Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения

ПРИЛОЖЕНИЕ Сновидение после приёма гашиша

Я высказал мнение, разделяемое, между прочим, весьма большим числом физиологов, что сновидения в состояниях сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма], видения экстатичных и галлюцинирующих, равно как и сновидения, вызванные всеми видами ядов и наркотиков, являются ничем иным, как более или менее болезненными видоизменениями естественного сновидения. Но в основной части книги, посвящённой исследованию исключительно естественных сновидений, я воздерживался от включения каких-либо наблюдений, чуждых психологическим проявлениям естественного сна.

В приложении, как в дополнительном документе, нижеследующее описание не останется, однако, без интереса. В нём можно будет найти, я думаю, элементы для сравнения, результатом которого будет доказательство того, что перевозбуждение мозга, которое умножает и ускоряет движение идей, совсем не видоизменяет этим самым свойственные им привычные законы ассоциации.

Живость нападающих на нас иллюзий, когда мы находимся под влиянием наркотиков, таких как опиум или гашиш, известна, конечно же, почти всем. Однако, есть и одна менее известная особенность, которая заключается в том, что когда такие вещества употребляют в первый раз, то редко случается испытывать прелестные исступления, которые испытывают те, кто имеют привычку их употребления. Это, примерно, так же как и с первой сигарой — физическая тошнота берёт верх.

Опиум, который мне часто предписывали в больших дозах во время затяжной болезни, случившейся со мною, как я выяснил, приводит к постепенному изменению тягостных и мучительных сновидений на другие — полные идеализма и опьянения.

Что касается гашиша, с которым я имел любопытство экспериментировать в полностью здоровом состоянии, то вот первое сновидение, которое он мне доставил:

«Мне казалось, что в моём мозге кое-что запустилось, как пружина испорченных часов, и что вся цепочка моих воспоминаний раскручивалась сама собой с бессвязностью и неслыханной быстротой. На какой-то грунтовой с неровностями дороге, освещённой бледным светом, я видел, как проходили нескончаемые вереницы каких-то людей, одетых в чёрные или глянцевые униформы, истерично танцующих, страшных нищих, увенчанных цветами женщин, восседающих на гробах и разъезжающих на катафалках; далее, экипажи, останавливающиеся передо мною с распахивающимися дверцами, как бы приглашая меня ими воспользоваться. Таинственное влечение влекло меня к ним, но, как раз перед тем как войти, я в ужасе отскочил; не знаю, какой инстинкт сказал мне, что они отвезут меня к чему-то ужасному. Тогда я решил идти пешком, наталкиваясь на всех прохожих и быстро двигаясь к цели, к которой я чувствовал необходимость добраться как можно скорее, однако, без возможности осознать, что же происходит, ни попытаться спросить об этом кого-нибудь из многочисленных людей, толкающих меня, убеждённый, что в каждом из них я должен видеть врага. Наконец я прибыл к этой неизвестной цели, и я оказался с одной молодой дамой в апартаментах другой, возвращения которой с минуты на минуту я боялся. Оттуда я переместился, не знаю как, в великолепный и ярко освещённый салон. Я был в одежде для бала, видимо, я пришёл на большой праздник; я осмотрел свою одежду и заметил, что она запачкана какой-то странной пеной. Я поднял глаза, передо мною был образ одной любимой женщины, но постаревшей лет на двадцать и закутанной в монашеские одеяния. Тогда когда салон наполнился модно одетым обществом, я заметил, что освещение начинает тускнеть; но в то же время я заметил, что мне достаточно взглянуть на свечи одну за другой, чтобы они тот час же вновь зажглись. Вскоре пламя появлялось на всём, на что падал мой взгляд. Платья самых очаровательных дам воспламенялись от моего взгляда, как трут от солнечных лучей, сфокусированных на него линзой. Осыпался пепел и это были ужасные скелеты, или мертвецки синие мумии, или уроды, изъеденные язвами, которые оставались на месте восхитительных тел. Только одна голова оставалась очаровательной и бросала на меня мучительно гневные взгляды. То, что не возгоралось, принимало перед моим взором самые фантастичные и бессмысленные формы; диван удлинился и стал неизмеримо длинной лестницей. Я захотел убежать; эта лестница превратилась в разверзшийся колодец. Однако я ускользнул из этого проклятого места; я вскочил в один из тех экипажей с распахнутыми дверцами, которые я уже видел, и чьего таинственного местоназначения на этот раз я не боялся — так сильно я хотел убежать отсюда. Я уселся; экипаж тронулся. О, ужас! Он залит кровью. Я хочу сойти, но уже слишком поздно; мы мчимся с невероятной скоростью. Куда я еду? — я не знал; лишь замечал по дороге тысячи совершенно неопределённых вещей, которые внушали мне глубокий ужас. Мне показалось, что я слышу, как издалека доноситься голос одного моего друга, которого я вовлёк, в чём я не сомневался, в неизбежную погибель, и который, умирая, осыпал меня проклятиями. Мне захотелось умереть, чтобы выйти из этой бездны мучительных мыслей; но какой-то голос кричал мне, что это отчаянное желание не будет удовлетворено. На короткие промежутки времени я смутно приходил в себя. Я понимал, что у меня повредился мозг, но не знал было это временно или навсегда. Ужасные мысли нападали на меня: быть может, я сошёл с ума, а забота о продолжении моей жизни — эта медвежья услуга моей семьи — только продлит мои мучения, вызванные этой пекельной фантасмагорией.

И я никак не мог понять что же со мною происходит, поскольку я был, так сказать, изолированным от реального мира.

И один момент я, кажется, вспомнил, что я уже был в подобном состоянии, и что тогда мне удалось избавиться от него. Я приложил огромное усилие, чтобы припомнить эту идею, чтобы прояснить ситуацию, чтобы опомниться; но такое усилие вызвало ужасную боль в мозге, и произошло нечто странное — мне показалось, что я увидел идею, которую хотел вспомнить, под видом какой-то пиявки, которая тщетно пыталась присосаться к внутренним стенкам моего черепа, тогда как какая-то непреодолимая сила всё время её отрывала и заставляла кружиться вместе с другими в каком-то общем вихре.

Далее несколько пробелов в памяти. Затем последовали унизительные образы и сцены. Так, я видел себя в униформе с орденами, стоящим посреди грязной площади, заполненной дворниками и пьяницами, которые осыпали меня насмешками и грязью. Или же, мне казалось, что я украл какую-то безделушку, находясь под властью необъяснимого наваждения; и меня вели в тюрьму, и всем людям, в глазах которых я должен был держаться достойно, казалось, была назначена встреча, чтобы проводить меня. Однако мне удалось вырваться. С огромной скоростью я выбежал на широченную дорогу. Я добрался до шлагбаума одного города, в котором я надеялся найти надёжное убежище. Там я имел дело с какими-то странными таможенниками. Они бросали свои огненные взгляды в глубину моей головы, так как они должны были осмотреть мои мысли, а не мой багаж. Какое-то внутреннее откровение дало мне понять, что я был перенесён в некий мир, где ноуменальное заменяет феноменальное [духовное — материальное], где контрабанда — умственная, где поставляют идеи, как мы поставляем продовольствие. Я опасался, что таможенники могут найти во мне что-то неправильное; и мне сразу же показалось, что я вспомнил, что не знаю, какое преступление я совершил. Тем не менее, я вошёл в этот город; только вот меня обязали оставить моё тело за шлагбаумом. Я видел, как его аккуратно положили в ящик, на котором было написано моё имя; и мне казалось что я бродил по городу как тень, слыша голоса таких же невидимых как и я людей, и воспринимал тысячи странных впечатлений из реального мира. То это были какие-то умственные предметы, которые, однако, были закрыты в золотых или свинцовых ящиках; то это были сущностно материальные объекты, которые двигались сами собой и беседовали со мною. И мне казалось, что я понимал всё это.

Вскоре я увидел себя в каком-то амфитеатре, где я присутствовал при ужасной хирургической операции. Она должна была проводиться на одном заключённом, который пытался похитить своё тело из таможни. Я почувствовал огромную жалость по отношению к жертве, и затем, как только хирург сделал свой первый надрез скальпелем на плоти пациента, я почувствовал острую боль, и я узнал, что это мне самому предстояло вынести все мучения этой жестокости. Я хотел убежать, но меня связали; и осуждённый злобно подшучивал надо мною по поводу этого переноса чувствительности, которая была ему на пользу. Интенсивность этой эмоции вытащила меня, я не знаю как, из этой критической ситуации; но лишь для того, чтобы подвергнуть новой серии пекельных неожиданностей.

Сначала меня охватил смутный и внезапный страх, когда я находился в восхитительной комнате с многочисленными входами, через которые я приготовился увидеть прибытие зловещих призраков. Как только я открыл одну дверь, прямо до меня донеслись душераздирающие стоны. Затем пришли многочисленные друзья, чтобы заключить меня в свои похотливые объятья; я не осмелился им сопротивляться, и я слышал, как они смеялись бесстыдным смехом, покидая меня. А затем я увидел свой невероятно раздутый желудок; я вспомнил, что проглотил неизвестную рептилию, которая несомненно росла, и которая закончит тем, что разорвёт мой живот, чтобы показать перед моим лицом свою смрадную и отвратительную голову.

Всё это прошло. Я вернулся к идее посетить внутренность моего собственного черепа, который, как мне казалось, принял гигантские размеры. Я прогуливался по тайникам своей памяти и по лабораториям своего мозга. Я видел там схороненными восхитительные богатства, при этом имея чувство, что я никогда не смогу их оттуда извлечь. Я увидел там также многочисленные отвратительные инстинкты, и я дрожал от страха при мысли о том, к чему они могут привести. Впрочем, я не знал, как управлять этими неописуемыми инструментами этой громадной лаборатории; я коснулся одного наугад; он издал страшный шум, и я был убеждён, что мой черепной свод вот-вот падёт под натиском какого-то невероятного урагана, если я вскоре не сделаю в нём отверстие для выхода, так сказать, не трепанирую себя…

Так вот протекало это безумное сновидение. Иногда я пытался, сильным усилием воли, сбросить с себя тиранию этих ввергающих в отчаянье иллюзий; отчасти я брал в руки вожжи своих мыслей; но мне не хватало силы, чтобы проснуться, и сновидение тогда возобновлялось с удвоенной силой, и мне казалось, как со всех сторон меня окружают шутовские головы. В конце концов, время от времени, мой помрачённый ум пересекал помысел о самоубийстве, как вспышка молнии в ураганной ночи; и я спрашивал себя, не есть ли то что я испытываю, душевной агонией, или быть может это состояние было самой смертью, и, тем самым, вечным покоем, которого я искал».

Таковыми были впечатления, насколько я смог их вспомнить. Однако они не составляли и тысячной части всего того, что проносилось в моём уме. Усиление душевной чувствительности было невероятным; но по характеру и по развитию идей, я не открыл ничего, что бы не подтверждало мой взгляд, что для объяснения самых разнообразных патологических явлений достаточно исследования естественных сновидений.

Пробуждение происходило постепенно. Когда мои видения потеряли свою чёткость, они также стали и более мирными. У меня был период вполне спокойной сонливости, наполненной мимолётными образами, многие из которых были великолепными; и пять или шесть раз я открывал глаза, почти ничего не видя, до того как окончательно овладел собою.

Весь последующий день я находился в состоянии физической и душевной заторможенности, которое отличалось изменой памяти. Однако, будучи убеждён, что само это положение является очень благоприятным для анализа частного расстройства ума, в котором я находился, я взял своею достаточно неуклюжею рукою перо и записал свои впечатления с полузакрытыми глазами. Возможно этот отчёт и не такой интересный, каковым я его считал в момент написания, тем не менее, он предлагает, относительно этого промежуточного состояния между бодрствованием и сном, несколько ценных указаний:

«Состояние ума, в котором я сейчас нахожусь исключительное. Мне кажется, что я во сне наяву, и я вижу, как бы сквозь туман, рассеянный по моим мыслям, разворачивается целая серия тесно связанных воспоминаний. По крайней мере, я их осознаю, но я не воспринимаю достаточно чётко ни одной идеи, чтобы иметь возможность их различать. Я чувствую, что если бы смог остановить одну, она сразу же стала бы ключом к тем, которые ей предшествовали и за ней последуют; но все они убегали, не давая возможности себя поймать, за исключением лишь кое-каких смутных абстракций, которые не дали мне ничего. Разве это не есть сновидение без образов, такое же бессвязное, такая же стихийная последовательность воспоминаний?

Если я пытаюсь рассеять этот туман, что обволакивает это «сновидение», я сразу же чувствую достаточно острую боль в голове, и если я хочу вернуться к реальности, вместо того, чтобы следовать за своими мыслями, я как бы мгновенно теряю память об условиях моего собственного существования. То, что я знаю лучше, ускользает от меня, и каждое мимолётное впечатление забывается с такой быстротой, что я едва ли могу закончить фразу, которую хочу записать на этой бумаге. Фразы, которые я в этот самый момент царапаю, чертятся, так сказать, механически, благодаря инстинктивно установленной связи между словами, возникающими у меня в голове и знаками письма, им соответствующими, ибо у меня нет достаточно свободы ума, чтобы обдумывать то, что я пишу. Если хотим сохранить хоть какие-то воспоминания этого странного хаоса, надо, следовательно, позволить перу писать настолько быстро, насколько это возможно, не перечитывая эти улетучивающиеся впечатления, и не пытаясь понять то, что сможем. Поле моих мыслей напоминает мне белый экран, на котором проходят, не оставляя следа, образы волшебного фонаря [проекционного аппарата], цветные негативы которого определённо не теряются, но, по меньшей мере, исчезают при их прохождении через чёрные кассеты. Даже стенография беспомощна уловить определённые наблюдения, которые на мгновенье поражают меня своей точной ясностью, но которые требуют многочленных предложений, чтобы быть изложенными, тогда как они едва ли представляются моему уму на одну секунду. Вскоре рука разбита усталостью. Что до этих неуловимых мыслей, я думаю, что они ещё в том схожи с образами волшебного фонаря, что являются не более чем отражениями, а не новыми представлениями.

Последовательность идей, которая у меня порождается в этот момент, почти всегда начинается с неясного понятия, которое я пытаюсь тщетно прояснить. Это неясное понятие ведёт меня ко второму впечатлению не менее туманному, это второе — к третьему, и так далее, так что ни одно из них не представляется с большей чёткостью. Я предполагаю, что если я бы задремал, эти неполные идеи не заставили бы себя долго ждать, чтобы они определённо образовали какие-нибудь из тех чудовищных и неописуемых сновидений, образы которых не поддаются никакому анализу, как логика — никакому рассуждению».

Имея возможность принять гашиш повторно, но поместив себя, на этот раз, под воздействие весёлой музыки и других обстоятельств, способных придать моим идеям более приятное направление, я пережил сновидение совершенно отличное от того, пересказ которого я только что привёл. Что до состояния моего ума на следующий день, то оно было в точности таким же как и в первый раз.

КОНЕЦ