которые они отстаивают, словами, которые они говорят, и вплоть до акцента, с которым они ведут свои речи! Актёр, который старается сымитировать определённые личности, чтобы сыграть их на сцене, редко достигает, несмотря на тренировки, такого же точного сходства.

И одно время, когда мне потребовалось отредактировать одну достаточно важную заметку, которую, прежде чем окончательно утвердить, предстояло прочесть на совете из трёх человек, мне приснилось, в ночь перед этой лекцией, что я как раз это делаю, и что возникла дискуссия по этому поводу. Один из трёх человек одобрил всё без оговорок; другой потребовал лишь незначительных изменений, характер и глубину которых он указал. Третий сначала захотел значительных изменений, но, кажется, постепенно склонялся к мнению двух других, пока меня не разбудило какое-то случайное событие. Итак, состоялась настоящая лекция, всё происходило в точности как и в моём сновидении. За исключением выражений, дискуссия была почти такой же.

Я не увидел в этом ничего сверхъестественного; но однако я восхищался индуктивной силой, доказательство которой предоставило моё воображение, благодаря сну.

Этот класс сновидений предлагает, между прочим, иное очень замечательное толкование. Так, случается, что мы находим в нас самих все элементы очень живого спора, благодаря какому-то двоедушию. Тогда мы высказываемся за или против тех мнений, которые нас занимают; то мы являемся адвокатами одной из сторон, участвующих в дебатах, то, рассуждая более-менее беспристрастно, нам кажется, что мы просто присутствуем при дискуссии воображаемых людей, которых мы заставляем говорить. Я совершенно не знаю более плодотворного анализа любопытных наблюдений, чем анализ, проводимый в такого рода дебатах, когда наше сознание, наши инстинкты, все внутренние голоса наших страстей делаются слышимыми через уста конкретных персонажей, под видом которых нашему воображению заблагорассудилось их вызвать.

Всегда значимые, эти персонификации часто имеют свою прелесть. Один из моих самых близких друзей рассказал мне, что за несколько дней до заключения брака, который он, между прочим, считал очень удачным, но относительно которого всё же сильно колебался из-за смутного страха неизвестности, ему приснился сон, в котором он по очереди выслушивал разговор двух женщин, которые ему давали по этому поводу советы, и каждая их которых старалась его убедить. Одна, молодая блондинка, стройная и весёлая, нарисовала ему очень живую картину исключительного счастья, на которое можно надеяться только раз в жизни, если он возьмёт в жёны молодую девушку, к которой он испытывает непреодолимое влечение. И наоборот, она описала мрачную картину со всеми скорбями, которые могут произойти в результате союза, лишённого искренней симпатии. Она и в мыслях не допускала, что он женится без явно выраженной готовности, говоря, что малейшее колебание в таком деле должно быстро остановить любого человека. Другая, унылая, не такая молодая и одетая в чёрное, отвергала скорее с горестной, чем строгой улыбкой эти страстные аргументы. То, что блондинка именовала мудростью, она называла мечтанием; она говорила только о серьёзной стороне брака, опасности некоторых страстей и некоторых душевных реакций. Она отвергла идею союза, к которому одна из двух заинтересованных сторон испытывает малейшее неприятие, но ничего конкретного упомянуто не было, тогда как было большое число благоприятных факторов; её совет был, что это последнее замечание должно возобладать.

Друг, рассказавший мне это, не знал, к какому из двух советов он должен прислушаться. Он, как никогда прежде, был в нерешительности после того, как выслушал их продолжительные советы; результат вполне естественный, поскольку это он сам вёл диалоги чувств, которые боролись в его сердце. По пробуждении, он не смог вспомнить, чтобы он когда-либо знал одну или другую из этих двух дам, хотя в сновидении он совершенно не был удивлён их увидеть. Итак, любой, кто проанализирует это сновидение хорошенько, разве тот не рассудит, что он имел дело с очень старыми знакомыми, и что только вид, под которым они предстали перед глазами его ума, был новым; одним словом, что всё услышанное им в этих дебатах было лишь его воображением и его искусно персонифицированным разумом.

Вот два других сновидения в виде диалога, когда моя память дала пример самого капризного неравенства.

«Мне снилось, что я нахожусь в какой-то гостинице в Англии, беседуя на английском с хозяином. Он говорит очень быстро и много. Я вполне его понимаю, испытывая небольшие трудности с поспеванием за его мыслью. Но самому мне приходиться подыскивать слова, чтобы ответить; некоторых выражений мне не хватает; мой слух замечает большую разницу между моим неправильным произношением и настоящим английским произношением, в устах моего собеседника».

«Я встречаю на улице одного молодого человека, который кажется мне знакомым, я подхожу к нему; мы пожимаем друг другу руки, внимательно смотрим друг на друга. (Моё сновидение невероятно ясное [осознанное].)

— Но я вас совсем не знаю, — говорит мне затем этот персонаж, идя своей дорогой.

И я, с большим смущением, вынужден признать, что и в самом деле, совершенно его не знаю».

И первом из этих двух сновидений, моя память, чтобы заставить говорить на иностранном языке этого воображаемого человека, нашла лёгкость речи, которой я сам не обладал в состоянии бодрствования, но она, почему-то, не предоставила себя в этом же сновидении мне самому.

Во втором, она внезапно вытянула из своих хранилищ образ, который я сначала смутно узнал, но затем она не позволила его идентифицировать; и воображение вложило в уста этого персонажа мысль, которая осенила меня внезапной изменой моей памяти.

Я нашёл ещё одно наблюдение в своём дневнике, которое, как мне кажется, достаточно естественно связано с предыдущими:

«Мне снилось, что я беседую с одной особой, которую я когда-то встречал в одном курортном городке, и я попросил её помочь мне напомнить название одного очень красочного разрушенного замка, вокруг которого мы тогда вместе гуляли. Она ничего не смогла вспомнить. Я напоминал ей многие мелочи, которые могли бы вызвать у неё воспоминания. Она настаивала, что не знает, что я хочу сказать, или приводила мне названия других замков; я потерял терпение и начал раздражаться, не понимая, почему с такими точными подсказками она не может ответить мне, о чём я её спрашивал».

Не является ли это видом ссоры между мной и одной из моих способностей, персонифицированной вне меня? Быть может, изучение способа, каким осуществляет свою работу ум в подобных сновидениях, поможет облегчить изучение мыслительных способностей бодрствующего человека?

Впрочем, достаточно и того, что действие памяти в сновидении превосходит обычную меру сил этой способности в состоянии бодрствования, чтобы не искать объяснения этому факту в какой-либо внешне причине.

Так, вспоминая все подробности одной научной дискуссии, свидетелем которой я был несколько лет назад, мне приснилась, что я читал об этом. В другом сновидении, не менее ясном [осознанном], когда в моей памяти очень чётко и очень методично всплыл целый ряд анекдотичных мелочей по поводу одного исторического сюжета, мне снилось, что я слушаю рассказ об этом из уст одного профессора, говорившего с кафедры. При этом, замечательным было то, и это показывает до какой степени мы далеки от понимания нашего собственного опыта, что мне снилось, что я впервые слушал всё то, что сам себе рассказывал; его слова казались мне неожиданными и полными очарования, и я восхищался прекрасной эрудицией этого оратора.

В другом сновидении: «Мне снилось, что я задаю одной сомнамбуле множество крайне меня интересующих вопросов[102]. Она отвечает на всё со знанием всех моих самых потаённых мыслей, что приводит меня в изумление. Она даёт мне советы и разъяснения, которые поражают меня своей правдивостью. Я поражаюсь тем, что сам я даже не догадывался об этих истинах, которые она мне вещала, и, однако, вынесенные на свет эти истины оказались всего лишь результатом сравнений и выводов, осуществлённых в моём собственном уме».

В связи со всеми этими беседами персонажей из наших сновидений, заметим ещё, что то, что они являются выражением наших собственных мыслей, не мешает им содержать много того, что является для нас непредвиденным. Ответы воображаемых персонажей, с которыми мы, как нам сниться, вступаем в беседу, создаются, в каком-то смысле, без нашего ведома, без малейшего усилия с нашей стороны, одним лишь следствием ассоциации идей, что может привести к рассуждениям и поворотам мысли, которые нас поражают, поскольку мы этого никогда бы не сделали в состоянии бодрствования.

Также часто случается, что одна фраза или даже одно слово из этих бесед, вдруг ввергает нас в совершенно другое сновидение, вызывая внезапно другую группу идей, и это происходит так резко, что мы даже не успеваем задать вопрос, чем обусловлена эта перемена.

Иллюзия считать себя чужими к работе нашей собственной памяти ощутимо увеличивает силу этой способности, которая тем более экспансивна, чем более стихийно она развивается. То, что тогда происходит в сновидении достаточно согласуется с тем, что мы можем наблюдать в состоянии бодрствования, когда, для того чтобы отыскать какой-нибудь музыкальный мотив, или вспомнить какой-нибудь стих, или какие-нибудь поразившие нас литературные фрагменты, мы не находим ничего лучшего, чем попытаться воспроизвести то, что мы вспоминаем, полностью механически. Тем самым мы приглашаем нашу память выпутываться самой; мы инстинктивно чувствуем, что усилия нашего внимания могут только ей помешать или её запутать.

Предыдущие примеры быть может уже решили утвердительно вопрос о том, что память приобретает во время сна такую степень силы, какой она никогда не обладает у бодрствующего человека. Рассмотрим же теперь некоторые примеры сновидений, когда творческая сила воображения играет особую роль.

«Я видел, в сновидении, одну молодую девушку, одетую в античные одежды, которая играла, не причиняя себе никакого вреда, с кусками раскалённого железа. Каждый раз, когда она к ним прикасалась, из её пальцев вырывались длинные языки пламени, и когда она затем потёрла свои руки, из них брызнул дождь искр, которые с шумом рассыпались».

Ясно, что я никогда не видел ничего подобного в реальной жизни, по крайней мере, такую картину в целом; однако, каждый из образов, которые составляют всю картину, могли быть по отдельности собраны моей памятью. Я мог видеть на некоторых настоящих картинах молодую девушку одетую таким образом. Я конечно же видел в действительности языки пламени, искры и т. д. Это сложное сновидение, таким образом, ничего ещё не говорит о творческой силе воображения; но рассмотрим другое (неважно, что оно нелепо и детско в своей форме, главное что оно убедительно по сути).

«Передо мною на низком столе располагается какой-то аппарат причудливой формы. Кажется, он заполнен водой, и я не знаю, кто сказал мне, что эта жидкость обладает силой делать невидимыми, не лишая жизни, всех животных, которых в неё погрузить на несколько минут. Я удивляюсь и высказываю сомнения, что вполне естественно. В этот момент в углу комнаты я замечаю мяукающего кота; я беру его, бросаю в этот аппарат, и смотрю на результат. Итак, я вижу, как животное мало-помалу начинает становиться светящимся, полупрозрачным, и наконец, прозрачным как кристалл. Кажется, он ведёт себя непринуждённо в этом аппарате; он плавает, протягивается, быстро ловит мышь, прозрачную как и он, которую я до этого не замечал; и, благодаря этой чрезвычайной трансмутации, осуществившейся с этими двумя тварями, я различаю останки этого несчастного грызуна, которые опускаются в желудок его заклятого врага».

И и дел ли я что-нибудь подобное в реальности? Даже если предположить, что идея этого видимого пищеварения могла быть мне внушена смутными воспоминаниями о виденном в микроскопе, моё воображение в этом сновидении сыграло особую роль, поскольку это был самый настоящий кот, а не одноклеточная инфузория, которую я с любопытством наблюдал в микроскоп.

Другой ночью, последовавшей за днём, когда я долго и крайне внимательно рассматривал одну коллекцию китайского фарфора, «я увидел в сновидении группу маленьких статуэток, разрисованных и одетых самым причудливым образом, характерным для керамических рисунков Поднебесной Империи. Все они ходили, двигались, взаимодействовали, показывали себя, одним словом, вели себя совершенно иначе, чем моя память их запомнила».

Я пропускаю десяток подобных примеров, и перехожу к последним наблюдениям, более свежим по времени, которые окончательно меня убедили:

«Я осознавал себя крепко спящим; перед глазами моего ума был мой рабочий кабинет со всеми заполняющими его предметами во всей их чёткости. Остановив своё внимание на фарфоровой тарелке с очень оригинальным узором, в которой я держал свои карандаши и перья, и которая была совершенно не запачканная, я вдруг застаю себя примерно за такими рассуждениями: я никогда не мог видеть эту фарфоровую тарелку иначе, как целиком. Что произойдёт, если я разобью её в своём сновидении? Как моё воображение представит эту тарелку разбитой? Тот час же я совершаю воображаемый акт разбивания её на куски. Я подбираю её осколки, внимательно исследую; замечаю изломы с острыми кромками, различаю декоративные рисунки, разделённые зазубренными надломами, и неполными во многих местах. Редко когда я сновидел так осознанно. Вскоре сознание покидает меня, впрочем, продолжая сновидеть, я периодически возвращаюсь в сознание, затем снова впадаю в забвение. Испытывая нетерпение записать то, что я только что наблюдал, я думаю, что уже взял перо, но, на самом деле, я продолжаю сновидение, представляя себя записывающим это самое сновидение. Вскоре ко мне возвращается чувство [=осознание] моего истинного положения; я делаю усилие, которое стряхивает сон, и я просыпаюсь по-настоящему».

«Я смотрю в магическое зеркало, где я вижу себя поочерёдно под самыми различными аспектами: причёсанный и побритый всеми способами, помолодевшим и похорошевшим, затем пожирневшим, пожелтевшим, больным, беззубым, постаревшим на двадцать лет. Моё лицо постепенно проходит через все эти последовательные видоизменения, и принимает, наконец, такое пугающее выражение, что я просыпаюсь с содроганием».

«Я не могу определить в каком фантастическом мире, или лучше сказать в каком хаосе, я оказался этой ночью. Я был быстро унесён неизвестной силой, сквозь пространства, населённые какими-то огромными объектами, которым мне трудно дать имя, и которые перемещались в пустоте так же как и я. Казалось это были малые планеты [астероиды], имевшие формы чудовищных животных. Вдруг, я подумал, что сейчас я разобьюсь о те, что летят мне навстречу, но затем, вместо того чтобы разбиться, я пролетел сквозь них, как сквозь тени, не испытав ни малейшего удара, не почувствовав никакого другого впечатления, кроме кратковременного затмения, на то время, пока я воображал, что прохожу внутренность этих странных болидов. Больше я не боялся их приближения; когда я заметил один, состоявший из нагромождения человеческих тел, протыкающих друг друга таким образом, что голова или руки одного казались вросшими в спину или грудь другого, и в этой массе плоти невозможно было различить ни одного целого тела. Мысль о том, что я сейчас окажусь там, повергла меня в ужас, и под влиянием этой эмоции ко мне вернулось чувство [=осознание] реальности; я стряхнул это мерзкое сновидение, наполненное такими причудливыми небылицами».

Итак, на основании многочисленных наблюдений нужно принять как принцип, что воображение может таким образом пустить в ход материал, предоставляемый памятью, что оно создаст поистине небывалые образы, такие, что никогда ничего подобного не поражало наши глаза в реальности. Но тогда, где предел этой творческой силы? Воображение, может ли оно под влиянием сна достичь степени экзальтации равной таковой нашей памяти? Два эти психологических явления, не являются ли они сопряжёнными? Изобретательство, не стоит ли оно в таком отношении к воображению и памяти, как рассуждение — к вниманию и сравнению? Я предоставляю читателю самому подумать над этими вопросами, которые я не дерзаю решить, и я сужу о них из выводов, взятых из следующего по тексту сновидения. Оно из таких, которые я отношу к требующим решения, нежели чем к доказательствам в поддержку некоторых вполне определённых предложений.

«Мне снилось, что я упражняюсь в записывании по памяти, чтобы хорошо выучить наизусть одну речь. Я перечитывал свой черновик и пытался его переписать, не глядя в него. Время от времени я колебался; моё перо замирало, память изменяла мне. Тогда, я смотрел в черновик; я проверял неуверенный пассаж, и я сразу же схватывал нить этого сочинения, как если бы я и в самом деле имел перед глазами написанный текст».

Довольно странную психологическую загадку ставит это сновидение, не так ли? Когда в реальности мы обращаемся к записям, чтобы вспомнить идеи, содержащиеся в этой записи, то на помощь нашей памяти приходит зрение, которое видит общепринятые знаки письма реально зафиксированными на бумаге; но в сновидении, где всё является иллюзией и мысленной работой воображения и памяти, каким образом может действовать мой ум, чтобы моя память, казалось, пришла на помощь посредством простого факта веры в обращение к записи, которая сама не могла бы появиться перед глазами моего ума, если бы не усилие воображения или памяти, или объединённое действие этих двух способностей?

Многие вопросы подобного рода ещё долго будут оставаться нерешёнными. Те из вопросов, которые напрямую относятся к памяти, иногда могут получить своё точное решение, когда частное стечение обстоятельств позволит узнать, что имела место простая работа этой способности там, где раньше предполагалось воображение. Но, в свою очередь, размышляя о силе памяти, часто не решаются утверждать, что такая-то сцена или такая-то картина, которые удивляют нас, являются делом исключительно нашей силы воображения.

Что следует думать, например, о последнем наблюдении, вот каком: «Я листал в сновидении большой альбом с изысканными акварельными и гуашевыми рисунками, которые представляли собой довольно странную смесь: то памятник архитектуры, то образец вышивки. Памятники кажутся мне замечательными как их красотой, так и разнообразием их стилей. Образцы вышивки очаровывают меня гармонией цветов, как и оригинальностью рисунков. В частности, один из этих рисунков так мне понравился, что я иду просить у владельца альбома разрешения скопировать его, когда к моему великому сожалению я просыпаюсь».

В течение нескольких мгновений по пробуждении перед глазами моего ума ещё стоял этот очаровательный рисунок, который казался мне нарисованным на занавесках моей кровати, и который я надеялся найти под моей кистью. Но, едва встав, я в очередной раз констатировал, с какой быстротой исчезают впечатления некоторых сновидений. Мне удаётся набросать лишь смутный эскиз. Что же до того, видел ли я нечто подобное в реальности, у меня не было ни малейшего воспоминания.

Следует ли приписать эту композицию из рисунков творческому воображению, возведённому действием сна в степень чудесной силы? Или же это память, которая под влиянием сосредоточения не менее превосходных сил, и благодаря ассоциации идей, смогла непосредственно вытянуть из своих самых потаённых хранилищ и объединить в альбом целый ряд воспоминаний, собранных ею без моего ведома[103].

К какому бы из этих двух объяснений ни склонялись, сам факт заслуживает тем большего внимания, чем менее исключительным он является. Многие говорили мне, что имели подобные видения; т. е. что они видели во сне с совершенной ясностью произведения искусства и литературы, о видении которых когда-либо в реальности они совершенно не помнили, и что они, к тому же, считали себя совершенно не способными вообразить такое в состоянии бодрствования.

То, что я сказал о памяти на предыдущих страницах, относиться к памяти в целом. Я закончу одним наблюдением, относящимся к особой памяти, которую можно сохранять в одном и том же сновидении о различных эпизодах, которые его составляют. Речь идёт о ряде сцен и картин, которые следуют и развиваются с определённой логикой, когда очень хорошо вспоминают их малейшие детали; когда можно вернуться к ним мысленно, сравнивать их, и более-менее правильно рассуждать о них. Но имеется резкий переход от одного сюжета к другому, в результате какой-нибудь из тех бесчисленных абстракций, которыми изобилуют наши сновидения, ум мгновенно теряет, вплоть до самых смутных воспоминаний, порядок идей, которые предшествовали. И только по пробуждении их вспоминают.

Будучи убеждён в фактах, которые я констатирую, я крайне осторожен в объяснениях, которые я на их счёт предлагаю. Однако я думаю, что это явление вполне объясняется чрезвычайным вниманием, которое направляет ум, в сновидении, на те идеи, образы которых ему представляются. Точка стыка, которая стихийно образовалась, ускользает от него, и оказывается как бы барьером, который он никогда не пытается преодолеть. Размышление, таким образом, оказывается парализованным именно остротою внимания.

Изучение абстракций, наложений, слияний идей и образов в сновидении могло бы вполне естественно найти место в этой главе, посвящённой памяти и воображению. Однако, различные мотивы понудили меня посвятить этим операциям ума специальный раздел в главе, где я пытаюсь анализировать ход и текстуру сновидений, так что при необходимости можно относиться к нему, как к приложению к этой главе.

Глава 5 Наблюдения, касающиеся обострения душевной чувствительности и умственной абстрактности в сновидении, и касающиеся работы ума, которую он выполняет, сновидя

Природа явно не одарила нас, в бодрствующем состоянии, кроме как посредственной силой натяжения струн душевной и физической чувствительности. Прекрасно понимая, что мы часто этим бы злоупотребляли, если бы нам было позволено доводить деятельную или чувственную способности к их крайним пределам, природа оставила очень большой промежуток между тем, что мы можем обычно приказывать нашими органами и тем, что им под силу исполнять. Так, мы видим, как благодаря определённым исключительным состояниям происходят чудесные на вид явления, которые, однако, не более чем кратковременное проявление постоянных возможностей нашего организма. Каталепсия, сомнамбулизм, воспаление мозга, умопомешательство, экзальтация рвения, страха и отчаянья часто предоставляют поразительные примеры, подтверждающие это. Но необходимо ли прибегать к этим в определённой мере болезненным явлениям, чтобы засвидетельствовать аналогичные проявления деятельной и чувственной способностей? В той изоляции от внешнего мира, которая позволяет человеку сосредоточить в самом себе, так сказать, всю горячность, всю мощь, всю живость своих эмоций и мыслей; под властью этого состояния, называемого сном, которое закрывает глаза тела для восприятий мира, чтобы открыть глаза ума для зарытых сокровищ памяти; когда вовне настаёт ночь, а внутри загорается день, — разве тогда душа не может достичь гораздо большей степени чувствительности, чем в состоянии бодрствования? Именно к этому вопросу мы и приступаем, более внимательно, чем прежде. Все авторы говорят нам — да; каждый из нас часто говорит это себе, проснувшись после какого-нибудь душераздирающего или сверчувственного сновидения, которое утопляло его сердце в горестях или радостях. Даже самые спокойные и умиротворённые люди могут вспомнить, как они чувствовали, как в них, под властью некоторых раздражающих видений, воспламенялись молнии слепой отваги и самого вспыльчивого гнева. Даже мало впечатлительные люди признают, что и они имели одно из тех химерических сновидений после которого они оставались на протяжении нескольких минут, будучи проснувшимися, под впечатлением настоящего ужаса. Чувства нежности и красоты, страх пустоты, темноты, неизвестности могут достигнуть, в эти короткие моменты, воистину поразительных масштабов. Этот факт не требует обсуждения в принципе, так что мы сразу же перейдём к исследованию его последствий, и в частности мы исследуем характер, который эта экзальтация душевной чувствительности может наложить на работу ума во время сна.

Различные примеры этого вида работы стали знаменитыми и почти что историческими благодаря их многократному цитированию. Я упомяну некоторые из них в этой книге, включая пресловутую сонату Тартини[104], известную под именем «Трель дьявола». Блистательный учёный Ж. Б. Био[105] сообщил мне, что он многократно и с пользой работал в состоянии сновидения; Кардан рассказывал, что он создал в сновидении один из своих трудов; Кондиллак засвидетельствовал такой же факт; Вольтеру однажды приснилась первая песнь его поэмы «Генриада» иначе, чем он её составил; но следует заметить, что если некоторым учёным, математикам, композиторам или художникам удавалось извлечь пользу из вдохновения своих сновидений, то наоборот, мы видим, что литераторы и поэты, которым доводилось сновидеть как они сочиняют восхитительные вещи, с сожалением сознаваясь, что они не могли их вспомнить по пробуждении. Нам осталась Соната Тартини, но ни один фрагмент того варианта сновидной Генриады Вольтера не был записан.

В том, что математические выкладки, художественный замысел, музыкальный мотив, более-менее однородная композиция сохраняются в памяти легче чем стихи, мозаика идей и слов, которые, очевидно, необходимо запоминать во всех деталях, а не только в целом, нет ничего удивительного и объясняется это вполне естественно; но если бы писателям и поэтам удалось усилием памяти дословно восстановить эти вдохновения их сна, которые привели их в такой восторг, то я убеждён — они испытали бы полное разочарование, по крайней мере, в подавляющем большинстве случаев. Вот второй момент, о котором у меня сложено вполне законченное мнение, как на основании моих личных наблюдений, так и наблюдений одного из моих друзей, любимого общественностью автора, кто, стараясь вспоминать свои сновидения и приобретя в этом большой навык, рассказал мне, кроме прочего, следующее:

Ему приснилось, что на него снизошло вдохновение, и прекрасные стихи сами выходили, так сказать, из под его пера; он сочинял одну маленькую пьесу, которая показалась ему шедевром. Чувство восторга разбудило его; страх забвения подстегнул его память; пробудившись, он повторил вслух две последние строфы (единственные которые он смог вспомнить), он их повторил и записал с полуоткрытыми глазами. Каково же было его удивление, когда он затем, на свежую голову, прочитал следующее:

Эта бессвязность идей, это совершенное отсутствие рифмы, совершенно не осознавалось до полного пробуждения. Образы, соблазняющие своим блеском, своей грацией, своей сказочной необычностью слишком сильно пленили его внимание, чтобы он мог обратить его на что-то другое. Ему снилось, как он преследует одно очаровательное существо в сказочном саду. Ему казалось, что у него самого есть крылья. Его сердце было переполнено усладительными чувствами: душевное опьянение достигло своего пика. Его стихи следовали беспорядку его мыслей; используемые им слова его очаровывали, потому что, не имея ни времени, ни свободы взвесить их собственное значение, он смешал в одном порыве вдохновения и то, что он хотел выразить и то, что он выразил на самом деле.

По крайней мере, именно так я объясняю себе этот вид иллюзий, очень частных в наших сновидениях, которые я проанализировал на более чем двадцати личных наблюдениях.

Идет ли речь о замысле картины, о внутреннем, так сказать, слушании музыкального вдохновения, о следовании за рядом математических умозаключений или о следовании по пути интуиции? — Такая работа, проделанная в сновидении, будет в некотором смысле выше той же работы, выполненной в бодрствовании. Но если речь идёт о труде, который требует и свободного задействования трезвой критики, и вдохновения и рассуждения, то, я считаю, это будет совсем иначе.

Экзальтация определённых чувств, свойственных этим видам сновидений, не происходит без значительного ослабевания некоторых других и также без нарушения точного равновесия суждений, которые и составляют хороший вкус.

Псе те, кто пишут или часто писали, что в литературной работе существуют два вполне отличных элемента: 1) идея сюжета, которая может возникнуть быстро или даже мгновенно и 2) её выражение, которое, каким бы лёгким ни было, однако, всегда требует немного внимания и работы. Итак, под влиянием какого-нибудь воодушевляющего сновидения, красота занимающего нас сюжета часто всего обусловлена крайней чувствительностью, с которою мы в него проникаем; что же касается выражения, то оно редко когда бывает удачным. И точно так же, некоторые шутки, некоторая игра слов, которая кажется нам очаровательной в сновидении, становятся, в большинстве случаев, плоскими, если их вспомнить по пробуждении.

Убедиться в истинности этого утверждения не составляет труда. Гораздо труднее проникнуть в причины этого.

Так быстро восхищённый ум, так сильно захваченный живостью ощущений или образов, изысканность которых он тотчас же воспринимает, — не слишком ли он поглощён, чтобы найти им выражение, как то мы предполагаем; или же, слова, которые он подбирает, не представляются ли они его уму вместе со всей мнемоничной свитой тех частных впечатлений, которые к ним присовокупляет ассоциация идей?

С кем из нас не случалось, читая некоторые фразы или некоторые слова какой-нибудь книги, которая нас никак не трогала за душу сама по себе, чувствовать, как эти незначительные слова или фразы вдруг пробуждали приятные или болезненные воспоминания в нашей памяти с крайней живостью? Одно и то же чтиво не производит на других такого же впечатления как на нас, и мы не сможем больше объяснить себе эмоцию, которую испытали, если мы снова перечитаем тот же пассаж, но не будучи под впечатлением тех же воспоминаний.

Есть ли в этом какое-нибудь противоречие с тем, что мы уже имели случай заметить раньше, а именно, сколько даётся находчивых и логичных ответов в снящихся нам оживлённых дискуссиях и как тонко соблюдается характер каждого? Я не думаю что есть, ибо здесь существенно другая физиология. Ум больше не работает со всем ансамблем идей. Душевное перевозбуждение, нарастающее с ростом спора, сосредотачивает всю силу воображения на простой и единственной идее (идее того, что спорщик может нам ответить, и что мы сможем ответить ему в наш черёд). Это собирающая линза, перемещающая свой фокус от одной точки к другой — явление, которое мы уже изложили в другом месте, и которое, несомненно, заслуживает некоторого внимания.

Докуда может дойти по этому восходящему пути живость ума и ясность памяти? Так же трудно определить, я думаю, предел мускульного усилия у человека, находящегося во власти некоторых нервных кризов. Но как свидетельство удвоения энергии, на которое способны память и воображение в некоторых сновидениях, посмотрим ещё два интересных свидетельства. Одно предоставил мне один игрок в шахматы, игра, которая является также и наукой; другое сообщил мне один известный математик, которого я не могу назвать в книге, в которой я сам представился анонимом. Скажу лишь, что он сам рассказывал об этом многим своим коллегам из Института тогда, когда участвовал в конкурсе на приз, присуждённый впоследствии г-ну Лемуану.

Для начала, вот что мне рассказал шахматист:

До того как отправиться в кровать и уснуть, он тщетно пытался разрешить один трудный шахматный этюд: мат в шесть ходов при исключительных условиях. Ему приснилась шахматная доска с фигурами, расположенными на своих местах (как в этюде); он продолжал думать, но на этот раз искомое решение предстало перед ним с чудной ясностью. Партия началась и закончилась; он последовательно и очень отчётливо видел каждый ход на шахматной доске. Он проснулся сильно потрясённый, всё ещё держа у себя в уме последнюю комбинацию, верность которой он тотчас же захотел проверить. Итак, он встал, разложил шахматы, погрузился в воспоминания и констатировал точность результата.

Чем же, прежде всего, обусловлено превосходство некоторых шахматистов, таких как Bourdonnaie, Murphy, и др.? — способностью, которой обладает их ум, схватывать огромное число возможных комбинаций, так сказать, одним взглядом мысли, как генерал, который не только узнаёт издали все неровности местности на поле битвы и все силы врага, но может ещё и предвидеть все возможные последствия всех возможных изменений расположения с одной и другой сторон.

В состоянии бодрствования этот шахматист, который рассказал мне своё сновидение, был неспособен представить себе в уме одним лишь усилием мысли законченную последовательность комбинаций, которая решала бы данную задачу. Для того чтобы увидеть последовательные комбинации ему требовалось перемещать фигуры на шахматной доске и зрительно представлять все возможные ходы.

Во сне он легко осуществил то, что для исключительных игроков, о которых мы упомянули выше, было их отличительной силой. Итак, у него во время сна значительно выросла сила воображения и вычисления.

Механическое повторение ранее воспринятого ощущения (каким бы образом оно ни было воспринято) вполне могло воссоздать перед глазами сновидца расположение шахмат, такое, какое он видел перед засыпанием, но, очевидно, не могло предоставить ему видения, которые никогда не были на его сетчатке глаза. Здесь, различные виды шахматной доски, отражающие последовательность ходов, которые приводят к мату, никогда не воспринимались сновидцем, так как это и было тем неизвестным, которое он искал до засыпания.

Итак, имелось представление глазам ума картины, созданной одним лишь воображением, а не предоставленной памятью.

Воображение, таким образом, может творить (в сновидении), в смысле порождать, невиданные картины, образованные, правда, из уже содержащегося в памяти материала, как случайные сочетания калейдоскопа образуются из различных кристаллов, заключённых в этом инструменте, или как новое слово составляется из известных корней.

Эти естественные следствия того, что только что было прочитано, необходимо наводят нас на следующие размышления:

Если образотворческая сила ума, так сказать, сфокусированная в состоянии сновидения, может иногда легче, чем в состоянии бодрствования, проводить ряд вычислений и операций с той замечательной, свойственной сновидениям особенностью — представлять последовательные картины, сопряжённые с этими операциями, как если бы их видели в реальности, то не будет ли неожиданностью возможность следовать, вполне логически (и быть может даже вполне правильно) цепью причин или следствий, первым звеном которой будет какое-то состояние занимающих нас вещей, и развитие возможных последствий, к предположению которых мы подведены?

Так следует ли теперь сильно удивляться некоторым кажущимся пророческими сновидениям, некоторым предвидениям будущих событий, которые затем сбываются так, как их увидели во сне? Или не должно ли сказать, что поскольку думать в сновидении о чём-то — это его сновидеть, то видеть во сне исполнение возможного и вполне вероятного события не более чудесно, чем думать о нём в состоянии бодрствования?

Неважно, бестелесный голос ли кричит нам в сновидении эти предсказания, или нам их открывает незнакомец, или какая-либо другая аналогичная иллюзия — ясно одно — что причины, факты и следствия здесь одни и те же.

Эти вопросы уже поднимались в главе, специально посвящённой воображению и памяти, и быть может даже о них уже говорилось другими словами, аналогичными тем, что я только что употребил; но я уже предупредил читателя, что я не боюсь повторяться.

Перейдём ко второму переданному мне сообщению:

Упомянув некоторые заботы дня, которым он приписывал тот ход своих идей, которые имели место в его сне и начав свой рассказ сновидения с того, как он почувствовал себя вброшенным в пространство, не различая при этом ничего кроме необъятной пустоты и не слыша другого звука, кроме голоса, который время от времени повторял ему, что он вскоре узнает великий секрет, учёный, рассказ которого сейчас прочтут, продолжал так: «Я был перенесён, в сновидении, в какой-то мрачный, громадный, безмолвный храм. Непреодолимое любопытство, смешанное со страхом привело меня к алтарю какого-то античного вида — единственное освещённое место в этом таинственном безлюдном месте. Непередаваемое душевное волнение предупредило меня, что я присутствую при чём-то небывалом. Тогда я увидел какой-то эмбрион, наполовину чёрный и наполовину белый, дрожащий, заключённый в полупрозрачную оболочку, он пытался её разорвать, и по форме она была яйцом. Я приложил к этой пульсирующей оболочке руку. Из неё вышел ребёнок. Это какая-то аллегория, — подумал я. Я почувствовал себя вдохновенным, и мои уста сами начали говорить (какой-то высший дух, казалось мне, пророчествует моими собственными устами); я изрёк целую серию аксиом и предложений стихами, которые наполняли меня удивлением и воодушевлением; ибо я был убеждён, что я должен извлечь из этого очень важный смысл, ключ к которому мне дала последняя строфа. Однако, я также чувствовал, что я забываю эти откровения по мере их становления, и от этого я почувствовал сожаление. О! если б я мог это вспомнить, — говорил я себе; и пока я с трудом воспроизводил некоторые стихи, какое-то существо, природу и фигуру которого я различал очень смутно, но которая, однако, казалась мне человеческой, начало мне повторять всё то, что я только что говорил сам, слово за словом, без запинок, без пробелов, с точностью до букв. К несчастью, как я ни силился их запомнить, всё это погружалось во мрак сразу же после произношения. Это причинило мне великие мучения. Превосходство этого непонятного существа раздавило меня морально. Кто же ты? — спросил я его, наконец, — ты, кто лучше меня помнишь то, что я сам сочинил; ты, кто дал мне понять, что если бы я обладал такой же как и ты памятью, то я уже понял бы этот сверхъестественный секрет, о котором я имею лишь смутное предчувствие? — Тогда он взял меня за обе руки и взглянул на меня огненными глазами, взгляд которых проник до глубины моих самых сокровенных помыслов, и которые пронзили меня самым настоящим ужасом. Когда его тело исчезло в тумане, его голова продолжала оставаться светящейся и приобрела огромные размеры, и, странно, она показалась мне воспроизведением моего собственного лица, отражённого в каком-то волшебном зеркале. Кто же ты? — повторил я, обращаясь к нему, — ты, узнать которого я сгораю от желания, ты, чей взор, как я то чувствую, проникает до глубины моей души? — Какое-то мгновенье он хранил молчание; затем, он ответил: Ты сам! — и, не пытаясь объяснить себе смысл его ответа, я почувствовал, что он сказал правду, что он был прозревшей стороной той двойственности, которую я не мог понять; но чей секрет был в точности заключён в той аллегории с ребёнком, наполовину белым и наполовину чёрным. Если ты являешься мною, — повторил я, — почему же я испытываю к тебе такой страх, и почему же ты смотришь на меня с такой насмешкой? Он ничего мне больше не ответил, несмотря на всё моё желание слушать его ещё, и хотя я подумал о словах божественная душа, он их не произнёс, а произнёс слова ты сам; он лишь продолжал изучать меня своим пронзительным взглядом, пока я не понял, что я вижу сон, и не почувствовал, что начинаю просыпаться.

В течение этого короткого периода, что отделяет совершенный сон от полного пробуждения, когда человек пребывает на границе двух миров, я приложил громадное усилие, чтобы запомнить главные звенья этого сновидения, которое так сильно меня взволновало, и в котором, я был убеждён, заключались в зародыше великие психологические откровения; но понять их мне было невозможно, кроме как в мимолётных проблесках, кое-каких общих представлениях. Что до нити, которая связывала эти представления друг с другом, что до стихов, которые их выражали, я не вспомнил ничего. Самое точное что осталось, так это сравнение между растениями, полностью заключёнными в своих семенах и великими истинами, целиком находящимися в одном начале, которое нужно уметь развить; и затем, глубокие размышления об этом другом «я», так превосходящем мое рассудительное «я», которое хотело дать мне увидеть кое-что, но которое насмехалось над моими бесплодными усилиями, направленными на полное понимание.

По пробуждении, я, вопреки себе, пребывал под сильным впечатлением. Определённо не видя в этих видениях ничего другого, кроме работы беспорядочного воображения, я, тем не менее, не мог защитить себя от того, чтобы не отметить его поразительный характер. Я думал о том ребёнке, наполовину белом и наполовину чёрном, который, кажется, представлял собой двойственное начало добра и зла, о той оболочке, которую он пытался разорвать, о той двуликости меня самого, в которой я угадывал божественный элемент. Я не намного больше продвинулся после этого сновидения в том, что касается объяснения той великой тайны, которая обитает в нас; но после подобного сновидения, невозможно не наполниться чувством существования Бога, великого разума, и не считать, что мы должны когда-то открыть этот великий секрет в нас».

Я привёл это сообщение in extenso [полностью] не только по причине представленной в нём душевной экзальтации, но также и главным образом для того, чтобы показать какие глубокие следы это сновидение оставило в памяти человека, которого не так легко взволновать, и который не склонен придавать особого значения чисто воображаемым сюжетам. Труд, который он предпринял по записыванию этого рассказа, манера, которой он рассказывает, достаточно свидетельствуют, что эти фантастичные видения оказали впечатление на выдающийся ум настолько и даже больше, чем некоторые серьёзные события реальной жизни.

Влияние привычной деятельности людей на природу их сновидений никем не отрицается; воздействие же их сновидений на их душу и на их деятельность неизмеримо сильнее и чаще, по-моему, чем обычно считается. Некоторые серьёзные люди признавались мне, что влечение или отвращение, которое они испытывали инстинктивно к некоторым лицам не могли иметь иной причины, кроме как приятного или неприятного сновидения, в которое эти лица были вовлечены. Я знаю одного человека, который очень сильно и внезапно влюбился в одну девушку, которую он видел почти что ежедневно и продолжительное время не обращал на неё ни малейшего внимания; и всё это потому, что она ему приснилась в одном из тех страстных и полных упоения сновидений, в которых воображение задействует все свои силы. Каковыми бы сильными ни были у бодрствующего человека порывы любви, этой самой сильной из всех страстей, он не может не признаться, я в этом уверен, что иногда в сновидении он чувствовал порывы воодушевления, восторги нежности, расцветы невыразимых радостей в такой степени, которая не встречается в реальной жизни. Также я совсем не боюсь сказать, что если идеал — это максимум восприятия, получаемого нами в чувстве удовольствия и красоты, то состояние сновидения должно быть самым благоприятным для этого.

Даже у людей, которые не вспоминают своих сновидений, ассоциации представлений, которые работают днём, очень часто несут на себе отпечаток, я в этом уверен, ночных сновидений. Есть дети, трусливый характер которых и нежелание к работе может быть связано с тем, что их память была насыщена пугающими или беспорядочными впечатлениями постоянных кошмаров.

С другой стороны, имеется доброе число лиц, и, главным образом, дам, склонности которых лучше учиться узнавать по их сновидениям, чем по их манере поведения в реальности. Это связано с тем, что они [сновидения] обычно оказывают на их действия влияние, которое распространяется даже на движения их мыслей, и это касается физиологии социального характера. Здесь можно найти материал для интересных сравнений; но вся трудность в том, что эти особы охотнее рассказывают то, что они делают днём, нежели то, что им приснилось ночью.

Глава 6 Наблюдения, касающиеся обострения в сновидении физической чувствительности, и патологических причин, которые могут иногда к ней приводить

Немного найдётся так единодушно утверждаемых мнений в области сновидений, как о влиянии бесчисленных внешних ощущений, воспринимаемых спящим, которые ум вводит в своё сновидение, толкуя их на свой лад. Каждый автор приводит много таких примеров, и мои дневники полны ими. То это какой-то внешний стук, который заставляет меня сновидеть, что кто-то стучится в мою дверь, что, тем самым, вводит в моё сновидение новый элемент. То стучат в реальности и с удвоенной силой в дверь моей комнаты, дабы меня разбудить; но мне сниться, что я смотрю на бондаря [делателя бочек], надевающего на бочку обручи и, благодаря этой иллюзии, мой сон не прерывается.

В другой раз это был человек, который объявил о своём приходе, как Па…, па…, па… Париж — хотел он сказать, несомненно, но он постоянно повторял этот первый слог, что меня ужасно раздражало и закончилось моим пробуждением. Тогда я отчётливо услышал стук передка камина, колеблемого ветром, который продолжал бормотать свой нескончаемый па…па…па…

Наконец, один из моих друзей рассказал мне, что одной ночью во сне он впал в неистовый гнев, потому что ему снилось, как он спрашивал кого-то, кто отвечал ему хо! хо! на все его вопросы. И, проснувшись, он выяснил, что эти хо! хо! были всего лишь эхом его собственного храпа.

Останавливаться на подобных примерах не серьёзно; но если факты этого порядка очень легко констатировать, то в тысячи других обстоятельствах крайне трудно оценить меру внешних или внутренних влияний на возникновение и развитие наших сновидений; и поиск этих более таинственных влияний заслуживает, я думаю, нашего внимания.

Тонкие восприятия чего-то вовне и сильное ощущение того, что происходит в нас — таково деление, которое само напрашивается, для классификации собранных мною примеров обострённой физической чувствительности.

Внешняя чувствительность.

«Одной ночью мне приснилось, что дымит моя ночная лампа; я проснулся, вдохнул полной грудью, но ничего не почувствовал и снова заснул, убеждённый, что это мне всего лишь приснилось. Однако, спустя час, я снова проснулся от едкости дыма, ставшего уже вполне ощутимым. Таким образом, во время сновидения моего первого сна я ощущал запах более тонко, чем в состоянии бодрствования».

«Другой ночью, мне снилось, что я наношу визит одному другу, и что я никого у него не нашёл, но, что я чувствовал по всей его квартире достаточно сильный и очень специфичный запах, который вызвал во мне тревогу. Я проснулся и моей первой мыслью, естественно, было предположить, что этот запах был на самом деле в моей собственной комнате. Я поднялся; открыл двери, окна. На этот раз, я не чувствовал совершенно ничего, ни ночью, ни даже завтра утром». Не может ли быть, чтобы этот запах (о котором я не имел, кстати, никакого воспоминания, что когда-либо его ощущал) был всё же очень тонким восприятием, обусловленным сном, а не смутным воспоминанием запаха?

Следующий пример относиться к чувству слуха: «Мне снилось, что я слушаю, как настраивают пианино, и я действительно узнал, что моя сестра настраивала его в ранний час, когда я ещё спал. Однако, у меня не было никакой причины для того, чтобы мне это приснилось; я совершенно не знал, что должен был прийти настройщик; да и пианино размещалось так, что я и не мог с моей кровати в состоянии бодрствования его услышать».

Вот, впрочем, по случаю пианино, другое наблюдение, тем более убедительное, что идея это увидеть не могла даже прийти на ум:

«Я собирался принять ванную, уставший после ночи, проведённой на балу; я спокойно уснул в своей ванной; удалённые звуки пианино держали моё внимание настороже, и, засыпая, я пытался уловить связь между самыми громкими музыкальными фразами, которые одни, по причине удалённости, доходили до меня чётко. Вскоре, сон полностью одолел меня, и мне снилось, что я сижу возле пианино; я смотрел и слушал игру одной молодой особы, жившей по соседству, которую я часто видел проходящей по улице с нотной тетрадью в руке. Больше ни одна нота не ускользала от меня; никакой оттенок исполнения не был потерян. Вдруг, какой-то лёгкий шум выдернул меня из этой дремоты. Я продолжал слышать музыку, доносившуюся издали, которая только что направляла моё сновидение; но я слышал её лишь с пробелами и крайне несовершенно, как то имело место также до моего засыпания. Таким образом, я находился в условиях восприятии очевидно менее благоприятных, чем те, что мне предоставились на мгновенье сном. Я воспринимал только достаточно сильные звуковые волны, которые могли воздействовать на мой слуховой аппарат в обычном состоянии».

Умножать подобные рассказы утомило бы читателя. Скажу только, что у меня они в изобилии, и что рассказы подобного рода во множестве можно найти в книге г-на Бриера-де-Буамона[106]. Хотя они и имеют дело с сомнамбулизмом, который я не обсуждаю, тем не менее, их не следует отбрасывать как недопустимые, исключительно потому, что они остаются необъяснимыми.

Внутренняя чувствительность.

Та особенность сна, которая заключается в сильном сосредоточении и чрезвычайном обострении физической чувствительности в некоторой части нашего организма, является фактом, который, я думаю, уже достаточно установлен. Поэтому, не приводя здесь многие наблюдения из моих дневников сновидений, которые всего лишь констатируют такое явление, я пропускаю сновидения, связанные с восприятием ощущений от таких слабых раздражителей, которые совсем не попадают в поле восприятия бодрствующего человека[107]. И сразу перехожу к указанию на такой же феномен под более трудным для распознания, более таинственным видом и быть может даже чаще встречаемого, чем то думают. Я собираюсь рассказать о строгой закономерности, которая иногда устанавливается между некоторыми состояниями тела и некоторыми галлюцинациями ума [т. е. сновидениями], каковая взаимосвязь от нас ускользает. Я отметил, в своём дневнике, что в одно время, когда у меня ни с того ни с сего периодически болела голова, возвращению головной боли часто и с небольшими промежутками предшествовали сновидения, в которых мне снилось восхождение на горы и преодоление пропастей с поразительной лёгкостью. Имеются известные наркотики, вызывающие почти всегда одинаковые видения. Морфий, например, обычно заставляет тех, кто его принял, видеть себя окружёнными всякими животными.

И наконец, я приведу одно крайне любопытное сообщение, которое мне было сообщено совсем недавно одним из наших знаменитых востоковедов, учёным профессором и филологом первого ранга. Продукты питания, приготовленные на жире, — считает он, — не имеют своего вкуса. Он считает их вредными, и у себя дома категорически запрещает использовать масло для приготовления пищи. Однако, его кухарка не разделяла его взглядов. Она не такая категоричная и думает, что время от времени небольшая добавка запрещённой субстанции с пользой может добавляться в какое-нибудь подходящее блюдо так, чтобы её хозяин этого не почувствовал. Это было её большой ошибкой. Хозяин и вправду этого не чувствовал в момент употребления оного блюда; но ему безошибочно давалось таинственное предупреждение во сне, ночью, следующей за совершённым обманом. Следующим утром кухарка была вызвана; тщетно она пыталась сначала отрицать упрёки её хозяина. Её хозяин заткнул ей уста и вынудил её сознаться такими словами: «Розали, этой ночью мне приснилось, что я ходил по воде».

Малейшее количество жира неизбежно вызывало у учёного академика сновидение, в котором ему снилось, что он был вынужден пересекать пешком затопленные земли, болота или рисовые поля. Он выяснил, что ему никогда не снилось это сновидение без того, чтобы его кухарка, в конце концов, не признала его правоту.

Итак, какая существует связь между крутыми скалами и головной болью, между морфием и видениями диких зверей, между попаданием в желудок капли жира и представлением ходьбы по воде? Простое ли совпадение, имевшее место в первый раз, установило связь между некоторыми болезненными ощущениями, которые он испытывал ночью, и сновидением этой же ночью, так что повторение того же сновидения является следствием возвращения того же ощущения?[108] Или же существуют какие-то аналогии между внутренними ощущениями, благодаря которым определённые возбуждения нервов или определённые движения наших внутренних органов соответствуют таким различным на вид впечатлениям?

В первом случае, взаимосвязь, которая установилась между определённым сновидением и определённым физическим расстройством будет совершенно случайной, и совершенно особой для каждого человека.

По второй же гипотезе, наоборот, опыт может открыть те закономерности и то таинственное сродство, познание которого станет настоящей наукой.

Есть некоторые сновидения общие всем людям, и причину которых физиологи единодушно указывают в ощущениях, вызванных более-менее естественной работой сердца или желудка, и происходит это благодаря искажённому восприятию, которое делает ум из этих ощущений. Таковы сновидения, в которых сновидец взлетает или парит в пространстве, подпрыгивает с чудесной лёгкостью, спускается по лестницам в несколько прыжков, или же, наоборот, чувствует себя удерживаемым какой-то невидимой силой, не может довести до конца какое-то простейшее дело и т. п.

Итак, я полагаю, что не только опыт должен привести к установлению психофизиологической связи для каждого из этих различных сновидений, но и серьёзная интерпретация большого числа других сновидений; одним словом, поиск ключа к сновидениям не будет невыполнимым делом, если удастся собрать и проверить один за другим достаточное число наблюдений.

Иногда в реальной жизни мы испытываем раздражение, когда видим, как пытаются исполнить какое-нибудь минутное дело, которое не могут довести до конца, или же, когда видим людей, неумело делающих какую-нибудь тонкую работу. Итак, если у человека имеются сновидения, в которых он сам делает или видит нечто подобное, то разве причина этого не заключается в каком-то болезненном раздражении нервной системы? Я привожу этот симптом как образец из множества других, согласованность которых будет целесообразно установить[109].

Заметим ещё, что сновидение может быть указанием на какое-то патологическое состояние, не только благодаря самой природе образов, которые оно вызывает, но также, и часто, манерой, какой события начинаются и развиваются, или ассоциацией конкретных идей, которые имеют разное значения у каждого из нас.

II одном путешествии вверх по Нилу, один мой знакомый пылкий исследователь, чьё свидетельство не подлежит сомнению, много страдал от воспаления глаз, которое прекратилось только с его возвращением домой; и вот уже десять лет эта болезнь не возвращалась. Его память наполняли многочисленные события и многочисленные другие путешествия самыми недавними впечатлениями, как вдруг он заметил, не без удивления, что почти забытые лица, праздники, эпизоды того периода его жизни начали мало-помалу возвращаться в его сновидениях с необыкновенною частотой. Примерно в течение шести недель этот феномен оставался необъяснимым; затем он почувствовал первые признаки головной боли и, в конце концов, он снова стал жертвой болезни, которую считал излеченной навсегда. Мне кажется очевидным, что повторение этих сновидений было обусловлено внутренними крайне тонкими ощущениями, симптомами, указывающими на работу болезни ещё в скрытом состоянии.

Само настойчивое повторение некоторых сновидений или некоторого характера сновидений уже является указанием на какое-то болезненное состояние, которое важно найти. Если гладко проходящие сновидения являются лучшим указанием на совершенство внутреннего равновесия, то обратное явление не менее значимо. Покалеченные, равно как и люди находящиеся в каком-нибудь сильном душевном волнении, не могут иметь ни ясных, ни разнообразных, ни последовательных сновидений[110]. У одних, физическая боль вызывает время от времени воспоминания в связи с испытываемыми ощущениями; у других, их главная озабоченность удерживает их ум в одном и том же круге идей, и не позволяет проявляется свободной цепочке идей. Однотипные зрительные образы, которые мучают своими непрестанными появлениями, конечно же, могут принимать различные формы, но они всегда несут в своей природе, в своём ходе, в причиняемых ими эмоциях, один и тот же характер, который выдаёт причину болезни или навязчивую идею, постоянным проявлением которой они являются.

Сновидение предлагает в этом случае те же самые поочерёдности то отвлечений, то напоминания о главной заботе, которые имеют место у нас в реальной жизни. Т е. то стихийное движение помыслов приводит нас к самым разнообразным занятиям, то чувство боли или, по крайней мере, физическое ощущение вызывает в нас мысли, соответствующие этому ощущению. Вдобавок к этому, состояние сновидения предлагает ещё, в качестве замечательной особенности, потрясающее многообразие интерпретаций, которые ум умеет сделать из одного и того же конкретного ощущения, всякий раз, когда оно становиться объектом его внимания. Ум тогда приспосабливает это ощущение к образам своего сновидения, и то о чём он думает, тотчас же представляется зрительно. В журнале моих сновидений я нахожу один особенный пример этого последнего явления. Из него можно узнать о двойственном влиянии одного постоянного болезненного ощущения и одного хорошо известного наркотика.

Дело было так. Мне на плечо упало бревно, и я воспользовался одним лекарством, в состав которого входит белладонна, чтобы заглушить боль от сильного ушиба. Сначала у меня было много прерывистых сновидений, в которых я расхаживал с тяжёлым ружьём на плече, держал на плече угол какой-то большой картины, которую пытались повесить, и т. п. Наконец, ближе к утру, мне приснилось следующее:

«Я путешествовал и прибыл не знаю куда. Я искал ночлег, держа у себя на плече чемодан, и не находил никого, кто бы у меня его взял или указал бы на постоялый двор. Однако, я заметил одну вывеску с белой лошадью на одном достаточно приятной наружности доме; но дверь была такой низкой, что я был вынужден, чтобы войти, болезненно согнуться и пройти через достаточно длинный коридор; в этой неудобной позе моё плечо несколько раз ударялось о стену. Внутри постоялого двора меня приняла одна молодая служанка, которая объявила мне, что наплыв проезжающих велик и что мне придётся поселиться наверху. Я сразу же согласился занять любую предложенную мне комнату и, снова взвалив свой чемодан себе на плечо, я последовал за девушкой нескончаемыми коридорами и лестницами. Так мы прибыли в просторный как церковь зал, стены которого были покрыты железными прутьями, расположенными горизонтально друг над другом таким образом, чтобы служить поручнями и ступенями. «Быть может, вы мне не доверяете и не желаете следовать за мной?» — спросила меня моя проводница, начиная взбираться по этой лестнице. «Я последую за вами хоть на край света» — ответил я ей. Я больше не помнил о своём чемодане, ни о постоялом дворе, ни о комнате, которую я собирался снять. Я чувствовал себя охваченным сам не знаю каким растущим восхищением. Это уже не была служанка, что показывала мне дорогу; это была героиня романа. Я взбирался быстро и легко. Когда мы добрались до карниза, моя спутница резко положила свою руку мне на плечо, прошла через небольшое окно, подбадривая меня следовать за нею, и показывая мне вдали с края плоской крыши, которую мы только что пересекли, второе ещё более опасное восхождение, которое нам предстояло преодолеть. На этот раз это была гора с заостренной вершиной, которая, казалось, рассекала облака. В скале были сделаны крепления, так же как и в стене, которую мы уже преодолели. Только они были прикрыты кустарниками, кореньями, и неровностями. Девушка, что меня вела, дала мен поцеловать свою руку, прежде чем указать мне этот новый путь. Я ощутил себя наэлектризованным и устремился вслед за нею, не страшась головокружительной высоты, которой мы достигли, не позволяя себе смотреть в бездонную пропасть, которая разверзалась под нами. Я ничего не видел и никуда не смотрел, кроме как на ножки моей проводницы, которые совершали самые грациозные движения, время от времени касаясь моего лица; мы всё время поднимались, и мне показалось, что мой ум, моя бодрость и мой душевный подъём всё возрастали и возрастали. Перед самой вершиной этой огромной скалы, как последнее препятствие, нависал выступ; моя проводница сделала мне знак держаться крепче и поставила свою ногу мне на плечо, дабы вскарабкаться на этот последний выступ и затем подать мне руку. Я согнулся, чтобы ей было удобней опереться; я дрожал со страху, боясь, что она упадёт в пропасть, куда я не замедлил бы за нею последовать. Я переживал ужасные мучения. Наконец, я ощутил, как её нога поднимается в движении, которое я сделал, чтобы ей помочь; я выпрямился, и я увидел свою спутницу сияющей невыразимой красотой. Выступ скалы сгладился; перед нами лежал великолепный сад, совершенно безлюдный и залитый светом. Моя рука обняла талию этой феи, которая меня сюда привела. Мои губы встретились с её. Меня пронзил такой трепет радости, что мне показалось, что мой разум не устоит перед этим искушением. Впрочем не жалея об этом, я действительно потерял голову. Я сказал себе мысленно: «безумие — это счастье». Затем, неистовство наслаждения меня разбудило».

Забвение реальной болезни, когда ум поглощён иллюзиями, которые его соблазняют, полное забвение, какого нельзя добиться в состоянии бодрствования простыми отвлечениями. И, наоборот, острейшее восприятие малейших ощущений, когда на них обращается внимание. — Таков тот двойственный феномен, который имеет в нас место, когда мы сновидим.

И это, как в отношении к физическому, так и к душевному, как к страданиям и наслаждениям телесным, так и к скорбям и радостям человеческого сердца.

Показывая нам степень интенсивности, до какой может подняться чувствительность под влиянием сна, сверхчувственные сновидения также предоставляют нам часто возможность констатировать одну странную психологическую работу ретроспективности (если мне позволят употребить это слово), которую мы вскоре исследуем, когда будем говорить о ходе и ткани сновидений[111].

Что до тех странностей, связанных с тем, что самые яркие и самые сладострастные ощущения сопряжены в сновидении с образами наименее подходящими для их вызывания, то я думаю, что они обусловлены, в общем, феноменами абстракции, которые также будут проанализированы в следующей главе.

Что касается сновидений, вызванных гашишем, опиумом, белладонной и другими наркотиками, способными обострять душевную и физическую чувствительность настолько, насколько это только позволяет человеческий организм, то здесь мне препятствуют те же рассуждения, которые помешали мне проникнуть в область сомнамбулизма и безумия. Искусственный или стихийный, неважно, но если феномен аномального порядка, то этого достаточно, чтобы я воздержался от его исследования в работе, посвящённой исключительно анализу естественных сновидений.

Я удовлетворюсь и тем, что приведу в приложении к этой работе рассказ одного сновидения, которое было у меня после употребления гашиша. Приобретённая мною привычка к сознательному наблюдению во время сна позволила мне проследить за его ходом почти как за обычным сновидением. Специалисты, которые захотят лучше его проанализировать, быть может, найдут там кое-какие полезные данные, и будут тем более предрасположены, я думаю, разделить со мною мнение Монтеня, что «различные состояния сна, каковы бы они ни были, в итоге являются ничем иным, как разновидностями одного и того же явления, различными видами одного и того же рода».

Глава 7 Наблюдения за ходом и тканью сновидений в общем, за многочисленными способами сновидеть то, чего желаем, и за тем, как избавиться от неприятных образов, которые иногда нам навязываются

«Впечатления и представления могут ассоциироваться, главным образом во время сна, такими разнообразными связями и часто такими далёкими от рациональности и от подлинной аналогии, — говорит Моро (де ла Сарт), — что не нужно удивляться, если в подавляющем большинстве сновидений эмоции и впечатления, которые берут в них начало, ускользают даже от самого проницательного исследования, и, тем самым, не обнаруживаются ни какой видимой связью со сновидениями»[112]^.

Этот взгляд не очень обнадёживающий для тех, кто хотел бы проанализировать все сновидения и обнажить все без исключения их узлы; но для того чтобы найти способ объяснения сновидений, совсем не обязательно объяснять их всех: аналогии часто позволяют переходить от известного к неизвестному. Если бы мне удалось показать, что, не считая иллюзий, вызванных случайными причинами, в остальном, ход наших сновидений управляется психологическими средствами, а не стихийными движениями в нервах мозга, то я признал бы, что эта скромная работа не окажется бесплодной.

Что теперь и нужно — так это умножить примеры, и что становиться всё труднее и труднее — так это установить порядок, в котором их следует расположить.

Первое и самое полезное различие для этого следующее:

Или сновидец, в состоянии полного здравия и в совершенно спокойной обстановке, будет сновидеть, не подвергаясь никаким ни внешним, ни внутренним ощущениям.

Или же, наоборот, внешние и внутренние физические впечатления будут изменять или прерывать естественный ход его представлений.

В первом случае, последовательность образов, разворачивающихся перед глазами его ума, должна объясняться одними только стихийными ассоциациями его представлений.

Но втором случае, будет иметь место простое видоизменение в стихийном ходе представлений и, как следствие, в сновидении (если внутренние или внешние влияния не достаточно сильны, для того чтобы изменить сразу же); или же, полное прерывание уже существующей ткани и мгновенное создание новой серии картин (если полученное ощущение достаточно сильное, чтобы привести к этому последнему результату).

Понятно, насколько было бы интересно уметь различать между работой ума, действующего по своей собственной инициативе и теми более-менее трудоёмкими разглагольствованиями, тканями, нити которых связаны с причинами часто находящимися вне нас. Но вне зависимости от того, что сон и, следовательно, сновидение, лишённое любого рода стеснений не может быть ничем иным, как мы показали, как чисто теоретическим построением, то было бы грубейшей ошибкой пытаться в качестве исходной точки взять ту, которую наиболее трудно определить.

Однако, эта линия рассуждений вывела нас на путь очень практичной классификации. Если мы просмотрим ряд наблюдений, относящихся к сновидениям, в которых ассоциации идей кажутся осуществляющимися естественно, если мы хорошо исследуем связь, которая могла бы существовать между идеями совершенно разного порядка, то мы увидим, я думаю, что связи этих ассоциаций можно будет разбить на две отличительные категории: одни происходят из закона, согласно которому некоторые воспоминания одновременно и последовательно накапливаются в нашей памяти (существует или нет между ними родство); другие принадлежат к бесчисленным семействам абстракций в самом широком смысле этого слова.

Не пытаясь объяснить, какими тайными законами устанавливаются эти сродства в хранилищах памяти, я просто покажу, как оно есть и это мне кажется таковым, и я приму эту предварительную классификацию для последующей разработки.

Переходы в сновидении, осуществляющиеся посредством ассоциаций идей, обязаны тому же закону, по которому и воспоминания располагаются хронологически в памяти.

«Мне снилось, что я сижу за столом со своей семьёй, но что у нас в гостях епископ нашей епархии и два мифологических божества, как мне кажется, Диана и Аполлон».

Это сновидение относиться к самым старым моим тетрадям, где я нахожу простое объяснение. А именно, несколькими днями ранее я был занят переводом одного отрывка из «Метаморфоз» Овидия, когда мне сказали сменить мой школьный пиджак, запачканный чернилами на более опрятную одежду, поскольку к нам на обед собирался прийти епископ нашей епархии.

II бодрствующей жизни, когда в поле моего внимания попадала одна турецкая трубка, висевшая на камине в доме у одного из моих родственников, она всегда ассоциировалась у меня с воспоминанием одного друга, убитого в Италии; и это исключительно потому, что я держал в руках эту трубку в тот день, когда неожиданно узнал из газеты, что этот человек был в числе убитых в Солферино.

Этих двух примеров уже было бы достаточно для того, чтобы определить порядок таких же простых фактов; но этот порядок фактов и есть тем, который должен предоставить нам способ вызывать и управлять нашими сновидениями, поэтому мне не кажется бесполезным уделить особое внимание его ясному изложению.

Заметим для начала, какое влияние имеют, в общем, на наши сновидения те тысячи событий, которые случаются в наших ежедневных занятиях, те предметы, на которых останавливаются наши глаза, те сцены, при которых мы присутствуем, та литература, которую мы читаем, одним словом, вся вереница воспоминаний, которые сопрягаются с привычными занятиями нашего ума. Если я размышляю, бодрствуя, об очаровательной картине Гюстава Буланже Тепидариум, если я часто рассматривал её фотографию в промежутки между ежедневными занятиями, которым была посвящена значительная часть моего времени, то я неизбежно достигал этого первого результата, а именно, что представления, присущие темам Тепидариум, с тех пор стали связанными с идеями, которые относились к темам моих занятий или моих исследований, ассоциативная связь, происходящая из хронологического порядка, следуя которому мои воспоминания были записаны в моей памяти. Таким образом, впоследствии может случиться, что если я возьму, предположим, в качестве предмета исследования некоторые изыскания о происхождении огнестрельного оружия, то один лишь вид аркебузы вызовет сразу же воспоминание одной из восхитительных купальщиц с картины Тепидариум, чего никогда не могло бы произойти по одним лишь законам аналогии. Что до второго результата, то он очевиден: если я думаю, в бодрственном состоянии, об одной из купальщиц с Тепидариум, это будет всего лишь простой мыслью, ещё более далёкой от реального видения картины, чем видение самой этой картины — от живой реальности; но, в сновидении, когда каждая мысль сопрягается с иллюзией более-менее живой реальности, купальщица, если я о ней подумаю, предстанет пред моим взором не менее реальной, на вид, чем эта старая аркебуза, лежащая на моём столе, и отныне её соседка в хранилище моих воспоминаний[113].

И медицине различают два вида воздействий на живой организм. Один, хотя и не действует прямо и мгновенно ни на какой конкретный орган, однако, со временем захватывает весь наш организм; его называют гигиеной или режимом. Другой же может привести к немедленным изменениями посредством действенных и прямых агентов; именно этот и называется собственно медикаментозным.

Итак, если мне позволят сравнить заботу о теле с заботой, которую можно оказывать уму, то я скажу так: кто хочет придать некоторое очарование своему сну и наполнить его приятными сновидениями, должен следовать гигиене или режиму, состоящему в постоянном внимании к наполнению своей памяти радостными впечатлениями, вплетёнными (и как следствие ассоциированными) в различные житейские занятия; как если бы это были великолепные статуэтки, рассеянные то тут, то там на полках библиотеки, где, например, невозможно было бы найти серьёзного Гиппократа, без того, чтобы одновременно в поле зрения не попал бы милый силуэт Гебы или Пандоры.

Что же касается активных «медикаментов» — средств немедленного вызывания в наших сновидениях приятных нам образов — то следующий текст покажет, как можно применить вышеизложенные психологические законы для достижения этой цели.

Размышляя о той тесной связи, которая устанавливается в нашей памяти между определёнными ощущениями и определёнными понятиями от них зависящими, как то: боль от укуса и представление о насекомом, крик петуха и представление об этой птице, запах дыма и представление огня и т. п., я часто размышлял, что это явление — такое постоянное и такое простое — основывается исключительно на законе ассоциаций, которые устанавливаются между одновременно получаемыми представлениями. Скулящая собака и конь, пускающийся вскачь от одного щелчка кнутом — события этого же закона. Эти размышления навели меня на мысль:

1) Если удастся искусственно создать такую же непосредственную и такую же постоянную связь между какими-нибудь ощущениями и какими-нибудь идеями (даже душевного порядка), то всякий раз, когда будет возникать одно из этих ощущений, автоматически будет вспоминаться и идея, ставшая сопряжённой с этим ощущением[114].

2) Поскольку предметы, о которых мы только думаем в сновидении, автоматически становятся предметами наших сновидений, то вызывание определённых ощущений у спящего человека, воздействуя на его органы, должно вызвать в его сновидении те предметы, понятия которых стали у него сопряжёнными с этими ощущениями.

Итак, исходя из этой гипотезы, я провёл следующий опыт, как раз перед тем как отправится в Виварэ, чтобы провести недели две в деревне с семьёй одного из моих друзей. Прежде чем отправится, я купил в парфюмерной лавке один пузырёк духов, который возможно был и не самым приятным, но, по крайней мере, с самым специфичным запахом. Я позаботился, чтобы не откупоривать этот флакон до того как доберусь в то место, где мне предстояло провести несколько недель; но всё время моего там пребывания, я постоянно пользовался его содержимым, которым был постоянно пропитан мой платок, и это несмотря на требования и жалобы, которые этот опыт не замедлил вызвать вокруг меня. Только в день отъезда этот флакон был герметично закрыт; много месяцев после этого он оставался на дне выдвижного ящика и, наконец, я его вручил моему слуге, который имел привычку рано вставать, и попросил его капнуть несколько капель этой ароматной жидкости на мою подушку каким-нибудь утром, когда он найдёт меня крепко спящим. Впрочем, я предоставил ему полную свободу выбора времени, дабы само ожидание этого эксперимента не повлияло бы на мои сновидения, занимая мой ум. Прошло восемь или десять дней; мои сновидения, записываемые каждое утро, не выдавали ни каких напоминаний о Виварэ. (К моему флакону ещё не прикасались.) Наконец, настала ночь, когда мне приснилось, что я нахожусь в крае, в котором я проживал в прошлом году. Предо мною нарисовались горы, усеянные огромными каштанами; одна базальтовая скала показалась мне так чётко вырезанной, что я смог бы нарисовать её в мельчайших деталях. Я встретил почтальона, который принёс мне письмо от моего отца. Это письмо повернуло мой ум в другую сторону, вызвав другие воспоминания и другие образы, и я уже был далеко от окрестностей Обены, когда я вернулся в реальный мир. То, что мои мысли задержались там не столь долго, не так уж и важно; важным моментом является то, что они меня туда привели. Итак, проснувшись, я убедился, что всё ещё вдыхаемый мною запах духов, которыми была увлажнена моя подушка этим утром во время моего сна, вызывал переживание, с которым он был сопряжён.

Итак, восприняв ощущение, отныне связанное в моей памяти с воспоминанием определённых других впечатлений, одновременно с ним полученных вначале, моё обоняние уже не могло распознать его, без того чтобы в то же время не вызвать сопряжённые с ним представления. Эти сопряжённые представления и составили сновидение, которое я, таким образом, намеренно вызвал, и этот самый эксперимент я повторял многократно с интервалом в многие месяцы, и неизбежно приходил к такому же результату.

Этот первый успех распалил во мне желание пойти дальше по той же дороге. Сначала я использовал различные другие духи, которые, в свою очередь, стали не менее эффективным инструментом воспоминания различных других представлений. Один из моих друзей, который со своей стороны последовал моим экспериментам, пришёл к таким же результатам. За редкими исключениями, успех был постоянен. И мне удалось выяснить, что восприимчивость притупляется лишь слишком частым употреблением — обстоятельство, впрочем, не являющееся чем-то особенным. Два вида использованных мною духов (один — девять раз, другой — десять на протяжении двух месяцев) перестали постоянно оказывать своё первичное действие. Также я заметил, что доведя число духов до семи или восьми, я стал в них путаться, что выразилось одним достаточно неожиданным явлением. Три из моих агентов [т. е. духов] в некотором роде объединили свои функции, т. е. эти три аромата стали вызывать лишь одну из трёх групп представлений, с которыми они первоначально и раздельно были сопряжены. Было ли это ошибкой памяти, или, скорее, ошибкой самих духов, в состав которых входил один и тот же общий ингредиент, действие которого на утомлённые органы обоняния стало главенствующим? Если это так, то всё сводиться к чистой физиологии, и я мог бы привести в подтверждение этой гипотезе один факт, аналогию которого легко понять. При сильном насморке, для курильщика все виды табака имеют один запах и, так сказать, вкус. Тонкая часть аромата, отличительное начало различных сортов табака, бессильна заставить себя почувствовать. Имеет место какое-то разложение запаха, и высвобожденная из массы элементов, совокупность которых образует для каждого табака его особый аромат, только сила никотина может оказать впечатление на притуплённые рецепторы носа и нёба. Итак, можно ли усмотреть здесь какую-то аналогию? Я задаю вопрос; я не утверждаю.

На некоторое время я оставил эксперименты со своими духами, а затем меня посетила мысль: а не приведёт ли смесь каких-либо обоих духов к смеси соответствующих воспоминаний. Итак, несколько капель того аромата, который напоминал мне о Виварэ, после моего распоряжения, было нанесено на мою подушку во время моего сна. В то же время было пролито несколько капель другой эссенции, которой я часто пропитывал свой платок во время моей работы в художественной мастерской г-на Д… Этот опыт, проведённый три раза, привёл к следующим результатам: первый раз мне приснилось, что я был в какой-то гористой местности, следя глазами за работой одного художника, который набрасывал на холст пейзаж. Очевидно, произошло соединение воспоминаний о Виварэ, с одной стороны, а с другой стороны, идеи рисования и художественных композиций соотносились к мастерской. Второй опыт закончился почти ничем. Один из моих старых друзей из той мастерской оказался вовлечённым в многочисленные эпизоды одного спутанного сновидения; но мне не удалось, признаюсь, достаточно ясно разобраться в операциях моего ума, чтобы извлечь из этого точные данные. Что до третьего опыта, то судите по рассказу моего сновидения, которое не оставило во мне ни малейшего сомнения в эффективности используемых мною средств напоминания.

Мне снилось, что я нахожусь в обеденном зале моего жилища в Виварэ, обедая с семьёй моего хозяина, объединённой с моей семьёй. Вдруг открылась дверь, и объявили г-на Д… — живописца, который был моим учителем. Он прибыл в сопровождении одной девушки, совершенно голой, в которой я узнал одну из самых красивых натурщиц, которая тогда работала в его мастерской. Г-н Д… рассказал, что карета, в которой они ехали с концерта, перевернулась, что они пришли просить приютить их, и т. п.; и сновидение осложнялось различными событиями, бесполезными приводить здесь, где нам требуется констатировать только одновременное воспоминание этих двух групп впечатлений — из Виварэ и из моей старой художественной мастерской — бывшими сопряжёнными с двумя моими обонятельными ощущениями.

Что касается тех второстепенных событий, которыми усложняются наши сновидения, я задержусь на этом на момент, чтобы обратить внимание на работу ума, связывающую то, что я назову первоидеями, посредством того, что я буду называть второидеями, или вспомогательными. В сочинении подобном этому, которое я пишу без иного намерения, кроме как пролить то тут, то там немного света, отступление от главной темы никогда не помешает, при условии, что оно уместно.

Признав, что стихийная работа воображения и памяти, или некоторые случайные обстоятельства могут одновременно вызывать много идей, ассоциированных различными связями, о которых мы только что говорили, и о которых нам ещё предстоит говорить, нужно ещё, чтобы ум взял на себя заботу по спайке их посредством звеньев — идей второго порядка, которые, к тому же, сами вызываются по закону сродства. В приведённом выше сновидении, одно воспоминание, вызванное внезапно ощущением моего обоняния, резко ввело образ г-на Д… и молодой натурщицы (сопряжённые друг с другом представления) в гущу сновидения, с которым эти два персонажа не имели никакой логической связи, поэтому инстинктивное чувство необходимости причины тотчас же заставило меня вообразить события, способные объяснить их вторжение.

Итак, первоидеями я называю здесь: 1) идеи обеденного зала с его обитателями (мои друзья из Виварэ); 2) идеи о г-не Д… и его спутницы (прямые воспоминания о мастерской). Второидеями здесь будут: введение новоприбывших слугой, история с перевернувшейся каретой и т. д. и т. п.

Причиною тех необычных чувств, которые человек испытывает в некоторых сновидениях, часто является сближение, осуществляемое вспомогательными идеями, первоидей, которые совершенно ничем не связаны между собою. Заметим, например, что появление этой обнажённой девушки в обеденном зале ничуть меня не удивило, и, как мне показалось, не больше шокировало и серьёзных членов семьи моего друга. Невероятные аномалии, объяснение которых вытекает сразу и из того, что было сказано, и из другой психологической особенности сна, не менее интересной, чтобы не упомянуть о ней, а именно, что образы, приходящие нам на ум в сновидении, редко когда производят другие впечатления, чем те, что мы испытывали тогда, когда они записывались в нашу память впервые. Эта девушка была составной частью воспоминания о художественной мастерской — места, где нагота натурщицы не вызывала удивления, я увидел её таковой, какой я видел её тогда, не удивляясь. Что до сближений, проистекающих из ситуации, я тоже им не удивляюсь. Человек в сновидении не сравнивает, не размышляет о природе своих впечатлений, кроме как когда он имеет чувство [=осознание] состояния, в котором он пребывает; или же, когда им достаточно сильно овладела какая-либо мысль, чтобы остановить на мгновенье эти образы. В противном случае, ум позволяет этим образам развиваться со скоростью мыслей, которыми они определяются, да и сами мысли следуют друг за другом тогда слишком быстро, чтобы хватило времени задуматься над ними. Вот почему давно умершие люди снятся нам и вовлекаются в наши самые недавние занятия, не вызывая у нас ни малейшего смущения, даже когда мы смутно чувствуем, что они больше не существуют.

Ещё реже ум задумывается над вторичными идеями, которые являются уже продуктом какого-то инстинктивного размышления. Также, разве не имеют они иногда характер тех банальностей, которые ускользают от нас в состоянии бодрствования во время праздного разговора.

Вторичные идеи, вместо того чтобы предлагать себя, как в предыдущем примере, простым и непосредственным способом, могут также создавать фантастические композиции, такие, с какими мы встречаемся в следующем сновидении:

«Мне снилось, что я нахожусь в своём рабочем кабинете, занятый расстановкой книг; одна из этих книг подвигла меня задуматься о книготорговце, который мне её продал; этот торговец напомнил мне о кардинальской шляпе, выставленной в магазине шляп, расположенном на углу от этой книжной лавки; эта шляпа напомнила мне, в свою очередь, переплёт одной прекрасной рукописи в руках кардинала Мазарини, которой я недавно восхищался. И вот мне сниться, что ко мне зашёл книготорговец с кардинальской шляпой на голове, и что он принёс мне ту самую рукопись, предлагая её купить за такую-то цену».

Здесь легко прослеживается ассоциативная связь между четырьмя первоидеями: 1) взятая мною книга; 2) продавшей мне её книготорговец; 3) кардинальская шляпа; 4) книга, на переплёте которой была изображена кардинальская шляпа. Образы книги, книготорговца, шляпы и рукописи имели, таким образом, все непосредственные основания, чтобы появится у меня в уме. Но мне также снилось, как стучат в мою дверь; как эта дверь открывается; я вижу кардинальскую шляпу на голове книготорговца; как этот торговец предлагает мне рукопись, и просит за неё, насколько я помню, две тысячи франков. — Вот идеи, которые я называю вторичными. Они относятся к идеям первичным, в некоторых сновидениях, почти как фактура рифмованного отрывка относится к рифмам, наложенным заранее.

Эта броская разница существует также и между теми первичными и вторичными идеями, когда первые могут быть вызваны стихийными или искусственными физическими причинами, такими как звук, прикосновение, запах, и также действием воли, тогда как другие всегда являются продуктом инстинктивной деятельности нашего ума.

Раз уж я сделал такое большое отступление по поводу некоторых составных элементов сновидений, которое очень полезно знать, если мы хотим попытаться проследить за рациональной цепью идей, я не могу его закончить, чтобы не упомянуть ещё об одной причудливой иллюзии ума, которая создаётся при обстоятельствах, точно аналогичных тем, примеры которых нам предоставляют последние упомянутые мною сновидения; т. е. когда имеется внезапное введение в гущу какого-то сновидения нового элемента, предоставленного какой-то случайной причиной, как то духи, пролитые на мою подушку во время моего сна.

В момент, когда быстрое и неожиданное вмешательство этих духов заставило меня внезапно увидеть себя во сне в горной стране в сопровождении художников и друзей, мой ум был занят каким-то совершенно другим сновидением, ход которого неизбежно подвергся более-менее полному изменению; и всякий раз, когда подобное событие будет иметь место, определённо, произойдёт то же самое. Итак, хорошо поразмыслив, мы заключаем: если внезапно вызванные идеи могли бы слиться с текущим сновидением, то ум не замедлил бы осуществить это слияние (хорошо или плохо); если же это слияние оказывается слишком трудным и, прежде всего, если это новое ощущение внедряется в бессюжетное сновидение, то будет иметь место внезапное изменение картины, стирание всего предшествующего, и освобождение места новому кругу идей. Наконец, если, благодаря своей живости или своему характеру, это внезапно воспринятое ощущение требует для поддержки первичной идеи, которую оно порождает, целую вереницу вторичных идей, то мы увидим как в уме осуществляется какой-то вид ретроспективных иллюзий, в результате которых нам снится последовательность определённых образов и событий в логическом порядке их возникновения, тогда как наше воображение, наоборот, будет вызывать их в обратном порядке их естественного хода, восходя от конца к началу, подобно тому, когда бегло просматривают какую-то книгу, начиная с последней главы и заканчивая введением[115].

Поясним это примером: меня укусил комар, и мне приснилось, что я сражаюсь на дуэли и мне пронзили шпагой руку. Но мне не приснилось, что я получил этот удар шпагой ни с того ни с сего, т. е. без определённого рода приготовлений. Итак, всё началось со ссоры; мне нанесли какое-то оскорбление, или же это я сам кого-то спровоцировал. Вмешались друзья; была предложена и принята дуэль; были оговорены условия и исполнены все приготовления. Наконец, скрестились шпаги, и только после всех этих предварительных событий, я почувствовал, как острое лезвие пронзает мне руку. Однако, очевидно, что прямая и непосредственная причина этого сновидения — укус комара — сообщила мне идею получения удара шпагой тотчас же, через аналогию ощущений и без какого-либо перехода. Та ссора, сбежавшиеся друзья, подготовка к схватке, которые, как мне казалось, приснились сначала, являются, таким образом, ничем иным, как вторичными идеями, следствиями идеи первичной, которые не могли существовать до того, как первоидея, за которой они последовали, сама возникла от непредвиденного случая.

Так что же всё-таки произошло в моём уме?

Как только внезапно была вызвана первичная идея удара шпагой, я немедленно, посредством цепи вторичных идей, представил себе различные обстоятельства, которые могли бы привести меня к получению такового. Сначала я увидел в руке шпагу; затем я подумал о секундантах, которые должны были у меня быть, затем о происшествии, которое могло бы привести к этой схватке, и т. д. и т. п. И всё это, что я себе так представлял, восходя ходом идей к их источнику, последовательно рисовалось перед глазами моего ума со скоростью мысли (т. е. почти мгновенно), я оказался игрушкой иллюзии, которая не могла быть не без какой-то аналогии с теми оптическими постановками, когда глаз, обманутый сочетаниями, находящимися за пределами обычных законов зрения, видит на переднем плане объекты, в действительности находящиеся в глубине картины; я представил себе, что увидел во сне все эти вещи в логическом порядке их следования, тогда как самая удалённая от развязки идея была, в отличие от той, что приснилась мне последней, той, что возникла в момент самого пробуждения, когда эта развязка внезапно меня разбудила.

Сновидения, в которых снится прохождение через какие-то мучительные испытания почти всегда сопровождаются подлинным чувством страдания, как также и те, которые носят чувственный характер, не возникают без того, чтобы мы не испытывали ощущений, связанных с их бурными образами. Это согласие между причиной и следствием имеет место в совершенно различных условиях. То это мысль, которая предшествует ощущению. То это ощущение, предшествующее мысли. То это образы представляются уму сновидца, вызванные естественным ходом его идей и оживлённых иллюзией сновидения, и заставляют его сновидеть, что он действительно испытывает ощущения, находящиеся в связи с теми, которые он представляет. То ощущение, порождающее идею причины, которая могла бы к нему привести; в этом случае и возникает то явление ретроспективной иллюзии, которое я только что описал.

Конечно, не всегда легко установить, к какому из этих двух источников следует отнести мучительное или страстное сновидение. Род сновидений, которые Гораций не боялся воспевать в своём путешествии в Брундизий, являются очень характерными примерами той двойной инициативы, попеременно осуществляемой ощущением над идеей или идеей над ощущением.

Условия относительной изоляции, тепло мягкой постели, влияние плотного ужина, прикосновения или раздражающие запахи, одним словом, материальные причины возбуждают в нашем организме (когда мы сновидим) ощущения, связанные с эмоциями того класса, о котором идёт речь. К этому приводит автоматическая работа порождающих функций; она разрабатывается тихо, ни изменяя, ни прерывая сначала ход существующего сновидения. Настаёт момент, однако, когда сила нервного позыва становится такой, что ум больше не может оставаться чуждым тому, что происходит в теле человека. Именно тогда он начинает сразу же представлять себе видения, которые находятся в связи с так сильно переживаемыми ощущениями; именно тогда возникает явление ретроспекции. В таких случаях попытайтесь схватить цепь ваших идей, восходя от последней иллюзии, которая у вас была, до тех, которые, кажется, её подготовили, и вы очень скоро найдёте решение непрерывности, критерия этих видов сновидений.

Например, мне снится, что я играю в бильярд в деревне с одним из своих соседей. Я сосредотачиваю всё своё внимание на трудном карамболе, но через мгновенье, скрытые и стихийные движения моего организма спровоцировали появление какого-то образа, связанного с их позывами, и внезапно передо мною появляется одна молодая и очаровательная женщина, которая сводит сновидение с бильярдом на нет и вызывает скорое пробуждение. Едва проснувшись, я обращаюсь к моим воспоминаниям. Я ещё вижу эту молодую женщину в её наряде, в спальне помпезного стиля. Кажется, я вспоминаю, что перед тем как попасть в эту комнату, я прошёл через несколько безлюдных комнат в таком же стиле и в таком же богатом убранстве; до этого я обманул бдительность одного старого швейцара-негра, дремавшего возле какой-то урны античной формы; ещё до этого я был на небольшой безлюдной улице; но здесь моя память полностью изменила мне: я не мог объяснить себе, как я попал на эту улицу, что было раньше. Раньше был только бильярдный зал и жаркая партия с моим соседом. Именно здесь имеется разрыв. Начинание последнего сновидения всецело принадлежит тому стихийному ощущению, тогда как его кажущийся ход — области ретроспекции.

Мри других обстоятельствах, наоборот, никаких предрасположенностей к сновидениям этого сорта не встречается. Одно только воображение должно будет в свою очередь вызвать игру органов шестого чувства [воображения], если бы они вышли из своего покоя.

Возьмём один из пятнадцати примеров:

Я проснулся под впечатлением сновидения, полностью аналогичного предыдущему своей развязкой. Я так же пытаюсь пройтись по цепочке идей, которые последовательно занимали мой ум. Сначала я вспоминаю, что до того как я приблизился к возникшей миловидной женской фигуре, я, кажется, увидел её среди скопления нарядных людей, в саду, где танцевали. Я восхожу дальше: я вспоминаю, как ехал по железной дороге с одним из своих друзей на бал, проходящий под открытым небом; как один незнакомец, сидящий возле меня, противоречил нам всю дорогу, убеждая нас, что мы ошиблись днём недели; как перед этим у меня был спор, из-за какого пустяка я не знаю, с одним железнодорожником; и множество мелких обстоятельств, предшествовавших нашему вхождению в вагон, также всплыли у меня в памяти. Я мог бы зайти ещё и дальше (у меня имеется пятнадцать наблюдений сновидений такого же рода, когда нить ассоциаций идей тянется так же долго); но идти дальше нет никакой необходимости; достаточно констатировать, что ассоциации идей вполне естественно и без перерыва ведут мой сновидящий ум к тому чувственному эпизоду, чтобы имелось очень веское предположение, что, с этих пор, приоритет принадлежит идее ощущения[116].

Я сказал очень веское предположение, а не уверенность, потому что абсолютная уверенность всегда является чем-то уж очень деликатным в такого рода материях, а также и потому, что может так случиться, что некоторые физические предрасположенности, не будучи достаточно сильными для того, чтобы непосредственно определить какой-либо страстный кризис в организме, тем не менее, возымеют достаточно власти над всей машиной человека в целом, чтобы повлиять на ассоциации наших идей и, следовательно, на те картины наших сновидений, которые поражают воображение.

Но каковы бы ни были эти суждения, достаточно второстепенного практического интереса, два частных класса сверхчувственных сновидений остаются в наличии: 1) сновидения, когда ум внезапно подвергается иллюзии, вызванной стихийной работой какого-либо органа; 2) сновидения, когда ум сам пускается в какой-то порядок идей, которые затем вызывают органические движения. С чисто физиологической точки зрения, это различие кажется мне уже любопытным, чтобы указать на него. С точки же зрения патологической, оно, как мне представляется, имеет весьма реальную важность. Вообще-то, ввиду слишком частого повторения некоторых сновидений, если удаётся установить, что их причина целиком в организме, медицина будет обвинённой, что ей главным образом надлежит это лечить. Если же, наоборот, доказано, что это воображение постоянно берёт инициативу, обретает привычку знать в сновидении, что сновидим, определённо станет надёжнейшим средством для избегания таких неприятных событий сна.

Тот, кто видит сны с сознанием своего состояния всегда может направлять, обуздывать или изменять ход слишком распутных идей. Даже в случае чувственной неожиданности, он, быстрым усилием воли, сумеет овладеть собой и сразу же подавить непроизвольное движение, о котором предупредит какое-нибудь мгновенное откровение.

Удивительным остаётся то, что Моро (де ла Сарт) и ему подобные писатели, которые указали на прямое и немедленное действие, оказываемое на наши сновидения различными случайными физическими причинами, примеров которых они приводят во множестве, даже не заметили, до какой степени цитируемые ими факты опровергают с самого начала все законы логики и требуют быть объяснёнными.

Я возвращаюсь к своим экспериментам над различными средствами воздействия на сновидения. Я уже сказал о том чего добился с помощью различных духов, вызывая определённые ассоциации идей. Эффективность этих духов — моих первых агентов — кажется стала ухудшаться по мере их повторного использования, так что я подумал поискать средств в чувстве слуха, как я их уже нашёл в чувстве обоняния.

И то время я много крутился в светском обществе. Был сезон балов, и их было предостаточно. Виденное мною общество было достаточно однородным; в него входило несколько молодых женщин, с которыми я танцевал почти каждый вечер. С другой стороны, я был в хороших отношениях с одним дирижёром одного популярного оркестра, которого, кажется, ни одна устроительница бала не могла пропустить. Я решил воспользоваться этими обстоятельствами, и вот какой новый эксперимент я задумал. Выбрав заранее двух дам, видеть во сне которых доставило бы мне особое удовольствие, и два вальса, музыка которых носила яркий оригинальный характер, я договорился с дирижёром оркестра (который, впрочем, совершенно не подозревал о моих намерениях), чтобы тот неизменно играл один или другой из этих двух вальсов, и каждый раз я должен был танцевать с одной или другой из этих двух дам, с каждой из которых я с этих пор специально соотносил одну из этих двух музыкальных композиций. Затем я направился в переулок Кольбер, где, как я знал, находится магазин музыкальных шкатулок, и попросил одну, которая могла играть оба этих вальса. Таким образом, моя память получала те впечатления, которые я ей приготовил. Вальсы одной популярной танцовщицы объявлялись немного заранее, и я всегда давал свои указания оркестру в удобную минуту, и я получал двойной результат: постоянно танцевать один и тот же вальс с одной и той же дамой и никогда не танцевать этот же вальс с другой женщиной. Я так настаиваю на этом моменте, потому что это было необходимо для успеха моего предприятия. Неизменные совпадения, которые я создавал, не могли остаться не замеченными теми, кто невольно участвовали в моих экспериментах; но я был настроен решительно продолжать, и ничто не могло меня остановить.

Сезон балов подошёл к концу, моя память была достаточно подготовленной и в моём распоряжении была музыкальная шкатулка, ещё я купил один будильник, традиционный звонок которого я убрал, а его механизм приспособил так, чтобы он запускал эту музыкальную шкатулку во время, выставленное на его циферблате. В тот же вечер я выбрал одну из двух мелодий, установил стрелку этого прибора на утренний час, подходящий к задуманному эксперименту; затем, я положил так настроенный прибор в соседнем с моей спальней кабинете, и лёг спать в обычный для меня час. Чтобы быть искренним, должен признаться, что в эту первую ночь я не добился никакого успеха. Но не трудно было догадаться, что это было связано с моею оказавшейся пагубной предосторожностью, а именно: что я запер дверь, соединявшую мой кабинет и мою спальню[117](боясь пробудиться от слишком сильного звука), так как, начиная с завтрашнего дня, когда я возобновил эксперимент и до совсем недавнего времени, когда я его снова повторил, эта музыка всегда вызывала в моих сновидениях соответствующее воспоминание, и как следствие, соответствующий мыслеобраз, безотказной формулой вызывания которого она стала.

Следует заметить, что именно воспоминание человека, а не общей картины, было сопряжено в моей памяти с восприятием музыкального мотива. Совсем не обязательно на балу, ни даже в бальном костюме, я видел эту даму, вызванную этой мелодией; всякий раз новые второстепенные идеи заставляли её войти в мир моих сновидений, в гущу самых разнообразных событий.

Вторая мелодия моей музыкальной шкатулки производила не меньший эффект, чем первая. Я использовала её подряд аж до восьми раз. После чего, я впадал в путаницу, подобную той, к которой привело увеличение числа ароматов. И точно так же я был вынужден остановиться, ещё раз признав, что всё, что связано с человеческим организмом, ограничено по сути. Но если обоняние и слух являются двумя чувствами, которые наилучшим образом могут исполнять функции наблюдателей в такого рода экспериментах, то посредством других чувств можно получить не меньшие результаты. Когда процедура уяснена, каждый сможет видоизменить её, исходя из своих склонностей и своей фантазии. Приведу ещё два заключительных факта, из шестидесяти трёх мною записанных. Один относится к чувству осязания; другой касается чувства вкуса.

«Я легко поранил себя в большой палец правой руки, что мне сильно мешало писать; давление пера приводило к настоящей боли. Два или три раза, во время сна я клал свою руку таким образом, что мой палец чувствовал боль и я просыпался. Каждый раз я признавал, что мне снилось, как я сижу за своим столом с пером в руке».

Другой вспоминаемый пример, которым я обязан своему чувству вкуса, оказался одним из тех, которые также доказали мне, что воображение умеет в наших сновидениях преобразовывать в кажущуюся [трёхмерную] реальность воспоминания какой-либо картины, статуи, или даже простого рисунка. Я думал, что какой-нибудь красочный отрывок, выбранный среди трудов некоторых великих поэтов и богатый на соблазнительные образы, будет тем, который подойдёт наилучше для решающего эксперимента. Все эти условия, которых я искал, показались мне объединёнными вот в этом замечательном отрывке из Метаморфоз Овидия:

Я читал и перечитывал этот очаровательный отрывок, и вместе с одним художником из среды моих друзей, который, так же как и я, ценил все его нюансы, я попытался набросать на холсте композицию, которая отвечала бы тому, на что он нас вдохновлял. Во всё время этой работы я позаботился о том, чтобы держать у себя во рту небольшой кусок корня ириса, который я до сих пор никогда не пробовал на вкус. Дальше можно догадаться; поскольку я использовал в точности те же процедуры, о которых уже рассказывал; т. е. во время сна и без предупреждения заранее о ночи, когда этот эксперимент произойдёт, частью выше указанной специи было проведено между моими губами.

Итак, вот дословная выдержка из моего журнала — пересказ имевшего место сновидения:

«…Мне снилось, что я был в фойе Французского Театра в вечер генеральной репетиции. Там я встретил мадмуазель Августину Броан, которая объяснила мне, что они репетируют новую пьесу, автором которой был г-н Жюль L… (имя моего друга-художника), и что пьеса эта называлась Астарбе[118]. Роль Астарбе должна была играть мадмуазель X…, тогда как на D… была возложена роль Телемаха, а В… должен был играть роль туринского капитана. Как только она мне это сказала, я увидел, как в фойе входит мадмуазель X… в костюме, который настолько трудно было бы принять комитетом театра, насколько он был соблазнительным. Этот костюм состоял из розового муслинового шарфа, усеянного маленькими золотыми цветками с янтарным и жемчужным ожерельем, на котором висели цветные камешки. Браслеты античной формы окольцовывали её руки, а её бёдра украшала тонкая повязка. На её пальцах сверкали сапфиры. Её красота была поистине совершенной и в её белокурых волосах, как мне показалось, я увидел отблеск солнца. «Как поживаете?» — спросила она, приближаясь ко мне..».

Продолжение этого сновидение здесь не представляет интереса; но этот отрывок заслуживает того, чтобы его проанализировать. Разве не очевидно, что вкус ириса внезапно вызвал в моём уме идеи, которые я сделал с ним сопряжёнными, и образ статуи Пигмалиона, такой какой мы её представили себе и зарисовали, мгновенно родился и ожил пред очами моего ума? Г олова этой статуи, как мы её нарисовали, имела некоторое сходство с мадмуазель X… Отсюда эта ассоциация идей, которая подвигла меня увидеть во сне эту самую мадмуазель X…, и которая совершенно естественно привела меня в фойе Французского Театра. Но возможно ли видеть во сне Французский Театр без того, чтобы не возникла мысль об Августине Броан? Поэтому я подумал об этой выдающейся артистке; и тотчас же я её увидел, и она стала видимым переводом моих собственных идей. Итак, эти идеи, по какому пути они пошли? Идея Пигмалиона, уже возникшая, повлекла за собой воспоминания того знаменитого романа Фенелона, который предоставлял мне материал более чем одной латинской темы в моём детстве. Затем в моей памяти всплыли Астарбе, Телемах, Адраст и благодаря вторичным идеям, механизм которых я изложил выше, я сделал из них персонажей трагедии, роли которой я сразу же распределил между актёрами театра, в который я был перенесён. О статуи Пигмалиона вопросов больше нет, так как эпизод романа-поэмы, в который я себя перенёс, совсем не упомянут; но речь идёт об этой Астарбе, хозяйке Пигмалиона, исключительно красивой. Итак, мадмуазель X… стала Астарбе, полностью оставаясь тождественной с мыслеобразом, вызванным кусочком ириса, который в одночасье является и источником и основанием сновидения, который, так сказать, оторвался от холста, на котором мы его нарисовали, и который наконец появился весь украшен дарами, которыми она обязана римскому поэту:

Нет сомнений, что солнечный луч был там как след своего небесного источника; и что до того осложнения, что мой товарищ из художественной мастерской оказался автором пьесы, в которой должна была фигурировать эта ослепительная актриса — это дополнительное обстоятельство, которое легко объясняется ассоциацией идей.

Тот, кто соизволил следовать с некоторым вниманием за только что проделанным анализом, сможет увидеть в этом сновидении ещё и явление ретроспекции, объяснённое выше. Идея статуи Пигмалиона необходимо возникла первой. Её отождествление с мадмуазель X… произошло только во втором порядке; и если мне затем приснилась Августина Броан, то только потому, что идея о мадмуазель X… привела меня уже в фойе Французской Комедии. Однако, я представил себе эти идеи в их логическом порядке, т. е. в обратной последовательности к той, в которой я их на самом деле воспринял.

Из того что было сказано, и из того, что каждый волен провести сам подходящий эксперимент, можно заключить, я думаю, что искусственно связывая определённые идеи с определёнными ощущениями можно воспользоваться этим искусственным сопряжением, чтобы ввести в сновидения элементы, которые будут подготовлены нами самими. Только не надо упускать из виду то, что есть два существенных условия, необходимые для того, чтобы эти средства воспоминания были эффективными: первое — выбирать новое для себя ощущение; второе — никогда не вызывать его вне желаемых обстоятельств, что может нейтрализовать его силу.

Наконец, из этих наблюдений можно извлечь одно замечание, которое, хотя уже и было приведено, тем не менее, будет не бесполезно напомнить. В последнем приведённом сновидении, в ему предшествующем и во многих других ум оказывается вдруг приведённым к какой-то идее через посредство какого-то ощущения и это при том, что это ощущение, кажется, не оказывает на неё прямого воздействия, поскольку о нём не остаётся никакого воспоминания. Поясняю: рана на моём большом пальце случайно была задета во время моего сна. Это привело к сновидению, в котором мне снилось, что я был погружён в занятие, связанное с этим страданием; но сама боль в моём сновидении не была представлена никаким прямым восприятием. Вкус пряного корня вызвал сказочный образ; но лишь проснувшись, моё нёбо прямо засвидетельствовало мне присутствие маленького кусочка ириса в моём рту. Какое-либо физическое ощущение, которое слишком слабо, чтобы заявить о себе прямо, может, однако, оказывать воздействие на ход наших идей и, таким образом, проявляться.

К каким последствиям, повторим мы, должен этот факт привести в практической физиологии, в медицине и, в особенности, в вопросах предчувствия!

О переходах, осуществляющихся в сновидении посредством абстракций, построенных умом.

Лот ещё одна тема, которая могла бы занять место в главе о воображении и памяти, если не заслужила бы, по причине своей относительной важности, быть исследованной отдельно.

С первого же параграфа этого труда я говорил об абстрагированиях, и влиянии этих операций ума на ход и ткань сновидений. Прежде чем погрузиться в аналитические подробности, которые предполагает этот вопрос, я считаю не бесполезным изложить кое-какие новые соображения, которые смогут прояснить те наблюдения, которые я успешно провёл.

Для начала, остановимся на смысле, который мы вкладываем в этот термин — абстрагирование.

Наделённый пятью различными орудиями для восприятия предметов, которые попадают в сферу действия его чувств, человек может естественно составлять из каждой вещи более-менее сложную идею, в зависимости от одной, или многих, или даже всех средств восприятия, участвующих в её образовании. Когда человек воспринимает звезду, то чувственное понятие, которое он получает о ней, очевидно, является простым понятием, так как здесь участвует одно только зрение. Когда он держит в своих руках апельсин, который он сжимает, подносит к своему носу, затем к губам, то он с этого момента получает об этом предмете идею намного сложнее, чем он мог бы получить, поскольку при этом были задействованы все его орудия восприятия. Означает ли это, что все свойства тела мы будем знать в совершенстве только тогда, когда это тело будет подвергнуто исследованию нашими пятью чувствами? Конечно же нет. Предметы, которые мы знаем в пяти отношениях, по числу наших чувств, должно быть, вероятно, воспринимаемо бесчисленным множеством способов, совокупность которых составило бы это абсолютное знание вещей, которое принадлежит одному только творцу. Так, на какой-нибудь планете могут существовать существа, наделённые сенсорными аппаратами настолько отличными от наших, что способ, каким одна и та же вещь будет восприниматься ими или нами, не будет иметь ничего общего. Но если мы совсем не можем представить себе понятия, которые происходят от работы органа чувств, совершенно отличными от всего того, чем мы обладаем, то нам легко по крайней мере рассматривать отдельно простые идеи, которые происходят для нас от частного действия каждого из наших чувств, в общей идее, которую мы извлекаем из каждого предмета. Если взять, например, тот апельсин, о котором я только что говорил, то я могу рассмотреть отдельно идею его формы или его цвета, идею его консистенции или его запаха, и, будучи так рассмотрены, эти идеи становятся тем самым абстракциями.

Зрение и осязание дадут место, впрочем, многим различным абстракциям в огромном числе случаев, так же как и определённые абстракции будут участвовать как-то в этих двух объединённых чувствах, свидетельствуя сферическую форму апельсина.

То, что имеет место на физическом плане в отношении чувственных представлений, создаётся на плане душевном, если не по тождественным процедурам, то по крайней мере аналогичным способом, в том что касается добрых или плохих качеств, которые мы сохраняем отдельно.

Наконец, абстракция сможет соотносить с какой-то деталью, которую ум отделит от всего комплекса, к которому она принадлежит, кольцо ключа, например, ручка двери, фонарь кареты, штемпель буквы и т. п.

Абстракции образуют самые обычные связи наших представлений, как в состоянии бодрствования, так и в состоянии сновидения; эта огромная разница существует всегда между их воздействием на представления бодрствующего человека или на представления спящего, что у первого осуществляется простая последовательность представлений — ум переходит от одной темы к другой, ничего не смешивая ни спутывая — тогда как под воздействием сна и благодаря непосредственному появлению образов, сопряжённых с каждой мыслью, часто осуществляется настоящее сплавление или смешение между двумя представлениями, которые сближает данная абстракция; откуда происходят эти бессвязные и эти чудовищные и такие разнообразные сновидения, несколько примеров которых мы сейчас рассмотрим и попытаемся проанализировать.

Абстракции качеств чувственного порядка.

Зрение — главное из наших чувств. Подавляющее большинство наших запоминаний вошли в нашу память через глаза; так что будет вполне естественно, что абстрагирование видимых объектов ум будет делать наиболее часто.

Не будем забывать о той способности, которую мы должны признать за воображением, а именно, способности видоизменять определённым образом отпечатки в памяти; тогда мы сможем понять следующие сновидения:

«Мне снилось, что меня хочет укусить маленькая бешеная собачка, которая затаилась передо мною в форме калачика. Я наступил ногой ей на голову, а затем я её катал под своими ногами; абстракция её формы заставила меня увидеть во сне настоящий калачик; это абстрактное представление калачика привело меня к тому, что я увидел, что катаемый мною предмет не что иное, как большая флейта, и тогда, вместо визга собаки, я услышал под своими ногами звуки музыки, что меня заставило увидеть тотчас же, что я присутствую на деревенском празднике, живая картина которого не замедлила появиться».

Ничего более бессвязного, на первый взгляд в этой серии образов; ничего более логического, как только поняты связи между этими представлениями.

Следующие переходы кажутся мне не менее лёгкими в объяснении:

«Мне снилось, что я выхожу из квартиры одного друга, который проживает очень высоко, и мрачная и витая лестница поистине напоминает колодец. Все сравнения основаны на абстракции одного общего качества. Сравнение, осуществляемое у меня в уме, этой лестницы с колодцем заставило меня сразу же увидеть во сне, что я спускаюсь в колодец. Достигнув дна и увидев прозрачную воду, я забыл о маршруте, которым я сюда попал. Над моей головой сияло небо. Мне снилась школа плавания».

Одно сновидение[119], которое я уже приводил в связи с другим кругом идей, найдёт совершенно естественно здесь своё место, так что я не буду его повторять; это о той молодой даме, которой снилось, как подают на стол в качестве жаркого одного жирного её знакомого, и которая не испытала ни удивления ни отвращения, когда ей предложили кусок. Для меня нет сомнений, что сначала ей должно было бы присниться, как ей подают индюка или какую-нибудь другую жирную птицу. Тогда, обозревая эту тучность, она сделала абстракцию этого качества, затем она соотнесла её с тем самым жирным человеком, образ которого тут же заместил образ птицы.

Чувство схожести проистекает из абстракции внешних форм. Одному моему другу приснилось, как он с любовью прижимает к своей груди одну девушку. Вскоре он с ужасом стряхнул сон, как только понял, что обнимает мальчика. Проснувшись, он начал рыться в своей памяти и вспомнил, что уже замечал в реальной жизни большую схожесть между двумя людьми, воспоминание о которых возникло у него в сновидении, и замена которых сразу же осуществилась.

Статуя, которая нам снится, может стать живым человеком благодаря той же игре памяти; или же человек, с которым мы беседуем, превращается в статую, если его поза или его вид напомнит нам какое-то изваяние, образ которого пребывает в нашей памяти.

Очень яркая луна легко приводит, как переход по подобию, к идее дня и солнца.

Говоря о постепенных преобразованиях, которые может осуществлять воображение, я привёл один художественный вымысел Грандвилля, который нарисовал серию абрисов, начиная с абриса одной танцовщицы и заканчивая абрисом катушки [для ниток]. Кажется, это было вспоминанием какого-то сновидения. Одно такое я нахожу в своих тетрадях, где встречается такая же цепочка мыслеобразов:

«Я пытался что-то вспомнить, что-то, о чем я только что думал, и об ускользании чего из моей памяти я сожалел. Это что-то, кажется, было квадратной формы, по крайней мере эта простая абстракция пребывала у меня в уме. Тогда я увидел, как передо мною пробегает с чрезвычайной скоростью весь ряд небольших предметов более-менее квадратной формы, как то: пресс-папье, фаянсовая плитка, игральные карты, пачка конвертов, коробка спичек и т. д. вплоть до появления предмета, которым, наконец, оказался маленький портрет, который я был должен вставить в раму. Проснувшись, я спрашиваю себя, не даёт ли нам это практическое наблюдение ключ к тому способу, каким обычно действует память, когда мы её напрягаем, чтобы извлечь из неё определённые воспоминания, которые оставили в ней лишь слабый след своего пребывания в нашем уме».

Впрочем, совсем не обязательно преследовать какое-то воспоминание, чтобы этот сорт видений произошёл в сновидении; достаточно чтобы ум был в один из таких моментов заторможенности достаточно обычным во время сна, когда, не заботясь о каком бы то ни было углублении в вещи, он довольствовался бы поверхностным обозрением. Вот почему плотная толпа, чьи головы обращены на какое-то зрелище, преобразуются, например, в ромашковое поле, затем в большую мозаику, равномерно усеянную медальонами.

К чувству зрения или же к чувству слуха мы относим абстракции, основанные на подобии слов. Из этого предложения может возникнуть серьёзный философский вопрос, если я попытаюсь это исследовать с точки зрения влияния, какое оказывают буквы письма и звуки речи на движение идей; но у меня нет намерения заходить так далеко. Схожесть ли графических знаков, или схожесть созвучий оказывает воздействие на ум и благоприятствует установлению ассоциаций — я здесь рассматриваю только феномен такого сорта, какой я анализирую, и я согласен с Мори в том, что касается констатации, что очень часто наши сновидения обязаны ей частью своих быстрых видоизменений.

«Мне снилась комета; выражение хвост кометы всплыл из моей памяти, и я увидел звезду с самым настоящим хвостом»[120].

«Мри мне позвали горничную, по имени Розали. Мой ум придумал отвратительный и безвкусный каламбур: Я увидел, в сновидении, постель [lit, произносится как ли] с навесом, шторы и одеяло которой были усеяны розами».

«Я восхищался одной рукописью, написанной великолепным почерком. Я сказал себе, что это прекрасная рука [на фр. эта идиома означает хороший почерк], и как бы это ни было нелепо, но мне приснилось, что текст был начертан на отрезанной и вновь пришитой прекрасной руке».

«Мне снилось, что я в Тулери. Я заметил одну соблазнительную девушку, к которой я почувствовал такое сильное влечение, свойственное сновидениям, и в которой я встретил согласие вполне естественных чувств, поскольку говорить её и действовать заставляло одно моё воображение. Я спросил её, как её зовут. Сильвия, — ответила она мне. Я не знаю по какой ассоциации всплыло это имя, но едва только оно прозвучало, как я оказался в густом лесу, и что сама девушка превратилась в небесную голубую птичку, сидящую на моём плече, не далеко от моего уха и также около моих губ»[121].

Причиной всей этой метаморфозы явилось слово Сильвия, но простых этих наблюдений ещё не достаточно. Ещё нужно заметить в этих примерах, как и в последующих, следующие два уже упоминаемых факта, но которые не помешает напоминать всякий раз, когда о них напоминает новый пример. А именно:

1) Для того чтобы ткань сновидения была действительно непрерывной совсем не обязательно, чтобы она была логически последовательной; другими словами, можно резко переходить от одной картины к другой, совершенно отличной, благодаря прямой связи идей, какими бы нелогичными они ни казались; и, как следствие, видимая прерывистость в видениях, составляющих сновидение совсем не доказывает, что имеется настоящее прерывание в их развёртывании.

2) Что ум никогда не удивляется, когда осуществляются переходы в силу ассоциаций этого рода, хотя бы, сквозь эти быстрые изменения, проходила главная идея, которая им владеет и которую он приспосабливает к самым нелогичным обстоятельствам.

В последнем из рассказанных сновидений, главная идея — идея девушки — произвела на меня сильное впечатление, так что воодушевление, которое она породила во мне не могло стереться так же быстро как и простые видения. Поэтому я продолжал с нею разговаривать, что я делал с крайней осторожностью, боясь, что она испугается и улетит. Я даже её поблагодарил за такое изменение вида, что позволило нам пребывать дольше вместе без возбуждения неуместного влечения. И когда клюв этой птички проскользнул между моими губами, я убедился в той огромной роли, которую играет воображение в наших радостях, ибо я так ощутил этот страстный поцелуй, как в реальности.

Вкусовые воспоминания, равно как осязательные и обонятельные могут иногда сочетаться со зрительными и приводить, тем самым, к сложным представлениям, которыми управляет абстракция. Так, мне снится, что я держу фрукт; я подношу его к губам; но у него нет вкуса, и я чувствую, что его плоть жилистая и сухая; я мысленно сравниваю его с комком морских водорослей. Происходит переход — я верчу в своих руках комок морских водорослей.

Такие примеры можно умножать без конца.

Абстракции чисто абстрактного порядка.

Независимо от чисто душевных идей, таких как благородство, жалость, смелость, страх и т. п., и чисто умственных, таких как идеи величины, малости, неравенства и т. п., ум образованного человека имеет дело ещё с огромным числом идей более-менее сложных, проистекающих из условий социального положения, как то: верования, традиции, символы и т. п. Все эти идеи могут дать место таким абстракциям, которые в противоположность абстракциям качеств чувственного порядка, я буду называть абстракциями чисто абстрактного порядка.

Если мне снится портрет святого Петра, например, и если мой ум берётся абстрактно рассматривать религиозность сюжета, это может привести к тому, что я перенесу эту идею на какого-то набожного человека из среды моих знакомых, о ком лишь одна эта абстракция заставит меня подумать.

Я произвольно помещу в этот класс абстрагирования одну очень частую в сновидении операцию ума, благодаря которой мы переносимся в ситуацию, которую мы сначала видели вне себя. Так, мне сниться ссора между двумя людьми. Я занимаю сторону одного из них; я думаю, что сказать, если бы я был на его месте; и почти в тот же миг я говорю от себя, ибо я заместил личность того, чью сторону я принял, и из зрителя — я стал актёром.

Я присутствую, в сновидении, при каком-то несчастном случае; положение раненого вызывает у меня глубокую жалость. Я представляю себе, какие страдания он, должно быть, переживает, и теперь уже Я являюсь раненным.

Мне сниться какой-то криминальный процесс. Я вспоминаю преступление, не думая об убийце, которого я, впрочем, никогда не видел, и о котором у меня нет ни единого представления. Я представляю себе, насколько, должно быть, ужасно иметь на своей совести такой поступок. С этого момента я отождествлён с мучениями того, кто мог это совершить. Если бы это был я! Это уже я. Я убегаю, я боюсь быть узнанным. Я с ужасом вспоминаю все обстоятельства убийства, и чувствую угрызения.

Иногда ум переходит от абстрактных идей к чувственным и наоборот. Вот два тому примера:

«И вижу в сновидении бюст Наполеона; его неутолимая жажда кровавых сражений абстрактно предстаёт перед моим умом. Затем я вижу поляну, покрытую трупами — картина, которая, в свою очередь, напоминает мне об описании Собора Парижской Богоматери, и вот я перенесён в оссуарий Монфокон»[122].

«Мне снилось, я был на постоялом дворе, где породистые лошади и ломовые кони толклись вокруг водопоя. У меня в уме возникла идея неравенства заботы, уделяемой этим лошадям и налагаемых на них трудов; я тотчас же перенёс эту абстрактную идею неравенства на поведение возле источника воды. Я только что видел устройство для водопоя с четырьмя свинцовыми трубами одинаковых размеров, а теперь эти трубы показались мне все четыре неравной длины».

Абстрагирование настолько частая операция ума, что трудно, я думаю, при тщательном анализе более-менее продолжительного сновидения не найти много тому примеров. Впрочем, большинство наших сновидений подобны очень сложным химическим смесям. Но цель не в том, чтобы найти все их компоненты, а в том, чтобы отыскать те, которые представляют какой-либо интерес.

Глава 8 Разные наблюдения, подтверждающие предшествующие, или проясняющие некоторые последние предложения

По мере моего продвижения в этой работе, я извлекал из дневников своих сновидений наблюдения, которые казались мне наиболее подходящими для освещения тех или иных вопросов, которые один за другим я пытался прояснить. Так что у меня была возможность привести достаточно большое их число, хотя и малое по сравнению с тем количеством, что я собрал. Так что я ещё почерпну из своих тетрадей некоторые рассказы и некоторые замечания, одни — в поддержку уже высказанных замечаний, другие — в отношении тех психических явлений, характер и проявление которых я установил, но объяснение которым ещё предстоит найти.

Фотография показывает нам сегодня нечто, на что стоит обратить внимание, остаётся ли она недооценённой даже теми, кто ею занимается? Под покровительством Этнографического Общества опубликована галерея фотографий всех типов человеческой расы, с помощью которых физиологи и антропологи, врачи и художники могут сами прийти к этому открытию, благодаря мельчайшей точности воспроизведения. То, что не улавливает глаз одного художника, рисующего с натуры, то, что упускает карандаш другого, то, о чём даже не подозревает изобретатель, придумавший фотокамеру, может показать лучик света для самого зоркого наблюдателя.

Что касается некоторых исключительных сновидений, которые я приведу в точности, но без объяснения, то считайте так: я предоставляю эти рассказы, как фотографии для будущих исследователей.

О видениях первой стадии сна, которые называют гипногогигескими галлюцинациями.

Я считаю установленным фактом то, что первые иллюзии сновидения почти всегда являются зрительными галлюцинациями. Как только некоторые люди закрывают глаза перед сном, как сразу же начинают видеть причудливые образы, являющиеся передовым отрядом следующих, более сформированных образов, и также предвещающих приближение сна. То эти галлюцинации представляют вполне конкретные объекты, но немного фантастичные и искажённые, чем они есть на самом деле; то это просто маленькие быстро вращающиеся световые колёса, солнышки, маленькие разноцветные пузырьки, которые поднимаются и опускаются, или же тонкие золотистые, серебряные, пурпурные, зелёно-изумрудные нити, которые симметрично пересекаются или завиваются тысячью способами с постоянным дрожанием, образуя несчётное множество кружочков, ромбов и других правильных геометрических фигур, весьма похожих на те арабески [узоры], которые украшают византийские картины.

Те из этих видений, которые показывают нам хорошо оформленные объекты, возвращаются на глаза моего ума уже в обычных сновидениях. Что до тех, которые скорее напоминают огни фейерверка, чем воспоминания реальных объектов, то если есть желание изучить законы их образования, необходимо сначала собрать огромное число точно нарисованных фигур, в подтверждение тщательно проведённых наблюдений за тем способом, каким они зарождаются и изменяются. Я взял из своих тетрадей и поместил на форзаце этой книги некоторые зарисовки этого вида. Гамма цветов, которую можно заметить, соответствует ли она серии обособленных колебаний, как музыкальная гамма? Форма регулярных игл (изображённых под № 2), не напоминает ли она некоторые природные кристаллические узоры? — Странные вопросы, которыми я и ограничусь.

Приведём некоторые галлюцинации того же рода, но уже более определённые.

«Белый дымок, пролетающий как густое облако, гонимое ветром. Языки пламени, вырывающие время от времени, такие яркие, что болезненно воздействуют на мою сетчатку глаза. Вскоре они поглощают это облако; их яркость снижается; они завихряются, образуют большие банты, чёрные внутри, красные и оранжевые по своим краям. Через какое-то мгновенье, они постепенно разверзаются центром и образуют уже тонкое золотое кольцо, некую рамку, в середине которой я вижу портрет одного из своих друзей».

«Зелёного цвета холм вырисовывается посередине поля моего внутреннего зрения. Мало-помалу я различаю, что это — куча листьев. Она бурлит как извергающийся вулкан; она быстро растёт за счёт наслаивающихся пластов, которые она извергает. Затем из кратера выходят красные цветы, образуя огромный букет. Движение останавливается. Одно мгновенье всё выглядит очень чётким; затем всё исчезает».

Это самые зародышевые видения. Однако, здесь можно увидеть тот характерный переход от абстракций к чувственным формам, которые являются характерными и для многих настоящих сновидений; это позволяет нам предположить, что мы имеем дело с последовательными фазами одного и того же явления, а совсем не с особым классом явлений.

Продолжим приводить наши примеры, и эта истина покажется в ещё большем свете.

«Я вижу ярко освещённую живую изгородь, из-за которой выглядывает девушка, одетая в белое. Постепенно ветки кустарников распрямляются, соблюдая симметрию. Листва исчезает; девушка забыта. Теперь я вижу длинную корзину с бельём».

«Сначала появляется изъеденное оспой лицо; его вид отчётливо напоминает мне пятнистую древесину, из которой изготовляют набалдашники для тростей. Черты лица сглаживаются и обездвиживаются, цвет кожи темнеет; волосы замещаются золотой дощечкой; шея неограниченно вытягивается. Превращение закончено. Теперь передо мною — трость».

Абстракции, благодаря которым осуществляются эти видимые изменения, разве не легко их увидеть?

Третье наблюдение, которое я сейчас приведу, явно принадлежит тому сорту явлений, которые я называю наложением образов. Два предыдущих примера предоставили некоторые новые доказательства силы воображения видоизменять отпечатки в памяти[123]; они же и дадут материал для размышления относительно физиологического механизма наших видений.

«Я находился в переходном периоде от сонливости к полному сну. Я видел замок в стиле Луи XV, освещённый ярким солнцем. Вдруг снизошёл образ другого совершенно отличного замка, не заслоняя первый. Этот второй образ казался нарисованным на прозрачном занавесе, который заставили плясать между замком Луи XV и моим взором. Он поднимался и опускался так много раз подряд, предлагая глазам моего ума одновременное видение двух наложенных друг на друга образов: одного неподвижного и плотного на вид, другого подвижного и полупрозрачного. Это продолжалось несколько секунд, а затем всё исчезло».

Новые примеры того способа, каким разворачиваются идеи, и каким создаются, преобразовываются или замещаются образы в соответствии с ранее изложенными принципами.

«Я играл с очень упругим мячиком, покрытым кожаной оболочкой из разноцветных кусков. Один из этих кусков был фиолетового оттенка, который мне напомнил цвет палочки сургуча (для накладывания печатей), которой я пользовался. Тотчас же образ этого нового объекта заместил собою мяч; но так как первичная идея — игры в мяч — продолжала существовать, то теперь уже сургучная палочка резво падала и отскакивала от коврика, не разбиваясь. Идея сургучной палочки, однако, не могла не вызвать идею хрупкого предмета. Я боялся, что она может разбиться, если упадёт на твёрдую поверхность. Опасаться чего-то — это иметь об этом мысль; иметь о чём-то мысль в сновидении — это тотчас же иметь соответствующее видение. Итак, мне приснилось, что этот странный мяч, ударившись о мраморную плитку камина, разбился на мелкие кусочки. Я начал искать эти кусочки, чтобы их соединить. В углу камина я заметил достаточно большую палочку серого цвета. Мой сургуч был фиолетовым, — сказал я себе, — нагибаясь за нею. Кто-то третий мне ответил (известно, что именно в такой форме наиболее часто проявляются в сновидении наши собственные размышления). Он заметил, что я поднял полено, а не кусок сургуча. В этот момент сознание сделало меня игрушкой причудливого сновидения. Я тогда подумал, что я мог перейти от идеи сургучной палки к идее полена, то ли через абстракцию (формы или слов), то ли через ассоциацию вполне естественных воспоминаний между углом камина и дровами».

«Мне снилось, как я прогуливаюсь с одним из своих друзей, которого я назову Морис. Посыльный, подошедший сзади и одетый в костюм, полностью из синего бархата, изображает знак приветствия, протягивая ему письмо. Я говорю Морису:

— Обернись же; там посыльный, принёсший тебе письмо.

Мой друг оборачивается, но в сторону.

— Я никого не вижу, — отвечает он мне.

— Да вот же он, позади тебя, а ты смотришь в сторону.

На этот раз Морис поворачивается в другую сторону, не видя человека, о котором я ему сказал. Тем временем, я любуюсь выражением лица посыльного, и говорю себе мысленно: этот человек был бы хорошим карабинером. И вот, в соответствии с движением моей мысли, нет больше посыльного, но карабинер, следующий за нами. Однако, Морис, поворачивающийся направо и налево, не додумавшись оглянуться назад, всё твердит: «Я никого не вижу». Эта тупость начинает меня раздражать, так что я немного резко хватаю его за руку, чтобы повернуть его лицом к тому, кто к нему подошёл. Наконец, в это же короткое время, образ карабинера подвигнул мета подумать об одном нашем общем друге, который был капитаном карабинеров; и когда Морис взял наконец адресованное ему письмо, то подала его уже рука не посыльного, и не солдата, но этого капитана, нашего общего друга».

Устойчивая главная идея; абстрактные переходы; всё это вполне ясно.

Следующий пример из той же области:

«Я спорю с одним пьемонтским таможенником. Фигура этого таможенника (вытянутая я не знаю из какого затерянного ящика моей памяти) напоминает мне фигуру одного сотрудника книжной лавки, с которым я иногда разговаривал. И вот, не прекращая спор, таможенник превратился в этого сотрудника. Но и личность этого сотрудника заместила личность пограничника. Так что я перенёсся из таможни в книжную лавку, где мирно продолжилось моё сновидение».

«Мне сниться, что я нахожусь в какой-то гостинице какого-то иностранного города, и что я спрашиваю, в котором часу накрывают на стол, чтобы распорядится насчёт лошади и поехать верхом на прогулку сразу же после обеда. Час обеда, который мне объявляют, оказывается часом, в котором наша семья обычно обедает в деревне. Обед в гостинице вызывает у меня мысль об обеде в нашем летнем доме. Затем в памяти всплывает кухня этого дома; она появляется; я там. В результате, выходя из этой самой кухни, я также пересекаю и коридор, который ведёт к ней, и затем я вижу крыльцо, на которое выходит этот коридор, и вот я бегу по аллее парка вместо того, чтобы оказаться на улицах иностранного города. Однако, первичная идея совсем не исчезла; желанная лошадь ждёт меня у ворот в парк, и моё сновидение продолжается на соседней дороге с событиями, к которым привело это новое направление».

«Мне сниться, что я купаюсь в море и прогуливаюсь по пляжу с полотенцем в руке. Я бросаю это полотенце себе на плечи в качестве накидки. Мгновенье спустя на мне уже нет полотенца, но я оказываюсь покрытым большой накидкой».

Такой вид подмены по подобию очень част. Воля, как мы видели, не стоит в стороне, и всегда имеется мысль, которая предшествует и вызывает видение. Вот новый пример, заключительный:

«Мне сниться, что я в лесу, с палкой в руках защищаю ребёнка, которому угрожает какой-то цыган. Этот человек вооружён длинным ножом. Я сожалею, что у меня нет под рукой моего ятагана. Я сильно подумал об этом ятагане; я его вижу, я его держу. Тотчас же идея ятагана перенесла меня в мой рабочий кабинет, где я привык его видеть. Здесь, перемена декораций полностью оборвала главную нить сновидения. Нет больше ни цыгана, ни ребёнка. Идея моего кабинета породила совершенно другую картину».

«Я подаю руку, в сновидении, очень милой мадмуазель В…, венецианские черты великолепной причёски которой напоминают чем-то златовласку. Это прозвище всплывает у меня в памяти; тотчас же я вижу эту девушку с настоящими золотыми волосами. Другие аналогичные сравнения возникают затем сами собой в моём уме. Я говорю себе, что черты мадмуазель В… напоминают античные скульптуры, что её шея белее слоновой кости, что её губы оттенка красного коралла, и что её глаза напоминают сапфиры. От этого движения идей, и от принципа непосредственного видения всего что вообразил ум, происходит в точности противоположное тому, о чём повествует миф о Пигмалионе[124]. Т е. я перестал видеть живого человека, а рассматривал уже прекрасную статую, изготовленную из драгоценных материалов, как Минерва из Парфенона».

«Мне снилось, что я стою перед зеркалом, примеряя по очереди многочисленные рубашки, все воротники которых лишены пуговиц. В моём уме возникает сравнение между этими воротниками, которые невозможно застегнуть и плохо намазанными клеем конвертами, которые невозможно заклеить. Сургуч является средством от этого последнее огорчения. И вот я зажигаю свечу [для того чтобы растопить сургуч]; а затем первая идея сопрягается со второй и вот я уже думаю, как о чём-то вполне естественном, о приложении сургуча к моей рубашке в тех местах, где должны находиться пуговицы».

«Я в кафе, где я завтракаю. Я ложу на стол ложечку, которую я держал в руке. Но эта ложечка немного напоминает один посеребрённый ключ от моей квартиры: и вот она превращается в ключ. Я беру его и кладу себе в карман. Это наводит меня на мысль вернуться домой. Между этой идеей и идеей обнаружить себя перед дверями моей квартиры всего одно мгновенье. Вот уже мой ключ поворачивается в своём замке, и вот я мгновенно перенёсся из кафе к себе домой».

Этот способ перехода часто противоречит на практике мнению, высказанному Лемуаном, что когда какое-то сновидение резко прерывается, то это всегда связано с каким-нибудь внезапным физическим ощущением.

Я только что приведённых сновидениях, одно только подобие одного чувственного знака с другим так резко прерывало видимую цепь идей, что если бы не понимать той маленькой точки соприкосновения, то невозможно было бы себе и представить между ними какую-либо связь.

Одного наблюдения такого рода достаточно, чтобы показать, насколько опрометчиво утверждать, что можно перейти от одного сновидения к другому без связи, исключительно на том основании, что не удалось обнаружить между ними ничего общего.

«Мне стало холодно в моей постели. Мне снится, что я вышел на улицу без пальто в снежную погоду, и я хочу, по крайней мере, застегнуть свой сюртук. Это движение направляет глаза моего ума к цепочке часов, которая должна встретиться между моими пальцами при застёгиваний сюртука. Цепочка часов вызывает идею медальона, который к ней крепиться. Этот медальон вызывает у меня воспоминание, сопряжённое с ним. Это воспоминание влечёт за собой идеи совершенно отличные от холода, снега и хождения по дорогам. Я перешёл от первого ко второму порядку фактов без резкого перехода, но не без логического перехода, как о том можно судить».

«Сначала я видел Луи-Филиппа[125] (это сновидение восходит к 1846 году). Ассоциация идей действовала между главой династии Июльской Монархии и её гербом [петухом]; и вот Луи-Филипп превратился в петуха. Приблизился какой-то привратник, чтобы вручить королю-гражданину письмо в тот самый момент, когда осуществилась эта метаморфоза. Эта идея совсем не исчезла, но видоизменилась. Письмо и поднос, на котором его принесли, превратились в корзину, наполненную зерном, которую со всей серьёзностью преподнёс привратник этой галльской птице».

«Мне снилось, как я обедал и я пробормотал по поводу блюда, что мне подали: Это твёрдое как подмётка сапога. Тотчас же в моей тарелке подошва сапога заняла место, находившегося там кушанья».

«В одном из моих сновидений, не знаю как, появилась курительная трубка в виде человеческой головы. Её лицо мне напомнило лицо одной моей знакомой. Трубка исчезла, и тогда я увидел этот персонаж с чем-то вроде топки[126] в мозгу. Белый дым поднимался из верхушки её черепа, и так как всё начиналось с идеи трубки, когда всё это вполне естественно, то меня это ничуть не удивило».

Сновидение будет менее странным, если замещения менее разнородны; но это всегда одно и то же действие ума.

«Мне снилось, что я нахожусь в карете с одной актрисой из театра, в фойе которого я ходил достаточно часто. Эта актриса напомнила мне другую. Эта вторая — третью, и так мой ум просматривал всех особ женского пола из этой труппы, и я последовательно видел сидящими возле меня этих разных особ по мере того, как их лица возникали у меня в мысли, и это при том, что главная идея (прогулки в карете) не изменялась, также как и то, что я воспринимал эту непрестанную замену».

Немного выше я уже говорил о переходах через замещение личностей, и о том стихийном движении ума, которое приводит нас к тому, что мы сами в сновидении оказываемся на месте тех людей, положение которых нас интересует. Мои дневники содержат семнадцать примеров этого гипнологического явления: девять — когда я отождествлялся с более или менее мучительным ситуациями, восемь — когда я занимал место актёра театра, оратора в присутствии возбуждённой толпы, восточного правителя в своём гареме и т. д.

Наконец, я нахожу в этом самом дневнике два сновидения, указывающих, что нужно отнести к такому же явлению один вид сновидений, самых странных из всех, которые многие авторы упоминали, как таковые что имели место у некоторых людей, заявляя при этом, что им действительно кажется очень трудным объяснить. Я говорю о случае, когда мужчине сниться, что он стал женщиной и наоборот, когда женщина принимает мужской пол. Вот два наблюдения, что я записал:

«Мне снится одна молодая подмастерья с растрёпанными волосами, с которой ужасно ведёт себя её мастер — верёвочник. (Я читал в газете на днях о судебном процессе, касающемся таких фактов, которые вызвали во мне сильное негодование.) Девочка имела в руке колотушку. Меня возмущало то, что она позволяет себя бить, не защищаясь; я не мог прийти ей на помощь, почему не знаю, и я тщетно кричал, призывая её отбиваться. Вдруг, на месте ученицы оказался я сам; я с яростью нанёс удар колотушкой по лбу мерзавца, который меня мучил. Я увидел его валяющимся на полу и окровавленным. Затем я испугался, что меня арестуют; я подобрал свои волосы и завязал их на затылке, побежал и постарался повесить своё платье на деревянных вилках, на которых развешивали битую коноплю». Это сновидение приснилось мне в возрасте четырнадцати лет.

Но втором случае, менее давнем, ситуация, с которой я отождествился, была также очень болезненной:

«Я был у дикарей — индейцев или индусов — я не знаю. Над костром была подвешена молодая полуобнажённая женщина, чья красота также вызвала глубокое чувство жалости, охватившее меня. Языки пламени уже лизали её тонкие ноги. Это зрелище разрывало мне сердце. Я представил себе всю ту агонию и все те беспорядочные мысли, которые эта несчастная должна была иметь. Повторился тот же феномен, что и раньше; тот же перенос, бессознательный в своём исполнении, но характерный в своём результате. Я искренне вообразил себя этой женщиной, подверженной мукам на огне. Я лично пережил все эмоции, которые я приписывал ей. Затем, благодаря одному из тех поворотов идей, которые так часты в сновидении, и которые доказывают, насколько сосредоточенным может там быть внимание, так как оно привело к параличу рассудка, я полностью забыл своё ужасное положение и с восхищением наблюдал свои собственные формы до тех пор, пока не засияло чувство реальности [=осознание] и осознание такой безумной иллюзии разбудило меня».

Следующее сновидение даёт нам пример, как главная идея доминирует над многими вторичными идеями, сквозь которые она проходит.

«Мне объявили о приходе одной оперной певицы, которая просится поговорить со мною. В этот момент в моём кабинете кто-то находится; я прошу её подождать минуту в другой комнате, и тотчас же вспоминаю, что я слышал как поёт эта артистка в опере, сцена которой представляла собой великолепный дворец. Это привело к тому, что открывая дверь своего кабинета, чтобы выйти навстречу своей посетительнице, я встретил её под крыльцом ассирийского дворца. Я переговорил с нею. Я узнал, что она ждёт от меня статьи. Тут же мне сниться, что я в газетном издательстве, где я печатаюсь. И вот мы уже беседуем в этом издательстве, и я прошу её саму просмотреть пробный оттиск фельетона, который может её заинтересовать».

Дадим ещё несколько новых наилучших примеров бессвязности сновидений. Хотя сами по себе они и детские, их ценность в самой их нелепости, поскольку они нам показывают, что это не такая уж глупая путаница, которая не имеет своего смысла в рациональной ассоциации наших идей, и которая, как следствие, не может объясниться, не прибегая к теории стихийных колебаний в нашем мозге.

Если даже из ста случаев только один раз нам удастся размотать запутанные нити беспорядочной ткани сновидения, то и этот факт будет не менее сильным аргументом, который позволит нам перейти от известного к неизвестному или, если хотите, от постигнутого к непостигнутому.

Я начну со сновидений, извлеченных из моих первых дневников; так что не удивляйтесь, если они окажутся весьма детскими.

«Я услышал, как говорили, что щёки одной соседской девочки похожи на нежные персики. Это сравнение не было новым, но это было впервые, когда это сравнение запало мне в память. Той же ночью мне приснилось, что я срываю с дерева огромный персик, который является точной копией лица моей маленькой соседки. Он кажется мне великолепным и я совершенно уверен, что это настоящий фрукт; однако, я не решаюсь ни разломать его, ни надкусить: я боюсь совершить преступление, и борясь со своими колебаниями, мне не удаётся их победить, ибо два борющихся чувства не могут слиться так, как слились два образа, которые их вызвали. Так что я пассивно подчиняюсь этому чудовищному замешательству, не понимая этой странности и, однако, не удивляясь».

Две несовместимые идеи, идущие фронтом, довольно частое явление в наших сновидениях, и это является главными источниками бессвязности. Они примиряются насколько могут и ум, как правило, принимает с большим удовольствием эти аномалии, к которым это приводит. Примеры:

«Две кобылы одной масти появились у меня в сновидении, образуя прекрасно подобранную пару. Я сравниваю их с двумя сёстрами-близняшками. И вот уже я вижу двух девушек, то тянущих карету, то сидящих в ней. Затем их проводят на конюшню, где они ложатся в белоснежные постели».

Одна очаровательная артистка сказала мне однажды: «Мне нужно рассказать вам одно исключительное сновидение, что мне приснилось. Этой ночью мне приснилось, как в мою комнату вошёл огромный белый лев. Сначала я его ужасно испугалась. Он прыгал с одной мебели на другую, и я не знала, где мне укрыться; но так как он приближался ко мне с любезным видом, то я перестала его бояться, начала его ласкать и даже играла с ним, пока не проснулась» Я знал, что у этой артистки был большой белый кот, и из её уст я знал, что за два дня до этого сновидения она ходила в цирк, чтобы посмотреть на укротителя львов.

«Я видел одну даму в зимней одежде и с меховой муфтой. Я подумал о голове животного, которому принадлежал этот мех. Тотчас же голова куницы заменила голову этой дамы, и эта фигура Грандвиля мирно прошла передо мною с муфтой в руке».

В этих двух последних сновидениях, имеет место полное соединение, слияние двух групп идей, вызванных одновременно.

Вот ещё одно сновидение, нелепости в котором хоть отбавляй, но о котором я думаю, однако, что оно шаг за шагом следовало своему развитию:

«Я чувствовал, как сползаю в огромной глубины пропасть, на дне которой смутно просматривалось пламя, так как оно, казалось, было окутано густым чёрным дымом. Я задыхался и был очень напуган. Я попал на дно пропасти. Я погрузился в это пламя и в этот дым, не испытав никакой боли, и я оказался в просторном подземелье, где два повара в белых колпаках что-то жарили — нет, не кофе на углях, а угли на горящем кофе. Я чувствовал себя очень уставшим. Там оказалась моя постель, как? — я не знаю. Я захотел лечь, и один из поваров согрел мою постель своим приспособлением для обжарки — нет, не кофе, но угля. Я находил всё это вполне естественным и не удивился тому, когда увидел как он открывает своё приспособление и выбрасывает его содержимое на землю и подбирает один из кусков угля, который разбился при падении, чтобы узнать который час. Каждая круглая трещина на этом куске угля представляет собой циферблат часов, весь чёрный, правда, но очень хорошо нарисованный и правильно показывающий время. Итак, я вижу, что он показывает ровно полночь. В тот же миг стены подземелья разверзаются и предо мною открывается огромная безлюдная местность с мрачным собором на горизонте, выделяющимся на фоне бледного неба. У меня возникает чувство, что сейчас произойдёт что-то ужасное, и эта эмоция меня пробуждает».

Исходной точкой здесь была, я думаю, какая-то патологическая причина. Я тогда действительно испытывал удушье, которое напомнило мне сперва, в силу аналогии ощущений, то, что я пережил несколько месяцев до этого, посещая шахты, в которые спускались достаточно быстрым и не безопасным способом. Во время моего посещения этих шахт, меня особенно поразили две вещи: темнота, царствующая в некоторых галереях и опасность, исходящая от огня. Я убеждён, что сопряжение этих идей и произвело эту смесь пламени и тьмы, через которую я прошёл.

Чёрный дым, из гущи которого вырываются языки пламени — такое видение я часто наблюдал из своих окон, когда мой сосед-бакалейщик жарил кофе. Добавьте сюда воспоминание одной ссоры, свидетелем которой я однажды был, между этим бакалейщиком и поваром, который упрекал его за то, что тот продал ему уголь вместо кофе, настолько этот кофе был подгорелым. Вот уже и вторая картина сновидения объяснена. Быть может, вы спросите меня, почему два повара? На это я вам отвечу, что этого я не знаю, но эта деталь не столь важна. Что же до идеи подземелья, то очевидно, что она сопряжена с первым впечатлением сновидения: спуском в глубокое место.

Перейдём ко второй части сновидения, заметно отличающейся от первой тем, что здесь уже никакой пугающий образ не пленил моего внимания. Выше я уже сказал, что я считаю это сновидение немного болезненным. Так что вполне естественно предположить, что чувство реальной усталости вызвало у меня идею лечь в тёплую постель. Приспособление для жарки кофе, сыгравшее роль подогревателя, свидетельствует о замене по аналогии образов, которые уже фигурировали. Высыпать уголь после использования — это в порядке вещей. Увидеть циферблат часов в трещинах каждого куска угля — вот что самое странное; но раз уж я выбрал это сновидение в качестве предмета анализа, то, как вы можете догадаться, я и это могу объяснить. За несколько дней до этого, у одного торговца диковинками, я увидел какую-то игрушку, вырезанную из чёрного дерева, напоминающую кусок угля, две половины которого раскрывались и позволяли увидеть, на одной стороне — компас, а на другой — астрологический циферблат с кабалистическими знаками. Я нисколько не сомневаюсь, что это воспоминание всплыло в конце моего сновидения, благодаря ассоциации идей, родство которых с этого момента легко увидеть.

Когда стихийные ассоциации идей и, в особенности, мыслеобразов работают посредством определённых абстракций, которые ум воспринимает так сказать без своего ведома, то это вызывает у спящего чувство удивления, аналогичное тому, которое у нас в реальной жизни вызывает полная неожиданность.

Мне сниться, что в мою дверь звонят. Я открываю и вижу незнакомую фигуру, или скорее, кого-то, о ком я совсем не вспоминал уже очень давно. Очевидно, какое-то мелкое обстоятельство — вид двери, или её цвет, или способ, каким я её открыл, или какое-нибудь лёгкое внутреннее ощущение — явилось незаметной причиной этого непредвиденного появления; но благодаря чистой стихийности этой мысленной операции, удивление оказывается для меня реальным.

Я уже говорил, в главах посвящённых воображению и памяти, о каком-то двоедушии, которое имеет место в сновидении, тогда когда нам кажется, что мы беседуем или спорим с каким-нибудь воображаемым персонажем, не сомневаясь, что мы сами придумываем все фразы разговора или спора.

Вот два новых примера, один из которых просто в поддержку тех, что уже были приведены, тогда как другой показывает нам иллюзию особого характера.

«Мне снилось, что я читал одному моему другу-писателю рукописную статью, на которую я старался обратить всё его внимание. Он же перебивал меня всякий раз, когда замечал что-то требующее исправления — мнение, фразу или неуместное слово. Со своей стороны, я либо принимал, либо начинал оспаривать предложенные изменения. Иногда критика казалась мне вполне справедливой, иногда я обвинял своего судью в излишней придирчивости».

Я не смог вспомнить по пробуждении весь контекст этого обсуждаемого сочинения, но я хорошо запомнил многочисленные пассажи, когда я действительно понимал и то, что я мог бы написать по тому или иному предмету, и то, что друг, с которым я консультировался, говорил.

«Я был в карете с одной дамой. Эта дама — я её видел впервые — однако, нечто странное, я, не удивляясь этому, чувствовал, что она есть я сам или из меня самого. Мы вместе направлялись к какому-то нашему знакомому, кому мы были обязаны нудным, но вынужденным визитом. По дороге моя спутница предложила отложить исполнение этого долга на другой день. У неё, сказала она, болит голова и она нуждается в прогулке на свежем воздухе. Я ответил, что эта головная боль всего лишь предлог, что я сильно чувствую, что эта боль совсем незначительная, и что нужно ехать нанести визит».

То, что я сказал относительно некоторых вещих снов, которые являются чудесными только на вид, полностью найдёт своё приложение к случаю тех диалоговых монологов, которыми, как замечали, начинаются многие наши сновидения. Поднимая противоречивые вопросы, которые мы задаём сами себе, мы проходимся полем вероятностей, мы приводим в действие гипотезы, которые мы сформулировали, и если бы наш ум рассчитывал всё правильно, то мы точно увидели бы во сне будущее.

В моих записях имеется семь весьма замечательных примеров такого рода предвидений; но очевидно, что им не следует придавать больше значения, чем доверия своим собственным суждениям. К тому же случается, что нам сниться по очереди за и против, в зависимости от того, отдаёт ли ход идей предпочтение тому или этому направлению.

Что касается сновидений, вызванных физическими причинами, то их прогнозы могут иметь большую ценность, поскольку они имеют действительную причину. Не возвращаясь к мучительным сновидениям и к вызывающим их внутренним ощущениям, я приведу ещё два небольших факта, свидетельствующих о крайней тонкости некоторых чувственных восприятий у спящего человека.

Дело было осенью одного года, когда тёплая погода сохранялась длительное время. Ничто не предвещало никакой перемены в погоде. «Мне снится, что я только что встал и смотрю на газоны перед окнами моей спальни, полностью покрытые белым инеем. Я пробуждаюсь и констатирую, что моё сновидение оказалось явью»[127].

«В другой раз, когда я крепко спал до самого утра, мне снилось, что я иду занять место за семейным столом, и что среди накрытых на стол блюд были две лисы на вертеле. Ничего подобного, конечно же, не реализовалось в час настоящего завтрака; но я узнал, что тем самым утром поймали и принесли на кухню целый выводок живых лисят». Моя комната достаточно далеко от кухни, но можно ли предположить, чтобы схожесть такого странного сновидения и такого же исключительного происшествия явилась результатом простого совпадения? Может быть наоборот, более разумно предположить, что запах молодых лис в сочетании с запахом из кухонной печи мог дойти до меня, каким бы слабым он ни был, и нужно видеть в этом уникальном сновидении сложный продукт тончайшего восприятия запаха?

Логика сновидений.

«На полевой дороге, вдоль берега большой реки, я вижу, как подходит и проходит передо мною полк с музыкальным оркестром во главе. Однако, как раз когда музыканты проходят мимо меня, хотя я и вижу каждого музыканта в позе человека, который играет на своём инструменте, но я не слышу ни малейшего звука. Моя память, я предполагаю, не смогла найти в этих обстоятельствах ничего, кроме зрительных воспоминаний; никакой военный марш не пришёл мне на ум. Но чтобы видеть шагающих музыкантов и не слышать их, нужно чтобы они были вдали. Разве не этой инстинктивной логике я должен приписать то резкое изменение, которое произошло тогда в моём сновидении? И вот уже не рядом со мною марширует полк, а на другом берегу реки».

«Мне сниться, что я причёсываю свои волосы перед зеркалом, как раз перед тем как выйти и пойти по приглашению на бал. (Сцена происходит в моём настоящем доме, где я живу уже шесть лет.) Безобразие с моими волосами такое, что я нахожу необходимым послать за парикмахером — моим соседом. Ожидая его, не зная наверняка, сможет ли он прийти, не прекращаю пытаться сам работать расчёской и щёткой; в частности я проделал на одной стороне своей головы очень заметный пробор в волосах. Но вот уж десять лет как я не ношу такую причёску. Её вид переносит меня во времена, когда я жил в другом доме; итак, картина меняется со скоростью мысли. Теперь моё сновидение продолжается в моей старой квартире, и когда приходит парикмахер, которого я распорядился позвать, он оказывается не соседом, о котором я думал раньше, а другим парикмахером, который приходил ко мне когда-то и он уже давно как умер. Впрочем, эти изменения совсем не помешали мне следовать главной идее: я должен идти на бал».

Рядом с такими фактами и многими другими аналогичными, я иногда замечаю частое повторение совершенно противоположного явления. Это — крайняя трудность узнать, даже в тех сновидениях, в которых я совершенно осознаю своё сонное состояние, что какой-то сновидный персонаж не разделяет моих иллюзий, что он всего лишь тень, часть моего видения. Например, мне снится, что я взобрался на церковную колокольню с одним из своих друзей, и перед нашими очарованными взорами открывается великолепная панорама. Я прекрасно знаю, что это всего лишь сновидение и, однако же, я говорю сопровождающему мета другу: прошу тебя, хорошенько запомни это сновидение, чтобы мы обсудили его завтра, когда мы проснёмся.

Пересказы многих связных сновидений, где находят применение некоторые принципы, изложенные в этой книге, касающиеся средств вызывания или избавления от некоторых образов и наблюдения самого себя в состоянии сновидения

«Сначала я спускаюсь какой-то потайной лестницей, я пересекаю очень старую церковь, затем оказываюсь у входа в сельский клуб бретонских крестьян. Оттуда, следуя вдоль аллеи с густыми деревьями, я попадаю в другой ещё больший сад, или скорее, в деревню с садами, т. е. в место, где разбросано множество домиков, вокруг каждого свой сад, окружённый стенами и зелёными изгородями, со ступенчатыми улочками. Один из этих домов, который является пансионом молодых девушек, я нахожу очень великолепным; они гуляют в своём саду, калитка в который осталась открытой. После короткого наблюдения за ними, я возвращаюсь пешком по той же улице; я снова пересекаю сельский клуб и старую церковь, и оказываюсь у подножия потайной лестницы, которой я спустился. Однако, я с трудом различаю первые ступени, и уже хорошо чувствую, что я на пороге пробуждения, объекты теряют свою чёткость и определённое чувство от реальных внешних ощущений (каковое чувство предупреждало меня, что я просыпался) мало помалу усиливается. У меня возникает мысль попытаться удержать сон посредством остановки взгляда и выключения воображения, как я то уже проделывал не один раз. Итак, я усаживаюсь у основания лестницы, стараюсь оставаться неподвижным, останавливаю взгляд на своей правой руке, и жду, чтобы узнать, что же возьмёт верх: сон или пробуждение. Я чувствую, как во мне проходит (главным образом вдоль позвоночника) как бы магнетическая волна, своего рода дрожь [озноб], пробегающая сверху вниз, которая постепенно меня сковывает и которая, кажется, отяжелевает мою голову; нечто похожее на то, что происходит в начале опьянения. Вскоре, моя рука, на которой я остановил свой взгляд, ни цвет, ни форму которой я вначале не мог чётко различать, начинает выглядеть всё более и более живо и чётко. Казалось, что её освещает солнце, также освещая передо мною какие-то камни стены, мельчайшие детали которой стали видны. Я рискнул повернуть голову. Подземный коридор был освещён не менее ярко. Я встаю, я хочу попытаться повторить ту же прогулку той же дорогой, чтобы проверить до какой степени я смогу увидеть те же самые вещи, и, как следствие, сновидеть их во второй раз. Я прохожу через церковь, как и раньше, затем тот же клуб, где я нахожу тех же бретонских крестьян; и я оказываюсь на той же аллее с густыми деревьями. По дороге, совершенно осознавая что я вижу сон, я задумываюсь об идеях Альфреда Мори; я спрашиваю себя, какова по его мнению часть моего мозга сохраняется бодрствующей. Ему придётся, — говорю я себе, — признать бодрствующим весь мой мозг, так как в этот момент я поистине обладаю полнотой всех своих мыслительных способностей, я могу рассуждать и вспоминать. То, что я читал о материалистических теориях, и то, что я намереваюсь проделать в этом сновидении, я очень ясно осознаю своим умом. Я рассуждаю, что находящиеся передо мною образы этого сновидения находятся ко мне в таком же отношении, как и образы, которые в действительности предоставляются моим глазам, когда я бодрствую; что я также сохраняю свою свободу выбора в том, чтобы повернуть направо или налево, обратить свой взгляд в одно направление или в другое и т. д., и, наконец, вызвать определённые сцены или определённые видения, в соответствии с тем, что я желаю или не желаю сделать мысленно. Например: если я пожелаю сломать ветку с вот этих деревьев, которые я вижу, то я увижу её сломанной. Если же я не пожелаю этого, то она сохранит перед глазами моего ума свой нетронутый вид. Так чем же это сновидение отличается от реальности? Я вспоминаю, рассуждаю, желаю, не желаю; я не являюсь просто игрушкой этих иллюзий. А то что за действиями моей воли не следуют реальные [физические] усилия, то это исключительно потому, что мои органы, вместо того чтобы действительно подчиниться моей мысли, всего лишь ей подражают, но психологически, явление одно и то же. Как ткацкий станок, который заставляют работать в холостую. Я понимаю также что, в этом состоянии осознанного [lucide] сновидения, находящимся в котором я себя чувствую, именно мысль вызывала символ, образ, и исполняла соответствующее движение фибр [нервов], если таковое действительно необходимо; а не символ или образ — движение фибр, которое вызывало сопряжённую с ним идею, как предполагает Мори. Фантазия здесь, как и в реальности, имеет свою свободу выбора, и инициатива находится у моей воли. — Рассуждал я так, идя вдоль аллеи, которая должна была меня привести к цели моей воображаемой прогулки. Я прибыл в деревню с маленькими садами; но мне оказалось невозможным найти там свою первую дорогу. Блуждая по лабиринту новых тропинок, я с двойным любопытством пытался отыскать тот пансионат, который уже посещал, несмотря на ложный путь. Но я почувствовал, что начинается расторможение вместе с обесцвечиванием и размыванием образов. Тщетно я попытался удержать сон во второй раз; мне удалось его продлить лишь на несколько секунд. Первое реальное ощущение возникло в моей правой руке; оно быстро распространилось на всё моё тело. Я открыл глаза, взял перо и немедленно все это записал»[128].

«Мне сниться деревня. Я вернулся с конной прогулки. Я подошёл к воротам нашего двора и вижу работников, занятых выкорчёвыванием старых лип, которые его украшали. Моему удивлению и моему негодованию нет предела. Я хочу слезть с коня, чтобы подойти к ним ближе и сказать; но пытаясь перекинуть ногу через седло, я совершаю реальное мускульное движение, результатом которого оказывается изменение глубины моего сна и заставляет меня почувствовать на один момент, что я нахожусь в своей постели, а не где инде. Однако я не просыпаюсь. Я намерен идти к этим работникам; но образы сновидения больше не такие чёткие. Имея осознание своего состояния и желая воспользоваться благоприятной возможностью провести свои эксперименты, я прилипаю своим взглядом к земле; я сосредотачиваю всё своё внимание на нескольких травинках лужайки, вид которых в одно мгновенье возобновляет свою чёткость. Однако, мысль о том, что на самом деле я нахожусь у себя в комнате в своей постели, не покидает меня. Я думаю, что вместо этой лужайки я должен бы видеть ковёр. Думать о каком-то объекте [в сновидении], я всегда повторяю, это — видеть его. Итак, я вижу ковёр; я перенёсся в свою комнату, и полностью забываю рассуждения, которые меня сюда привели, ибо сон восстановил всю свою глубину, именно с этого момента моё сновидение обретает свою живость и продолжается».

Три момента в этом последнем сновидении мне представляются достойными внимания:

1) Реальное усилие, которое последовало за проявлением моей воли, и чувство этого усилия;

2) Озабоченность своим реальным положением, которая возобладала над моим желанием продолжать первое сновидение, так же как иногда в бодрственной жизни нам невозможно избавиться от сильной озабоченности;

3) Одно особое обстоятельство, о котором я не упомянул в предшествующем рассказе, но о котором я, тем не менее, сделал запись: пристально смотря на липы в своём сновидении, тогда когда они выглядели с мельчайшей чёткостью, я достаточно хорошо запомнил расположение их стволов и их ветвей, и на следующий день я выяснил, что между этими видениями и настоящим видом лип не было полного сходства. Итак, здесь имела место работа воображения; то ли оно полностью изобрело эти деревья, представив их моему внутреннему взору, то ли, взяв какой-то отпечаток из памяти, оно сумело его видоизменить, приспособить к случаю и вставить его, наконец, в картину сновидения[129].

Я говорил о способе вызывания в сновидении некоторых приятных впечатлений, и я также сказал, что для того чтобы быстро избавиться от неприятной иллюзии, в том случае если есть чувство, что это всего лишь иллюзия [т. е. осознание сновидения], часто оказывается достаточно закрыть глаза (в сновидении). Наблюдение, о котором я сейчас расскажу, показывает нам, как можно изменить поток мыслеобразов.

«Мне приснилось — я так и не смог выяснить по какой прихоти моего воображения — что я почувствовал какое-то движение в моём галстуке вокруг моей шеи, и что протянув туда руку я ощутил, что у меня в качестве галстука змея, это впечатление было ужасно неприятным, и малейшее воспоминание возвращало с тех пор это сновидение, которое стало моим кошмаром. У меня было отчётливое чувство, что это всего лишь сновидение, но возвращение этой иллюзии было таким быстрым, что я не успевал ей противопоставить никакое рассуждение. Я увидел в этом возможность для эксперимента. Я взял кожаный патронташный ремень (с охотничьими патронами), который сворачивался и с каждым движением смещался с хорошо ощутимым содроганием; и в течение нескольких дней я ставил это приспособление вокруг своей шеи в часы, когда я мог не опасаться быть застигнутым врасплох в таком нелепом наряде чьим-нибудь визитом. Впрочем, я часто снимал и одевал этот своеобразный галстук, заботясь о том, чтобы время от времени вытаскивать и вставлять несколько патронов. Итак, вот что произошло: при первом же возвращении в сновидении этого ощущения дрожи, которое всегда предшествовало той мучительной иллюзии, что я описал, я сразу же вспомнил и о ложной змее и о его содержании и о различных второстепенных понятиях, которые были с этим связаны; таким образом, что вместо того чтобы увидеть как возобновляется это страшное видение, я сначала вообразил себе, что я сам развязываю безобидный галстук, и затем что я спокойно заряжаю ружьё, тогда как вокруг меня вращаются и подпрыгивают две собаки. Затем я беседовал с одним из своих друзей, заядлым охотником, образ которого вполне естественно вызвала ассоциация идей. С этого момента моё сновидение приняло оборот, не имеющий ничего неприятного. Это повторилось ещё одной ночью при аналогичных обстоятельствах и, наконец, больше не возникало».

Я мог бы привести десятки сочетаний такого же рода, почти все завершавшиеся успехом; но этого одного примера будет достаточно, чтобы указать практический путь проведения экспериментов. Перейдём же к другим наблюдениям, которые не без некоторого родства с предыдущим, поскольку всегда речь идёт об идеях и образах, которыми можно приготовить и управлять ассоциациями, имея в виду управление своими собственными сновидениями.

У меня есть один китайский альбом, в котором содержатся изображения дворцов, пейзажей, и более или менее фантастичных сцен, все предназначены для увеселения и с яркими цветами. Там можно увидеть Сарданапала жёлтой расы, властно восседающего среди скопления молодых азиаток с осиными талиями, заострёнными пальцами, невероятными ступнями, изображающих все виды кокетства, и играющих на всех видах инструментов. Мосты, переполненные пёстрой толпой; таинственные леса, заселённые разбойниками с добродушным видом; затем беседки всевозможных видов; деревья, обременённые огромными цветками, лунный свет, причудливые животные, и нескончаемые процессии паланкинов[130].

Мне кажется, что такой альбом заключает в себе все желаемые элементы, чтобы поспособствовать проведению некоторых экспериментов над ресурсами воображательной памяти. Итак, я посвятил несколько дней подряд очень внимательному рассматриванию всех этих картинок, ассоциируя в своём уме впечатления, которые они вызывали с чувственным воспоминанием, которое в то же самое время оказывало на моё обоняние периодическое вдыхание цветочного порошка, из которого на Востоке изготавливают изысканные духи. Эта процедура по сопряжению идей была пространно объяснена выше[131], здесь я только отмечу неожиданные эффекты, которые оказало на пять сновидений вдыхание того же ароматного порошка во время сна. Трижды мне снилось, что я видел ожившими фигуры из этого китайского альбома, сопровождаемые массой образов и событий самого разного происхождения. Дважды, наоборот, мне снились мои друзья или знакомые, образы которых были вызваны ассоциацией идей, существующей между ними и картинками из альбома, но они представились глазам моего ума не как они есть, а под видом коллекции гравюр и акварельных рисунков, и как следствие, были безжизненными и безрельефными.

Другой ночью: «Я был в прекрасно украшенной комнате, всю мебель которой я различал с совершенной точностью, будучи не в состоянии вспомнить, какими отпечатками в памяти это обусловлено, но говоря себе, однако, что воображение, как мне кажется, не могло бы мгновенно изобрести столько деталей. Передо мною было зеркало; я взглянул в него и увидел себя в домашнем халате с невероятными узорами, в которых я узнал рисунок на ткани, которой я любовался накануне в витрине одного большого магазина. Следует предположить, — говорил я себе, — что этот образ является результатом двойного абстрагирования: моя образная память, чтобы составить это видение, использовала и форму какого-то домашнего халата и вид ткани, которую я видел только в развёрнутых рулонах. В моей голове возникало множество вопросов связанных с комбинированной способностью воображения и памяти. Мне как раз пришла на ум одна мысль, к которой я когда-то пришёл, а именно, что милостью природы, острая физическая боль никогда чётко не отпечатывается в нашей памяти и поэтому не может ожить в сновидении[132]. Итак, среди многочисленных предметов, лежащих на моём столе, я увидел шило; я был совершенно уверен, что это сновидение; я взял этот инструмент и всадил его себе в руку. Моя образная память тотчас же предложила мне образ кровавой раны. Никакой боли; только то неприятное инстинктивное сочувствие, которое бывает от смотрения на такую же рану у другого человека. Я снова поднял глаза к зеркалу; я уже не был в домашнем халате, но в дорожном костюме. Вероятно, этот переход осуществился в силу каких то ассоциаций идей, в связи с идеей моей раненой руки; но хотя мой ум был открыт для наблюдений, я не обратил никакого внимания на это изменение; я заметил это только по пробуждении. Из места, где эти события произошли, я перенёсся — не знаю ни почему, ни как (пробел в памяти) — в какой-то прекрасный сад, деревья и цветы в котором я сперва различал только как смутные силуэты, почти как если бы я смотрел на них через расфокусированный бинокль. Я подумал, что мой сон приближается к своему концу, и что я наблюдаю явление постепенного пробуждения. Но вместо этого, деревья, растения, песок на аллее постепенно приобрели безупречную чёткость. Первым делом я остановил своё внимание на покрытом цветами олеандре, который выделялся на общем фоне своей яркостью. Сколько времени, — спросил я себя, — можно сохранять видение такого рода? Несколько секунд — ответ, который дал мне этот опыт. Олеандр, который я так пристально разглядывал, начал бледнеть и понемногу худеть; он постепенно затуманивался, а свет ощутимо ослабевал во всей картине. На этот раз, это было настоящее пробуждение. Туманный силуэт того, что только что было залитым солнечным светом садом, казалось убегал, уменьшаясь, как некоторые фантасмагорические образы. Впечатления реальности захватили всё моё поле внимания. Сон рассеялся».

Последние извлечения из моих тетрадей, содержащие некоторые отдельные наблюдения.

Я уже заявил об ошибочности, на мой взгляд, того достаточно распространённого мнения, что для того, чтобы увидеть во сне кого-то или что-то, часто достаточно сильно думать об этом перед сном. Если бы речь шла о непрестанном занятии, которым мы вынуждены заниматься весь день, то такая одержимость может преследовать нас и в сновидении, и там проявиться; но если мы думаем на заданную тему намеренно только когда ложимся спать, то поток ассоциаций идей, такой капризный во время первой стадии сна, заведёт далеко от исходной точки, когда наши видения начнут приобретать ясность. Сколько раз мы планируем утром не забыть сделать какие-то мелочи, а затем поток занятий или дел мгновенно вытесняет это воспоминание, если оно не зафиксировано письменно. Тем более мы быстро забудем об идее, которую мы желали бы увидеть в сновидении, если с этой идеей не будет установлено какое-то напоминание.

С другой стороны, точно так же как иногда случается и в реальной жизни, без видимой причины, что такая-то идея, относительно маловажная, запечатлевается с невероятной силой в памяти и затем всплывает при всяком случае, точно так же у нас бывают иногда определённые сновидения, которые оставляют после себя особенно продолжительное впечатление. Чем больше какое-то воспоминание уже воспроизводилось, тем больше у него шансов воспроизвестись снова, поскольку количество второстепенных идей могущих его вызвать увеличивается за счёт всех тех, которые родились среди новых обстоятельств, которые сопровождали каждое возвращение главной идеи. Тогда в ходе идей происходит одно явление, которое можно сравнить с явлением расплывания воды по ровной поверхности: как только один маленький ручеёк проложил себе путь в каком-то направлении, то все те, которые с ним встречаются, впадают в него и текут к той же точке. Так что достаточно самого слабого побуждения, для того чтобы мгновенно спаять новое сновидение с тем, которое уже многократно протекало. Одни и те же ассоциации мыслеобразов не замедлят воспроизвестись точно так же.

* * *

Будучи в сновидениях, в которых я осознавал свой сон, я пытался тщательно изучать, как ассоциируются идеи и как наследуются и сочетаются образы по мере хода этих ассоциаций, и мне часто случалось помещать свой ум в начало какой-то серии воспоминаний, предоставлять памяти свободу действий и с любопытством ждать что из этого выйдет. Итак, неизменным результатом этого было убеждение, что моя память восставала против этого эксперимента, хотя она предоставляла себя очень любезно; но иллюзия длительности, которую она давала первым воспоминаниям, заставила меня считать, что вместо того чтобы быстро развёртывать цепь идей, она отказывалась чисто сновидеть, но задерживалась на какой-то картине.

С другой стороны, я часто забывал свою первоидею, как только ассоциация мыслеобразов вызывала несколько картин, которые пленяли моё внимание; и я тогда оказывался полностью вовлечённым, как актёр, в воображаемые события, исходную точку которых задавал я.

* * *

«Мой сон был поверхностным. Часы на церкви пробили пять раз, и я услышал их в своём сновидении. Но мне показалось, что это звонит набат; так как каждый удар повторялся более десяти раз с вполне заметными промежутками».

Здесь можно отметить два факта: 1) Действие звуковых волн на барабанные перепонки моих ушей, гораздо более чувствительных, чем в состоянии бодрствования; 2) более растянутое ощущение времени чем в реальности, поскольку звон пяти ударов часов длился, как мне казалось, не менее трёх минут.

* * *

Воображаемое закрытие глаз, о чём уже было сказано в этой книге[133], является одним из лучших способов убедиться в том, спим мы или нет, когда нам случается видеть очень яркие сновидения. Если мы бодрствуем, то это действие вызовет темноту. В сновидении же, наоборот, мы не замедлим увидеть появление новых образов — такова природа сна, и иллюзия закрытых глаз не может продолжаться более одного мгновенья.

* * *

Этой ночью у меня было особенное сновидение, которое мне кажется полезным привести в качестве примера того способа, которым можно забыть сновидение в состоянии бодрствования, и также свои бодрственные мысли во время сна.

«Сначала мне снилось, что я сажусь в карету у выхода из театра, и что эта карета начинает ехать. Почти тотчас же я просыпаюсь, причём, не имея в уме этого столь незначительного видения. Я смотрю на свои часы; поднимаю зажигалку, которую я уронил; и спустя десять или пятнадцать минут полного бодрствования я снова засыпаю. Итак, здесь начинается самое интересное. Мне кажется, что я просыпаюсь в этой карете, в которую, как я хорошо помню, я садился, чтобы доехать домой. Я как бы чувствую, что проспал около четверти часа (не помня однако, какие идеи проходили через мой ум в то время). Так что я подумал, что добрая часть пути уже проехана и я смотрел через дверцу чтобы узнать на какой мы улице, приняв тем самым за сон те несколько минут, в течение которых я как раз не спал».

* * *

Я приводил много примеров совершенного воспоминания или быстрой импровизации во время сновидений с воображаемыми лекциями. Следует также сказать и о противоположном явлении, которое состоит в тщетности усилий по прочтению письма, газеты, рукописи, содержание которой бессмысленно с первого же взгляда. Именно этот последний случай является наиболее частым. Я экспериментировал с этим более двадцати раз; я пытался осмыслить то, что происходит в моём уме, и вот что я выяснил:

Волевое напряжение внимания [при попытке прочесть в сновидении текст] почти всегда сопровождается более или менее острой болью в основании глазных орбит. Фразы, которые удаётся тогда прочитать, оказываются совершенно бессвязными. Слова, их составляющие, кажутся несвязанными никакой рациональной связью. Ассоциации идей и воспоминаний вызывают их в таком порядке, который не может придать им никакого смысла, как если бы мы выписывали слова иностранного языка, следуя тому порядку, в котором мы их заучили, или просто в той последовательности, в какой они всплывают в нашей памяти по аналогиям корней и окончаний.

Разница между этими двумя видами сновидений в том, что в тех, в которых удаётся читать с совершенной лёгкостью, память и воображение имеют прямое отношение содержимому читаемого отрывка, и чьё писаное представление является всего лишь вспомогательным образом, сопряжённым с главной идеей; тогда как в противном случае, в тех сновидениях, в которых мы испытываем столько труда по пониманию текста, единственным по-настоящему ожившим отпечатком в памяти является лишь образ книги, рукописи или письма, т. е. только абстракция их содержания. Желая понять это самое содержание, мы требуем от памяти и воображения понятий, чуждых тем идеям, которые их представляют. Застигнутые врасплох, эти способности прибегают к более или менее смутным воспоминаниям, неуправляемым главной мыслью, и эта утомительная работа приводит к скупым результатам.

Иногда нам сниться, как мы протираем глаза, чтобы лучше видеть, когда с нами случаются подобные сновидения, и нам кажется, что мы видим немного лучше после такой стимуляции наших глаз. О таинственные секреты внутреннего видения, кто возьмётся вас объяснить!

* * *

Вот ещё шесть сновидений, которые послужат постскриптумом для главы о воображении и памяти.

«Мне снилось, что я вижу изысканный барельеф из чёрного мрамора, который изображает Вакха и Ариадну, за которыми следует свита фавнов и сатиров. Проснувшись, я вспоминаю, что композиция на этом барельефе в точности соответствует таковой на одной картине, которую я когда-то давно видел. Моё воображение, чтобы создать это сновидение из воспоминаний форм, добавило рельеф и выбросило цвета».

В другом сновидении: «Сначала я увидел статую на пьедестале, расположенную перед стеной, покрытой зелёным бархатом или бумагой. Через мгновенье, это уже не была статуя, но простая фреска. Вскоре иллюзия настоящей статуи воссоздалась, чтобы ещё раз исчезнуть, и так несколько раз подряд, пока не подойдя к стене, я увидел лишь грубую покраску, от которой я пребывал в удивлении!»

«Мне снилось, как я пролистываю один сборник цветных карикатур, выполненных с вдохновением, которое меня очаровывало. Я захотел вернуться к одной, которая особо мне понравилась, но я не смог, а всё время видел новые. Благодаря памяти, которую я сохранил о некоторых (они были совсем детскими), я почти уверен, что это были совсем не воспоминания, но скорее мгновенные композиции моего воображения».

«Мне снилось, что я в библиотеке, примыкающей к одному салону, меблированному в очень артистичной манере. Я искал там одну книгу, как человек, который заранее знает, где её найти, так как мне казались уже давно знакомыми все полки этой библиотеки, как и вся мебель этого салона. Однако, проснувшись, я ничего не нашёл в своей памяти, что бы напоминало мне подобное помещение».

«Это было одно из самых ярких сновидений, во время которого я пересекал невероятно красочную местность, каждый вид которой, каждое место, и я сказал бы, каждое дерево и каждый дом вырисовывался перед моим внутренним взором со всеми мельчайшими подробностями, совершенно реалистичными. Но по пробуждении я не нашёл никакого воспоминания о подобных картинах. Следует ли здесь предположить, что моя память могла их воспринять и так точно сохранить, чтобы у меня не было об этом ни малейшего сознательного воспоминания, или же это моё воображение обладает поразительной силой не только составлять все эти пейзажи, но также и связывать их вместе посредством того непрерывного развёртывания дороги, по которой, как мне снилось, я шёл?»

«Этой ночью мне приснилось, что моя душа вышла из моего тела, и что я пролетаю огромные расстояния со скоростью мысли. Сначала я попал в какое-то племя дикарей. Я присутствовал при ожесточённой битве, не испытывая ни малейшей опасности, потому что я был и невидим, и неуязвим. Я время от времени обращал свой взгляд на самого себя, т. е. на то место, где должно было бы быть моё тело, если б я таковым обладал, и я убеждался, что у меня такового больше нет. У меня возникла идея посетить луну, и тотчас же я оказался там. Тогда я увидел вулканическую почву, погасшие кратеры и другие детали, — очевидная репродукция моих чтений или виденных рисунков, особо усиленных и оживлённых моим воображением. Я вполне чувствовал, что я вижу сон, но я совсем не был уверен, что это сновидение было полностью ложным. Восхитительная точность всего того, что я созерцал, зажгла во мне мысль, что, быть может, моя душа и в самом деле покинула на время свою земную темницу, что не более чудесно, чем столькие другие тайны творения. У меня в памяти всплыли некоторые взгляды древних писателей по этому предмету; вот отрывок из Цицерона:

Я немедленно возжелал вернуться на землю; я оказался в своей комнате. На какое-то мгновенье я стал свидетелем странного зрелища — я смотрел на своё спящее тело, затем я вновь овладел им. Вскоре я встал (так мне показалось), взял в руку перо и начал подробно записывать всё, что только что видел. Наконец я проснулся [по настоящему] и тысяча самых чётких деталей почти в тот же миг изгладились из моей памяти».

* * *

Мы видели, что многие физиологические причины, свойственные сну, приводят к возрастанию (в этом состоянии) физической и душевной чувствительности. Добавим одно замечание, которое равным образом прилагается и к реальной жизни. Великие зрелища природы пробуждают рвение, которое одна только сила воображения не смогла бы вызвать. Есть такая трагедия, которая извлекает слёзы благодаря иллюзиям, разыгранным на сцене, и которые оставили бы нас почти холодными без этого приспособления [т е. сцены]. Аналогично, эмоции, которые вызываются в сновидении определёнными представлениями, особенно развиваются благодаря представлениям всех тез сцен и картин, которые следуют за её движением. Тогда устанавливается какая-то нарастающая последовательность взаимной экзальтации: воображение усиливает образы, а образы — воображение. Эта экзальтация часто приводит нас в расположения духа, которые называют безумием у бодрствующего человека. Можем ли мы утверждать, что это психологическое явление не тождественно предыдущему, или что оно, по крайней мере, не достаточно аналогично, чтобы быть тщательно изученным?

* * *

Один мой друг-художник, который интересовался моими исследованиями и который сам повторял мои опыты, сообщил мне такой факт:

Одной ночью, в очень ясном сновидении, ему снилось, что он находится перед своим мольбертом, работая над каким-то религиозным сюжетом, чем он действительно был тогда занят, он увидел, как в его мастерскую входит какой-то незнакомец с учительской походкой, который взял у него его палитру и его кисти, стёр некоторые начатые фигуры, изменил оставшиеся, добавил другие, одним словом, переделал всю картину. В мановенье ока, холст был чудесно переписан, а сам чудесный художник исчез. Что до безмолвного созерцателя этой столь быстрой импровизации, то у него было чувство (ещё до пробуждения), что он когда-то давно уже видел сделанное произведение.

Художник, которому приснилось это сновидение не смог, подобно композитору Тартини, воспроизвести полностью свою композицию; но всё же он смог воспользоваться этим видением; так что он обязан одним из своих лучших полотен вдохновению своего сна.

* * *

Лишает ли нас сон нашей свободной воли? Есть ли противоречие между возможностью вызывать и иногда управлять своими сновидениями и чувствовать себя порою также и вовлечённым в сновидение того, чего не хотелось бы?

Чтобы объяснить это непреодолимое вовлечение, которое заставляет нас совершать в некоторых сновидениях ужасные злодеяния, пагубный и преступный характер которых мы осознаём, но, тем не менее, это чувство [=осознание] нас не останавливает. Альфред Мори выдвинул весьма тонкую теорию, согласно которой «сновидец, который ещё и рассуждает, сравнивает, умозаключает, обобщает, но остаётся неспособным к обдумыванию [reflexion]; таким образом, что его совесть [conscience morale] уподобляется тому, что называют тем же именем у животных»[135]. Для меня, кто считает, что ум может сохранять все свои способности во время сна, я объясняю себе этот феномен совершенно другими соображениями.

Во-первых, я полагаю, что в большинстве сновидений этого сорта и, в особенности, в сверхчувственных сновидениях, именно крайняя экзальтация физической или душевной чувствительности, и только она и вызывает одно из тех кратковременных подавлений свободной воли, которая заставляют оправдать присяжными человека, чья виновность очевидна.

Во-вторых, возвращаясь к тому принципу, подтверждение которого так часто предоставляли мои практические наблюдения, а именно, что достаточно сильно подумать о чём-то, чтобы сновидение тотчас же это воплотило, я скажу, что один только страх (или же одна идея) перед каким-то преступным действием немедленно приводит к тому, что сновидец видит себя в точности исполняющим то, чего он боялся. Человек может не позволить себе совершить плохой поступок, но не может помешать возникновению у себя такой мысли. Итак, иметь в сновидении мысль о чём-то — это неизбежно её исполнить.

Мы, таким образом, лишены нашей свободной воли в том смысле, что события происходят без какого бы то ни было участия нашей воли (и даже вопреки нашей воле), и происходит это за столь короткое время, что нет возможности ни на малейшее обдумывание; но из того что обдумывание опережается стремительностью событий, совсем не следует, что способность думать подавлена, и кто хорошенько понаблюдает тот точно узнает в том явлении, которое подчиняет нас иногда порочным видениям, явление, которое нам позволяет, при других обстоятельствах, видеть во сне исполнение наших желаний.