Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения

Глава 1

Как бы далеко мы не заходили в древние предания, мы всегда находим постоянный интерес к сновидениям и к их таинственным связям с реальной жизнью.

Ещё со времён Иосифа[11], египетский фараон обращался ко всем гадателям своей империи, чтобы получить объяснение того знаменательного сновидения, которое его тревожило. Сабакон, другой царь той же страны, даже сложил с себя корону, убеждённый одним сновидением, что время его царствования пришло к концу.

Халдеи с не меньшей страстью прибегали к гаданию на сновидениях. Очень знаменито сновидение Навуходоносора. Порфирий рассказывает нам, что Пифагор обучился искусству толкования сновидений, странствуя по Халдее, Иудее и Аравии.

Такие же верования мы находим и у персов, греков, индусов, и даже у китайцев, представления которых по этому предмету имеют подчас особый характер. Они верили, что душа спящего человека может во время сна тела сама далеко путешествовать и тем самым собирать очень ценные сведения[12].

Магистраты Спарты ходили спать в храм Пасифеи, чтобы получить указания в сновидении о том, что касалось общественного благополучия.

Оратор Аристид оставил одну книгу эфемерид, в которой все сновидения, которые ему снились во время продолжительной болезни, были подробно пересказаны.

Царь Митридат имел сборник сновидений своих сожительниц. Сновидение Догдо — матери Зороастра, сновидения Ксеркса, Дария, Астиага и т. д., цитируемые Геродотом, Квинтом Курцием, Юстином и многими другими авторами свидетельствуют о той вере, которую тогда придавали т. н. онейрокритической науке, как и прибыли, которую ловкачи и проходимцы из неё извлекали.

История также предоставляет нам бесчисленное множество примеров веры в сновидения у древних римлян. Тит Ливий рассказывает, что Атиний был наказан за то, что замешкался рассказать консулам одно важное сновидение, что ему приснилось. Геродий, Плиний, Валерий Максим демонстрируют свою веру в реальность многих чудес, которые они сообщают и которые принадлежат этому же кругу явлений. Наконец, сам Цицерон, борясь с суевериями своего времени, кажется, извиняет Сенат, который тщательно обсуждает все сновидения, могущие касаться чего-нибудь общественного. Он объявляет, что нет ни царства, ни города, где бы не интересовались этими таинственными откровениями[13].

Впрочем, древние были далеки от того, чтобы ограничиться лишь толкованием случайных сновидений. С самой древности в Египте существовала практика, откуда она распространилась на Грецию и на остальной orbis vetus, а именно: применять священную онейрокритику к исцелению тяжёлых болезней посредством вызываемых и ожидаемых сновидений. Диодор сообщает нам, что в храме Исиды ложились спать, дабы получить в сновидении секреты для возвращения здоровья. И лекари, и понтифики, жрецы этой богини, владели и обучали искусству усыплять больных и затем проникать, как они заверяли, в значение светлых сновидении, которые им рассказывали[14]. Эта практика называлась инкубация [возлежание, высиживание], и практикующие её жрецы приносили жертвы инкубам. Шпренгель приводит много таких примеров[15]. Плот намекает на них, когда говорит: Incubare satius te fuerat Jovi (Тебе лучше поспать в храме)[16]. Кстати, эта практика была столь распространена, что учёный Генри Корэниус счёл своим долгом издать трактат, полностью посвящённый этому предмету, под заглавием: De incubatione in fanis Deorum medicinae causa olim facta.

Император Антоний Каракалла, сын Севера, отправился за здоровьем в Эпидавр[17], где ему приснился сон в соответствии с его желанием[18].

Гален не боялся приписывать выздоровление от болезни, которой он болел в молодости, кровопусканию, сделанному способом, указание на который он получил в сновидении[19].

Плутарх, рассказывая о храме Мопса на Сицилии, особо подчёркивает, что больные приходили туда спать согласно обычаю, и что богиня толковала устами своего оракула те сновидения, которые она посылала во время сна тем, которые приходили за советом.

Позаний, в своих древностях, объясняет, что больные, которые прибегали к оракулу Амфиараусу закалывали овна и засыпали на его шкуре, ожидая знаковых сновидений. Аналогичные факты упоминаются Страбоном в связи с храмом Сераписа в Канопе и двумя heroous — историческими памятниками, первый из которых посвящён Калоасу, второй — Подалиру, которые были расположены: один — на вершине, другой — внизу холма Дауни. Даже во времена этого писателя, говорили о чудесных исцелениях, полученных в этих знаменитых местах. Жертвенный овен должен был быть чёрным. Его шкура также служила ложем для сновидцев[20].

Аристофан-Комедиант утверждает существование такого же обычая, когда он делает его объектом чёрного юмора в своей комедии Плутус[21].

Наконец, Вергилий также описывает то, что совершалось в храме Фавна:

Здесь Турн в чертоге высоком

Сон отрадный вкушал во мраке ночи беззвездной[22].

Глядя на это единодушие древних в таком сильном увлечении иллюзиями сна, читая даже у некоторых святых писателей, что среди язычников были люди, которые хвастались способностью насылать сновидения по своей прихоти[23], невольно приходит мысль, что эти жрецы и прорицатели, будучи такими искусными толкователями или такими могучими навевателями якобы божественных видений, должны были, под видом чудесного, скрывать глубокие знания психологических и физиологических явлений, сопряжённых со сном; что они постигли тайные связи между физическими и душевными условиями сновидца и природой этих сновидений, и что они также дошли до того, что составляли свои предсказания на основах тем более твёрдых, чем более долгий опыт мог быть им основанием.

При условии, что этим исследованиям придают какое-то значение, то испытывают крайне живое желание проанализировать сами начала онеирокритическои науки. Раз первоисточники больше не существуют, нам остаётся, по крайней мере, пять книг грека Артемидора[24] (όνειροκρίτικων), которые, как известно, были составлены во втором веке нашей эры вслед самым достоверным и наиболее освященным преданиям той эпохи. Открываем также с некоторым любопытством те длинные и подробные сочинения о сновидениях современников Марка Аврелия и Антония Благочестивого; но насколько быстро мы обманываемся в питаемых надеждах! Едва прочитав лишь несколько глав этого труда, как вот уже весь к ним интерес и испарился. Мы узнаём, что толкования этих прорицателей далеки от точных и серьёзных наблюдений, а покоятся исключительно на мифологических суевериях, искусственных теориях, или произвольных сравнениях, иногда странных до безумия, часто наивных до ребячества[25]. Отсюда то заключение, что если древние жрецы-язычники и обладали, в чём я не сомневаюсь, искусством воздействия на сновидения верующих, которые приходили спать в их храмы, они всего лишь внушали им видения, в связи со своими доктринами, а совсем не для получения спящим человеком сознательного урока от своих сокровенных восприятий.

Так, мы читаем у Артемидора инструкции и примеры, как эти[26]:

«Оливковое дерево — вечно зелёное и прочное дерево, и с глубокой древности было посвящено богине Минерве, прославленной богине Сапиенса. Человек, видящий во сне оливковое дерево вскоре обретёт неотъемлемые знание и честь».

Или:

«Жабы и лягушки — это злодеи и обманщики; но видеть их во сне хорошо тем, которые живут за казённый счёт. Я знал человека, которому приснилось, как он щёлкал своей рукою и пальцами над лягушками, и случилось, что его хозяин дал ему власть над всеми другими в доме. Так, можно предположить, что пруд обозначал дом, лягушки — его обитателей, щёлканье пальцами — распоряжения».

«Бегать — к добру, за исключением больных, когда они могут достичь цели своего пути, ибо это для них означает, что они в скором времени достигнут цели своей жизни».

«Видеть часто одинаковые сны и много ночей подряд — означает, что наш дух отчитывает нас и настойчиво предсказывает одно и то же, и достойное размышления, ибо когда у нас есть великая страсть к чему-то, мы не можем удержаться чтобы не думать об этом и также не говорить об этом, но если одни и те же сны видятся с большим промежутком времени между ними, они не всегда должны означать одно и то же, но скорее разное, согласно изменению времени и дел.

Так, одному торговцу благовониями и духа́ми приснилось, что он потерял нос и потерял свой товар и больше не торгует: ведь он потерял нос [нюх], которым оценивает запахи. Гораздо позже и не будучи больше торговцем духами, ему приснилось то же самое — что у него совсем нет носа, и что его обвинили во лжи, и выгнали из его страны: ведь это нечто-то очень безобразное и бесчестящее — потерять нос, который на самом видном месте лица. Сей же парфюмер, заболев спустя некоторое время, увидел во сне снова, что у него совершенно нет носа, и что он умер. Итак, одно и то же сновидение у одного человека в каждом из трёх случаев означало разное».

Однако, с пятнадцатого столетия и до нашего времени, тот могучий гений по имени Гиппократ наставил восхитительных вех для хотящих идти правильной дорогой, в том что касается изучения патологических сновидений. Отдавая вначале должное идеям своего времени, он допускает, что можно видеть сны, посылаемые богами, но он заявляет в то же время, что оставляет объяснение этих сверхъестественных сновидений священным толкователям, не желая сам заниматься, кроме как естественными снами — единственными, отыскать причины которых и воспользоваться этим может только наука.

Гиппократ принадлежал к школе герметических философов. Он различал в человеке три начала: душу, совершенствуемый ум и тело.

«В знаках, которые даются нам в наших снах, — говорит он, — могут найти великую пользу те, кто научатся их разумно понимать. В самом деле, душа, когда она служит бодрствующему телу, разделяется между многими занятиями и не является сама собою. Но она отдаёт определённую часть своей деятельности каждой функции тела — слуху, зрению, осязанию, движению, всем телесным функциям; вместо того чтобы, когда тело отдыхает, она посещала своё жилище, она управляет всеми различными функциями. Когда же тело во сне, то она бодрствует, видит, слышит, двигается, осязает, опечаливается, вспоминает. Кто научиться распознавать эти знаки, сможет о многом узнать»[27].

Согласно ему, в наших естественных сновидениях душа передаёт нам идею о недугах тела. Каждое частное расстройство нашего организма обнаруживается через образ, связанный с внутренне воспринятым ощущением. И этот великий наблюдатель, который как врачам так и философам так ясно указывает на источник ценных открытий, сам начинает подводить итоги своих врачебных наблюдений за некоторыми сновидениями, наиболее частых у большинства людей.

Несомненно, ели бы этим путём шли все две тысячи лет, то сегодня мы были бы обогащены экспериментальными фактами. Чудесное обольщает больше, чем правдоподобное, и вместо того, чтобы накапливать данные серьёзного изучения, на протяжении следующих веков продолжили предаваться исключительно самым бесплодным суевериями[28]. Между мифологическими теориями древних и чисто условными началами, на которых покоилась всё онейрокритическое учение, существовала такая солидарность, что отцы Церкви сочли себя обязанными многократно выступать против толкования сновидений, объявляя их пережитками язычества, обосновывая свою позицию в религиозном духе, который всегда им присущ. Авторитет определённых пророческих сновидений, освящённых Святым Писанием не мог их остановить, поскольку во времена, когда сновидения Иакова, Авимелиха, Соломона, Даниила и др. были включены в священные книги, вера в мирские видения была категорически запрещена теми же самыми книгами. Принятие одного сверхъестественного факта не может очевидно служить основанием для принятия фактов естественного порядка. «Чудо, — сказал Ж.-Ж. Руссо, — это, в частном случае, непосредственный акт божественного могущества, чувственное изменение в порядке природы, реальное и видимое исключение из её законов»[29].

Итого, из так называемой онейрокритической науки древних, по крайней мере, такой, какой она до нас дошла, взять нечего с практической точки зрения, на которой мы стоим. Остаётся лишь, как гипотеза, вопрос: а не были ли те жрецы Исиды, Сераписа, Эскулапа и других божеств лукавыми, и не вызывали ли они те сновидения, недостатка в которых не было, когда спали у подножия их алтарей, физическими средствами. Порфирий и его ученик Ямвлих, которые написали о египетских мистериях в третьем веке нашей эры, предоставляют нам одну ценную деталь, очень уместную, чтобы поразмышлять над этим предметом. Они практиковали, — говорят они, — воскурения, вызывания и прикосновения. Ученик не видел в этих действиях ничего другого, кроме божественных церемоний, чтобы войти в общение с божеством, тогда как сам наставник считал их искусственными средствами, имеющими результатом вызвать определённый вид исступления, и впечатлеть в мысли сновидца рассчитанное движение[30]. Для меня, убеждённого в том, что можно управлять как своими собственными сновидениями, так и сновидениями других, как я попытаюсь это доказать, я не знаю, прочёл ли бы я эти отрывки в духе предвидения, но я ничуть не сомневаюсь, что по отношению к этим больным, спящим в тех храмах применяли отчасти те процедуры, которые я постараюсь изложить немного позже.

Глава 2

Со времён древних писателей вплоть до писателей, сравнительно близких к нашей эпохе, мне кажется трудным встретить о сне и сновидениях какое-либо новое рассуждение, действительно заслуживающее быть упомянутым. Редкие авторы средних веков, которые приступали к этому вопросу, рассматривали его лишь с исторической или теологической точек зрения, одни подражали древним, цитируя их при всяком случае, другие пространно разглагольствовали о сновидениях, которые вынуждали их приписывать им божественное или дьявольское происхождение.

В одной любопытной книге, написанной в конце шестнадцатого века с эрудицией схоласта и с независимостью взглядов, что тогда встречалось редко[31], я впервые увидел обращение к истинному духу исследований, стремление сойти с путей мистицизма и колеи древности. Там я также заметил, ясно выраженным, то мнение, что нет снов без сновидений, — одно из самых важных и самых спорных, что мы исследовали.

«Когда происходит переваривание яств, когда испарения, поднимающиеся в мозг ослаблены, тело, как внутренне, так и внешне пребывает в состоянии отдыха, грудные органы, в которых поддерживается жизнь, хорошо отправляют свои обязанности, лёгкие хорошо дышат, сердце стучит, печень превращает соки яств в кровь и отправляет её в вены и артерии. Глядя на эти занятия спящего тела, разве можно допустить, чтобы душа, которая непрестанно бодрствует, пребывала праздной? Она делает нечто другое, чем печень, сердце и лёгкие. Ясно, именно тогда она может наиболее свободно умствовать, когда тело, являющееся её темницей, не связывает её слишком сильно ежедневными заботами и делами».

Писатель-подвижник, живший полстолетия позже — кардинал Бона — разделяет сновидения на три категории, согласно предполагаемому им их происхождению: видения божественные, видения дьявольские, видения естественные; и, прежде всего, он заявляет, что как раз этими последними он то и будет заниматься меньше всего. Однако, в его трактате можно найти отрывок о формировании образов и о силе воображения в сновидении, который кажется листом, вырванным из какого-нибудь более современного труда: «Естественные сновидения имеют своею причиною воображение[32]. Можно лишь вопрошать, воспринимает ли оно пассивно внутренним чувством или же там играет какую-то роль и ум. Определённо, что в сновидении случается произносить поучительную речь, говорить красивыми стихами, философствовать о самых возвышенных предметах — всё то, что не кажется только зависящим от воображения, но также и от рассудка. Однако, есть философы, которые думают, что эти операции не выходят за рамки воображения. Всякий раз, когда в состоянии бдения ум прилагается к предметам дискуссии или аргументации, внутреннее чувство, которое называют познавательною силою, не остаётся бездейственным и, подобно планете, оно следует высшему движению. Иначе говоря, душа или дух (animus) не может думать без того, чтобы тотчас же воображение не предоставило нечто подобное, заставляя возникать образы, которые во время сна создают иллюзию, чтобы заставить поверить в присутствие реальных предметов (ас si res vera ageretur)».

Воссиус, современник кардинала Бона, как и тот, исследует вопрос о сновидениях; но рассматривает его с совершенно другой стороны. Он цитирует Гиппократа, Галена; он твердит о пользе, которую медицина может извлечь из откровений, предоставляемых некоторыми болезненными сновидениями. «Душа, — говорит он, — когда она не смущена внешними занятиями, гораздо острее чувствует впечатления, относящиеся к телесному состоянию. Впрочем, насколько полезно судить по сновидениям о расстройствах тела, настолько глупо пытаться искать в иллюзиях сна (как то делают Артемидор и Кардан) приметы, чуждые самому состоянию сновидца».

Далее, в хронологическом порядке, следует самая необычная публикация по сновидениям, которая когда-либо появлялась. Автор озаглавил свою книгу «Искусство стать счастливым через сновидения, т. е. обеспечить себя такими сновидениями, которые желаем..».[33] Он утверждал, что получил от одного старого индейца, Иллинойса — знахаря и шамана[34] своего племени — целый ряд фармацевтических средств, которые он приумножил и усовершенствовал сам, и он не знает таких сновидений, которые с их помощью нельзя было бы прямо вызвать с большой лёгкостью. Открывая содержание этой книги, видим специальные рецепты: чтобы присутствовать (во сне) на великолепных зрелищах; чтобы возыметь силу духа; чтобы роскошно одетым шествовать с большой свитой; или же: чтобы получить от дамы её честь прямо на цветущем лугу, или в роще, или на берегу водоёма; чтобы быть в бане с самыми прекрасными в мире дамами и т. д. и т. п.

Нот уж действительно что разжигает любопытство читателя, особенно если он убеждён в возможности воздействовать на сновидения, и если он ожидает найти там, если и не формулы такой странной эффективности, то, по крайней мере, указания на какие-то малоизвестные наркотические средства. Но, не просмотрев и двух-трёх страниц, как любопытный читатель закроет эту книгу, чтобы больше её не открывать. У него не останется ничего, кроме чувства насмешки, которое мы иногда чувствуем, когда становимся жертвой какой-либо приятной мистификации, так как там невозможно найти ничего, кроме безвкусной мешанины плоских нелепиц, слишком претенциозных чтобы быть искренними, слишком смешных, чтобы можно было там найти хоть крупицу истины. Следующего рецепта будет достаточно, чтобы судить обо всех других; он должен обеспечить человеку те сладострастные сновидения, о которых было сказано выше: «Возьмите две драхмы живицы, размешанной в желтке яйца дикой утки, одну с половиной драхму diascordium de fracarbor, одну щепотку порошка красных роз, восемь унций козьего или кобыльего молока, пригоршню плющевидной будры, манжетки или львиной лапы, подорожника или пупавки, пол пригоршни каждого, четыре щепотки соцветий зверобоя американского; две щепотки опилок оленьего рога, три драхмы priape [пениса] волка, и шесть — китового уса. Сварите всё в достаточном количестве камфарного спирта. Добавьте к семи унциям этого фильтрата коралловый сироп и окопник — по одной унции каждого, и по шесть драхм бальзама и нашатырного спирта. Поставьте этот отвар в глиняном сосуде в прохладное место на три месяца, по истечении которых влейте его в три пинты вина (из винограда сорта мальвазия), которое затем перегоняйте до тех пор пока не получите одну пинту жидкости. Поместите эту жидкость в герметично запечатанную бутыль, и держите её в подвешенном состоянии в воздухе всё лето с трёх часов до и трёх после полудня, дабы она могла пропитаться, так сказать, теплотой солнечных лучей».

А теперь как надо это употреблять:

«Понадобиться не более трёх капель на пинту обычной воды, которую нужно подогреть и в которой умывают ноги, руки, голову и живот перед сном».

Более двухсот страниц написано в этом стиле, без других расходов воображения, кроме как незначительного разнообразия в хаосе перечисляемых зелий. Кроме своего собственного значения, подобный сборник не заслуживает быть упомянутым; но упоминание о нём можно увидеть в некоторых каталогах, и по его названию создать себе очень притягательное представление, которого он не заслуживает; вот почему я счёл своим долгом сказать о нём несколько слов.

Переходим в восемнадцатый век, а вместе с ним к тому брожению умов, которое называют философским, и которое породило современную физиологию.

Одновременно и врач, и философ, один из участников этого движения — Курт Шпренгель — доктор из университета Hall, кратко анализирует в своей «Прагматической истории медицины»[35] главные суеверия древних в области онейрокритики; он заканчивает своё изложение такими рассуждениями, которые хорошо показывают новую школу:

«В сновидениях, воображение и память действуют независимо от всех внешних чувств и не тревожатся впечатлениями окружающих предметов». Я цитирую, но сохраняю своё мнение относительно цитируемых утверждений. «Душа, освобождённая от уз, которые привязывают её к телу, кажется предоставленной своей собственной и первичной деятельности. Она сочетает идеи, она проводит рассуждения, которым ощущения и животный ум не могут дать места в состоянии бодрствования. Давно забытые впечатления нарисовываются с новыми более яркими красками. Душа переносится в сотворённый ею самою мир, где редко когда ясные образы мест или времён дают идеям ту истину, которую они не приобретают, кроме как через содействие чувств. Как же после этого предполагать, что человек природы, чуждый законам, которые управляют телом и душой, не припишет ощущения, которые он испытывает в сновидении вторжению какого-то гения или существа такого рода, к которым он привык относить все следствия, причины которых ему не очевидны?»

Современник Шпренгеля, Кабанис есть один из тех, кто верят, что воля может продолжать действовать во время сна с большей или меньшей силой, в зависимости от душевного характера и энергии самого человека. Он приводит пример Кондиллака, который засвидетельствовал ему лично следующее: «работая в этом направлении исследований, он часто был вынужден оставлять работу незаконченной чтобы поспать, и что по пробуждении он более одного раза находил её уже законченной в своём уме».

Затем Кабанис приступает, с намерением объяснить это естественно, к такому трудному и щекотливому вопросу, как вещие сновидения, и он смело пишет, на мой взгляд, не без благоразумия: «Иногда в сновидениях у нас возникают идеи, которых у нас никогда раньше не бывало. Например, нам сниться, что мы беседуем с кем-нибудь, кто сообщает нам нечто, чего мы не знали. Не следует удивляться, что во времена невежества, легковерные люди приписывали эти исключительные явления сверхъестественным причинам. Я знал одного очень мудрого и просвещённого человека — г-на Бенжамина Франклина, который полагал, что многократно был проинформирован в сновидениях об исходе дел, которые его интересовали на тот момент. Его крепкий ум и, в других отношениях, полностью свободный от предрассудков, не смог предохранить себя от всех суеверных идей, относительно этих внутренних предвестий. Обращая внимание только на то, что его глубокое благоразумие и его редкая мудрость управляла работой его мозга во время сна, как то можно часто наблюдать даже во время бреда у людей тренированной души. В самом деле, ум может продолжать свои исследования в сновидениях; он может прийти посредством некоторой последовательности умозаключений к идеям, которых у него не было».

Это, конечно же, одна из самых интересных сторон предмета, которым мы занимаемся, что такая могучая прозорливость, такой вид интуитивного предсказания, к которому ум может иногда подниматься в состоянии сновидения, благодаря совершенному сосредоточению всех сил внимания и, в то же время, благодаря крайнему обострению физической и душевной чувствительности, сосредоточенной так сказать на одну точку. Мюллер, наш современник, очевидно разделяет те же мысли, что и Кабанис, когда пишет в своём трактате по физиологии: «Иногда случается, что нам сняться странные ситуации, носящие в некотором роде предчувственный характер, т. е. что возможные состояния предлагаются нам, как зрительные идеалы, и событие может затем согласоваться с нашим сновидением, и ничего чудесного в этом не будет. Предположим, нас сильно интересует один человек, мы его достаточно хорошо знаем, но, не зная о нём всего, мы считаем его искреннем и честным и, однако, у нас есть повод подозревать, что на самом деле он не обладает этими качествами. В сновидении о нём, мы ставим его в ситуации, которые заставляют проявиться его недостатку искренности и честности; и затем наши подозрения на счёт его проверяются, сновидение кажется удивительным и, однако, оно не таково»[36].

Мы видим, что Филон Еврей констатировал факты этого же рода, когда он сам писал в первом веке нашей эре: «некоторые сновидения порождают движения души, гармонизируются скрытой симпатией с ходом вселенной, как происходящие из одного корня; откуда следует, что великое число будущих событий уже подготовлено в настоящем, душа сама по себе предугадывает будущее, когда у неё будет правильная интуиция настоящего». Конечно, я не вполне чувствую себя просвещённым этим объяснением Филона Еврея; но нужно признать, что факты, с которыми он имеет дело, не совсем достаточно просты, чтобы прусский доктор сказал о них лучше, чтобы со своей стороны не удивляться ничему. Если установлено, что состояние сновидения заставляет иногда нас собирать в самих себе восприятия, непостигаемой в другой момент тонкости, так чтобы я сказал тотчас же; если ум какого-то спящего человека приходит (следуя естественным склонностям ряд инстинктивных рассуждений, основанных на правильных предпосылках) к открытию истинного последствия, и это с большей проницательностью, чем в бодрственном состоянии, пропорционально даже этой великой тонкости ощущений и умозаключений, я всегда нахожу там замечательный факт. Быть может это та же возможность поразмыслить над мнением знаменитого Пьера Байля, утверждающего: «что сновидения содержат бесконечно меньше тайн, чем может себе представить обыватель, но немного больше, чем считают сильные умом люди».

Знаем ли мы в действительности до каких пределов может простираться эта способность заглядывать в самих себя, если бы свет, освещающий наш рассудок мог бы усилиться? Знаем ли мы все секреты сообщений, которые могут существовать в окружающем нас мире, как между нами самими, так и между нами и всем тем, что мы видим или не видим?

Примеры, свидетельствующие о явлениях, на вид сверхъестественных, как то: предупреждения или внезапные предчувствия, получаемые в снах и затем подтверждающиеся изобилуют у писателей, как древних, так и современных, у психологов, врачей и даже историков. Просто их перечислить было бы пустым занятием. Отрицать их потому, что ещё не знаем объяснить — кажется мне скорее свидетельством гордыни, чем рассудительности. Я не думаю, что столькие свидетельства могли бы накопиться, не будь в них доли истины; я предполагаю, что настанет день, когда этим будут удивляться не больше, чем сегодня той электрической искрой, проскакивающей со скоростью мысли между заряженными полусферами.

Кто хочет причудливых примеров тех нелепостей, которые может породить мания, такая обычная для современников, объяснять всё некоторыми материалистичными теориями, то почитаем Бёрхава. Вот что он написал насчёт сна:

«Сон заключается в том состоянии головного мозга, во время которого ум не воздействует на нервы мозга ни в достаточном количестве, ни с такой силой, которая требуется для того, чтобы органы чувств и произвольных движений могли бы отправлять свои функции свободно и легко.

История со сновидениями пока ещё мало известна; однако, она важна не только для физики, но и для метафизики по причине опровержения идеалистов…

Когда человек начинает засыпать, он чувствует, что мысли начинают спутываться и прерываться. Это как настоящий бред. Когда эта цепь мыслей, окончательно разорвана, остаются только беспорядочные и непоследовательные мысли — человек спит; теперь он существует только механически; не остаётся даже внутреннего чувства его бытия, ни его сна; что доказывает, что сознание зависит от памяти, которая упразднена».

Из того, что наши мысли больше не упорядочены, следует, что мы существуем только механически;

Из того, что наши сновидения непоследовательны, следует, что мы не имеем больше даже внутреннего чувства нашего бытия;

И всё это, наконец, доказывает, что моё сознания зависит исключительно от памяти!!!

Поистине, идеалисты окажутся упрямцами, если это объяснение, головным мозгом, покажется им не полным, и если такие рассуждения их совсем не удовлетворяют.

Дарвин и Формей не желают, чтобы волеизъявление, иначе говоря, волевое действие, продолжало осуществляться во время сна, в сновидениях, которые ему сопутствуют.

Дарвин не боится выразиться категорически на этот счёт. Способность волеизъявления, — говорит он, — всецело упразднена.

«Когда мы бодрствуем, мы выражаем нашу волю, сравнивая текущие представления с ранее наблюдаемыми, и тем самым мы корректируем ошибки органов чувств благодаря общему познанию природы, которое мы приобрели посредством интуитивной аналогии, тогда как в наших сновидениях, способность волеизъявления, будучи упразднённой, не позволяет нам ни вспоминать, ни сравнивать наши текущие представления с нашими приобретёнными познаниями, что делает нас неспособными выявлять в них нелепости. Именно по этому критерию мы различаем сон и бодрствование, и это позволяет нам произвольно вспоминать представления, которые у нас были во время сна, когда мы бодрствуем; но когда мы спим, мы не можем произвольно вспоминать то, что мы можем, бодрствуя»[37].

Неё это основано на том предположении, которое кажется автору несомненным, а именно: «что мы всегда принимаем на веру видения нашего воображения во время сна».

Не такое мнение у Дугалда Стюарта; не такое же, я думаю, и у многих читателей, которые определённо помнят, как говорили себе иногда в сновидении: «Но этого же не может быть в действительности; но в этом же нет никакого смысла».

Не меньше я опровергаю, опираясь на свои практические наблюдения, такое мнение Формея: «душа не имеет никакой власти над призраками сновидений, которые являются и исчезают, воздействуя на неё то благоприятно, то болезненно, и она никак не может на это повлиять»[38].

В действительности же, я считаю, что совершенный сон — тот, который предоставляет максимум восстанавливающего отдыха — является тем, во время которого ‘кони’ предоставлены сами себе, но из того, что кони выпущены в поле, из того что их наездник больше ими не управляет таким же образом как в часы, когда он правит своими вожжами, следует ли заключить, что этот наездник потерял над ними всякую власть и что он не может больше при необходимости их повести в заданном направлении? Вот одно из положений, в которых я полностью расхожусь со всеми психологами этой школы.

Формей ещё предлагает нам отрывок вдвойне примечательный, как своей жёсткостью к эпохе, в которою он был написан (1754), так и точностью, с которой он положил во главу один ключевой факт из самых спорных, но по моему бесспорный: «В принятом смысле, мы сновидим только тогда, когда идеи проникают в наше сознание и оставляют впечатление в нашей памяти, таким образом что по пробуждении мы можем сказать, что у нас было такое-то сновидение или, по крайней мере, что нам что-то снилось; но, собственно говоря, мы сновидим всегда, т. е. как только сон овладевает машиной, душа, без прерывания, имеет последовательность представлений и восприятий; но они подчас такие спутанные и такие слабые, что от них не остаётся и малейшего следа; и именно это называется глубоким сном, который по ошибке считают полным лишением всякого восприятия, совершенным бездействием души… Хотя и есть кажущиеся пустоты, и какие-то пробелы в последовательности наших идей, но нет никакого реального прерывания»[39].

Для меня не имеет значение даже имя Формея, так как я черпаю в своём собственном опыте элементы абсолютной убеждённости на этот счёт, как я то изложил в начале этой книги. Гораздо позже Жуффрой предоставил мне по этому же предмету аргументы большой силы. Один из них, впрочем, который всегда будет оставаться без реплики, чтобы доказать что отсутствие каких бы то ни было воспоминаний сновидения совсем не предполагает реального прерывания в деятельности ума во время сна, о чём свидетельствуют сомнамбулы, сомневаться в разумной деятельности которых во время их занятий мы не можем, которые не сохраняют почти никаких воспоминаний по их пробуждении.

Дугалд Стюарт, имя которого я уже имел возможность упомянуть, совсем не рассматривает вопрос о непрерывности или прерывистости сновидений, но тщательно исследует вопрос о продолжении или прекращении действия воли во время сна; он первым вводит различие тем более замечательное, что оно может удалить двусмысленности, суживая поле дискуссии. Кто знает, сколько авторов, которые кажется находятся в противоречии, окажутся в согласии, если они только лучше определят то, что они утверждают или отрицают?

«Разве во сне упразднена волевая способность? — вопрошает шотландский философ. И отвечает: — усилия, которые мы совершаем во сне и которые мы осознаём, показывают достаточно, что волевая способность не упразднена. Так, в сновидении, нам сниться, что мы в опасности, и мы хотим позвать на помощь. Это желание, конечно же, обычно не возымевает результата и издаваемые нами крики слабы и неразборчивы; но это только подтверждает тот взгляд, что во время сна разорвана связь между волей и произвольными движениями. Воля же продолжает действовать, но её действие остаётся недостаточным.

Ещё также, в ходе страшного сновидения мы чувствуем, как совершаем усилие, чтобы избавиться бегством от грозящей нам опасности; но вопреки нашим усилиям мы остаёмся лежать в нашей постели. Чаще всего в этом случае нам сниться, что нам мешает какое-то препятствие. Всё дело в том, что тело тогда не находиться под действием воли. Таким образом, можно сделать следующее заключение: во время обычного, естественного сна волевая способность продолжает существовать, но она потеряла всю свою власть над органами тела.

Идём дальше: когда мы пытаемся уснуть, то чаще всего с нами происходит, что наш ум естественно принимает соседнее состояние к тому, в котором он был, когда сон установиться в полной мере. Итак, очевидно, что продиктованные природой средства для вызывания сна не состоят в упразднении волевой способности, но скорее в задействовании способностей, которые зависят от воли. Если было бы, что прежде чем заснуть, волевая способность упразднялась бы, то нам было бы невозможно никаким видом усилий ускорить приближение момента засыпания. Само предположение такого усилия было бы нелепо; ибо это означало бы, что воля участвовала бы в упразднении самих действий воли.

Откуда можно заключить:

Что воздействие сна на умственные операции в совершенстве напоминает его же воздействие на тело. Способность волеизъявления продолжает существовать, но она не имеет никакой власти над способностями ума. Вот почему, несмотря на то что эта способность продолжает существовать, оказывается невозможным управлять ассоциациями идей, которые, будучи предоставленными самим себе, часто приводят к самым причудливым результатам.

Это заставляет нас установить два следующих положения:

1) Когда мы погружены в сон, последовательность наших мыслей, поскольку она зависит от одних только законов ассоциации, может иметь место под действием тех же неизвестных причин, которые её определяют во время бодрствования.

2) Тем не менее, порядок наших мыслей в бодрствовании и во сне должен быть сильно различным, потому что во сне, это состояние зависит от одних только законов ассоциации, а в бодрствовании он зависит от этих законов вместе с действиями наших произвольных способностей».

Развивая это последнее предположение, Дугалд Стюарт добавляет под конец:

«Так как воля не существует во время сна, или скорее влияние этой воли сводиться к нулю, то больше не возможно осуществлять никакого действия на ассоциации идей. Откуда следует, что предметы, которые тогда занимают наши мысли, предлагаются сами собой стихийно нашему уму, тогда как произвольные умственные операции, такие как произвольное воспоминание, рассуждение и т. д. пребывают бездейственными вместе с влиянием воли».

Я не хотел прервать изложение этих взглядов никакими критическими наблюдениями.

Теперь же я попытаюсь с ними поспорить, и этим завершить обзор писателей минувших столетий.

Во-первых, что касается этого главного различия между упразднением самой волевой способности и упразднением воздействия этой способности на мышцы человеческого тела, я признаю как справедливость, так и важность этого, и могу сказать вместе с профессором из Эдинбурга: Да, одной из главных характеристик обычного, естественного сна является то, что волевая способность, которая продолжает существовать в уме, тем не менее, теряет свою власть над органами тела. Я даже добавил бы, что сохранение действия воли на органы тела, на мой взгляд, является самым серьёзным признаком, отличающим обычный, естественный сон от более-менее болезненного сна или сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма]; но приняв этот первый факт, из него отнюдь не следует, что я должен принять вторую часть этого двойного предложения, в котором говорится, что воздействие сна на умственные операции в совершенстве напоминает его же воздействие на тело.

«Волевая способность продолжает существовать, — говорит нам Дугалд Стюарт, — но она не имеет никакой власти над способностями ума». Ясно, что если принять этот исходный пункт, то логически придём к признанию невозможности осуществлять какую-либо власть над ассоциациями наших идей, не больше чем над последовательностью картин, которые разворачиваются сами собой и всегда стихийно. Но это предположение в самом себе, разве оно обосновано? Подвергнуто ли оно анализу? Опирается ли оно на доказанные факты?

Если мы понимаем прекращение активной силы ума на материю, временное упразднение его таинственных законов, которые позволяют душе действовать на тело, то понимаем ли с такой же лёгкостью, что ум прекращает действовать на самого себя, что он, например, желает думать о чём-то, не совершая ipso facto воли, что он думает? Если он тогда думает и если ему представляются образы предметов, над которыми работает эта произвольная мысль, разве не останавливает он на самом деле своё внимание на них? Разве не осуществляет он ни одного суждения относительно того, что он видит? В принципе, такой взгляд мне кажется недопустимым. На практике же, я собрал многочисленные доказательства его ошибочности[40].Впрочем, странно констатировать, как физиологи, затрудняющиеся уточнить роль различных способностей ума во время сновидения, не находят ничего лучшего, как избавиться от труда, и безосновательно утверждать о её полном упразднении. Не покушаясь пока на современные писания, которые мы исследуем в своё время и не говоря о других авторах, кроме тех которыми мы уже занимались, скажем, что Дарвин совсем не желает, чтобы умели сравнивать в сновидении текущие идеи с приобретёнными понятиями; Формей думает, что люди принимают без рассуждения все возникающие идеи; Бёрхав отрицает у сновидца память, и даже сознание своего собственного существования, что является слишком сильным утверждением. Боссю сказал: «Во сне совсем нет внимания; ибо бодрствование как раз и состоит во внимании ума, который делается хозяином своих мыслей»[41]. Дугалд Стюарт, наконец, доходит до отрицания у ума спящего человека действия всех способностей, которыми он пользуется во время бодрствования. Однако, истина в том, что все способности продолжают действовать во время сна, как я надеюсь то доказать, и что этот аргумент Дугалда Стюарта, извлечённый из наблюдения за средствами, используемыми природой для приведения человека в сон, сам покоится лишь на двусмысленности, в том что автор смешивает бездействие произвольного внимания, направляемого на предметы внешнего мира, с бездействием произвольного внимания, направляемого на образы сновидения.

Что и нужно для привлечения сна, так это забвение окружающего реального мира, прекращение всякой связи с внешней жизнью, уход ума в самого себя, animi in sese recessus, вот как говорили учителя древности; одним словом, это сосредоточение всех наших мыслей на предметах, которые представляются только в нашем воображении или нашей памяти, но которые оживают и, кажется, принимают чувственную форму как только наши органы чувств оказываются закрытыми для внешнего мира; в точности так же как приобретают чёткие очертания и цвета образы проекционного аппарата, как только перекрыт всякий доступ внешнему свету.

Поэтому, для того чтобы вызвать сон категорически необходимо, чтобы душа отказалась оказывать на мышцы и подчинённые нервы какое бы то ни было произвольное воздействие, свойственное внешней жизни, в то же время она должна прекратить направлять своё внимание на внешние вещи; но при условии, что ум временно предастся этому смутному мечтанию, которое мало-помалу перейдёт в сновидение, не только сон придёт без лишения его какой бы то ни было деятельной силы, но как только сновидение оформится, ум продолжит выполнять, как и в бодрственном состоянии, все те умственные действия, которые принято называть его способностями. Он исследует с вниманием, он сравнивает, он совершает разумные рассуждения над тем, что видит, слышит, вкушает, обоняет или осязает, и если часто он имеет запутанные идеи, если он иногда совершает странные рассуждения, то это из-за несовершенства образов, из-за бессвязности понятий, которыми он оперирует, но не из-за его воли лучше видеть и лучше рассуждать.

Откуда я заключаю, в свою очередь, что насколько первая предпосылка Дугалда Стюарта, а именно «во время обычного, естественного сна волевая способность продолжает существовать, но она потеряла всю свою власть над органами тела», является в определённой мере неоспоримой, настолько является неточным совершенное подобие, какое он предполагает между воздействием сна на тело и воздействием, которое он производит на умственные операции; насколько выводы, которые он из этого извлекает, противоречат истине, когда он продолжает говорить, что во время сна, порядок наших мыслей зависит исключительно от одних только законов ассоциаций, а воля не может больше иметь над ними никакой власти.

Если я и задержался так долго на этом различии, которое Дугалд Стюарт хотел установить в отношении к продлению или непродлению воли во время сна, — это потому, что, независимо от остроты его ума, оно затрагивает один из самых существенных и самых важных моментов предмета, который мы исследуем. Продление воли во время сна есть психологический факт, которому я обязан тысячами наблюдений, которые я смог сделать. Всё то, что направлено на лучшее определение его характера, его влияния и его частных эффектов в наших сновидениях будет, таким образом, исследовано мною самым тщательным образом.

Глава 3

В 1820 году был опубликован Словарь Медицинских Наук — труд, который и по сей день пользуется определённым доверием; в нём отдельно рассматривается сомнамбулизм, галлюцинации, экстаз и т. п., что мне кажется вполне естественным, поскольку если бы даже эти различные явления и свели бы к одному началу, то рассматривали бы их как различные вариации сна. Но что меня поразило далее, признаюсь, так это найти две отдельные статьи: одна посвящена rêves (грёзы, сновидения), а другая — songes (сновидения), обе, впрочем, написаны Моро (де ла Сартом) — врачом, более известным как физиолог, нежели лекарь. Если мы добавим туда статью «Сон» Монфалькона, в которой он часто посягает на ту же область, то нам придётся исследовать в одной книге три ценных источника по одному предмету.

Я уже говорил, что я не в состоянии установить какую-либо разницу между rêve и songe, предпочитая избегать насколько возможно бесполезных разделений, и держась за авторитет академического Словаря, который определяет эти два совершенно синонимичные в моём уме понятия одно через другое.

Сказав об этом, продолжим идти естественным путём и начнём разбирать статью «Сон».

Одной из главных трудностей работы, за которую я взялся, является умение держать себя в рамках предмета, который так близко касается стольких других столькими промежуточными точками. Это желание ограничить насколько возможно поле моих наблюдений и моих изысканий подвигло меня, как то видно, перейти прямо к изучению сновидений, не излагая предварительно никакой теории относительно этого особого состояния нашего организма, во время которого возникают видения и которое называют сном. Однако часто связь между поднимаемыми вопросами относительно явлений сновидений и тех, что касаются собственно сна настолько большая, что мне казалось почти невозможным написать целую книгу о сновидениях не затрагивая также изучение сна самого по себе, пусть даже кратко и косвенно. Беглый анализ статьи Монфалькона, на фоне которой мои личные наблюдения естественно находят своё место, позволит мне кратко изложить то, я надеюсь, что невозможно не упомянуть по этому поводу.

Итак, я обойду все чисто теоретические рассуждения, предназначенные для того, чтобы выяснить, вызывается ли сон оттоком крови от мозга или нет, играет ли здесь роль циркуляция крови или нет и т. д. и т. п. Монфалькон с благоразумием отвергает эти аргументы школы Блюменбаха, Гамбергера, Галла, Бартеза, Марганьи, Лангришиуса и других, которые утверждают, что разные отделы, которые все вместе составляют мозг, прекращают действовать во время сна, потому что они получают меньшее количество крови, чем во время бодрствования. «Воображение, память, — говорит Монфалькон, — обладают большой энергией у сновидящего человека, и однако невозможно не предположить, что отделы мозга, которые являются носителями этих способностей получали больше крови, чем другие».

Со своей стороны, я был бы счастлив не отягощать себя объяснениями такого рода: «Когда в мозг поступает нервный флюид, он там всегда протекает через ситечка, предназначенные осуществлять некоторые из наших чувств, и вот почему он там пробуждает определённые серии идей предпочтительнее других. Итак, когда мы видим — это есть возбуждение зрительного нерва, когда слышим — слухового нерва и т. д». Какие наблюдения заставляют нас создавать подобные теории? Что такое этот нервный флюид, и что он объясняет? Что возбуждает то зрительный нерв, то слуховой? Видел ли кто-либо когда-нибудь, не считая исключительных случаев, сновидения, в которых бы слышали, но не видели, или же видели, но не слышали? Хотеть объяснить все явления сновидения на таких началах — это хотеть приступить к неисследимой тайне союза души и тела. Не лучше ли удовлетвориться наблюдениями той стороны этих явлений, которая поддаётся нашему рассудку, а именно: той связи между определёнными впечатлениями или определёнными физическими расстройствами и иллюзиями наших сновидений, о чём говорит наш практический опыт.

Перечисляя и анализируя сперва теории многочисленных физиологов о причинах сна, Монфалькон признаётся, что они совершенно ничему его не научили. Ему совершенно неизвестна, — говорит он, — причина того фундаментального закона, который подчиняет жизнь животных двум способам бытия — бодрствованию и сну. Поэтому не причины этого закона, а его практические следствия следует изучать.

Жизнь всех животных свидетельствует о двух способах бытия: бодрствования, во время которого все функции осуществляются свободно и регулярно и сна, чьей особенностью является более или менее полное и более или менее продолжительное бездействие тех функций, которые приводят животное в сношение с внешними объектами. Однако, нельзя сказать вместе с физиологами, что оно менее живо, когда оно спит, что оно сводиться к менее сложному существованию, так как с одной стороны органы чувств и мысленные способности, произвольные мышцы совсем не спят; с другой — энергия действия многих жизненно важных органов явно возрастает, да и другие функции подвергаются заметным изменениям. Сон — фундаментальный закон, довлеющий над всеми животными — есть активное состояние.

Motus in somno intro vergunt[42], — сказал когда-то Гиппократ, замечая, что во время сна внешние части тела более холодны, а внутренние более теплы, чем в бодрствовании. Somnus nil aliud est quam receptio spiritus vivi in sese[43], — написал Бекон в наши дни. В поддержку этого способа рассмотрения сна, Монфалькон приводит согласные мнения многих авторов.

«Хорошо засвидетельствовано всеми врачами, — повторяет он, — что работа жизненно важных внутренних органов значительно усиливается во время сна, поскольку все переломы, вывихи и т. п. гораздо быстрее исцеляются под его воздействием.

Тело истощается меньше, когда человек спит; оно живёт для себя самого, и является чуждым всему окружающему. Без сна человек не смог бы долго прожить, так как его мозг, его чувства, мускулы, в отличие от его внутренностей и всех внутренних жизненно важных органов не имеют той необъяснимой привилегии никогда не уставать.

Пока органы внешней жизни подвержены своего рода параличу, органы жизни внутренней не только продолжают действовать, но ещё и используют больше энергии.

Общей причиной, которая может вызвать нужду во сне является длительное осуществление функций, которые позволяют нам взаимодействовать с окружающими нас объектами, откуда проистекает усталость органов, которые связаны с этими функциями. Но почему они устают? Отчего те внутренние функций, которые постоянно в работе, никогда не испытывают такой же усталости и даже не требуют перерывов в работе? Какой физиолог раскроет эту тайну? Все врачи, не должны ли они воскликнуть с религиозным Галлером: Fateor me ignorare quare hi musculi non quiescunt, atque causam refundo in creatoris omnipotentiam, qui totum corpus nostrum simul fecit».

Итак, отдых органов, которые служат внешней жизни; удвоение деятельности функций внутренней жизни — таково определение сна, которое статья из Словаря Медицинских Наук приводит и пересказывает на все лады. Но если она констатирует удвоение действия многих функций животной жизни, она признаёт также, что такое же явление проявляется с не меньшей энергией в определённых мыслительных функциях, памяти и воображения, например, и это замечание совершенно естественно привело меня к размышлению, которое неоднократно возникло у меня в уме:

Не существует ли между законами, управляющими нашими физическими функциями и теми, которым подчиняются наши мыслительные способности, аналогии, заслуживающей нашего внимания?

Точно так же, как во время сна есть удвоение деятельности жизненных сил тела человека (внутренних и пассивных), обусловленное остановкой внешних сил, так развивается и удвоение силы и интенсивности в том, что я произвольно назвал бы пассивными мыслительными силами, такими как память и предоставленное самому себе воображение, тогда как заметно ослабленные внимание и воля — эти внешние силы души — не могут более действовать без усилия[44].

Массивные функции материальной жизни исполняются с тем большей силой и регулярностью во время сна, чем меньше мы осуществляем над ними действия, и в то же время, воображение и память, кажется, тем больше поглощают энергии мыслительной жизни, чем больше внимание и воля прекращают воздействовать на них. Тщетно требовать во время бодрствования от памяти и воображения тех чрезвычайных концепций, тех воспоминаний одновременно таких далёких и таких чётких, какие возникают сами собой, когда сновидец присутствует как зритель на стихийной игре пассивных способностей своего интеллекта.

Память и воображение, таким образом, оказываются, как и внутренние жизненно важные органы, неустающими. Лишь одни внимание и воля, как орудия деятельной жизни, нуждаются в отдыхе.

Если бы Монфалькон признал бесполезность попыток определить те первичные причины сна, которые являются частью великой тайны творения, то он, по крайней мере, определил бы действенные причины, которые он называет вторичными причинами, и которые он разделяет на шесть классов, давя им определяющие имена.

Эти различия могут иметь свою практичную пользу, когда изучают сновидения в их происхождении и их развитии. Вот почему я их здесь упомяну. Итак, вот они:

«1) Circumfusa [лат. окружающая среда]. Климат, ночь, темнота, холод, который гонит жизненную силу внутрь, и приводит даже к смерти, если ему поддаться и т. п.

2) Ingesta [питание]. Спиртные напитки, наркотики и т. д.

3) Excreta [выделения]. Сперматорея, кровотечения, сильные очищения, и т. п.

4) Applicata [примочки]. Тёплые ванны, наркотические мази.

5) Acta [действия]. Мышечная усталость, усталость чувств, нуждающихся в отдыхе и симпатическое вовлечение других. Пример: вечернее чтение; монотонный шум; мягкая доносящаяся издалека музыка и т. д.

6) Percepta [восприятия]. Сильные душевные страдания. Слёзы».

После этих вышеперечисленных шести причин сна, Монфалькон помещает аномальные причины, такие как кровоизлияние в мозг, летаргия, удушье газом, сдавливание мозга в некоторых хирургических случаях и в истерическом состоянии девушек; но состояние бесчувствия, к которому эти случаи приводят, могут ли они быть действительно отнесены ко сну? Что до меня, то я так не думаю, и пользуюсь возможностью заявить, что никакое из моих наблюдений это не подтверждает.

Что касается 5-го пункта, то, говоря так же как и Монфалькон об определённых мелодиях, звуках, созерцаниях, монотонных мелодиях, шуме листьев, журчании ручья, однотонном монологе, виде пшеничного поля, которое колышет ветер и т. д., как о действенных причинах, способных вызвать сон, Бартез замечает, что эти звуки или зрелища отвлекают наше внимание от всех других объектов, тогда как через их постоянное повторение они становятся для нас родными, таким образом, что мы постепенно прекращаем обращать на них внимание, что приводит ко сну.

Хотя он и не идёт дальше и ограничивается этим утверждением, не указывая нам почему, Бартез, как мне кажется, совершенно прав, и вот как, я думаю, этот факт должно разъяснить:

Переход от бодрствования ко сну всегда характеризуется более или менее продолжительным состоянием грезинья, в течение которого представления и воспоминания разворачиваются стихийно, согласно их законам ассоциации. Таким образом, очевидно необходимо, чтобы внимание было кратковременно остановлено, дабы эти грёзы могли возникнуть.

Когда, лёжа в постели, нам не даёт покоя какая-нибудь забота или мы с нетерпением ожидаем какого-нибудь желанного события, то мы инстинктивно пытаемся повернуть наш ум на другие мысли, не потому что эти мысли сами по себе несовместимы со сном, но потому что, по крайней мере, временно, их навязчивость должна быть устранена, чтобы овозможить то быстрое и стихийное разворачивание представлений и образов, что является необходимым переходом от бодрствования ко сну[45].

Только один сорт внимания может быть совместим с приближением сна — тот, который мы иногда уделяем определённым нарождающимся видениям, постоянство или превращения которых становятся отправной точкой настоящего сновидения. Но нужно заметить, что это уже внимание, перенесённое с внешней жизни на внутреннюю. Итак, констатируя это удаление активных операций мыслительного аппарата от всего того, что составляет внешнюю жизнь, и их обращение на воображаемую жизнь сновидения, мы, тем не менее, признаём, что способность внимания отнюдь не упраздняется; и что заявлять об упразднении этой способности, потому что мы прекращаем на момент её задействовать, — было бы почти как если сказать, что нужно закрыть глаза, чтобы увидеть образы от проекционного аппарата. Да, сперва нужно закрыть глаза от света извне, но только чтобы затем открыть их светлым картинам, которые появляются.

Что до характера и силы внимания, которое мы можем обращать на различные предметы наших сновидений, то я немного позже сделаю их объектом многочисленных наблюдений.

Глава 4

Я перехожу к статье «Сновидение», что в Словаре Медицинских Наук. Автор этой статьи не глубоко проникает в сердце вопроса. Он в основном озабочен определением того, что грёзы и сновидения — это, согласно ему, явления совершенно разного порядка. Под грёзами он понимает все виды болезненных и не болезненных сновидений. Это — родовой термин. Слово же сновидение, наоборот, должно употребляться исключительно для обозначения частного вида непатологических грёз, «почти всегда зависящих от умственного напряжения или душевной озабоченности, которые сон не остановил… В сновидениях, связь с бодрствованием более явна; грёзы же более важны и драматичны». Я останавливаюсь. Читатель видит к каким тонкостям это ведёт.

Статья «Грёзы» более пространна; она содержит не менее пятидесяти пяти страниц. Моро (де ла Сарт) начинает с объяснения, что ничем не пренебрегая из написанного по этому предмету, он главным образом будет держаться своих личных наблюдений; затем он скромно заявляет, что для рассмотрения этого трудного вопроса, необходимо «к самым проверенным физиологическим и медицинским данным прибавить самые тонкие идеи и самые возвышенные спекуляции психологии».

Несмотря на это странное начало, развитие которого заполняет весь первый параграф, труд Моро (де ла Сарта) весьма замечательный. Он прекрасно резюмирует состояние этой науки в эпоху написания этой статьи. Если идеи, которые она содержит находятся в почти постоянном противоречии с моими, лучшим для меня будет следовать шаг за шагом этим теориям, дабы показать насколько они отличаются от моих выводов, сделанных на основании моих наблюдений. Это будет, к тому же, способом кратко пройти большинство главных вопросов, на которых мы остановимся позже.

Итак, я продолжаю свой анализ, сохраняя разделение, принятое автором этой статьи.

§ 2. Состояние умственных способностей во время сна или во время грёз (rêves), и параллели (относительно этого состояния) между сном и сновидениями (songes).

Автор сразу же допускает (вопреки моему мнению), что можно спать без сновидений. По его мнению, когда сон глубокий, полный, естественный, в особенности у людей, привыкших к физическому труду, сновидений нет совсем, в особенности в первой стадии сна. Таким образом, он рассматривает сновидения «как нарушения, повреждения сна».

Я уже выразился предельно ясно на этот счёт, так что не буду повторять как я отвергаю это мнение; но я должен подчеркнуть, что Моро (де ла Сарт) противоречит сам себе немного ниже (стр. 252), а именно «что если сон оказывается слишком глубоким, то в некоторых случаях возможно видеть сны не зная об этом; также как и сомнамбулы не сохраняют по своём пробуждении никакой памяти о том, что они делали или о чём думали во время сна».

Вот как ответил Жуффрой на эту теорию сна без сновидений, так часто воспроизводимую без подтверждения её серьёзными аргументами: «для ума спать — это не видеть снов, и невозможно установить, есть ли во сне моменты, когда он не видит снов. Отсутствие воспоминаний о сновидениях не доказывает отсутствие самих сновидений. Часто доказывалось, что люди видели сны от которых, не оставалось ни малейшего следа в их памяти. То, что ум иногда бодрствует, когда спят чувства, установлено; тогда как то, что он иногда спит — нет; таким образом, можно заключить, что он всегда бодрствует. Потребовались бы противоречивые факты, чтобы разрушить силу этого вывода; все факты, кажется, наоборот, его подтверждают»[46].

Дугалд-Стюарт сформулировал этот принцип так: то что составляет сон и сновидения — это прекращение действия воли на способности ума и на органы тела. Моро (де ла Сарт) пошёл ещё дальше: «сон сводиться не только к остановке воли, с метафизической и психологической точки зрения, это скорее остановка всех активных операций разума, таких как внимание, сравнение, суждение, память».

Далее, проводя параллели между бредом и сновидениями, автор там находит это различие, вытекающее из того, что он только что объявил, что в сновидении всё пассивно, непроизвольно, воля упразднена и чувства закрыты со всех сторон, тогда как в бреду, наоборот, все чувства открыты, некоторые даже более чувствительны, чем в здоровом состоянии.

К тому же, согласно исследуемой нами статьи нужно глубоко отделить изучение сна от изучения сновидений.

«Если сон глубокий, естественный, то все виды деятельности ума всецело упразднены.

Но многочисленные приобретённые идеи, большинство напряжённых привычек, то множество мыслей, понятий, знаний, которые составляют с большим или меньшим размахом интеллект каждого человека, могут при малейшем случае, если сон потревожен самой малой причиной, воспроизводиться, возобновиться с широтой, с неукротимостью ассоциации, которая не существует во время бодрствования».

Иначе говоря, сновидение не начнётся, пока не будет потревожен сон!

Итогом этого первого параграфа есть: 1) состояние сновидения является независимым от состояния сна; можно спать без сновидений; 2) сновидение обычно проявляется, когда сон оказывается каким-либо образом потревожен; 3) сновидение отличается от бреда тем, что в сновидении ум пребывает пассивным, тогда как в бреду, он показывает себя активным. Всё это независимо от болезненного характера, которым характеризуется это последнее расстройство.

§ 3. Как и почему образуются сновидения?

Вопреки явному интересу к этому заглавию, этот второй параграф является, собственно говоря, всего лишь продолжением предыдущего.

«Для того чтобы сновидеть требуются два условия: первое — развитый рассудок, более-менее знакомый с внешней жизнью мозг; второе — само состояние сна».

Согласно первому из этих двух условий, «должно принять, что животные также видят сны, но ни слабоумные, ни эмбрионы».

Это мне кажется слишком наивным. Конечно, мозг должен ознакомится с жизнью, поскольку все сновидения образуются из элементов, содержащихся в нашей памяти; но причём тут слабоумные, разве у них нет памяти, и какой смысл в вопросе, может ли видеть сны эмбрион?

Второе предложение приводит к приравниванию с явлениями сна явления галлюцинаций и экстаза, поскольку Моро (де ла Сарт) сам считает видения экстатичных и галлюцинирующих разновидностью сновидений.

«У вполне здорового человека во время сна, которому предшествует умеренная усталость, никогда нет сновидений, или почти никогда».

Затем следуют тончайшие различия, и совершенно бесполезные, между сновидением [le rêve], мечтательностью [la rêverie] или грёзами [la rêvasserie]

«Когда человек начинает дремать днём, стоя или сидя, в лодке, на коне, в карете, то это не есть настоящий сон, но его начало, его первая степень. Это — сонливость, которая приводит только к грёзам».

Если эта сонливость есть начало, первая степень сна, как говорит сам автор, то почему же он не видит, что эти грёзы также являются началом и первой степенью настоящего сновидения?

«Это, — продолжает он, — время химерных образов, кривляющихся и движущихся фигур, сказочных призраков, облачных картин, как тени, которые представляются под всеми формами, которые разбиваются, разделяются и исчезают с такой же причудливостью, как и быстротой».

Эти вырисовывающиеся картины как раз представляют собой переходной период, во время которого ассоциации и наложения идей так быстро сменяют друг друга вместе с соответствующими им образами, изменяемыми и умножаемыми до бесконечности тысячами восприятий внешнего мира, которые ещё чувствуются, хоть и слабее. Тогда ум прекращает обращать на них внимание, поскольку именно внимание, привязанное к внешним вещам, и обеспечивает состояние бодрствования. Он уже не направляет его свободно на эти несовершенные видения. Это такой момент, когда ставни ещё не достаточно плотно закрыты, чтобы позволить картинам волшебного фонаря [проекционного аппарата] чётко и ясно вырисовываться, но когда свет дня уже не проникает достаточно, чтобы позволить различать окружающие предметы. Это — первая степень сновидения, настоящего сновидения. Позже, эти видения неким образом угасают и исчезают, чтобы уступить место мертвецкому сну, как предполагает Моро, и эти видения оживляются и мало-помалу сгущаются, если можно так сказать, по мере того, как сон набирает свою силу, по мере того, как spiritus in sese recessus устанавливается далее, и ум, свободно перенесённый из области реальной жизни в область жизни воображаемой, обретёт свои способности, удалённые на момент, но не упразднённые.

Этот второй параграф статьи Моро (де ла Сарта) можно подытожить так:

«В естественном сне сновидений нет. Если сон потревоженный (внутренними или внешними причинами), то он переходит в сонливость и тогда видят сновидения».

§ 4 и 5. Как сновидения становятся ощутимыми, и что следует понимать под ясностью сновидений?

Рассмотрение так поставленных вопросов даёт мне возможность, которой я воспользуюсь с готовностью, затронуть ещё несколько интересных и спорных моментов по нашему предмету.

Этот четвёртый параграф статьи «Грёзы» начинается с уже высказанного мнения автора, а именно: «что возможно видеть сны не подозревая об этом, примером тому — сомнамбулы».

В обычном смысле слова, как понимает Моро, иметь сновидения — это их ощущать, и сохранять о них воспоминание. Именно от этого, согласно ему, и зависит ясность сновидений.

Отсюда он приходит к этому странному выводу, что одно и то же сновидение может быть названо ясным или не ясным, в зависимости от нашего его воспоминания, что подчиняет само существование явления сохранённому о нём воспоминанию.

Такой способ рассмотрения этого вопроса вполне логично приводит нашего доктора физиологии к заявлению, что утренние сновидения более ясные, чем вечерние. Ясно, что человеку гораздо легче вспомнить сновидения, предшествующие пробуждению, чем первые картины этой длинной серии последовательно воспринимаемых картин с вечера до утра.

Будучи верным своим принципам, провозглашающих что все активные способности рассудка остановлены во время сна, Моро думает, что «последовательность, сочетание идей в сновидении всегда бессвязны и беспорядочны, и что нам невозможно среди этих беспорядочных и непроизвольных движений ума продлевать, удерживать приятные впечатления, или прогонять страшные призраки и ужасные образы».

Это мнение, как можно видеть, диаметрально противоположно тому, которому я отдаю предпочтение.

«Что до пространственных и временных отношений, то они не сохраняются в сновидениях», — продолжает далее Моро. Он мог бы добавить, что нет ничего более естественного, чем это. В состоянии бодрствования мы составляем себе идею времени на количестве наших действий в заданное время. В сновидении же, мы видим и делаем всё то, что последовательно извлекает наша память из своих складов благодаря ассоциации идей, и мы судим о течении времени исходя из того, сколько бы заняло в реальности делание всего того, о чём мы всего лишь думаем.

Затем следуют некоторые рассуждения на тему ассоциаций идей, которые, как мне кажется, заслуживают быть здесь приведенными.

«Каждая из идей человека, чей рассудок достиг определённой степени развития, не размещается в его уме отдельно; она входит туда со многими другими идеями, которые связываются с нею по аналогии, по сосуществованию, и по всем видам отношений. Когда одна из этих идей представляется вновь, то она неизбежно вызывает многие другие. Говорят, что рассудок, увлекаемый каждой новой идеей, которая его захватывает, бросается как в своего рода колею, которая заводит его непроизвольно во многие другие. Вот почему простой звук, или идея колокола может внезапно породить то идею похоронной процессии, то идею религиозной торжественности, или образ пышного бракосочетания, в зависимости от текущего состояния нашей души и способа, которым все эти вещи сцепляются в нашем уме; это то, что называют связыванием или ассоциацией идей, которые могут распространяется на различные телесные действия, которые наиболее связаны с этими идеями, и которые за ними следуют или им соответствуют в определённых жизненных привычках.

Эти ассоциации, отнюдь не ослабляясь во время неглубокого сна[47] и в большинстве сновидений, обладают куда большей свободой, размахом, движением, чем во время бодрствования. Более или менее яркое впечатление провоцирует их часто в сновидениях, которые определяются случайными причинами, такими как манера лежать, какое-либо болезненное внутренне ощущение и т. д.

На самом деле, эти впечатления внезапно вызывают, поистине автоматическим образом, определённые группы, определённые совокупности идей или образов, которые с ними связаны каким-то образом, но чьи последовательности постоянно прерываются другими связками идей или образов, которые следуют друг за другом и пересекаются во всех направлениях с этим беспорядком, этим смешением, с которым никакая мысленная сила не может тогда совладать[48], и что можно рассматривать, как природу и сущность сновидения.

Многочисленные внутренние болевые впечатления также производят сновидения, которые иногда связаны с этими страстями более-менее прямым способом. Самые ужасные кошмары случаются у людей, у которых имеютс подчревные спазмы, или стеснённое дыхание, или болезнь сердца или сосудов. Ипохондрики, истерички, наконец, все те, у которых затруднено пищеварение, подвержены таким же сновидениям.

Удивляясь этим связям между сновидениями и их случайными причинами, некоторые вполне разумно считали, что многочисленные впечатления, идеи, которые представляются уму во время сновидений не полностью ошибочны или иллюзорны. Профессор Д.[49], с которым я однажды беседовал об этих важных предметах, казалось был убеждён, на основании своих наблюдений и своего личного опыта, что сновидения, во время которых человек сильно охвачен каким-то конкретным представлением, например, что он погружён в воду или охвачен пламенем и т. п., зависят от какого-то болезненного состояния организма.

Он распространяет это мнение, согласно самым передовым физиологическим взглядам, и на сновидения, в которых человек получает сильный удар в голову, или на сновидения, в которых человек видит себя сдавленным непреодолимым препятствием, или мучимым тем, что не может найти свою дорогу в своего рода лабиринте, или среди пропастей, изгибов, поворотов, которые он не может преодолеть не задыхаясь».

Этот взгляд, как мы уже говорили, восходит ещё к Гиппократу. Он также разделялся Аристотелем, от проницательности которого не ускользнула и обострённая чувствительность нашего организма во время сна. Это может привести, — говорил он, — к открытию того, как некоторые глубокие и внутренние эмоции, которые зависят от начала серьёзной болезни, не воспринимаются во время бодрствования, тогда как они причиняют определённые сновидения, которые можно рассматривать, как прелюдию или первые симптомы этих болезней. Приходится сожалеть, что д-р Д. не счёл необходимым опубликовать эти интересные замечания, которые, несомненно, оказались бы ценным материалом для сравнения; я вновь обращаю внимание на то, что подобные патологические признаки можно распознать, когда больной спит, сохраняя в сновидении сознание (благодаря выработанной привычке), тогда он сможет обратить всё своё внимание на эти внутренние восприятия.

Здесь, и в особенности в следующем параграфе, Моро (де ла Сарт) сам настаивает на том, что ассоциации, будь то между впечатлениями и идеями, будь то между идеями и определёнными органическими движениями, действуют в сновидениях сильнее, чем в бодрственном состоянии; временная изоляция от внешних впечатлений благоприятствует восприятию самых тонких внутренних ощущений.

Он оканчивает этот раздел своей работы наблюдением, справедливость которого я готов признать, объясняя себе факт, который он сообщает с точностью до наоборот тому способу, которым он его понимает.

«Если сновидение, — говорит он, — поочерёдно становится то глубоким то поверхностным, то определённые части сновидения стираются, тогда как ясные и ощутимые части представляются в момент просыпания под видом одного сновидения».

Для Моро, который верит в отсутствие сновидений во время глубокого сна, самые яркие картины и самые ощутимые будут такими, которые занимали ум тогда, когда сон становился более поверхностным. Для меня же, который пользуется сравнением с волшебным фонарём [проекционным аппаратом], дабы указать, наоборот, что чем полнее изоляция от внешнего мира, тем живее будут иллюзии сновидения, я утверждаю, что самые яркие и самые ощутимые части сновидения будут теми, которые соответствуют фазам наиболее глубокого сна.

§ 6. О характере ощущений и представлений во время сновидений, и об иллюзорных восприятиях в частности.

Автор повторяет, что ни у кого не вызывает возражений, что «воздействие внешних объектов на органы чувств, как и впечатления от внутренних органов, не прекращаются во время сна» Затем он замечает следующее, и это полностью согласуется с моими представлениями, поскольку, на мой взгляд, все иллюзии сновидений извлекаются из хранилищ памяти.

«Впечатления, испытываемые во время сна, не могут породить настоящего и прямого ощущения, тогда как они вызывают с величайшей лёгкостью предшествующие ощущения, приобретённые представления, мысленные привычки или усвоенные сновидцем движения, зависящие от его образа жизни.

Впечатления, которые, не возбуждая подлинных ощущений, порождают различные сновидения, являются куда более живыми, более сильными, чем в состоянии бодрствования. Раздражения, побуждения, которые едва бы были ощутимы в бодрствовании, как то: укус комара, малейший шорох и т. п., во время сна приобретают энергию, интенсивность, которая, не прерывая его, становиться внезапно событием и отправной точкой сновидения».

Это нас приводит естественным образом к рассуждениям, изложенным немного выше по поводу замечаний д-ра Д.

«Идеи, образы, которые представляются уму во время сновидений, — продолжает Моро, — имеют нечто от силы, живости впечатлений, которые они вызывают путём ассоциаций. Вот почему считается, что большинство сновидений никогда не безразличны, но, как правило, очаровывающие или устрашающие».

И как пример в поддержку предыдущего, приводиться следующий факт:

«Одна молодая дама, за которой я ухаживал во время её болезни, и которую я застал однажды сильно взволнованной, рассказала мне, пытаясь объяснить своё волнение, что ей приснилось, как в её комнату проник какой-то мужчина, она внезапно проснулась и вскочила со своей кровати с криком «держите вора!» Это сновидение, развитие которого я попытался раскрыть, имело своим источником ощущение, возникшее от приложения руки самой спящей к своей груди, что она приняла за чьё-то прикосновение».

Автор напоминает, что Кардан составлял в сновидениях множество замечательных работ; он цитирует многочисленные аналогичные утверждения, приписываемые Вольтеру, Кондиллаку, Франклину и другим известным личностям, что, как мне кажется, явно противоречит его собственным теориям о упразднении способностей души во время сна. Для меня, кто теоретически отводит большую роль возможностям ума спящего человека, однако имеет мало веры в замысел и составление в сновидении трудов, я убеждён, что самообман только что названных людей стал бы очевиден, если бы они смогли сохранить по пробуждении вполне чёткое воспоминание этих исключительных композиций, о которых у них осталось лишь смутное чувство их величия. Я ещё воспользуюсь возможностью процитировать по этому поводу некоторые практические наблюдения, и в месте, где они будут приведены, я вернусь к тем размышлениям, на которые они вдохновляют.

Сочинитель Словаря Медицинских Наук излагает далее, что в сновидениях «видят» чаще, чем «слышат», что часто «осязают», но очень редко «вкушают» или «обоняют». Он прибавляет, что чисто умственные воспоминания также встречаются чаще, чем относящиеся к чувствам. Являясь неоспоримыми, эти наблюдения сами по себе не имеют ничего особо примечательного, поскольку осязание и зрение играют в нашей жизни куда более важную роль, чем запах и вкус; но, в поддержку этого утверждения, Моро вводит особое различение, которое нельзя обойти молчанием, хотя бы потому, чтобы показать к каким безрассудным ухищрениям может привести злоупотребление классификациями. Сновидения, в которых слышат крики, звуки выстрелов, музыку и т. п. он квалифицирует, как галлюцинации. «Большинство представлений и впечатлений, совокупность которых образует сновидения, — говорит он, — каковыми бы иллюзорными они ни были по отношению к внешним объектам, нельзя считать всецело иллюзорными, если их рассматривать в их связи с расстройствами или болезнями органов, которые порождают эти восприятия».

Другими словами, большинство сновидений обусловлены физическими ощущениями, которые пробуждают определённые последовательности идей.

Теперь же, чтобы сделать галлюцинации (как он их понимает) совершенно отличным явлением, он добавляет: «То, что мы понимаем под галлюцинациями, совершенно отличается от тех восприятий, от тех представлений, случайную причину которых всегда возможно до некоторой степени распознать. Галлюцинации же, как подразумевает сама этимология этого слова, являются подлинными неожиданностями, иллюзиями, настолько совершенными видениями, настолько болезненными и ошибочными восприятиями, что их не возможно приписать ни какому более или менее глубокому изменению мозга. Таким образом, что в определённых случаях можно иметь галлюцинации в гуще сновидений».

Но, в таком случае, как же тогда отличать галлюцинации в сновидении?

Согласно автору, галлюцинация будет отличаться от сновидения тем, что «в случае галлюцинации человек совершенно уверен, что он видит, и прежде всего, что он слышит, что он осязает как в состоянии бодрствования». Что означает, что когда сновидение обладает большой реалистичностью, чёткостью, наконец, иллюзорностью, то наш автор называет его галлюцинацией.

Не настаивая больше на отрицании этих надуманных теорий, всё же добавим ещё несколько слов, дабы больше к этому не возвращаться. Если хотим принять как данность, что только сновидения, вызванные случайными физическими ощущениями являются единственно подлинными сновидениями, тогда как все остальные сновидения, которые не имеют прямой случайной причины, или, по крайней мере, когда от нас ускользает эта причина, мы должны называть галлюцинацией, то тогда нам придётся отказать воображению в способности самому вызывать картины, используя простую ассоциацию идей. И когда какой-то ряд сцен и картин, связанный вместе этим бесспорным явлением «ассоциации идей», разворачивается перед умом в сновидении, отправной точкой которого было какое-то физическое ощущение, то тогда нужно назвать сновидением только эту отправную точку, а галлюцинацией всё остальное, впрочем, не без условия, чтобы иллюзии были яркими? Кто же тогда сможет искренне похвастается способностью на практике устанавливать подобные отличия?

Заблудиться в лабиринте таких тонких определений, когда мы ещё так мало знаем о сущности этих вопросов, кажется мне, признаюсь, очень лёгким делом. Назовём же иллюзии сновидения, экстаза, делирия, и даже безумия, как нам нравиться; но признаем, что речь идёт об исключительном в своём роде явлении — изоляции от окружающего мира, обращение ума на самого себя, и как следствие, вера в реальное существование фактов, которые существуют лишь в нашем уме. Изучим же сперва это явление в своём естественном виде, во время естественного сна, и тогда, быть может, мы лучше поймём все те исключительные разновидности, к которым может привести какое-нибудь болезненное состояние. Моё противление требованию объяснять наши сновидения игрой мозговых фибр [нервов] определённо не дойдёт до того, чтобы заставить меня забыть эту внутреннюю связь души и материи, тайну которую заключает в себе наш мозг. Я лишь настаиваю, чтобы, в нашем бессилии проникнуть в законы этого скрытого союза, мы искали бы лучше как, чем почему то, что в нас происходит.

И качестве примера сновидений, наделённых крайней живостью, во время которых активные силы воображения задействуют всю свою энергию, и которые он хочет называть галлюцинациями, Моро приводит сновидение знаменитого композитора Тартини, автора знаменитой сонаты, известной под именем «Трель дьявола». Маэстро уснул, будучи сильно озабоченным работой над одной сонатой, эта озабоченность сопровождала его и в сне; когда ему приснилось, как он снова принялся за свою работу и отчаявшись в своих силах, вдруг, пред ним явился дьявол, схватил его скрипку и сыграл столь желанную сонату с невыразимым изяществом. Он проснулся с порывом радости, и сразу же записал по памяти последний услышанный отрывок.

Я без сопротивления принимаю, что Тартини мог сочинить таким образом великолепную сонату. Что же до литературных работ, сделанных во сне, то я думаю, что высокая оценка, которую им иногда придают по пробуждении, главным образом обусловлена несовершенными воспоминаниям, и я приведу немного позже, в части практических наблюдений, некоторые примеры в поддержку этого мнения.

Ещё один странный факт поведал нам автор статьи «Грёзы». Имея возможность прощупать пульс одного спящего, чьё лицо выражало эмоции, причинённые страшным кошмаром, он нашёл его пульс в норме. Наблюдение, которое показывает о степени изоляции и независимости, которую иногда может в сновидении обрести наш ум.

До сих пор Моро (де ла Сарт) касался, главным образом, исследования материальных или душевных причин, способных осуществлять на наши сновидения более или менее проверяемое воздействие. Затем он рассматривает вопрос о влиянии, которое наши сновидения могут, в свой черёд, оказывать на наш физический организм. Согласно ему, многократное повторение определённых сновидений, очень ярких и волнующих, может привести к душевным заболеваниям.

«Телесные ощущения, определённые слишком связные и слишком сложные движения, реалистичность которых кажется очевидной в большинстве сновидений, являются не менее иллюзорными, чем образы, представления, идеи, чувства, следствием которых они кажутся.

Однако, некоторые болезненные или приятные ощущения являются настоящими переживаниями при развитии многих сновидений и, чтобы это доказать, достаточно вспомнить, что происходит в сладострастных сновидениях.

Что касается поступков, более сложных движений, которые иногда исполняются в сновидениях, то примеры их можно найти не только у сомнамбулов, но и у жестикулирующих людей, которые кричат во сне или поют, разговаривают, и пересказывают отрывки прозы или стихов, о которых у них куда более слабые и менее точные воспоминания в бодрствовании».

Что касается сладострастных сновидений, как называет их наш автор, то я немного позже установлю некоторые точные отличия. Что до фактов сомнамбулизма, то они не входят в рамки этой работы, чтобы останавливаться на них особо.

§ 7. О развитии, протекании и сюжете различных видов сновидений.

Автор излагает здесь общие соображения, которые он относит к анализу человеческого мышления. Теперь он переходит к «исследованию того, как развиваются сновидения, какова их обычная ткань, привычная глубина, и как во многих случаях их можно соотнести с определёнными точками и с определёнными причинами».

Некоторые сновидения настолько короткие, настолько мимолётные, протекают с такой быстротой, что тщетно пытаться, как считает автор, следовать за их ходом, за последовательностью идей или за восприятиями, которые образуют неполную и беспорядочную ткань их. Эти сновидения, — говорит он, — возникают в неполном сне, который он называет сонливостью или грёзами.

Посмотрим, мимоходом, как всё больше и больше суживается поле исследования предмета, если нам будет позволено называть настоящим сновидением то, что имеет в виду автор. Если сон глубокий, то у нас нет, — заверяет он, — никаких сновидений. Если он слишком поверхностный, то производимые им элементы сновидений будут неуловимыми.

«Также нужно отнести к этому виду грёз состояние, в котором оказываемся после достаточно короткой первой стадии сна, и в которой мы подвержены случайным возвращениям одной идеи или небольшого числа идей, которые, не образуя настоящего сновидения, постоянно нас осаждают».

Немного ниже автор приписывает усталости или сотрясению мозга «многие достаточно связные сновидения, которые часто происходят после непривычного занятия некоторыми тяжёлыми упражнениями, такими как охота и верховая езда, или, у детей, слишком оживлённая игра. Часто понимают, — продолжает он, — ту случайную причину этих различных сновидений или грёз; но тщетно пытаться отыскать первый элемент, отправную точку».

Однако, этот первый элемент, эту отправную точку, я ловил более чем один раз, и я надеюсь также показать читателю, как словить её самому.

«Сновидения, ткань которых, последовательности идей и образов которых наименее чужды обычному состоянию ума сновидца, его привычек и т. д., обычно указывают на его здоровье, поскольку они свидетельствуют об отсутствии ненормальных ощущений, которые могли бы нарушить естественных ход идей».

Это вполне верно и совсем элементарно. Не менее очевидно также, что сновидения, которые предлагают нам волнующие сцены или картины, выходящие за пределы наших привычных занятий, свидетельствуют о необычном состоянии в организме сновидца.

Моро (де ла Сарт), который посвятил последний параграф своей статьи медицинскому толкованию многочисленным сновидениям, настаивает в конце на частой связи этих иллюзий сна «с определёнными внутренними впечатлениями, с временем и протеканием острых болезней, их кризов, и даже способов лечения, которые подобает им противопоставить, как бы внутренние голоса, стихийное наитие имеет больше свободы и энергии в человеке во время сна, чем во время бодрствования.

Простое повышение температуры, особенно в молодости, определённые патологические предрасположенности мозга, которые иногда предшествуют более серьёзным заболеваниям, вызывают эти сновидения, в которых человек оказывается таким далёким от самого себя, от своего характера и от своего сложения ума. Есть примеры совершенно необычных сновидений, которые представляются как изолированные события в существовании того, кто сновидит, и воспоминания которых, слишком слабые в момент пробуждения, позже всплывают с большей яркостью, когда те же причины напоминают те же сновидения, которые представляются тогда, как раньше пережитая ситуация, и все обстоятельства которой человек вспоминает».

Это последнее наблюдение совершенно справедливо и совершенно точно подмечено. Наличие особого вида памяти в состоянии сновидения, посредством которой во время сновидения человек извлекает невероятно точные воспоминания предшествующих сновидений, совершенно истёршихся из памяти во время бодрствующего состояния, — это один из феноменов, столкновение с которым меня поразило больше всего в моих практических наблюдениях: неважно, имеют ли они причиной своих повторений некоторые болезненные ощущения, крайне тонкие и воспринимаемые лишь во время сна, или они обусловлены одной только ассоциацией идей.

§ 8. Медицинское толкование и классификация сновидений.

Моро (де ла Сарт) уже приводил множество примеров той связи, которая существует иногда между сновидениями и состояниями здоровья. Теперь он говорит о необходимости, если кто хочет заняться сновидениями с точки зрения семиотики, не смешивать с влиянием внутренних и болезненных впечатлений «всё то, что может зависеть либо от раздражения или мысленного занятия, сохраняющегося во время сна, либо от способа лежать и различных внешних впечатлений». Затем он классифицирует сновидения по их природе и по диагнозу, который можно поставить на их основании.

Я не буду следовать за ним в этой медицинской части его труда, это было бы посягательством на эксклюзивную область медицины, приступить к которой я не чувствую себя способным. Скажу только, что эти сведения натолкнули меня на полезные наблюдения, и я процитирую несколько отрывков, которые не выходят за рамки, которые я себе обозначил.

Говоря о тех мучительных удушьях, которым дали имя кошмаров, Моро выражается так:

«Этот вид сновидений имеет множество разновидностей, начиная с невозможности иметь или сообщить определённые идеи, выполнить какое-либо действие, исполнить какое-либо решение и заканчивая агонией, которую чувствуют в результате невозможности двигаться, чтобы выбраться из опаснейшего положения.

Не без основания полный и совершенный кошмар называют инкубом[50], и считают его самым мучительным и самым болезненным из всех сновидений, и нет ничего удивительного в том предположении, что он мог ставать при определённых обстоятельствах причинной внезапной смерти.

Этот вид снов в первую очередь характеризуется видением великой опасности или устрашающего, отвратительного объекта вкупе с невозможностью говорить, кричать, двигаться, что сопровождается чувством агонии и удушья, которые не встречаются в других патологических сновидениях, каковыми бы трагическими и болезненными их не считали».

Ещё раз замечу, что эта чудовищная тревога, это отчаянное удушье, случайной физической причиной которой иногда является лёгкое недомогание, показывает, до какой степени может возрастать чувствительность во время сна. Кошмар предлагает нам выражение страдания, доведённое этим нервным и душевным возбуждением до своего максимума, точно так же как некоторые сновидения совершенно другой природы распаляют в нас инстинкт самых жгучих страстей и заставляют нас испытывать чувства радости, порывы высшего сладострастия, которые трудно даже прочувствовать так глубоко в реальности.

«Многочисленные патологические предрасположенности, более конкретные, чем те, что причиняют кошмар, — продолжает Моро, — оказывают заметное влияние на природу сновидений, до такой степени, что в этом случае, сновидения больных могут пролить больше света на их состояние здоровья, чем любые другие средства диагностирования. Если обратиться к некоторым наблюдениям, проведённым заслуживающими доверия людьми, то вдохновения, внутренний голос инстинкта представляет, при некоторых обстоятельствах во время сновидений, поистине пророческую точность и ясность, не только в том, что касается места или природы различных патологических поражений, но ещё и указывает некоторые очень действенные средства лечения».

Это обострение внутренней чувствительности, о которой уже столько раз мы говорили, вполне естественно приводит к наитончайшему восприятию внутренних расстройств. Что же касается предсказывания лекарств, это приводит, как то понимает сам автор, к тому достаточно любопытному следствию, что человек может иногда восстанавливать в себе во время сна тот инстинкт самосохранения, который является врождённым, как у него, так и у животных, но его образование [в смысле, обучение] привело к его утрате.

Моро (де ла Сарт) продолжает свою статью несколькими соображениями насчёт сомнамбулизма и даже магнетизма [гипнотизма], которые он считает патологическими видоизменениями сна и сновидений. Он приводит многочисленные факты в поддержку этого мнения, которое разделяю и я, и заканчивает рассуждениями, которые мне кажутся отнюдь не устаревшими:

«Магнетический сомнамбулизм [вызванный гипнозом], если избавить его от всего того чудесного, что часто ему приписывают очевидцы этого исключительного явления, сведётся к экстатичной или каталептической сонливости: только он не проявляется стихийно, но настаёт при определённых условиях и приводится в действие третьим лицом, посредством силы его нервной системы в частности или всего его организма.

В этой ситуации, которая, по-видимому, может быть спровоцирована лишь у малого числа людей, к тому же, особого склада, мозг находиться, как и при сомнамбулизме и в куда большей степени, чем во время естественного сна, в полной изоляции от внешних объектов.

Последовательность, сочетание идей оказывается заметно изменённой и более активизированной сосредоточенным состоянием возбуждения и экзальтации головного мозга. Люди, помещённые в подобную ситуацию, вдруг приобретают своего рода ясновидение или интуицию относительно своих болезней, и могут гораздо быстрее, чем во время бодрствования прийти к некоторым познаниям, которые относятся к их настоящему положению, как телесному, так и душевному».

Это последнее суждение кажется мне совершенно справедливым. Таков, по-моему, секрет большинства получудесных фактов, которые связаны с естественным или искусственным [те. гипнотическим] сомнамбулизмом. Связь, которая устанавливается между спящим и бодрствующим позволяет объединить ведомое и обдуманное направление одного к крайней сосредоточенной ясности другого. Одновременно, это приводит к исследовательской логике и тонкости восприятий, которыми никогда не обладали одновременно ни спящий человек, ни бодрствующий. Отсюда — чрезвычайная проницательность, как для открытия мест и природы некоторых внутренних недугов, ещё неощутимых в состоянии бодрствования, так и для предвидения, благодаря индуктивному мышлению и с помощью инстинктивных рассуждений величайшей точности определённых будущих событий, которые уже существуют так сказать в зародыше, и чьё свершение будет всего лишь развитием ряда следующих друг за другом фактов. Но с патологической точки зрения, чтобы это ясновидение было рациональным и заслуживающим доверия, спящий [сомнамбул] должен обращать свой взор на свой собственный организм, а не на организм другого; поэтому к ясновидению последнего случая я не питаю ни малейшего доверия. Впрочем, я не буду заниматься обсуждением этого рода фактов; это вывело бы меня за пределы области моих личных наблюдений, в которых я желаю оставаться.

Немного выше мы видели, что Моро пытается выделить галлюцинации в отдельное явление. Галлюцинации, которые он приписывает каталептичным, вызывают у него идею нового психологического разделения. Я же, который не будет исследовать эти аномальные состояния с точки зрения их патологических причин, буду употреблять слово галлюцинация только в смысле любой иллюзии, которая не проистекает из естественного сна; я лишь замечу, что это явление ничем не отличается по своим результатам от обычного сновидения, если под ним понимать представление взору ума объектов, которыми занимается мышление, когда имеется полная изоляция от внешнего мира. Различие между галлюцинацией и сновидением могло бы существовать в физических условиях, которые обуславливают видение, но совсем не в характере этого видения, как такового. Чем бы ни был естественный сон, который, через онемение тела, заставляет нас потерять чувство окружающей реальности и позволяет уму сосредотачиваться на какой-то идее со всей своей воображательной силою, или же тот же эффект будет вызван каким-нибудь материальным возмущением в нашем организме, конечный результат будет таким же. Необходимо упразднение любого света извне, чтобы картины волшебного фонаря [проекционного аппарата] проявились чёткими и цветными на экране, на который проецируется их образ; но выполняется ли это условие возвращением ночи, или же плотным закрытием штор в ясный день — характер явления от этого отнюдь не меняется.

Эскироль не колеблясь пишет: «Мнимые ощущения галлюцинирующих являются образами их идей, воспроизводимых памятью, сопровождающихся воображением и персонифицирующихся привычкой. Тогда человек сновидит наяву».

Таково мнение и Рубо-Люса и Фодере.

Итак, мы переходим к современникам, пройтись по всем писаниям которых я совсем не претендую, поскольку в них редко встречаются новые идеи, главным образом с точки зрения рационального анализа феноменов сновидения. Мэн де Биран оппонирует Жуффрою. Г-н Лелу пытается держать равновесие между этими двумя авторами. Раттьер излагает почти такие же идеи как и Дугалд-Стюарт, оспаривая мнение об остановке внимания, исповедуемое Моро (де ла Сартом), против которого он приводит такой аргумент:

«Сон не останавливает деятельность души, но лишь власть воли как на телесные органы, так и на порядок и ход наших мыслей; ум сохраняет лишь способность обращать своё внимание на последовательности идей или понятий, которые в нём протекают, поскольку иначе было бы невозможно объяснить, как душа во время сновидения запоминает свои сновидения, так как хорошо известно, что мы вспоминаем и можем вспомнить только то, что было целью нашего внимания»[51].

И своей «Физиологии человека» д-р Аделон допускает возможность сна без сновидений, как и многие из его предшественников; но сила истины такова, что логика приводит его к противоречию самому себе по этому такому важному и спорному вопросу, когда он пишет: «В зависимости от глубины сна, человек сохраняет или нет память на свои сновидения».

Противоречить этому будет также и Бриер де Буамон, который, в согласии с Жуффроем, приходит к таким строгим выводам: «Возражали против сновидения, справедливо называемого отдыхом ума, что его часто не бывает и что многие пробуждаются без сновидений. Это возражение не имеет оснований. Один решительный опыт не оставляет ни единого сомнения на этот счёт. Если бы вы были окружены спящими людьми, и если бы сон не смог приблизиться к вашим векам, то вы были бы свидетелем телодвижений, слов, действий, которые являются такими показателями сновидений, что будет достаточно напомнить их тем, кто якобы ничего не видели во сне, чтобы поставить их в колею воспоминания сновидения. Это забвение сновидения после сна не более необычно, чем то, что имеет место в бодрственном состоянии, когда человек к концу дня не вспомнит и сотой части тех мыслей, которые у него были»[52].

Доктор Аделон со своей стороны ниспровергает мнение тех, кто отрицают действие воли во время сна. Опираясь на опыт Кондиллака, он говорит: «Иногда во время сна осуществляется настоящая умственная работа, которой, кажется, управляет воля. Часто внезапно с лёгкостью разрешают трудности памяти, рассуждения, воображения, которые не могли победить во время бодрствования. Человек удивлён ясностью своих идей и лёгкостью, с какой он их тогда выражает. Нет сомнений, что это происходит от того, что деятельность ума полностью сосредоточена на одну цель, и не отвлечена никаким другим действием».

Такое же отсутствие отвлечения, такая же сосредоточенность жизненных сил, в то время когда действия бодрствования остановлены, приводит к экзальтации всех эмоций чувственного порядка. «Функции внутренних органов, которые обычно приводят в движение страсть, также являются изменёнными; дыхание замедляется, становиться прерывистым; сердце стучит сильнее. Человек, находящийся под давлением кошмара или инкуба, оказывается в таком же состоянии агонии, как если бы он был жертвой самого реального страдания».

II этом пункте, я полностью согласен с процитированным мною автором, и я также приведу следующее, согласное с моими личными наблюдениями, заявление: «что человек иногда пытается выяснить, реальны ли те сцены, которые предстают пред его глазами, или же они всего лишь плоды его сновидения, и тогда он может в большей или меньшей мере продолжить их, переделать их как ему будет угодно, или же прервать их пробуждением, если произойдёт что-то не так»[53].

Но по вопросу ясности [осознанности] идей в сновидении, и делании умственных работ, которые там можно совершить, я склонен придерживаться мнения промежуточного между мнениями Мюллера и Кабаниса.

Мюллер говорит: «Иногда случается, что человек в сновидении рассуждает с большей или меньшей правильностью. Он размышляет над вопросами, и он радуется, если находит решение. Однако, когда он проснётся, то часто обнаруживается, что решения, которые он считал найденными, оказываются чисто иллюзорными, и что то решение, которому он радовался лишено здравого смысла».

Кабанис, наоборот, написал: «Иногда в сновидении у нас возникают идеи, которых у нас никогда не бывало. Например, нам сниться, как мы беседуем с каким-то человеком, который говорит нам нечто, чего мы не знали., Ум и в самом деле может продолжать свои поиски в сновидениях; определённая цепочка рассуждений может привести его к идеям, которых у него не было; он может проводить по своей воле, так же как он то делает и в бодрствовании, расчёты, которые показывают ему будущее; наконец, определённые последовательности внутренних впечатлений, которые согласовываются с предшествующими идеями, могут привести в действие все силы воображения, и даже представить человеку какой-нибудь исход событий, подробности о котором он услышит (в сновидении) в каком-нибудь обычном разговоре»[54].

Думаю, здесь уместно сделать важные различия, в зависимости от характера умственной работы, о которой идёт речь. Работа, которая требует разумного применения массы сложных понятий, приобретённых изучением в реальной жизни, сравнений, рассуждений и последовательных умозаключений, так вот, эта работа, как правило, будет выполнена плохо. И, наоборот, та работа, которая требует больше вдохновения, чем хладнокровия, и для которой частичное опьянение не является помехой, та работа, при которой ум работает с простой, однородной материей, когда цепочки идей раскручиваются сами, как при простых математических вычислениях, например, или же, когда главными являются воспоминания и сравнения по аналогии форм, как при сочинении музыки, писании картин и при архитектурных композициях, так вот, эта работа может иногда исполняться превосходно.

Этот вопрос будет раскрыт немного позже в третьей части этой книги, посвящённой практическим наблюдениям. Там я попытаюсь объяснить и подтвердить на некоторых примерах то, что здесь я только упомянул.

У меня есть основание верить, что мои взгляды насчёт возможности управлять своими собственными сновидениями не были, по крайней мере, априори, неблагожелательно встречены знаменитым прусским физиологом, поскольку он также сказал: «Когда сновидение слишком близко подбирается к бодрственному состоянию, тогда человек хорошо чувствует, что он видит сон и, несмотря на глубокое убеждение, что это так, он может, тем не менее, продолжать видеть сон»[55].

Другой отрывок из книги того же автора также может его авторитетом поддержать некоторые из способов, которые, как я считаю, касаются управления сновидениями. «Свет горящей лампы, как и её угасание, во время сна человека, — пишет он, — оказывает определённое влияние на сновидения. Прекращение какого-то звука, к которому человек привык во время сна, вызывает в душе определённые идеи, так же как и возникновение непривычного звука»[56].

Определённо, если сразу же принять эти два существенных момента — действие воли во время сна, и действие внешних раздражителей на ход идей спящего человека — то мы будем не далеки от того, чтобы признать, что сновидения можно изменять и даже управлять ими по воле.

Я уже упоминал Бриера де Буамона. Чтобы точно следовать хронологическому порядку, мне следовало бы сказать сначала о статье «Сон», опубликованной в 1841 г. в «Новой Энциклопедии» знаменитым апостолом социализма г-ом Пьером Леруа.

Этот автор, сперва, и главным образом, старается показать, что этот предмет является пока одним из наименее освещённых человеческими познаниями; он сразу же нападает на самых именитых психологов и физиологов современной науки, чтобы показать, что ни одни, ни другие не дали сну и сновидениям удовлетворительного объяснения.

Теории Маженди, Биша, Гассенди и школы Лейбница очень подробно им раскритикованы. Он даже не пощадил Жуффроя: «Странный результат физиологии и психологии, обучаемой сегодня, — пишет он; — если я спрашиваю физиолога, в чём состоит сон, то он сразу же кивает на душу, поскольку, согласно ему, тело не представляет других явлений, кроме умаления в состоянии бодрствования. Ведь только душа, или, как говорят физиологи, разумная жизнь может объяснить сон. Временное прекращение или остановка разумной жизни — вот последнее слово физиологов; но когда я обращаюсь к психологам, — всё наоборот. Они кивают на тело; они не хотят слышать, что их душа спит, что она входит в особое состояние, что во сне она отличается от себя в бодрствовании. Это тело, — говорят мне они, — подвержено особому состоянию, которое они называют сном; душа слишком благородна, чтобы спать. Результатом этих двух наук, на данный момент, является отрицание существования сна, поскольку ни тело, ни душа не изменяются, и что физиологи и психологи поочерёдно отсылают друг к другу».

Заключение г-на Пьера Леруа и выражение его личного чувства таково: «наша сущность не является ни мышлением, ни материей; другими словами, наши идеи относительно мышления и материи как о независимо существующих — не что иное, как химеры и иллюзии; на самом деле нет ни чистого мышления, ни чистой материи».

Видим, для того чтобы удержаться посередине между психологами и физиологами, философ-социалист, отрицая изолированное существование мышления, сам впадает в материализм, который можно было бы называть чистым. Наша задача совсем не в том, чтобы вести дискуссии на этом поле, ограничимся здесь лишь тем, что в глазах г-на Пьера Леруа «сон не есть ни отключение души, ни отключение тела, но, наоборот, совместная работа души и тела, как и бодрствование, т. е. состояние, которое зовётся разумной жизнью, продолжается под другим видом, отличным от такового в бодрствовании, равно как и то что зовётся органической жизнью также продолжается под видом, отличным от вида, который эта жизнь имеет во время бодрствования».

Наконец, «что глубокое изучение сновидений должно стать единственным способом для достижения познания сна».

Всем вышеизложенным материалом я показываю, насколько разняться и противоречат друг другу взгляды многих писателей, которые приступали, более или менее прямо, к вопросу о сновидениях. Академия Душевных Наук, кажется, приняла к сведению это отсутствие метода, этот недостаток точных данных, обнаружив в каком плохом состоянии находится познания этой столь интересной ветви физиологии человека, когда она в 1854 году объявила уже упомянутый выше конкурс[57].

Победившим в этом конкурсе трудом оказался труд г-на Альберта Лемуана, который, поэтому, заслуживает особого внимания, и к тщательному изучению которого мы и приступаем.

И прочем, по ходу, я буду также продолжать излагать свои собственные наблюдения и свои идеи, когда будут предоставляться удобные случаи.

Глава 5

Существует ли сон без сновидений? Можно ли спать, не видя снов? На этот главный и первостепенный вопрос г-н Лемуан предлагает нам сперва самые мучительные колебания.

«Первая фаза сна, которая следует за засыпанием, почти всегда лишена сновидений», — пишет он вначале (стр. 20).

Но немного ниже, в той же главе содержатся такие отрывки, как вот этот:

«Если воспоминание о сновидении рассеивается вместе со сном, то мы говорим, что не имели сновидений. Когда же какой-либо свидетель нашего сна застаёт врасплох на нашем лице или в наших движениях доказательство, что мы потревожены сновидением, и когда он нам рассказывает что он видел, то мы говорим, что потеряли о нём воспоминания; я же добавлю на этот счёт, что я будил людей, которые сновидели и что я вынуждал их признать, напоминая им их последние слова или их последние жесты во сне, что они таки видели сон.

Нет сомнений, что во время бодрствования мы никогда не прекращаем думать или чувствовать; однако мы не можем, к концу дня, вспомнить все мысли, которыми был занят наш ум, все чувства, которые переживала наша душа. Так если же мы не сохраняем воспоминания о наших бодрственных чувствах и мыслях, тем более мы можем забыть наши ночные сновидения. Когда во время какой-либо дружеской беседы замолкаем на несколько минут, то кто же тогда не будет застигнут врасплох таким неожиданным вопросом друга: О чём вы думаете? Кто же не ответит, как внезапно проснувшийся: Я ни о чём не думал, и тотчас же исправляя глупость первого ответа, добавит: Да, конечно же, у меня была мысль, быть может даже много, но таких незначительных, таких неопределённых, что ваш вопрос спугнул их и они не оставили никакого следа в моей памяти». (стр. 24)

* * *

«Это доказывает, что если по выходе из длительного и глубокого сна, я отвечаю тому, кто пересказывает мне свои ночные сновидения, что я, со своей стороны, не имел ни одного, то это совсем не означает, что у меня их не было. Возможно даже, что во время сна тела, ум никогда не прекращает быть занятым. Отсутствие каких бы то ни было воспоминаний не является доказательством того, что мы не видели снов, ибо это может быть результатом забвения. Наоборот, наличие таковых воспоминаний есть свидетельством того, что мы, возможно, сновидим всегда, раз уж мы сновидим иногда».

* * *

«При выходе из тяжёлого и глубокого сна, мы редко когда вспоминаем что видели сны, а обратное чаще всего имеет место, когда мы спим поверхностным сном. Но может так быть, что глубина сна является достаточно благоприятным обстоятельством для сновидений и быть может даже более благоприятным, чем его поверхностность».

Автор призывает в поддержку этого вполне справедливого взгляда уже упомянутый факт, что сомнамбулы, т. е. те спящие, чей сон является наиболее глубоким, те, чьи сновидения являются наиболее ясными и наиболее последовательными, относятся также и к тем, кто хуже всех вспоминают свои сновидения, что позволяет физиологам говорить об амнезии на сновидения, как о главной черте сомнамбулизма.

Ещё он добавляет: «Таким образом, невозможно, чтобы самый глубокий сон, как и самый поверхностный, с самого начала засыпания вплоть до пробуждения, был чем либо иным, кроме как длинной последовательностью сновидений». (стр. 34)

И, постулировав следующие аксиомы (которые я позже буду защищать):

«Спящее мышление является таким же невозможным, как и мёртвый ум.

Немыслящий ум — это как невесомое тело».

Он приходит к такому заключению: «Нет сна без мышления. Ум не знает сна». (стр. 61)

Ещё Лейбниц сказал: «Отсутствие мышления в душе и абсолютный покой в теле кажутся мне равно противоречивыми природе. Если тело никогда не бывает в покое, то душа никогда не бывает без восприятия»[58].

Однако, не следует думать, что г-н Лемуан так полно настаивает на своём первом мнении. Едва высказав эти идеи, как он, кажется, уже находит их слишком строгими. С этого момента он пытается их смягчить через ограничения, тонкость которых, признаться, я улавливаю с трудом. Послушайте же:

«Одно дело утверждать, что ум ни на миг не прекращает сновидеть во время сна, другое дело просто говорить, что мышление никогда полностью не останавливается во время покоя органов. Сновидение — это мышление особого вида. Это самая поразительная форма и самая, быть может, обычная деятельность нашего ума во время сна, но не единственная». Г-н Лемуан не соизволил рассказать нам, в какую-такую другую форму может облачаться деятельность нашего ума во время сна. Он продолжает: «Редко сновидение бывает без никакой примеси мыслей и чувств другого вида; никогда оно не заполняет самим собой всю длительность нашего сна, если конечно сновидением не называть все виды чувств и мыслей, любые проявления деятельности нашего ума, наконец, все те явления, последовательность которых и составляет состояние и историю души во время сна».

Что до меня, то я и в самом деле считаю любое мышление спящего человека сновидением, и что именно в этой форме мышления и заключается, с психологической точки зрения, различие между сновидением и бодрствованием. Человек засыпает; пока он ещё бодрствует, его мысль не принимает ни ‘плоти’, ни окраски — этому мешает окружающей мир; по мере одолевания сном, его мысль принимает цвет и ‘плоть’; именно теперь настаёт сновидение, и сновидение является формой мышления во время сна. Что до этой третьей формы мышления, о которой, кажется, говорит г-н Лемуан, то я убеждён, что ему было бы очень трудно её определить. Вполне понятно, что засыпают не так как пробуждаются, т. е. внезапно и без перехода, таким образом что мы не в состоянии наверняка определить момент, когда мышление потеряло свой бодрственный характер и стало сновидением; но это переходное состояние составляет особое состояние ума не больше, чем сумерки составляют особый характер света, равно как и момент, когда образы волшебного фонаря [проекционного аппарата] не являются ещё достаточно чёткими (поскольку ещё не полностью зашторили окна) не представляет из себя отдельного оптического явления. Это переход от одного состояния к другому, а совсем не состояние sui generis.

Посмотрим же что происходит при пробуждении:

Мне снится, что я в Tuileries и что я смотрю, проходя, на какую-то статую, впечатление от которой особенно западает в мою память. Вид этой статуи и затеняющих её деревьев представляются мне поистине во всём их цвете и форме. Я просыпаюсь. Только что снившееся сновидение ещё живо присутствует в моём уме, но мои глаза теперь воспринимают предметы реального окружающего меня мира. Их вид замещает образ статуи, которую я только что созерцал, подобно тому как картина декорации и меблировка зала заменяет образы проекционного аппарата, если внезапно открыть шторы; теперь я могу только думать об этой статуе, я её больше не сновижу. Ещё один раз, вот разница между сновидением и мышлением.

Это сравнение относиться, конечно же, только к иллюзиям зрения, поскольку зрение единственное из наших чувств, на которые оказывают впечатление образы проекционного аппарата; но вполне понятно, что моё замечание должно распространяться и на все чувственные иллюзии сновидения; будь то воображение прикосновения или слуха, обоняния или вкуса. Я без колебания заявляю, что если речь идёт о чисто душевных идеях или метафизических, которые не могут привести ни к какому чувственному образу или восприятию, поистине совсем не будет существовать различия в форме деятельности ума во время сна или во время бодрствования, одним словом, между мышлением бодрствующего человека и мышлением спящего[59].

Я только что сказал, что засыпают не так как пробуждаются; что сон всегда наступает постепенно. Г-н Лемуан приводит по этому поводу материалистический взгляд доктора Бертрана, которому хочется, чтобы ум засыпающего человека утяжелялся и, наконец, полностью онемевал вместе с телом. Продолжая сохранять определённый нейтралитет по этому главнейшему вопросу, а именно: может или не может душа спать, г-н Лемуан, однако, изъясняется так, что складывается мнение, что он более близок к доктринам Жуффроя, чем к доктринам доктора Бертрана. Такие же сомнения возникают и по поводу другого вопроса: душа, ум, нематериальная часть нас самих, подвержена ли она усталости, нуждается ли она в отдыхе или нет?

«Да, душа устаёт, так же как и тело; как и оно, она нуждается в отдыхе», — пишет он сначала (стр. 52); но после смягчающих рассмотрений, мы видим, как он приходит к следующим заключениям, далеко ушедшим от исходной точки:

«Мы ошибаемся насчёт нашего состояния и нашей природы, когда мы наделяем наш ум беспомощностью, которая часто является беспомощностью наших органов.

* * *

Когда пустой желудок нуждается в пище, то от голода страдает душа, но ведь голод — это нужда тела. После продолжительного напряжения внимания, когда становиться необходимым отвлечься, то это не ум нуждается в отвлечении, а организм; это не из-за продолжительного мышления страдает учёный, проведший всю ночь за работой, но из-за головы.

* * *

Грубейшей ошибкой было бы полагать, что моё мышление помутняется, моя чувствительность притупляется, моя деятельность замедляется, что это мой ум устаёт, что это он имеет нужду во сне. Это напоминает мне слова ребёнка, который, видя запыхавшихся лошадей после длинной поездки, говорит, что должно быть кучер очень устал хлестать их так долго. Именно тело, непрестанно тратящее свои силы, устаёт и нуждается в отдыхе; сон предназначен для него; сон — явление целиком органическое. Душа, которая ничего не растрачивает, не устаёт как тело. Усталость тела заставляет её страдать; она упокоевает тело, чтобы прекратить свои страдания; она иногда теряет своё мужество при трудном действии, но не силу, она возвращает его во время забвения, которое наводит на неё сон организма.

* * *

Она иногда пользуется сном тела, но этот сон не её. Сон — это сон тела; но он действует на душу благодаря такому чудесно устроенному механизму, что хочется поверить, что отвлечение души и забвение реальности являются прямой целью сна органов.

Если действия души более слабы, если её ощущения более грубы, мысли более неопределённы, то именно заторможенности органов следует приписать причину этого, ум же не знает сна» (стр. 58)[60].

По мере продвижения в исследовании этих сложных вопросов, мы видим, как втягиваемся в исследование предметов, которые сначала считали такими, на которых можно не останавливаться. Итак, наше желание следовать шаг за шагом за г-ном Лемуаном приводит нас в пограничные области страны сновидений. Речь идёт о мозге, как о представительстве души и её орудии.

«Душу определяли, — говорит автор мемуара, увенчанного Институтом, — то как разум, служащий органам, то как обслуживаемый органами; ни одно, ни другое их этих определений не является истинным; правильнее было бы их объединить. Душа скорее является разумом служащим и в то же время обслуживаемым органами.

Одно из самых прекрасных и самых недавних приложений науки может нам предоставить образ состояния души и тела в бодрствовании и во сне, в здравии и болезни. Не принимая этой разумной гипотезы, но ещё слишком неавторитетной, которая говорит о циркуляции в нервах электрического флюида, который состоит из белой и серой субстанций мозга двух противоположных начал, из которых непрестанно истекает этот флюид; в бодрствовании и в здравии, мозг и нервная система являются, как бы очагом электричества, из которого исходят во всех направлениях проводящие нити, изнутри наружу, из центра к конечностям, где также оканчиваются другие нити, которые сходятся снаружи внутрь, от конечностей к центру, одним словом, как двухсторонняя система электрического телеграфа. Двухсторонний механизм функционирует от Парижа до всех пограничных городов и оттуда к столице.

Именно так обстоит дело с мозгом и нервными волокнами. Двигательные нервы являются исходящими нитями, чувственные нервы — сходящимися; мозг — батарея и циферблат; душа, свободная и разумная — телеграфный служащий, который посылает приказы и принимает депеши. Всё работает хорошо, когда этот механизм в хорошем состоянии, когда провода проводят электричество, вырабатываемое батареей. Но предположим, что эти нити, исходящие из центра, прекращают быть проводниками, из-за разрыва или контакта с землёй, Париж не прекращает получать новости из своих провинций, провинции же больше не получают из столицы никаких депеш. Предположим, наоборот, что исходящие провода в целости, а сходящиеся нарушены, тогда Париж командует, провинции получают приказы; теперь очередь столицы оставаться изолированной от всей Франции. Если в какой-то части нашего тела только чувственные нервы теряют на некоторое время свою проводящую способность из-за перевязки или паралича, то имеет место первый случай: душа отдаёт команды органам, но не получает впечатлений; и наоборот, она будет страдать, не имея возможности двигаться, если чувственные нервы будут в целости, а моторные будут перевязаны или онемелыми».

Я далёк от согласия с г-ном Лемуаном, когда он распространяет эту аналогию для объяснения возникновения сновидений; но она даёт нам ключ к его теории, которую я привожу полностью.

«Когда органы чувств, открытые и бодрствующие, поддерживают свободное сообщение между внешним миром и нами, внешние объекты вызывают в чувственных нервах (зрения, слуха, осязания и всех остальных органов чувств) движения какой-то природы, неважно какой, которые, в свою очередь, вызывают в нашей душа ощущения и представления, на основании которых мы делаем суждения. Большую часть времени, эти суждения правильны, эти представления верны, эти ощущения передают нам информацию о своей истинной причине; именно так мы получаем представления о видимых объектах, что перед нашими глазами, о издающих звук телах, доходящий до наших ушей, раздражающих оконечности зрительных и слуховых нервов, порождая в нашей душе ощущение, которое не обманывает наш рассудок, и объект этого ощущения ум помещает во внешний, окружающий нас мир.

Но когда органы чувств, онемевшие или расслабленные со своей периферии, пребывают безучастными к воздействию внешних объектов и не больше не возбуждают синхронные колебания во внутренних корешках мозга, то тогда и одна только внутренняя скрытая органичная причина может (в какой-то точке своего пути, не затронутой сном) вызвать в нервах возбуждение, которое может откликнуться в душе эхом. Тогда возникает ощущение, представление, суждение; но, как правило, это ощущение — обманчиво, это представление — ошибочно, это суждение — ложно. В силу законов по которым в уме ассоциируются друг с другом представления, в органах — движения, в человеке — органичные движения с мыслями, а мысли с изменениями в органах, нервное возбуждение, порождённое изнутри, связано в нашем уме с тем же ощущением, с тем же представлением, которое оно вызывало, когда оно родилось на конце нерва; более того, будучи обмануты этим ощущением, мы соотносим его с внешним объектом, который его не порождал, но который более одного раза вызывал его таким, каким мы его испытываем».

Откуда он заключает, что:

«Сновидение, во всей своей простоте, во всей своей чистоте, — это галлюцинация[61], порождённая сном, т е. — это внутреннее движение, рождённое в глубинах мозга или, быть может, на какой-то точке пути чувствительных нервов, которые пробуждают в нашей душе ощущение или образ, который не вызывается внешним объектом, который он представляет или напоминает, и который, однако, наш обманутый ум соотносит с этим фантазийным объектом, как с его настоящей причиной» (стр. 97).

«Исходной точкой всех наших сновидений, таким образом, является ни что иное, как те слепые движения внутренних органов, неощущаемые во время бодрствования, но которые становятся ощутимыми посреди тишины внешнего мира; каждое мгновенье новые органичные возбуждения предоставляют материал для новых иллюзий». (стр. 106)

Эта физиологическая теория приводит автора к выводу, что явления безумия, бреда и т. п. имеют много общего со сновидениями, поскольку все они сводятся, как считает Лемуан, к ложным впечатлениям, механически передаваемых в мозг больными фибрами.

На два простых, но от которых достаточно трудно отделаться, возражения наталкивается, как мне кажется, этот способ объяснения всех явлений сновидения и безумия через болезненное возбуждение чувственных нервов в какой-то точке их пути.

Ио-первых, сновидение, как и галлюцинация бодрствующего человека, часто представляет образы, чуждость которых трудно объяснить аналогичными ощущениями, заимствованными у состояния бодрствования.

Далее, галлюцинация спящего или безумного почти никогда не ограничивается ошибками зрения, слуха или осязания по-отдельности. Она почти всегда комплексная, по крайней мере, в сновидении; т. е. мы в одночасье и видим, и прикасаемся, и слышим тот призрак, который породила галлюцинация. Поэтому, чтобы оправдать вышеизложенную теорию, нужно выбрать одно из двух: или существует отдельно зрительная, или слуховая, или осязательная галлюцинация, что, возможно, имеет место в безумии, но в сновидении — никогда; или в момент, когда эта внутренняя причина, это неестественное движение какого-то нерва, оптического, например, заставляет меня ошибочно верить в появление какого-то призрака, то в тот же самый миг должно быть неестественное движение слухового нерва, чтобы я мог слышать как он ко мне говорит; и если этот призрак дотрагивается до меня, то снова, благодаря какому-то чудесному стечению обстоятельств, должно иметь место неестественное движение в осязательных нервах. — Ясно, подобная теория не выдерживает никакой критики. Г-н Лемуан хорошо это понимает, и вот как он из этого выпутывается:

«Предположим, что горячка нагоняет кровь в сосуды мозга, что испарения вина поднимаются до моего мозга, что воспаление какого-нибудь из его отделов вызывает в мозге какое-то расстройство, или же, в состоянии самого полного здоровья, возбуждается в глубинах одно из тех тысяч движений, которые неслышно порождаются, будучи невоспринмаемыми; мой разум, обычно прочный, начинает ошибаться; я вижу призрак, которого передо мною нет; я слышу слова, которые не произносятся устами; я — игрушка галлюцинации. Моя рука может рассечь пространство и убедить меня, что этот образ не является объектом; но болезнь отняла у меня способность двигать рукой, ужас привёл меня в оцепенение, или же расстроенный орган удваивает свои ощущения, накапливает образы, оглушает меня со скоростью мысли или представляет их с такой ясностью, с такой настойчивостью, что воображаемая картина стирает образ реальности. Я не могу сомневаться в существовании объекта, образ которого такой живой и такой постоянный, я соглашаюсь, что он есть; более того, эта ошибка распространяется, я его слышу, я его касаюсь; горячка, опьянение, безумие отняло у меня разум».

Я его слышу, я его касаюсь (ошибка распространилась) — вот удобный способ разрубить гордиев узел. Тотчас же ужас или болезнь не позволяет мне двигать рукой, чтобы распознать ошибку; теперь же я касаюсь этого призрака, я слышу как он говорит ко мне. Но почему? И каким образом, будьте любезны? Разума больше нет, — вы говорите. Ясно, что разума всегда недостаёт в подобного рода явлениях; но констатация этого факта отнюдь не объясняет, как это происходит. Эти тысячи движений, — говорят мне, — которые порождаются в глубинах головного мозга, — не считая того, что они являются, быть может, продуктом мозга автора, — совершенно ничего мне не объясняют. Если бы такие движения существовали, если бы они могли также легко порождаться у человека со здоровым мозгом каждую ночь, всякий раз, когда он спит, и только благодаря его неподвижности и бездействию, то разве этот же феномен не наблюдался бы хоть иногда в состоянии бодрствования? Разве каждый из нас не должен был бы подвергаться каким-либо галлюцинациям каждый день? Я не возражаю, что будучи в состоянии бодрствования и не находясь постоянно в горячке или в ужасе, мы можем очищать, благодаря показаниям других чувств, от ошибок показания одного из них; но в конечном счёте, сама-то галлюцинация должна была бы иметь место. Итак, найдётся ли такой читатель, который помнит, чтобы с ним когда-то происходило нечто подобное в состоянии полного здравия?

И еще одно последнее замечание относительно этой системы. Г-н Лемуан предполагает, что первая галлюцинация, например — зрительная, будучи вызвана каким-то малейшим возбуждением оптических нервов, имеет достаточно заразительной силы, чтобы тотчас же повлечь за собой слуховые и осязательные галлюцинации. Тем самым он допускает, что воображение само по себе обладает такой же силой действия, как и все мозговые агенты. Тогда, если вмешательство (чисто теоретически) этих агентов не является необходимым, то на кой чёрт подменять наблюдения своей фантазией?

На такие же размышления наводит другой отрывок из той же главы. Настояв на той идее, что материал для сновидений предоставляют органы, автор демонстрирует нам своё остроумие, принимаясь за трудную и тяжёлую задачу по связыванию вместе всех этих разрозненных впечатлений, чтобы они могли образовать какую-нибудь ткань сновидения, подобно любителю, который пытается установить между ними рифмы.

«Именно в этом, — пишет он, — и нужно видеть работу ума спящего, который сшивает друг с другом все эти обрывки, все эти заплаты наименее неправдоподобно, насколько это возможно, наиболее согласно законам природы.

Какие только усилия не совершает он, чтобы установить переходы, чтобы объяснить присутствие того или иного, чтобы установить нелепые связи между персонажами, отделёнными веками и морями? Несмотря на эту работу мышления, сновидения остаются бессвязными; но это вина исходных данных, а не работника» (стр. 134).

Но если вы, как я, не отнимите у ума спящего человека ту чудесную деятельность, если вы признаете за ним достаточно инициативы, чтобы самому измышлять переходные события[62], чтобы вызывать различные образы, которые обязаны этим переходам, то почему бы ему самому не вызывать все те картины, просто следуя за ходом своих собственных мыслей? Даже не смотря на практический опыт, а только как на теорию, разве этот взгляд не более правдоподобен, чем та теория о непрерывных мозговых возбуждениях и о той вечной работе по латанию, на которую обречён ум?

То, что в изучении сновидений нет и поныне значительного продвижения, быть может, обусловлено тем, что большинство авторов, занимающихся этим предметом стараются выяснять причины, вместо того, чтобы обратиться к изучению следствий, следуя тем самым методу, совершенно противоположному тому, которым они так успешно пользуются в изучении позитивных наук, таких как физика и химия. Ещё Мэн де Биран взял на вооружение этот порочный метод предвзятых теорий. Все сновидения, согласно ему, распадаются на четыре категории, среди которых нет ни одной, которая не была бы обусловлена влиянием органов, благодаря концентрации чувствительности в одном из них. Сосредоточившись на внутренних органах — печени, желудке, половой системе — она создаёт эмоциональные сновидения, кошмары; сосредоточившись на мозговых окончаниях[63] чувств — зрительных, слуховых — видения, на глубинах мозга — интеллектуальные сновидения, настолько же редкие, как и ценные; наконец, сосредоточившись в отделе мозга или во внутреннем органе, ему соответствующем, она создаёт все так называемые чудеса сомнамбулизма. Вот уж что действительно гениально, но совершенно недоказуемо.

Не так систематично, однако, г-н Лемуан пишет «что большинство наших сновидений, сюжет или последовательность которых мы не можем объяснить, становятся нам ясными, если мы узнаем, какие звуки, какие внешние явления могли возбудить наши спящие органы; что всё определённо стало бы не менее понятным, чем бодрственное мышление, если бы мы смогли узнать последовательность тех бесконечно малых движений, которые происходят в глубинах головного мозга». Затем он приводит известные примеры: приложение к стопам спящего грелки заставило его увидеть во сне, как он прогуливается по Везувию; слишком давящий ночной колпак на голове спящего, который заставил увидеть во сне, как дикари сняли с него скальп и т. д. и т. п. Наконец, желание всё объяснять физическими причинами заставило нашего в остальном благоразумного писателя твёрдо выразить следующее мнение, не приводя больше никаких доказательств: «Странности и бессвязность сновидений следует объяснять деятельностью органов мышления. Когда в каком-нибудь связном сновидении вдруг появляется какая-нибудь идея, ощущение, образ, которые не гармонируют с остальной картиной сновидения, то это не ум вызывает их стихийно; в этой дисгармонии следует искать очередное вмешательство мозга, который не заботиться ни о красоте вызываемых им образов, ни об истинности его суждений, ни о гармонии вообще. Ум не действует так безрассудно даже во время сна и безумия; идеи, образы, которые он вызывает или рисует от себя имеют всегда некоторые прямые или косвенные связи с предыдущими. Итак, в наших сновидениях, эти чужеродные элементы, которые выглядят совершенно бессмысленными, которые и в самом деле не имеют никакого смысла, если его искать в собственной работе ума, в ассоциациях наших идей, в стихийности памяти, ни даже причуды фантазии не могут достаточно объяснить; эти идеи, эти образы вызываются, в силу какого-то раздражения органов и ум не может их отвергнуть».

Думаю, что за долгое время моих наблюдений, я собрал более точные данные, которые заставляют меня не приписывать физиологическим причинам такое большое влияние на происхождение и на ход всех наших сновидений. Конечно, иногда случается, что внешние впечатления или внутренние движения изменяют ход сновидения, вводя в него различные несвязные элементы, или внезапно прерывая ход сновидения; но это скорее исключение, чем правило, и каждый раз, когда это происходит, это будет, по моему, из-за какой-то прямой причины, действенной и реальной, такой как укол [укус], неожиданный звук, внутренняя боль, а не из-за тех якобы стихийных возбуждений нервов, чему у меня нет ни каких оснований доверять.

На основе анализа, который я проведу над многими сновидениями, я попытаюсь доказать, что только ассоциации идей управляют, в целом, ходом сновидения. Их вполне достаточно для порождения тех странных аномалий, тех странностей и бессвязностей, которые кажутся необъяснимыми г-ну Лемуану без вмешательства всех тех теоретических мелочей, механизм которых ему было угодно поместить в глубины нашего мозга.

С первых же страниц этого исследования, я сравнивал бесчисленные впечатления, накопленные в тайниках нашей памяти с безмерными рядами фотопластинок, которыми забиты огромные шкафы знаменитых фотографов. Для создания каждой такой пластинки необходимы определённые условия и операции; нужно наличие перед объективом камеры реального предмета, правильно освещённого и находящегося на нужном расстоянии, что позволяет получить так называемый негатив. Дальнейшие процедуры получения снимков совершенно отличаются от тех, которые использовались для получения негативов. Итак, возможно существует аналогия между этим явлением и тем, что мы наблюдаем в связи с впечатлениями, сохраняемыми нашей памятью. Точно так же как и процедуры, с помощью которых переносят изображения с фотопластинки на бумагу, совершенно отличны от процедур, которые служат для создания негативов, точно так же и мыслительная процедура, посредством которой ум извлекает какое-то впечатление из памяти совсем отлична от той, посредством которой был сделан его снимок в памяти. Отсюда, я прихожу к заключению, что теория возбуждения нервов г-на Лемуана ещё заводит нас на ложный путь, пытаясь установить между психологическим механизмом воспоминания и непосредственного восприятия какую-то общность, какой не существует.

Если продолжить сравнивать фотопластинки с воспоминаниями, я сделаю ещё такое замечание. Есть такие чёткие фотопластинки, благодаря стечению обстоятельств, что они всегда дают прекрасные снимки, контрастные, чёткие, точные до мелочей. Из других, сделанных при менее удачных обстоятельствах, всегда получаются лишь искажённые и размытые изображения, несмотря на все усилия.

У нас также имеются хорошо запечатлённые в нашей памяти впечатления, благодаря телесным и душевным условиям, при которых они возникли, так что если они всплывают в сновидении, то воспроизводимые ими сцены и картины имеют вид подлинной реальности; тогда как некоторые другие, пребывая несовершенными и бесцветными, никогда ничего другого не предлагают, кроме бледных силуэтов в фантасмагории сна.

Ещё одно заметное отличие существует между сновидением и реальностью, а именно, в бодрственном состоянии, реальные предметы, которые нас окружают и все вместе действуют на органы наших чувств, разнообразные образы и впечатления, которые возникают в нас из этих сложных ощущений, всегда обладают чёткостью и равностью восприятия по отношению к их относительному значению; тогда как в состоянии сновидения, наоборот, очень редко когда совокупность иллюзий представляется с равной степенью ясности.

Самая простая причина этого чаще всего заключается в неравенстве совершенства воспоминаний, которые по своему капризу объединили ассоциации идей, чтобы образовать из них картину. Ткань сновидения тогда напоминает полотно, сшитое из кусков старых, поношенных тряпок вместе с другими новыми, яркими кусками.

Что же касается этого неравенства в совершенстве воспоминаний, то причин этому очень много. Одни — общего порядка — связанные исключительно с тем, уже упомянутым фактом, что мы сохраняем, прежде всего, более яркие впечатления, в зависимости от количества уделённого внимания первому восприятию, или когда впечатления получены в более-менее исключительных обстоятельствах. Другие причины, которые я буду называть относительного порядка, из-за их частного действия на явления сновидений заслуживают быть рассмотренными немного подробнее.

Я приводил тот пример с фигурой старого нищего, которая являлась мне в сновидении многократно и всегда неопределённой, и как бы окружённой тенью, так как его образ вошёл в мою память вечером, на закате дня, так что воспоминание этого образа не могло обрести в сновидении больше чёткости, чем первичное впечатление. Я также рассказывал об одной девушке, которая мне снилась при подобных обстоятельствах, которую я никогда не видел, кроме как издали[64].

Факты такого же рода часто случаются в сновидении, либо когда речь идёт о зрительных воспоминаниях, которым иногда недостаёт чёткости, так как они первоначально были получены в плохих условиях освещения, как выше упомянутые, или же с слишком больших расстояний, или же ещё они были слишком мимолётными; либо когда смутность и несовершенство сновидения относиться к впечатлениям других органов чувств.

Одна дама рассказала мне сновидение, в котором она сидела за своим пианино, рядом с ней был один из её братьев, убитый несколькими годами ранее на войне в Италии, который был одет в свою офицерскую форму, впрочем, это её не удивляло. Она играла один военный марш, но как бы сильно она ни давила на педаль, пианино выдавало лишь глухие, металлические звуки. Обернувшись к своему брату, желая выразить ему своё удивление, она его больше не видела, но увидела длинную шеренгу безмолвно марширующих солдат в глубине зала, которые выглядели как полурассеявшиеся тени. Тогда вдруг в её памяти всплыло воспоминание о гибели её брата. Она испытала очень сильную эмоцию и судорожно проснулась.

Дама, которой приснилось это сновидение, никогда не рассказывала его без переживания некого ужаса, свойственного природе пережитых впечатлений и определённых идей, которые породило в её уме дурное предчувствие. Что до меня, который не видит здесь ничего иного как последовательность воспоминаний, в совершенстве согласных с обычными законами ассоциаций идей, то я это цитирую только как пример неравной ясности, которая царствует и которая должна царствовать в различных элементах одного и того же сновидения. Эта дама сидела за пианино — вот отправная точка; её брат сидел сбоку; воспоминание об этом брате возникло вполне естественно; его образ казался ей ясным и чётким, так как этот образ был сильно запечатлён в её памяти. От офицера в форме к желанию играть военный марш, который она часто слышала издалека; от солдат, которых она должна была видеть также издалека, марширующих на каком-нибудь параде, — связь легко просматривается. Но этот марш, который она вспомнила, она не могла его запомнить ни более чётко, ни более сильно, чем она его слышала. Эти солдаты, чьи силуэты появились, не могли показаться более отчётливо, чем это было увидено в реальности. Воображение, которое имеет силу связать в одну картину все эти воспоминания, совсем не может придать им одинаковый характер.

Вот откуда эта разнородность в ясности образов наших сновидений, так же как и в сценах, которые они представляют. Вот откуда эта потрясающая разница, о которой я постоянно упоминаю, между картинами сновидения и картинами реальности.

Изначально совершенно чёткие отпечатки в памяти, будут ли они ухудшены со временем? Не будут ли они иногда искажаться под влиянием различных причин настолько, что будут предоставлять нам неточные портреты или причудливые композиции, имеющих мало общего со своим первичным видом? — этот двойной вопрос часто заставлял меня задуматься и предоставлял мне пищу для некоторых наблюдений, которые я изложу ниже[65].

Пo первому вопросу, ясно; иногда старые воспоминания, в своё время очень яркие, кажутся затёртыми, когда ассоциации идей их вызывают вдруг в сновидении после долгого периода забвения; но с другой стороны, можно привести из литературы или найти в собственном опыте множество примеров чудесной ясности, с которой память нам неожиданно предоставляет во время нашего сна то лицо какого-то умершего человека из эпохи нашего детства, то некоторые сцены и некоторые подробности, о которых в состоянии бодрствования у нас не было ни малейших воспоминаний. Те, кто относят эти сверхъестественные способности сомнамбулам, приводят в качестве доказательства пример одного замагнетизированного [загипнотизированного], которому удалось прочитать, не только не видя, но и с расстояния ста лье, различные отрывки из одной редко встречаемой в публичных библиотеках книги, которую он имел перед глазами всего несколько мгновений за много лет до этого. То, что это явление чрезвычайное, — я согласен; сверхъестественное? — нет. Со своей стороны я признаю только силу памяти, и я спрашиваю, не является ли точное и чёткое воспроизведение в сновидении образа одного человека, который уже десять лет как в могиле, (в чём нет ничего удивительного) психологическим явлением такого же порядка, и такого же поразительного.

Отсутствие чёткости в образах, которые не могут быть чёткими по той простой причине, что они никогда чётко не воспринимались, очень часто становиться источником бессвязности, вызывая явления перехода, которые объясняются следующим примером: В силу каких-то воспоминаний у меня в уме [во время сновидения] возник образ одного посыльного, который когда-то [в реальности] принёс мне письмо; тотчас же я вижу этого человека, поскольку сновидению свойственно немедленно вызвать зрительные образы, как только возникла сопряжённая с ними мысль. Итак, я его вижу, но не могу различить ясно черты его лица, так как я только мельком взглянул на его лицо в тот единственный раз, когда он был перед моими глазами. Однако, в этом смутном образе память схватывает целостность, которая вызывает другие лучше известные черты — черты одного знаменитого профессора, лекции которого я иногда посещал. И вот посыльный уже далеко от моих мыслей. Теперь я присутствую на лекции профессора.

Такой переход иногда может происходить и другим способом. Лицо профессора могло бы просто вписаться в силуэт посыльного, и тогда я увидел бы этого учёного, стоящего на углу улицы с медалью на груди; или же я мог бы вообразить, что он поднимается на кафедру.

И первом случае имеет место то, что я называю переходом по простому замещению; во втором случае — переходом по наложению образов. Эти два вида всегда привносят много бессвязности в сновидение, особенно последний. И всё же, это чисто психологическое явление ассоциации идей, без механического вмешательства какой бы то ни было физиологической причины.

Итак, как мы увидели выше, г-н Лемуан пытается наделить ум определённой свободой действия по сочетанию и сшиванию всех тех разрозненных кусков, которые, как он предполагает, порождаются исключительно теми маленькими фибрами, наделёнными постоянной инициативой и такой чудесной проворностью.

Разнообразие, которое естественно существует в материале наших сновидений, как и в природе впечатлений или чувственных иллюзий, которым они обязаны, вызвало у г-на Лемуана, как и у многих других авторов, идею классификации сновидений по признаку доминирующего ощущения. Он дошёл до утверждения, что зрительные галлюцинации являются наиболее многочисленными; затем идут слуховые и осязательные галлюцинации и, наконец, самыми редкими являются вкусовые и обонятельные галлюцинации.

У меня нет ни единого возражения против этого предложения как такового; но чего я не могу принять, так это того, что они хотят извлечь из этого материальные следствия, а именно, что чувства, предоставляющие наименьше элементов нашим сновидениям, таковы, органы которых пребывают в самом глубоком онемении. Если бы это было так, то слух и обоняние были бы более частыми, чем даже видения, так как слух, определено, среди всех наших чувств является таковым, который остаётся самым восприимчивым во время сна. Правда в том, что материал для сновидений предоставляет память (либо вызывается стихийной последовательностью идей, либо возбуждение определённого порядка идей в результате некоторого случайного телесного ощущения[66]), память естественно предоставляет этот материал пропорционально количеству каждого из них, которым она располагает. Зрение, из всех наших чувств, является тем, которое играет самую большую роль в наших ежедневных реальных впечатлениях; если имеются моменты, когда мы видим, ничего не слыша, ни осязая, то едва ли найдутся такие, когда мы осязаем, ни на что при этом не смотря. Память является складом зрительных воспоминаний больше, чем всех остальных чувств вместе взятых. Поэтому совершенно ясно, что видения составляют основу наших сновидений, и что воспоминания других чувств входят в них только в части, пропорциональной их важности в нашей повседневной жизни. Благодаря сопряжённости, которая установлена в нашей памяти между различными одновременно воспринятыми ощущениями, воспоминание какого-то слухового впечатления или осязательного никогда не всплывает без того, чтобы вызвать с собой зрительное воспоминание, которое его сопровождало в момент его восприятия.

Что до факта, выдвинутого Монфальконом, Лемуаном и Брилла-Самареном, что вкусовые и обонятельные воспоминания встречаются в сновидениях крайне редко, то я не располагаю специальными наблюдениями, достаточно решительными, чтобы это подтвердить или опровергнуть; но в своих общих наблюдениях и в только что изложенных мною соображениях я нахожу совершенно логичный способ объяснения этого. Достаточно указать на трудность, с которой эти два вида впечатлений — вкуса и запаха — запечатлеваются в памяти. Легко представить себе лицо друга с закрытыми глазами; легко припомнить мелодию; но я сомневаюсь, что одной только силой воображения бодрствующий человек может представить себе запах каких-то духов или вкус какой-то еды.

Другое наблюдение, вытекающее из предыдущего и его подтверждающего, таково: воображение, которое может изобретать формы и мелодии, не умеет таким же образом изобретать ни [новый] вкус, ни запах[67]. Творения воображения, по своей сути, являются ничем иным, как новыми сочетаниями материала, извлечённого из складов памяти, причина его беспомощности в этом случае может происходить из самой беспомощности памяти предоставить, по его прошению, исходный материал.

Я сказал по его прошению, чтобы приложить это замечание только к произвольному воспоминанию; так как хотя они и редко встречаются, бесспорно, что мы иногда в сновидении имеем стихийные воспоминания о вкусе и запахе самого тонкого характера.

Продолжим же наши наблюдения относительно двух рассматриваемых чувств, и исследуем ту активность, которую они сохраняют, и специальное воздействие, которое они могут оказывать на ход наших идей во время сна. Сначала мы будем настаивать на том, что большим заблуждением является верить вместе с Монфальконом, «что органы вкуса и запаха впадают в полное бездействие, как только сон становиться глубоким». То, что органы вкуса не передают ощущений спящему, то это объясняется самим расположением этих органов, которые находятся под защитой от всех случайных воздействий; но раздражите нёбо спящего человека и вы легко установите, что оно заторможено не более, чем его уши. Что же касается органов обоняния, то я рассматриваю их как самых способных к восприятию во время сна самых тонких ароматов; но я указываю и на способ воздействия на сновидения, который был многократно подтверждён практическим опытом, а именно, что неожиданный звук, доходящий до ушей сновидящего и не пробуждающий его, но достаточно громкий, может ввести в его сновидение какую-то новую идею; что прикосновение к какой-либо части тела также либо приводит к простому изменению в картине сновидения, разворачивающейся перед глазами его ума, либо совершается резкий поворот и возникает феномен ретроспекции, этот новый элемент сновидения почти всегда будет в прямой связи с характером воспринятого ощущения, и это ощущение, которое будет часто воздействовать на спящего сильнее, чем в бодрственном состоянии, будет им ощущаться прямо. Вот почему какой-нибудь стук в доме может стать выстрелом из пистолета, укус насекомого — укусом змеи и т. п., звук или боль, т е. реальные ощущения управляют, так сказать, сновидением. С ощущениями, приходящими от органов обоняния во время сна чаще всего совсем наоборот: либо они попадают в душу значительно ослабленными, либо память, которая с трудом их удерживает, мы это видели, также испытывает трудности с немедленным представлением сопряжённых с ними образов; девять раз из десяти я констатировал их действие, они всегда воздействовали на сновидение, но не воспринимались прямо, а вызвали только, посредством ассоциации идей, сопряжённую с собой идею, которая оказывалась наиболее близкой. Так, например, я вдыхал запах серы; это напомнило мне [в сновидении] один обеденный зал, в котором лампы зажигались огромными спичками, и моим соседом за столом была одна особа, которую я уже очень давно не видел. Итак, я увидел [в сновидении] эту особу; я беседовал с ней; но что касается запаха серы, то в сновидении его не было. Когда дымился мой камин, и копоть распространялась по моей комнате, мне снилось, что я присутствую при пожаре или, быть может, удалившись от первой идеи, мне присниться, что я посещаю пожарную часть. Что до самого запаха дыма, я не воспринимал его в сновидении прямо.

Не придавая слишком большого значения этим мелочам, мне кажется, однако, что они представляют определённый интерес, чтобы на них обратили внимание физиологи. Это ощущение определённо воспринимается органом обоняния, поскольку оно вызывает ассоциацию идей, которая изменяет сновидение; и, однако, оно не воспринимается как в бодрственном состоянии, поскольку прямое содержание ощущения, кажется, не доходит до ума.

Почти такой же феномен иногда также затрагивает чувство слуха. Доносящиеся издалека или слабые звуки мелодии могут, не входя в сновидение прямо, вызвать в нём образы тех мест и лиц, которые ассоциированы с этой мелодией в памяти спящего; но аналогия не будет полной, поскольку тогда мелодия и соответствующее ей лицо так отождествляются в одной мысли, что поистине есть прямая связь между воспринятым ощущением и вызванным образом; как если бы запах серы заставил бы меня увидеть во сне, как я сам зажигаю спички, или как если бы цветочный аромат заставил бы меня увидеть в сновидении букет цветов. Следует добавить также, что такие результаты исключительны для слуха, тогда как они образуют правило для запаха.

Таким образом, ошибкой является судить на основе характера наших сновидений о большей или меньшей готовности наших органов чувств, которую они сохраняют во время сна. Тем самым смешивают реальное восприятие с воспоминанием ощущений, ранее воспринятых, что необходимо хорошенько отличать, если хотят изучать феномены сновидения в их случайных причинах. Когда во время сна моя рука коснулась мрамора, это привело к тому, что мне приснилось, как я трогаю снег. Этому сновидению я обязан прямому немедленному восприятию, которое передало мне осязательное чувство, но снег, который я увидел, и другие чисто воображаемые элементы этого видения, вызваны ассоциацией идей, я обязан им исключительно своей памяти; это не что иное, как воспоминания полученных ранее впечатлений.

Тогда как органы осязания, слуха, вкуса, обоняния продолжают во время сна воспринимать ощущения, которые могут оказать более или менее прямое воздействие на сновидение, то вот функционирование зрения и можно считать полностью остановленным; глаза спящего оказываются самыми закрытыми для внешних впечатлений среди всех органов чувств. Сновидения, связанные с четырьмя наиболее доступными органами чувств могут, таким образом, быть результатом или одной работы воображения и памяти, или же текущих ощущений, способность воспринимать которые органы сохраняют во время сна, тогда как собственно видения всегда являются чистыми воспоминаниями. И если какая-то случайная причина их вызывает, то это всегда через ассоциацию идей и при посредстве других чувств[68].

Очевидно те, кто принимают теорию г-на Лемуана, мне тотчас же скажут: «Нервы, которые обслуживают орган зрения гораздо более чем другие склонны возбуждаться во время сна. Почему? — этого мы не знаем; но со временем мы это установим, и именно поэтому видения преобладают в наших сновидениях, и именно поэтому видения преобладают в наших сновидениях, и вот почему чувство зрения сохраняет наибольшую активность у спящего человека». Позвольте же мне ещё предложить некоторые рассуждения по поводу этой голой теории, согласно которой каждая идея, так сказать, воплощена в одном нерве; память же, вместо того чтобы быть способностью души, является не более чем результатом свойств мозговых нервов, каким-то видом гальванизма, ретроспективными цепочками каких-то ничтожных возбуждений нервов имевшими место ранее; таким образом, что феномен ассоциации идей сам оказывается сведённым к некоторым ничтожным мозговым подёргиваниям.

Посмотрим, как объясняется механизм сновидения в рамках этой системы. Для начала я предполагаю, что мы должны допустить существование в мозге такого количества нервов, чтобы он мог вмещать все наши идеи. Это всем понятно, пусть один из этих бесчисленных нервов вдруг задрожал; этот нерв представляет кузнеца, стоящего перед своей наковальней с занесённым над головой молотком в одной руке и клещами — в другой, которые сжимают кусок раскалённого железа. Но в этом нерве может храниться только одни образ, неподвижный и неспособный к каким бы то ни было изменениям, если за первым автоматическим возбуждением не последовали другие движения, которые представляют кузнеца, опускающего руку с молотком чтобы ударить по раскалённому железу, затем — дрожь клещей, подъём молотка и т. д. и т. п. Итак, если первая дрожь мозговых нервов была случайной, то как может быть, чтобы все последующие движения, видимые в сновидении, также произошли случайно? Не кажется ли это недопустимым?

Быть может, мне ответят, что эти возбуждения нервов вызывают друг друга в силу одной привычки, и что достаточно только чтобы какая-то последовательность произошла однажды, чтобы она могла воспроизводиться сколь угодно много раз. Я могу принять и эту гипотезу, но тогда, так как первичная последовательность имела место в реальной жизни и, как следствие, состоит из реальных восприятий, то и в сновидении будут повторяться в точности такие же картины и сцены, какие были восприняты в бодрствовании. Если этот кузнец, например, отдыхал, когда впечатление от него было получено моей памятью, то я никогда не смогу увидеть его в сновидении в движении. Заметим, что наши сновидения крайне редко являются простым воспроизведением прошедших событий нашей жизни. Наоборот, почти всегда, и в особенности в самых ярких сновидениях мы видим нечто совершенно отличное от имевшей место реальности.

Те, кто принимают это свидетельство, но всё же желают сохранить за сосудами мозга их роль, могут заявить, что если и не всегда серия органических движений управляет ходом идей, то, тем не менее, движению идей соответствуют возбуждения в мозговых нервах. Таким образом, то органическое движение возбуждает мысль, то побуждение ума, дающее ход мысли, тотчас же вызывает ничтожное движение нерва, — своего прислужника. Ясно, что ум, имеющий силу приводить в движение мою руку по приказу моей воли, тем более сможет произвести определённое движение в мозге; но как только мы допустили побуждение ума, то какая необходимость ограничивать его действие? На кой чёрт эти бесплодные рассуждения о фактах, проверить которые невозможно? Движения самого ума — вот что нас интересует, а не физиологические процессы, которые могут им сопутствовать[69].

Впрочем, как бы ни функционировал мозг, подчиняется ли он полностью командам, которые отдают ему ассоциации идей во время наших сновидений, или он передаёт душе время от времени некоторые предупреждения от органов, — неважно, — роль ума как зачинщика будет всегда, по-моему, куда более великой, по крайней мере, у человека здорового. Следует только отметить, что ум будет поочерёдно проходить через состояния активности и пассивности, наблюдения чего стали для меня исходной точкой экспериментов, которые привели меня к тому, что я стал произвольно управлять ходом своих сновидений. То он позволяет идеям следовать по прихоти связей, которые их объединяют, и которые мы называем ассоциациями: это приводит к тем в высшей степени бессвязным сновидениям, когда самые чудовищные абстракции и наложения смешиваются с проблесками правдоподобия и разума. То, очарованный или заинтригованный какой-либо одной из идей, которые следуют друг за другом и воздействуют на него, он её задерживает, цепляется за нее и принимает тогда направление сновидения, не замечая этого.

Следующий пример прояснит это различие.

Предположим, мне сниться, что я еду по железной дороге; места, через которые я проезжаю, лица, которые меня окружают, тысячи пустяковых событий, которые всё это сопровождают совершенно не пленяют моего внимания. Однако, такая поездка в вагоне вызвала воспоминание одного города, который я когда-то посещал. Я переношусь туда и вот я уже на мосту, полным суетящегося народу, из-за некоторых других стихийно возникших воспоминаний. Но на что же может глазеть эта толпа, собравшаяся на парапетах? Не бросился ли кто-то в реку? Не пытаются ли лодочники спасти его? Здесь, мой ум, без тени сомнения, принимает направление сновидения, которое его занимает; он уже сам начинает провоцировать последовательность картин, которые разворачиваются перед ним; оставляя ещё некоторую свободу ассоциациям идей, но не позволяя им больше резко перепрыгивать от одного предмета к другому, и терять из виду главную идею, к которой он привязался. Как только у меня возникает мысль о тонущем человеке, моё воображение сразу же рисует мне картину, в соответствии с этой мыслью. Всё что я себе представил, как должное произойти; все те события, навстречу которым шёл мой ум, неважно, привлекал он их или отвергал, не замедлили осуществиться во всех деталях. Итак, я вижу человека, барахтающегося в воде, приближающуюся к нему спасательную лодку, матроса с крюком в руках, который пытается подцепить его им за одежду и т. д. Это главенство ума над сновидением совершенно не мешает, впрочем, свободным ассоциациям идей предоставлять детали; так, если я когда-либо видел подобную картину, то тонущий человек может быть похож на того, которого изобразил художник. Одежда спасателей, вид прибрежных домов, масса второстепенных мелочей, проявляются самые странные на вид связи, отнюдь меня не удивляя. Утопающий, образ которого взят с одной картины, напоминает какого-то моего знакомого; и нет ничего удивительного в том, что этот знакомый тотчас же захватывает моё внимание. Всё это совершенно не препятствует моему воображению идти дальше, и самому вызывать все перипетии разворачивающейся драмы. Теперь, если в моём уме возникнет страх того, что лодка может перевернуться, то вполне вероятно, что это и произойдёт с быстротой мысли. И наоборот, если у меня возникнут идеи со спасением, то я тут же могу оказаться рядом со спасённым, поздравляя его от всего сердца и дружески пожимая ему руку. Пожимал ли я ему уже руку на балу, осыпая его комплиментами по какому-то счастливому событию в его семье? Тогда, быть может, этот бал восстанет перед глазами моего ума. Я увижу себя танцующим вальс; ассоциация идей вступает на другой путь, и мой ум, с этого момента прекращает уделять этому управляющее внимание; вновь могут последовать самые разнородные и запутанные события, не управляемые никакой главной идеей, не давая мне никакой возможности выяснить, по пробуждении, как они связаны друг с другом, при условии, что я смогу их вспомнить.

Вернёмся к одной из фаз этого сновидения. Если в момент, когда человек был в воде, ход моих идей заставил бы меня сновидеть, как я сам его спасаю, то это я оказался бы с крюком в руках, это я ранил бы его, пытаясь спасти его; быть может даже я убил бы его, если бы у меня возник страх этого, поскольку мы знаем, что бояться чего-то в сновидении — это самый надёжный метод это вызвать. Тогда я мог бы изобразить горе его семьи, я заливался бы слезами; и вместо того, чтобы быть на балу, мне приснились бы похороны погибшего в церкви. Наконец, если благодаря какому-нибудь новому повороту идей, память приведёт меня внезапно к воспоминанию совершенно другого человека, с кем я встречался на какой-нибудь процессии, но также и при каких-то весёлых событиях, то это новое воспоминание разорвёт нить текущих событий, направляемых умом; тогда катафалк исчезнет, его место займут новые декорации и ум войдёт в свою пассивную роль, указанную выше.

Вот как проявляются поочерёдные феномены активности и пассивности. Вот как образы вызывают один другого и сменяют один другого в сновидениях, вот как самые неоднородные на вид сцены и картины всегда тесно связаны законом ассоциаций идей, когда не вмешивается ни одна материальная причина.

Если же говорить о роли мозговых нервов, то я сказал, что они подобны струнам скрипки под пальцами музыканта. Они могут вибрировать, они могут издавать звук, но они всего лишь инертный инструмент, а мелодию создаёт вдохновение музыканта.

И теперь, возвращаясь к началу сновидения, которое мы только что разобрали; если спросить, как сначала возникла идея поездки по железной дороге — первое звено из ряда описанных впечатлений — я отвечу, что оно могло бы быть вызвано простым родством предшествующих идей, стихийно связанных, и отправная точка которых предшествовала сну, или же благодаря вмешательству какой-то физической причины, внутренней или внешней, как то: движение крови, или скрип засова, или какой другой звук, способный вызвать, по аналогии ранее воспринятых ощущений, идею езды на поезде.

Если бы мне пришлось принять какую-либо классификацию сновидений по признаку их первопричины, то я разделил бы их просто на три категории:

1) Сновидения, обусловленные только ассоциацией идей.

2) Сновидения, вызванные внутренними ощущениями.

3) Сновидения, вызванные внешними причинами.

Но поводу влияния физических ощущений на создание сновидений, я обращаю внимание физиологов на странный факт, что иногда малейшее внешнее или внутреннее впечатление тотчас же явно вводит в сновидение новый элемент, в связи с которым оно находиться, а иногда, наоборот, достаточно сильный звук проходит незамеченным; какая-либо интенсивная физическая боль остаётся заторможенной, забытой во время сна, так что иногда сняться приятные вещи во время существования вполне реальной боли. Следует ли из этого заключить, что даже во время глубокого сна, имеются колебания физической чувствительности или же есть такие моменты, когда ум настолько пленён объектом своих сновидений, что он теряет тогда и малейшее внимание к предупреждениям органов, чего он не мог бы сделать в бодрственном состоянии, находясь под властью какой-либо сильной озабоченности?[70]

Тогда как лёгкий внутренний недуг, ещё неощущаемый во время бодрствования, иногда значительно влияет на природу сновидений, как то заметил ещё Гиппократ, крайне острые боли, например, зубная боль, которая обычно оставляет полную свободу ассоциациям идей, если сон сможет одолеть эту боль. Продолжается ли эта боль? Приводит ли она к сновидениям, в которых она играет какую-либо роль? Редко когда такое случается с первой же ночи, когда возникает боль, что, кажется, указывает на то, что сама эта боль действует тогда на сновидение в меньшей степени, чем воспоминание об этой боли, ощущавшейся несколько дней подряд, и это воспоминание оказывается связанным со многими другими и может часто образовывать ассоциации идей.

Г-н Лемуан сделал очень мудрое замечание, «что ощущение внешних объектов является редким во время сна и обычно спутано, и если бы оно было более частым и более ярким, то оно растормозило бы органы. Оно не является достаточно живым, — добавляет он, — для того, чтобы настоящие ощущения, рождающиеся в нашей душе, могли бы войти в поле нашего сновидения, не напомнив нам о реальности». Но он рассуждает, не учитывая феноменов ретроспекции[71], которые ни он, ни его предшественники не заметили.

Мосле этого вопроса о влиянии органов на ум во время сновидения, естественно возникает ему противоположный, который сводиться к исследованию частичного или неполного действия, но вполне реального, которое ум может, в свой черёд, оказывать на органы в некоторых состояниях душевного возбуждения, которые не исключают глубокого сна. Это действие (которое не следует смешивать с действием чувства инстинктивной настороженности, результатом которого являются автоматические движения), когда оно проявляется, по-моему, мешает сну осуществлять функцию отдыха гораздо в большей степени, чем суматошные сновидения, в которых принимает участие один только ум. Хотя у меня нет наблюдений на этот счёт, и хотя я отношу факты этого порядка скорее к патологической физиологии, чем к изучению сновидений как таковых, тем не менее, я обращаю внимание всех тех, кто нацелен на самостоятельное изучение природы этих мучительных усилий, которые иногда свершает душа в некоторых мучительных сновидениях для того, чтобы пошевелить телом или издать крик. Главным образом, я буду говорить о настоящем волевом действии, которым душа восстаёт против поработивших её иллюзорных образов, и которые она прекращает благодаря пониманию их нереальности, и душа резко стряхивает сон и заставляет тело проснуться. Это необыкновенное усилие больше не направленно против какого бы то ни было одного из наших членов; но против всех; оно действует в одночасье на весь организм, оно кажется сжимает грудь и внутренности; имеется совершенное чувство своей энергии в момент, когда оно возвращает нас к реальной жизни. Сопротивление органов, их нежелание подчиниться заставляет почувствовать, лучше чем при любых других обстоятельствах, душевно-телесную двойственность.

Я возвращаюсь к труду г-на Лемуана, разбор которого привёл к стольким отклонениям. В главе, озаглавленной «О способностях души во время сна», автор, заявив о своём принятии самого общепринятого разделения таковых на: чувствительные, разумные и деятельные, также принимает подразделения, которым я и сам с большой охотой буду следовать, каждый вопрос как раз заслуживает такого отдельного рассмотрения. Подводным камнем здесь возможно будет возвращение к некоторым уже рассмотренным предметам, которые вновь появятся; но во всём следуя порядку параграфов г-на Лемуана, я не считаю необходимым упоминать их совершенно отдельно.

Сначала я перейду к тому, что сказано о физической чувствительности, как внутренней, так и внешней. Сон в особенности нападет на первую, тогда как, под её влиянием, вторая достигает иногда, наоборот, своей наивысшей степени интенсивности. Это признанный факт, возвращаться к которому не целесообразно.

Посмотрим же на некоторые предположения.

Душевная чувствительность.

«Чем сильнее образ сновидения разукрашен и прорисован, — говорит г-н Лемуан, — тем яснее и точнее идеи, тем более ярки и пылки чувства, и тем более состояние нашей души отклоняется от настоящего и восстанавливающего сна».

Я признаю отчасти вторую часть этого предложения, а именно, что если душа во время сновидения оказывается жертвой страстей, то она, в общем, оказывает на организм неприятное действие, которое мешает сну быть восстанавливающим; но что касается первого утверждения, а именно якобы несовместимости чётких образов и связных идей с настоящим и восстанавливающим сном, то я это уже категорически отверг, будучи убеждённым, что чёткость образов, когда они связаны с приятными и спокойными картинами, наоборот, является одним из признаков лучшего и более глубокого сна.

Следующее мнение кажется мне не менее ошибочным: «Страсти всегда ведут себя и в самых отвратительных сновидениях, и в самых красивых так же как и во время бодрствования и по тем же законам. Чувства сна очень напоминают чувства бодрствования, как и чувство добра не ослабляется в наших сновидениях (стр. 180)».

Страсти не всегда ведут себя в сновидении так же, как и в бодрствовании, так как они часто внушают сновидцу причудливые и неописуемые желания, которые он не понимает даже по пробуждении.

Чувства сна иногда слабо напоминают чувства бодрствования, но чувство добра может оказаться извращённым в сновидении до такой степени, что совершение каких-либо чудовищных или безумных (с точки зрения реальности) поступков может показаться в сновидении совершенным пустяком.

Нот почему одна молодая и очаровательная дама, привыкавшая к самым аристократическим нравам, призналась мне однажды, что она увидела в сновидении одного своего знакомого толстого господина поданным на стол в качестве жаркого; хозяин стола расчленил его совершенно спокойно и, совершенно не удивляясь этому, она сама протянула свою тарелку, чтобы ей положили кусок этого мяса.

Явление перехода посредством замещения образов[72],которому обязаны сновидения этого рода, впрочем, не является единственным, которое приводит к подобным результатам. Вскоре мы увидим, что обострение душевной или физической чувствительности, сосредоточенной во время сна на какой-то частной идее или на какой-то части нашего организма, достаточно часто, благодаря нарушению душевного равновесия, внушает нам такие желания и заставляет совершать нас в сновидении такие поступки, которые, будь они совершены в реальности, свидетельствовали бы о мании или безумии.

«Как воображение может увеличить яркость наших чувств, — продолжает г-н Лемуан, — как оно делает из самого слабого звука раскат грома, так и сновидение украшает или уродует всё, что оно создаёт. Только в состоянии спокойного и хладнокровного бодрствовании, когда вещи представляются ему такими, какими они есть, художник может с любовью плыть по океану красоты; только тогда, когда вдохновение, энтузиазм и даже бред овладевает им, когда чувствительность поднимается до самого высокого уровня, любовь и чувство прекрасного порождает в его воображении модель или идеал, к которому он стремиться. Именно это сверхобострение всех чувственных способностей, и в особенности эстетических чувств, приводит нас временами в восторг; его нужно ждать, не опережая. Но если и есть такое время и такие условия, которые будет для этого более благоприятными, и которые его вызовут, так это — время сна. Отсюда эти редкие и возвышенные видения, которые сновидения с яркостью представляют художнику, музыканту, поэту. Отсюда та соната дьявола, которую Тартини тщетно пытался написать во время бодрствования, и которую он услышал в сновидении, и куски которой он восстановил по памяти после пробуждения. Но и отсюда также те отвратительные фигуры, все те ужасные чудовища, все те уродливые формы, все извращённые прихоти, которые объединяют в одном теле всё то, что природа, в свои моменты заблуждения, вытаскивает из хаоса (стр. 182)».

Я с большим удовольствием процитировал этот красноречивый отрывок. Автор, как и я, признаёт несопоставимую интенсивность эмоций, которые можно испытать в сновидении, оправдывая тем самым очарование и интерес, который можно дать идее овладения своими сновидениями и их управлением.

О рассудке.

Г-н Лемуан высказывает мнение относительно рассудительности, которое разделяю и я, а именно, что если часто мы и делаем ошибочные суждения в сновидении, то это совсем не доказывает, что мы тогда находимся под влиянием временного изменения наших рассудительных способностей. Если наши суждения ошибочны, то это оттого, что элементы наших сравнений и наших рассуждений очень часто разнородны и бессвязны. Точно так же, как математик может ошибиться в своих вычислениях, когда он их основывал бы с самого начала на ошибочных исходных данных.

Это совершенно естественно заставляет нас упомянуть мимоходом о другом мнении, которое заставляет задуматься. Речь идёт о том, что безумие, горячка, опьянение приводят душу, с этой точки зрения, в такие же условия, которые создаются сном.

«Если здесь и есть какое-то различие в глазах медиков, то в глазах психологов его нет, потому что различие существует только в состоянии органов; для самой же души, здесь нет никакого подлинного различия.

Таким образом, сумасшествие, безумие неправильно называть душевными болезнями. Душа не больна, но только органы. Слепой не видит света только из-за повреждения или болезни зрительного органа. Сила же видения у него незатронута, как и у того, кто видит. Таким образом, логика безумного, пьяного и спящего искажена лишь из-за иллюзий или галлюцинаций, игрушкой которых он оказывается».

Доктор Бейль опубликовал замечательное наблюдение, касающееся одной женщины, страдающей галлюцинациями, которой казалось, что она окружена демонами. Тем, кто пытались её убедить в её заблуждении, она отвечала: «Как узнают о существовании тех или иных объектов? — Потому что их видят и к ним можно прикоснуться. Итак, я вижу, слышу и могу прикасаться к демонам, которые вокруг меня, а то, что внутри меня, я ощущаю совершенно иным способом. Почему же вы хотите, чтобы я отвергла свидетельство моих чувств, в то время как все люди именно их считают единственным источником своих познаний».

С другой стороны, г-н Бриер-де-Буамон в своём «Трактате о галлюцинациях» приводит множество примеров безумных и галлюцинирующих, которые, хотя и ясно слышат голоса и видят ужасных призраков, тем не менее, признают и соглашаются, что эти звуки или привидения не имеют никакого отношения к реальности.

Таким образом, безумец является сновидцем, который сновидит наяву. Исследование работы ума у таких сумасшедших могло бы, наверное, пролить немного света на состояние души во время сна.

Однако, между сновидением простого сновидца и безумного имеется заметная разница, состоящая в том, что усилием воли сновидец, осознавший своё состояние, всегда может стряхнуть своё сновидение, тогда как безумец, даже при сознании, не в состоянии избавиться от овладевших им иллюзий.

О сознании.

Г-н Лемуан полагает, что сознание, как способность наблюдать с вниманием за своими ощущениями и мыслями, во время сна отключается; что во время сна мы не можем дать себе отчёт о состоянии, в котором находимся, и что у нас имеется только ретроспективное сознание относительно приснившихся нам сновидений.

Если бы это утверждение не было таким категоричным; если бы оно относилось только к большинству сновидцев, у которых никогда не возникала мысль проводить исследования во время этой стадии их существования, то я без труда принял бы его, как я часто констатировал в моих исследованиях по этому предмету с большим числом людей, что осознание сновидения во время сновидения было у большинства из них явлением исключительным; но с другой стороны, проводя опыты сам и в сотрудничестве со многими своими друзьями, я убедился с какой лёгкостью обретается способность обладать таким сознанием, при условии что задействуют свой ум; поэтому я могу только со всем жаром отрицать то, что утверждает г-н Лемуан. Наоборот, я возвожу в принцип, что среди людей, которые понудят себя лишь записывать на протяжении трёх месяцев, каждое утро свои ночные сновидения (напрягая немного память, чтобы их вспомнить, так как сначала может показаться, что у них не было никаких сновидений), то исключением уже будут те, кто не станут часто достигать во время сновидения и осознание своего сна, и, более того, внимательного наблюдения за образами сновидения, чтобы легче их вспомнить по пробуждении.

Впрочем, г-н Лемуан вскоре почувствовал, что возможно он зашёл слишком далеко. Поэтому, как бы исправляясь, он добавляет: «Когда мы знаем (видя сон), что наши сновидения являются сновидениями, то это благодаря определённым знакам, не полностью стёртым сном, мы его узнаём; но мы не узнаём его сознанием».

Итак, чем же могут быть эти особые знаки? — он нам этого не говорит, и я сам, признаться, не имею ни малейшего об этом понятия.

Что я знаю и что я должен здесь повторить, так это то, что чувство знания в сновидении того, что сновидишь, как раз и является отправной точкой, чтобы прийти к управлению сновидениями, как я собираюсь то доказать[73].

О памяти и ассоциации идей.

«Но сне, — говорит г-н Лемуан, — нет больше ни произвольных ассоциаций, ни воспоминаний; всё — стихийно, всё — безучастно».

«Ассоциации идей, которые являются самой основой памяти, теряют как и она во время сна всё то постоянное и разумное, что им даёт внимание и воля в бодрствовании (стр. 215)».

Я привёл эти два отрывка лишь для того, чтобы ещё раз засвидетельствовать самое жёсткое разногласие между моими идеями и идеями г-на Лемуана по этому вопросу.

О воображении.

«Имя воображение дают совершенно различным способностям. Художник, который в одно мановение ока схватывает все черты человека, все мелочи пейзажа, и который продолжает видеть их и тогда, когда их уже нет перед его глазами; музыкант, который отличает все голоса оркестра, все мелодии оперы, и который продолжает слышать их в тишине, — наделены большим воображением; но такое воображение почти полностью пассивно.

Мы приписываем дар более ценного воображения тому, кто, вместо того чтобы точно но просто воспринимать звуки и цвета и всё то, что действительно воздействовало на его чувства, видит, как бы на внутреннем экране, мысленный объект, со всеми его чертами и цветами, которые его глаза никогда не видели, который воспринимает его ум, создав его весь, или слышит, как мысленный голос, настраивающий последовательность гармоничных звуков, которые никогда не слышало его ухо. Такое воображение поистине активное, поскольку оно совершает самое великое из всех дел — оно творит.

Каким бы именем ни называли первое — чувственным, пассивным, животным воображением или образной памятью — оно относиться больше к чувствительности, чем к рассудку; оно зависит почти так же от чувствительности органов, как и от чувствительности души. Его качества — это качества зеркала или эхо, которое отражает или повторяет с большей или меньшей достоверностью и чёткостью изображения и звуки. Второе воображение, которое делает человека поэтом в греческом смысле этого слова, следует обратным ходом, чем предыдущее. Вместо того чтобы быть зеркалом или эхом внешних органов, оно распространяется на чувства и органы, которые выражают понятия ума звуками, цветами и движениями всех видов. Эти представления являются причудливыми и прекрасными; это жалкие сочетания или великие и подлинные творения; по крайней мере, здесь всегда ум действует на чувства и материю.

Если для психологии бодрствования так важно установить это различие, тем ещё более важно сделать это для психологии сна и исследования сновидений, чтобы размежевать влияния органов и влияния ума.

Итак, следует различать два вида галлюцинаций во сне, как и при безумии: один, который можно было бы назвать органическим, который имеет своей причиной состояние заторможенности или болезни мозга и внутренние движения, которые там рождаются; второй, который можно назвать рассудочным, и который является результатом произвольного или намеренного действия, которое ум оказывает на мысль. В одном — материальный знак какого-то отсутствующего объекта пробуждает обозначаемую идею или подобную; в другом — объект мысли принимает облик и реализуется вовне, возбуждая в мозге движение, которое является ему знакомым или то, которое его напоминает. Когда в моём сновидении мне вдруг представляется какой-то призрак, без какой бы то ни было причины, вытянутый благодаря ассоциации идей, которые могут вызвать его появление, то это — органическая галлюцинация; дрожь какого-нибудь нерва вызвала этот образ. Но когда, испугавшись его уродства, я хочу убежать, то это уже мой страх приводит в движение этот призрак и заставляет его гнаться за мной — это умственная галлюцинация».

Только что я привёл отрывок из книги г-на Лемуана, который начинается превосходными, по-моему, соображениями насчёт установления различия между двумя видами воображения; но разумеется, я делаю оговорки в отношении тех фраз, которые я выделил искосью. Эти фразы относятся к системе автора, касающейся дрожания мозговых нервов, что рассматривается им как действенная причина сновидений, что я уже отверг. Признаюсь также, что я предпочитаю называть просто памятью, или, если хотите, образной памятью ту способность, которая заключается исключительно в воспоминании объектов такими, какими они были запечатлены, сохраняя слово воображение для этой другой отличительной способности мысленно сочетать, новым образом, материал, предоставляемый памятью, создавая глазам и ушам ума (если так можно выразиться) образы, которые он никогда в действительности не видел и не слышал, одним словом, творения, насколько человек способен творить.

С другой стороны, здесь ещё будет возможность констатировать эти чисто теоретические подводные камни, маленький недостаток которых в том, что они не ведут ни к чему определённому. Кто может мне сказать: органическая или умственная та или иная галлюцинация? Как я могу узнать, что образ (призрак или другой объект) возник без какой бы то ни было причины, лишь благодаря ассоциации идей, которые могут вызвать его появление? И если образ этого призрака таков, что никогда никакая подобная фигура не представлялась моим чувствам, то как может пред существовать в моём мозге определённое движение, которое является его конкретным знаком? Как дрожь какого-то нерва может вызывать идею, которая ещё не существовала?

Я не устану повторять, что такой подход к этим неразрешимым тайнам душевно-телесного союза, этим сокровенным отношениям между душой и материей, кажется мне самым бесплодным из всех методов; он не может породить ничего, кроме пустых предположений; в перспективе же он не имеет ничего, кроме сомнения.

Впрочем, если мы вернёмся к мнению г-на Лемуана, лишив его его спекулятивной части, заменив, например, его надуманную теорию нервов, как агентов или инструментов мышления, на простое признание того бесспорного факта, что начинания сновидений обусловлены стихийной ассоциацией идей (то ли активной, то ли пассивной[74]) или различным физическим причинам, внешним или внутренним, которые воздействуют на спящего, то мы придём по этому вопросу к совершенному согласию взглядов; мы сойдёмся на том, что все наши сновидения необходимо происходят из этих двух начал.

По правде сказать, наверное, нет ни одного сновидения, чья ткань принадлежала бы только одному или другому из этих начал. Сновидение, которое проистекает из одной только ассоциации идей, без какого бы то ни было вмешательства какого бы то ни было рода, может быть результатом только совершенного равновесия человеческого тела, и в то же время такого абсолютного спокойствия в окружающем мире, что если легко представить себе это состояние мысленно, то без сомнения невозможно его встретить в реальности.

Итак, наши сновидения непрестанно и попеременно составляются из тех последовательностей идей, порождаемых стихийной работой ума, и из тех тысяч случайных идей, вызванных влиянием материального мира. Именно в том способе, каким эти два начала сочетаются и поочерёдно действуют один на другого, и заключается, в основном, секрет наиболее разнородных и бессвязных сновидений.

Что до роли, какую играет в наших сновидениях воображение как таковое, то если мы подвергнем это тщательному анализу, мы узнаем, что оно не состоит только в образовании новых сочетаний из приобретённых элементов, порождающих иногда эти очаровательные видения, которые кажется резюмируют все наши устремления к идеальному, или те чудовищные построения, отвратительные объединения всего того, что внушает нам наибольшее отвращение. Кроме этих концепций, которые всегда имеют нечто исключительное, можно также констатировать частую склонность опережать стихийную работу ассоциации идей, задавая ей самой то направление, о чём я упомянул выше, когда говорил об активности и пассивности ума во время сна. Когда воображение пассивно, всегда имеется бессвязность и разнородность в сюжетах, которыми занят ум, поскольку тогда цепочка идей разворачивается посредством ассоциаций совершенно чуждых логическому порядку реальной последовательности. Форма солдата вызывает у меня мысль о моём знакомом офицере; этот офицер — о его сестре; его сестра — о другой даме, которая на неё похожа; эта дама — о театре, где я её встречал, затем — о пьесе, которую там играли; сцена переноситься на Восток; и вот я уже перед мечетью и т. д. и т. п. Когда же воображение держит вожжи, то сновидение тогда предлагает последовательные события (которые, впрочем, могут быть и бессмысленными).

Итак, прежде чем перейти к другому предмету, подведём итоги на основании тех различных замечаний, которые мы смогли до сих пор высказать, касательно роли, которая отводиться воображению в плетении наших сновидений. Эта роль естественно будет большей или меньшей в зависимости от характера ума и его текущего состояния; но можно сказать, в принципе, что она не всегда будет абсолютной, поскольку значительная часть наших сновидений происходит только от стихийной ассоциации идей, т. е. исключительно из памяти.

Сила воображения никогда не сможет, конечно же, создать абсолютно новые образы, поскольку оно не умеет производить то, что не образовано из материала, заимствованного им у памяти, но получая под воздействием сна лёгкий доступ ко всем ящикам памяти, пользуясь сочетаниями, делая такие абстракции и сопоставления, которые никогда не возникли бы у человека бодрствующего, воображение, освобождённое из под ига разума благодаря временному упразднению реального мира, может порождать настолько новые (в своём целом) композиции, что в состоянии бодрствования мы можем только схватывать обрывки воспоминаний, их которых они образованы.

О внимании.

Здесь, и против своей привычки, г-н Лемуан решается принять чёткое, категоричное мнение. Со своей стороны, я также вынужден категорически отвергнуть это мнение, так как оно совершенно противоречит результатам моего опыта. Итак, вот что он пишет:

«Во сне, который упраздняет волю[75], внимание невозможно. Какую бы податливость, какую бы точность не показывала память во сне, я не могу произвольно следить за воспоминанием, которое от меня ускользает, я не могу выбрать среди видений моих снов какой-то образ, на котором я бы мог остановить свой взгляд, среди идей, следующих друг за другом в моём уме — ту, которую я хотел бы проанализировать».

Такие утверждения, такие заблуждения доказывают, что автор рассматривал этот вопрос только в теории, и совсем не пытался следовать методу наблюдений.

Внимание может продолжать действовать во время сна и это благодаря действию не упразднённой воли.

Можно научиться выбирать из гущи видений и идей, разворачивающихся в сновидении, те, на которых хотим остановиться, сосредоточиться, проанализировать или прояснить. Для достижения этого иногда требуется определённое усилие ума, которое не достигается без определённого почти мучительного напряжения, но, тем не менее, это возможно.

О двигательной способности.

Этот последний параграф исследования, посвящённого г-ном Лемуаном естественному сну и сопровождающих его сновидениям, имеет дело главным образом с большим или меньшим влиянием, которое сохраняет душа во время сна на различные органы движения. Это немного отклоняется от рассматриваемого нами предмета; это относиться скорее к физиологии сна, а не к психологии сновидения.

Для меня, я без колебания возведу в принцип, что если душа сохраняет какое-то влияние на органы, пока она сновидит, то это имеет место тогда, когда сон не является полным. В полной остановке всех воздействий души на органы, одним словом, в отключении двигательной способности, я вижу главный признак сна и великолепный закон творения, наложенный на человеческую природу, чтобы обеспечить тело необходимым ему отдыхом. Душа, которая не нуждается в отдыхе, как сказал сам г-н Лемуан, никогда бы не позволяла отдыхать телу без этого закона. Вспомним те минуты бессонницы, когда мы делаем всё от нас зависящее, чтобы привести тело в состояние отдыха, никогда не имея силы сделать это? Когда непрестанная деятельность ума, наоборот, занята иллюзорными картинами, зреть которые ей предоставляет воображение; что душа представляет себе, как она двигает телом [телом сновидения], не действуя на него на самом деле, тогда тело отдыхает. И под телом следует понимать не только приспособление для передвижения, но также и все внутренние органы.

Будучи вынужден следовать программе, составленной Академией, г-н Лемуан приступает, наконец, к гибельным вопросам о магнетизме [гипнотизме], разбираться в которых я совершенно не готов рискнуть. Так что я прекращаю на этом критический разбор его замечательного труда, советуя его прочитать тем, кто хочет углубиться в этот предмет. Они там найдут, по многим частным вопросам, касающихся сновидений, гениальные взгляды, которые я не счёл нужным приводить здесь, потому что они показались мне слишком теоретическими, но которые я не могу полностью отвергнуть, хоть и чисто теоретически, поскольку теории не запрещено иногда совпадать с истиной.

Глава 6

Совершенно надуманные и откровенно материалистические теории, к которым прибегает автор, как и г-н Лемуан, чтобы объяснить все явления сновидений через скрытые колебания волокон головного мозга, и через эти тысячи внутренних движений мозга, о которых всегда рассуждают с такой свободой, что никогда дискуссия не может выйти из области спекуляций;

Очень тонкие наблюдения, очень справедливые, в которых я был счастлив найти подтверждение многим психологическим фактам, открывателем которых я до сих пор считал себя одного — таковы два отчетливых элемента, которые сразу же бросились мне в глаза, читая книгу г-на Альфреда Мори о сне и сновидениях[76].

Мори начинает с того, что посвящает одну главу тем первым образам, тем первым ощущениям, которые возникают, когда нами начинает овладевать сон. Он называет их гипногогическими галлюцинациями, и пытается представить их отдельным явлением, которому подвергаются только отдельные люди. Меня удивило предложение о подобном различении писателем, который стремится больше обобщать, нежели обособлять. Что касается меня, кто ежедневно испытывает это явление, то я в нём вижу ничто иное, как начало представления глазам ума предметов, которыми занимается мышление, т. е. начало самого сновидения. Я уже упоминал об этих первых видениях фигур или ярко раскрашенных пейзажей, как об определённом указании на приближающийся сон; но разве сам г-н Мори не соглашается неявно с тем, что они всего лишь предтечи сна, когда он пишет: «Чёрный кофе, шампанское, принятые даже в малом количестве, вызывают у меня бессонницу, сильно предрасполагают к гипногогическим видениям. Но в этом случае они появляются лишь спустя долгое время, когда сон, тщетно призываемый на протяжении многих часов, наконец, овладевает мною».

Это равносильно тому, чтобы сказать, что замедляя наступление сна, эти возбуждающие напитки естественно замедляют первые его признаки; и что возбуждая в остальном нервную систему, они предрасполагают нас к восприятию с большей силою мыслеобразы, или различные ощущения, из которых образуются наши сновидения.

То, что существуют особо впечатлительные люди, у которых возникают мыслеобразы с первого же вторжения сна с большей живостью, чем у других, это понятно, и г-н Мори принадлежит к их числу, как и я сам; но мы отнюдь не должны из этого заключить, что под именем гипногогические, эти первые проявления первой фазы сна составляют у нас особое явление.

Я не могу впредь принимать, что эти образы являются «последействиями мыслей, независимыми от последних занятий ума». Мои практические наблюдения доказывали мне тысячу раз противоположное[77].

Разобравшись таковым образом с галлюцинациями, которые возникают при засыпании, г-н Мори приступает к более глубокому изучению сна, и без колебаний заявляет, чтобы сон был полноценный — он должен быть без каких бы то ни было сновидений. По его мнению, между полным или частичным торможением мозга во время сна — физиологическое явление, в чём он не сомневается — существует совершенная сопряжённость с более или менее полной остановкой способностей ума[78]. Как и Галл и Шпурцайм, он верит, впрочем, в локализацию этих способностей в определённых частях мозга, и думает, что смотря по тому, какая часть органа, над которым сон осуществляет свою власть с наибольшей силой, то такая или эдакая страсть может быть более или менее ослабленной в наших сновидениях.

Его ход идей не вызывает у меня инстинктивного отторжения. Отказываться требовать объяснения движениям нашего ума у непроверяемых анатомических гипотез — это не означает упускать из виду очевидные взаимоотношения, которые существуют а человеке между состоянием его мозга и ума. Критика, которую я в общем выскажу насчёт теоретических взглядом г-на Мори, если это совсем не заставит меня повторять всё то, что я уже сказал по поводу взглядов г-на Лемуана, не заставит меня отвергнуть, не проверив, исследование ряда фактов, в которых я угадываю, наоборот, собранные интереснейшие практические наблюдения.

Учение френологии сильно поражает воображение всех психологов. Часто я задумывал провести серию экспериментов во время сна, с целью проверить возможное соответствие между каким-либо раздражением некоторой точки черепа и природой впечатлений и душевных действий, картины которых предложили бы тогда наши сновидения. Если я не сделал никакого решительного открытия в этом направлении, я, тем не менее, не отговариваю других от этого пути экспериментирования.

Теперь я перехожу к наиболее интересной, с моей точки зрения, части книги г-на Мори — той, в которой содержатся подробные описания значительного числа наблюдений, проведённых автором над самим собой, и которые свидетельствуют главным образом о силе нашей памяти во время сна.

«Мои первые годы жизни прошил в Мо, — говорит Мори, — и я часто ездил в соседнюю деревню, Трильпор, расположенную на р. Марне, где мой отец возводил мост. Несколько месяцев назад я в сновидении перенесся в те дни моего детства и играл в деревне Трильпор; я увидел человека, одетого в какую-то униформу, к которому я обратился со словом, спрашивая его имя. Он сказал мне, что его зовут С…, что он сторож моста, затем он исчез, уступив место другим персонажам. Я проснулся с именем С… в моём уме. Было ли это чистое воображение, или же в Трильпоре был сторож по имени С…? Я не знал, не было ни единого воспоминания подобного имени. Некоторое время спустя, я расспросил одну старую служанку, служившую тогда моему отцу, и которая часто проводила меня в Трильпор. Я спросил её, не помнит ли она человека по имени С…, она тотчас же ответила мне, что это был сторож моста на р. Марне, когда мой отец возводил мост. Определённо, я, как и она знал его, но моё воспоминание о нём затёрлось. Сновидение его вызвало».

«В другой день, — пишет в другом месте г-н Мори, — в моей памяти всплыло слово Mussidan; я хорошо знал, что это название одного города во Франции, но где он был расположен — я не знал, или лучше сказать, я забыл. Несколько дней спустя, я увидел в сновидении одного человека, который сказал мне, что он прибыл из Mussidan; я спросил его, где расположен этот город. Это, — ответил он мне, — окружной центр в департаменте Дордонь. Я проснулся; я поспешил посмотреть географический словарь и, к своему великому удивлению, констатировал, что собеседник из моего сновидения знает географию лучше, чем я, иначе говоря, я вспомнил в сновидении факт, забытый в бодрствовании, и вложил в уста другого то, что было моим собственным воспоминанием».

«Наконец, — сообщает ещё г-н Мори, — вот уже прошло восемнадцать лет с тех пор, как я провёл один вечер у художника Поля Делароша, и там я слушал великолепные импровизации на пианино одного искусного композитора г-на Амбруаза Тома. Вернувшись к себе, я лёг и долго не мог заснуть; наконец, сон одолел меня, и вот я услышал, как бы из далека, многочисленные весёлые пассажи, которые исполняли великолепные пальцы г-на Амбруаза Тома. Заметьте, что я не музыкант и что музыкальная память у меня развита плохо. Я определённо не мог бы вспомнить в состоянии бодрствования такие длинные отрывки».

В этих сновидениях, в которых мы беседуем с различными людьми, мы вкладываем в других мысли или слова, которые являются, конечно же, нашими собственными; но следует заметить, что одной из причин, которая заставляет нас воображать, что эти разговоры поддерживаются чужим человеком, именно в отсутствии у нас воспоминаний об этих событиях, если можно так выразиться.

Тот психологический факт, который, думаю, я уже смог описать в первой части этой книги, основывая его на моих личных наблюдениях, а именно, что воображение знает как придать, в сновидении, видимость живой реальности тем образам, отпечатки в памяти которых обязаны однако только нескольким гравюрам или картинам, оказывается подтверждённым многочисленными аналогичными свидетельствами г-на Мори, среди которых я приведу следующее:

«Одной ночью мне приснился город Нью-Йорк и что я прогуливаюсь его улицами в компании с одним другом. Когда я проснулся, то воспоминание этого сновидения очень чётко пребывало в моём уме; также у меня, как перед глазами, был общий вид города и одной из его площадей. Днём я отправился на бульвары, где, как я знал, в витрине одного магазина гравюр была выставлена картина этого большого американского города, картина, которая поразила меня несколькими неделями ранее, но в этой панораме, неизбежно сильно уменьшенной было невозможно узнать большую площадь, на которой я гулял со своим другом во сне. Я долго копался в своей памяти и наконец, вспомнив, что подразумеваемая площадь должна была быть большой площадью Мехико, великолепный рисунок которой я когда-то видел в Берлине. Немного погодя я получил тому подтверждение, случайно наткнувшись на её изображение в одной книге, где она была представлена».

Позже, г-н Мори приводит, с не меньшей точностью, сновидения, в которых ему случилось наблюдать и следовать за фантастической работой своего собственного воображения.

«Перед самым засыпанием, — пишет он, — я, с закрытыми, как обычно, глазами, увидел множество гримасничающих голов и фигур, некоторые из них произвели на меня впечатление достаточное для того, чтобы я смог воспроизвести их достоверно. Итак, сперва я увидел черты одного человека, который посещал меня двумя днями ранее, и чьё оригинальное и немного смешное выражение лица произвело на меня впечатление. Затем я очень отчётливо увидел, и это очень любопытно, свою собственную фигуру, которая исчезла, уступив место новой тем способом, который называют наплывами или, на английском, dissolving views».

Свидетельства подобного рода крайне ценны. В тот день, когда в нашем распоряжении будет большое их число, можно будет найти, в их сравнительном изучении, ключ почти ко всем психологическим тайнам сна. Книга г-на Мори, содержащая таковых множество, имеет, тем самым, в моих глазах огромную ценность, и если материалистические объяснения, которые он очень часто даёт своим собственным замечаниям, совсем меня не удовлетворяют, то его метод наблюдений, совершенно новый в подобном деле, кажется мне достойным подражания.

Доктор Макарио настроен куда более спиритуалистично, чем автор, чей труд мы только что проанализировали. Находясь в согласии в этом отношении с доктором Церизом, который написал предисловие к его книге[79], он не признаёт того, что явления сновидения можно объяснить механистически одной лишь физиологией мозга. Они оба также отвергают теорию сна без сновидений.

«Никакой орган, никакая система не спит у живого существа, — пишет д-р Цериз. Будьте уверены, что мораль притчи о талантах воплощена в организме. Никакой труженик не допустит ни одного непродуктивного момента в жизни, которую он получил. Доктор напоминает взгляд Кабаниса, который видел в явлении сна ничто иное как частную форму мозговой деятельности, и он добавляет: «Не спрашивайте меня об этом впредь; скрытые и глубокие механизмы жизненных функций в общем и нервных функций в частности недоступны наблюдению; в физиологии, познание следствий не подразумевает обязательно точное познание причины и её образа действия. В механизме сна в особенности, физиологи являются не большими волшебниками, чем обыватели… Лучше увидеть одну прекрасную картину спящего, чем все объяснения сна, чем все те диссертации, чтобы прийти, увы, к словам Мольера, объясняющего действие опиума: quia est in ео vis dormitiva[80].

…

Сон без сновидений — это абстракция, принятая на время физиологами, и которой они не должны злоупотреблять. Я хочу вам сказать, что я никогда не был захвачен сном, даже на секунду, чтобы не оказаться в мире химер».

«Как только сон отягощает наши веки, — говорит в свою очередь д-р Макарио, — как только органы чувств более или менее полно закрываются от впечатлений внешнего мира, так сразу нас настигают сновидения — эти фантастичные плоды воображения — и раздваивают наше бытие. Иногда ясные и оформленные, иногда туманные и запутанные, они непрестанно будоражат душу различными страстями, а когда нам кажется, что у нас не было сновидений, так это от того, что мы потеряли о них воспоминание».

Вот что очень хорошо согласуется с моими идеями, так что я не без удовольствия это процитировал. С не меньшей радостью я приведу следующие высказывания этого же автора:

«Неоспоримым физиологическим фактом является то, что чувствительность во время сна развивается иногда каким-то необычайным образом. Сновидениям характерно преувеличивать ощущения, как внутренние, так и внешние, так что искусный врач может извлечь из этого далеко идущие выводы.

К этому я ещё добавлю, что этот род диагностики возымеет ещё большее значение, если привычка наблюдать за собой в сновидении позволит спящему самому анализировать ощущения. В самом деле, как известно, болезни начинаются в общем с какой-то скрытой болезнетворности, которая имеет место в глубинах организма; это то, что называют инкубационным периодом. Во время этого периода больные демонстрируют на вид совершенное здоровье, и они определённо далеки от того, чтобы поверить, что над ними нависла угроза. И вот, во время сна, эта болезнетворность может в определённых случаях стать чувствуемой и воспринимаемой, и вызвать сновидения, которые будут иметь более или менее прямые или симпатические связи с органом, в котором действует это болезнетворное начало. Так, например, если у человека поражена печень или сердце, то больному присниться, что его пронзили шпагой или кинжалом, или каким-нибудь другим инструментом, в месте этого органа; и если такие сновидения повторяются часто, то их можно рассматривать, как знак, предупреждающий о серьёзном заболевании, последствия которого врач, возможно, и сможет предотвратить, применив соответствующие профилактические меры. Следующий пример доказывает истинность этого утверждения:

Арно из Виллановы приснилось, что его укусила за ногу собака, а спустя несколько дней в том самом месте появилась раковая опухоль.

Учёному Конраду Геснеру одной ночью приснилось, что его за левый бок укусила змея и серьёзная и глубокая язва не замедлила появиться на этом самом месте. Это был карбункул, который привёл к смерти спустя пять дней.

Г-н Тест — бывший министр Луи-Филиппа — за три дня до своей кончины увидел во сне, что его хватил инсульт, и спустя три дня после этого сновидения, он и в самом деле скончался от этого удара.

Мне самому, — добавляет, наконец, д-р Макарио, — одной ночью приснилось, что у меня сильная боль в горле. По пробуждении, я чувствовал себя вполне хорошо, но спустя несколько часов, у меня начался сильный тонзиллит.

Чacтo и многократно в сновидениях о себе заявляла горячка. Даже об эпидемических болезнях предвещали сновидения».

Этот тезис, который я подкреплю собственными наблюдениями, поддерживается Макарио с достаточной решимостью: «Внешняя чувствительность во время сна иногда ослабляется до такой степени, что кажется полностью упразднённой, а внутренняя чувствительность наоборот, получает огромное приращение в силе, физиологические потребности и внутренние действия вегетативной жизни являются неисчерпаемым источником сновидений, полных ценных сведений.

Душевная чувствительность, т е. та нежная предрасположенность души человека к трогательности и волнению также получает крайнюю живость. Отсюда то замечательное развитие, которое приобретает чувство жалости, сострадания и т. д. в сновидениях, аж до того, что мы просыпаемся со слезами на глазах. Радость, грусть, скорби и наслаждения также живее и глубже, чем в реальной жизни»[81].

Шарма и Брилла-Саварин — два автора с таким различным вдохновением — также согласны в этом вопросе.

«Разве нам не показано, — пишет Шарма, — что наши вредные и полезные страсти поднимаются, когда мы спим, до такой степени экзальтации, достичь которой во время бодрствования наш разум не позволяет? Скажем же твёрдо, что в тех же условиях и по тем же причинам, наша способность страдать или радоваться распускается с такой силой, что бодрствуя мы о ней и не подозреваем».

Брилла-Саварин, со своей стороны, выразился об этой причудливой чувствительности: «Не проходит и месяца, чтобы я не пережил в сновидении чрезвычайное чувство радости. Оно сводиться к тончайшему трепетанию всех частей, составляющих моё существо. Это ощущение «мурашек» полное очарования, которое распространяется по коже с ног до головы, пробирая меня до мозга костей. Мне кажется оно имеет фиолетовое пламя, которое горит вокруг моего лба.

Lambare flamma comas et circum tempora pasci.

Я полагаю, что это состояние, которое я чувствую вполне физически, длиться как минимум тридцать секунд, и я просыпаюсь наполненный удивления, которое не бывает без некоторой примеси страха.

Из этого ощущения, которое ещё весьма живо в моей памяти и из некоторых наблюдений, которые были проведены за экстатичными, я сделал заключение, что пределы наслаждения ещё ни познаны, ни установлены, и что неизвестно до какой степени наше тело может быть облагоденствованно. Я надеюсь, что через несколько веков, физиология разберётся с этими чрезвычайными ощущениями, можно будет вызывать их намеренно, как можно вызывать сон опиумом, и что наши правнуки получат этим воздаяние за жестокие страдания, которые претерпеваем мы сами»[82].

Явление чрезвычайной экзальтации чувствительности в сновидении принадлежит к тем, которые никем не оспариваются. Что же до обетования, сформулированного Брилла-Саварином, я думаю, что не обязательно ждать много столетий, чтобы увидеть, по крайней мере частично, его реализацию. Способы вызывания и управления иллюзиями наших сновидений, которые я укажу в последней части этой книги, позволят, я надеюсь, читателю самому придти к немедленным и однозначным результатам.

Я не пожелал следовать г-ну Лемуану в его аналитической теории сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма], чтобы не заблудиться вместе с ним на новом поприще, которое я не достаточно исследовал. Та манера, с которой д-р Макарио рассматривает этот двойной вопрос не оставляет мне даже оговорок, поскольку в его взглядах, как и во взглядах д-ра Моро (де ла Сарта) и в моих, стихийный или искусственный сомнамбулизм — это не что иное, как более или менее аномальное изменение естественного сна и сновидений.

«При сомнамбулизме совершенно отсутствует развитие или возникновение новых способностей; здесь имеется всего лишь перевозбуждение тех естественных способностей, чья сфера действия оказывается тогда удивительно расширенной. Душа сомнамбулы совсем не разрывает, если это не метафора, цепи, которые привязывают её к земле; её чувства не перемещаются, как утверждают некоторые магнетизёры; просто обостряется чувствительность и все её способности усиливаются. Чтобы объяснить, насколько возможно развить способности сомнамбул, достаточно расширить, усилить поле деятельности одной естественной способности, общей всем людям, а именно — восприимчивости. Это показывает, что изучение явлений сомнамбулизма оказывается в области физиологии». (стр. 181)

«Но сначала надо познакомиться с известными фактами; сомнамбулы могут предвидеть последствия с большей точностью, чем люди с развитым логическим умом; так как тогда ум сомнамбулы сосредоточен в себе, как лучи света в фокусе, и становиться очень ясным. Его воспринимающая способность приобретает превосходную деятельность, и его память — степень сказочной точности; самые неустойчивые и самые далёкие воспоминания восстанавливаются тогда с точностью и чёткостью, граничащей с чудом. Из этих таких точных и таких свежих воспоминаний, он может вывести умозаключения такой точности, что это кажется прозорливостью; из одного факта, одного слова, из одной тени воспоминания, малейшего намёка, он сделает умозаключения о будущем, и будущее их подтвердит». (стр. 214)

То, что думает д-р Макарио об этих получудесных явлениях сомнамбулизма в точности совпадает с тем, что думаю я сам о некоторых сновидениях, в которых мы, как нам кажется, угадываем настоящее и даже предвидим будущее. То большое число фактов, о которых с восхищением рассказывали, как о доказательствах в поддержку существования поистине сверхъестественной магнетической просветлённости сознания, как мне кажется, объясняются совершенно естественно обычными законами психологии сновидений. Так, определённые органические заболевания крайне необычного вида не удивляют тех, кто знает немного анатомию человеческого тела. Ключ к более чем одному магнетическому явлению, заслуживших репутацию чудесного чтобы не быть необъяснимыми, может таким образом вполне обнаружиться при глубоком анализе наших еженощных сновидений; и исследования природы таковых, какие рекомендует эта книга, будет настоящим секретом для их открытия.

Последний заём, который я собираюсь взять в д-ра Цериза, закончит этот обзор писателей, которые занимались сном и сновидениями в различные эпохи. Там вы прочтёте о магнетических явлениях вообще, о некоторых рассуждениях, которые я полностью разделяю.

«Ходить, зажигать свечи, делать работу по дому, спускаться в погреб, подниматься на чердак [в состоянии сомнамбулизма] — всё это, несомненно, достойно уважения; но у меня нет ни малейшего намерения останавливаться на этом.

Есть обычные сновидения, которым придают мало внимания, но которые, на мой взгляд, заслуживают его больше. Помните ли вы то чудесное, великолепное, что мы видим в некоторых наших обычных сновидениях, будь то церковь во всей славе пышной религиозной или национальной церемонии (как это было у меня в одном сновидении на честь освобождения Ирландии О’Коннелом); будь то великолепно исполненная картина или какое-другое произведение искусства, что вы покупаете — это наш ум создал их, увидев когда-то их, или как они создавались. Я обращаю ваше внимание на эту стихийность ума, для которого не существует ни времени, ни усилия, и который импровизирует шедевр, как грозовая туча импровизирует молнию.

Эта одновременность различных действий сочетается, нужно сказать, с абсолютной пассивностью души в сновидениях; ибо нужно думать, что мозг делает лучше и быстрее свою работу, когда ум не вмешивается. Во всяком случае, она оставляет далеко позади себя обычный сомнамбулизм, который состоит в делании одной за другой глупостей менее возвышенного порядка и сотни раз повторяемых.

Между сновидением, в котором воображение раскрывается во всём своём великолепии и сновидением, в котором ясновидческие и пророческие видения не скупятся на откровения, — есть всё же расстояние, которое отделяет иллюзии от истины. Это расстояние, занимаемое промежуточными очень значимыми явлениями, огромно. Самые необыкновенные, самые возвышенные зрелища предлагаемые сновидцу не стоят ни единого взгляда счастливого ясновидца, который достигает реальности сквозь бездны времён и пространств, во тьме мрачной ночи и глубокого невежества. Но надо знать, прочный ли этот взгляд, не является ли ложью реальность, которой он достигает, одним словом, не является ли истина иллюзией. Вот в чём трудность.

Что до этого ясновидения, многочисленные примеры которого рассказываются во все дни, оно, признаюсь вам, интересует меня мало, потому что никакое несчастье, которого мы опасаемся больше всего и которое нас удручает, не предвидится ими и не предугадывается, ими не облегчается никакое несчастье, не решается никакая проблема. Им не хватает достоверности. Позвольте же мне поэтому не касаться неразрешимых проблем, связанных с бесполезными пророчествами и бесплодными предсказаниями. Я не буду извиняться перед так называемыми магнетическими, ясновидческими или просветлёнными сомнамбулами, за то что они никогда ни предвидели, ни открыли ничего важного, ни для отдельных людей, ни для народов, и в особенности поблекшими перед соперничеством вращающихся столов [спиритизмом]. Они не поскупились на великие чудеса, которые спорят в мелочах, которые не проверяют. Итак, самые знаменитые среди них проходят по земле, как насекомые в воздухе, как рыбы в воде — не оставляя и эха их шума, не оставляя и следа своего прохождения»[83].