- Да, это известный, уважаемый человек... - благосклонно заметил Тиран, не понимая, почему Ованес говорит об этом.
- Я осмеливаюсь просить вас... Словом, у него есть дочь... Помогите, владыка, соединиться нашим сердцам... Я сирота, вы, мой крестный отец, и дядя - вся моя семья. И от вас обоих зависит мое счастье, моя жизнь...
- Успокойся, дорогой мальчик, - Тиран улыбнулся в раздумье. Своим неожиданным признанием Ованес вносил сумятицу в стройные планы епископа в отношении его дальнейшей судьбы, хотя... Первая свадьба среди переселенцев... Здесь, откуда начнет воплощаться замысел будущего армянского государства... Корни должны глубоко уходить в почву. Хрупкие пока корни, да и почва засорена... При мысли о мусульманах он содрогнулся...
- Ты можешь положиться на меня, Ованес, - наконец вкрадчиво продолжил он. - С Божьей помощью все, что в моих силах, я сделаю для своего крестника...
Окрыленный этими словами, Ованес благодарно припал к руке епископа, но тут же поднял на него умоляющие глаза:
- Я не все рассказал, владыка! Я случайно узнал, услышал... Мелик-Самвелян не хочет оставаться здесь, он решил вернуться обратно в Персию... И сейчас ищет поддержки своим планам у других купцов.
Как будто среди ясного дня налетел вихрь. Темное дикое пламя зажглось в глубине зрачков Тирана, его лицо застыло, подобно гипсовой маске. Это было лицо не пастыря, а властелина, узнавшего о вероломстве того, кому он доверял. Казалось, он перестал замечать юношу.
- Вот как! - как бы обращаясь к самому себе, зловеще произнес Тиран. А меня ведь предупреждали... Не верил... Не разгадал его слабую, предательскую душу... Сколько сил положено...
Тиран встал и принялся в раздражении ходить по комнате. Этого еще не хватало: какой-то купчишка, паршивая овца могла смутить все стадо!
Ованеса охватил трепет при виде реакции этого могущественного человека на свое сообщение. Где-то в тайниках сознания юноши зародилась смутная догадка: Мелик-Самвеляна остановят, не дадут уехать из Эривани... Но он боялся сформулировать ее внятно, до конца, страшась даже мысли о том, чем все это может грозить ему и Ашхен. Он вспомнил предостережение одного из купцов отцу девушки: не распространяться о своем решении, оно может не понравиться кому-то... Теперь и Ованес понял, от кого предостерегал тот человек.
- Мы приложили столько сил... - между тем продолжал говорить Тиран, убедили русские власти, используя все свое влияние в Петербурге и Тифлисе, что армяне нужны здесь, на границе как христианский щит от магометан. Мы вошли в каждый армянский дом в Персии, чтобы внушить погрязшим в низких тупых заботах людям великую историческую цель - собирание народа на своей земле! Об этом мечтали столетиями выдающиеся армянские пророки, цари, полководцы. От великой Армении остался Эчмиадзин. Он, как остров, в бушующем океане враждебных сил. Твердыня света среди тьмы иноверцев. Мы одолеем этот мрак. Неужели какой-то Мелик из Мараги, дерзающий смущать умы слабодушных, способен помешать нам!?
Тиран засмеялся и обратил торжествующий взор на сжавшегося в комок от страшного напряжения юношу:
- Если придется, Ованес, мы, как говорили наши славные предки, будем отирать пот со лба стрелами, но не отступим... Ты сообщил мне сегодня ценную новость, но - больше об этом ни слова. Никому...
ГЛАВА 5
Жернова
Выдыхаемый из десятков тысяч глоток воздух белым паром стлался над каменной котловиной. По краям ее ветер трепал вершинки худосочных елок. И куда ни взгляни окрест - снега, снега, снега. Сухие, жесткие, закаленные сорокоградусными морозами.
В котловине же люди кишели, как насекомые. Вгрызались кайлами в камень, долбили лопатами мерзлый грунт, толкали тяжело груженые тачки по проложенным деревянным трассам, где на каждом подъеме их подхватывали железным крюком "крючковые", некоторые тачки кувыркались на поворотах с трассы в снег, и тогда их грузили руками сами тачечники. Огромные валуны вытягивали сетью, привязанной к канату, который на барабан закручивали изнуренные лошади. Булыжники помельче сваливали на тяжелые, сбитые из досок площадки, положенные на четыре круглых деревянных обрубка - катка, и это сооружение тоже волокли лошади, выбиваясь из последних сил, скользя копытами по наледям. Все пространство работ гудело, выло, кричало, лязгало, и лишь отчаянное ржание доходяг-лошадей вносило в эти нечеловеческие механические звуки интонацию подлинного, смертного страдания.
Они стояли на срезе котловины - очередная порция человечины, новая партия заключенных, брошенная зимой 1932 года в ненасытную утробу "великой стройки" - Беломорканала.
- О, милосердный Аллах! - послышался позади тоскливый, полный ужаса голос. Статный, плечистый мужчина в засаленной ушанке и ватной телогрейке слегка обернулся и вздрогнул. Наверное, к их эшелону сибирских зеков, переброшенных сюда, в Карелию, в спешном порядке, этих присоединили ночью. Колонна вновь прибывших наполовину состояла из людей в чалмах, одетых в пестрые среднеазиатские халаты, на ногах виднелись остатки какой-то легкой войлочной обуви, а то и просто обмотки.
- Из красноводских лагерей, видать... Узбеки что ли? Во цирк привезли! На мороз! - сказал шепотом стоявший рядом парень и сплюнул.
Между тем конвой, распределив колонну новичков по партиям, погнал всех в сторону видневшихся на пригорке приземистых, наскоро сколоченных бараков.
"Э, да мне еще повезло", - усмехнулся про себя мужчина в телогрейке. Хотя - что такое "повезло" для зека? День прошел, а ты еще живой - это ли не удача! И все же думать так у него были основания: осужденный в сентябре 1930 года по статьям 72 и 64 УК Азербайджанской ССР ОСО при коллегии АзГПУ "за активное участие в антисоветском вооруженном восстании в селе Милах" и приговоренный к трем годам пребывания в концлагере, он еще до зимних холодов попал в Сибирь на лесоповал. Теперь морозами его не испугать... А эти-то, в халатах... Их привезли в зиму, на верную смерть.
- Абдуррахман, - чуть слышно окликнули его сбоку. Мужчина покосился на голос. Его сибирский солагерник Матвей, крестьянин из-под Тамбова, мыкавшийся за "вооруженное сопротивление советской власти" по исправительным заведениям уже не один год, скривил в злой гримасе губы.
- Видел?
Абдуррахман слегка кивнул.
- И чего покойников возют? Сразу бы закопали... Чего мучают людей? Матвей отчаянно мотнул головой.
Абдуррахман молчал. Да и что скажешь? На лесоповале они в землянках жили, а в них никакой мороз не возьмет. Да и валить деревья в тайге - не такая уж каторга, как оказалось, когда впереди ждал тот чудовищный котлован...
Бараки щелястые были, промерзлые насквозь. Стены изнутри - в инее. Нары в два, а то и в три яруса. Голые доски. Освещение - фитили из ваты, пропитанной рыбьим жиром. Посередине барака железная бочка, пробитая под печь. Если дрова не сырые - раскаляется докрасна, вокруг нее сушили портянки, их тяжелый дух застилает весь барак. На ночь бы сдать в сушилку мокрую рабочую одежду, так на голых досках замерзнешь окончательно. Вот и приходится спать в задубевших тряпках.
Пищу давали холодной. Хлеб черный, мерзлый, рубили на пайки топором. В баланде даже кости от рыбы не попадались, плавали лишь какие-то редкие зерна или гнилой горох, редко когда - картофель ная шелуха.
Работа - круглосуточно. Настоящее поле боя: то ночи штурмов, то день рекордов. Только тут открылось Абдуррахману, что такое настоящий лагерь. Неумолкающий мат, дикий шум перебранок блатных вперемешку с воспитательной агитацией. В неразберихе при взрывах скал - много искалеченных и разодранных насмерть. И только одно обращение, одна погонялка, одна присказка: "Давай! Давай! Давай!.."
"Канал должен быть построен в короткий срок и стоить дешево!" - таково указание товарища Сталина. Даже двух полных лет не отпустил вождь на строитель ство Беломорканала. Панамский канал протяженностью в 80 километров строился 28 лет, Суэцкий - 160 километров за 10 лет. А проклятый Беломорский - длиною в 227 километров - за двадцать месяцев! Ни дня отсрочки!
Начальство требовало выполнения плана любой ценой. Инженеры говорили: нужно делать бетонные сооружения. Лагерные чекисты отвечали: не хватит времени. Инженеры: нужно железо. Чекисты: замените деревом. Инженеры: нужны трактора, краны, строительные машины. Чекисты жестко парировали: на это валюты нет, делайте все руками рабочих. И делали. Так торопились, что проект составляли раньше изыскательных работ на местности.
"Каналоармейцы! Ударим по темпосрывателям!" - ветер треплет натянутый на шестах лозунг. Разносятся по котловану звуки играющего для поднятия духа каторжников духового оркестра, тоже состоящего из зеков. То рев трубы прорежется сквозь метель, то уханье барабана, то бряканье тарелок.
- Господи... - слышит Абдуррахман сдавленный шепот Матвея. На пару с ним они стараются поддеть ломами огромный валун. - Душегубка! Загнали нас сюда на погибель...
- Ты не надрывайся, не надрывайся, - в тон товарищу тихо бормочет Абдуррахман. - Руками маши, а не надрывайся, жилы не рви... Нам нужно выжить... Мы должны быть хитрее их... Слышишь, Матвей?..
И они слажено долбят и долбят железом окаменевшую землю, пока не поддается валун, нехотя сдвигается с места охваченный сетью, которую тащит костлявая бурая лошаденка.
Абдуррахман присматривается к низенькому худому мужичку в заплатанном бушлате. Мужичонка отчаянно покрикивает на свою доходягу-лошадь, но несчастное животное и так выбивается из последних сил.
- Земляк, земляк, - вдруг вскрикивает всегда спокойный и уравновешенный Абдуррахман. Он подбегает к мужичку, вглядывается в него: седая щетина, красные слезящиеся глаза, обожженное морозом лицо.
- Ты азербайджанец? - впервые за долгое время Абдуррахман говорит на родном языке и слышит в ответ родное: - Да, брат... Я из Зангезура...
- А я из Нахчивана, Абракунисский район...
Они смотрят друг на друга, и мужичок вдруг заходится кашлем, прижимает самодельную рукавицу к беззубому рту... Абдуррахман замечает на рукавице свежие пятна крови.
Увидав смятение на его лице, земляк криво усмехается:
- Вот так, брат... Съел меня лагерь. Чахотка... Уже четыре года, как я - зек. Здесь и умру. Я был учителем... Сам не верю - неужели был? Теперь меня вообще нет....
Он неожиданно приближает свое сморщенное от муки лицо к лицу Абдуррахмана:
- Ты понимаешь, брат, что с нами сделали?.. Ты слышал про Зангезур? Там лились реки крови... Армяне резали нас и жгли... Кто сопротивлялся - тот здесь... Они ничего не забыли... Ты понимаешь? Они меня через восемь лет достали... Если выживешь - помни Зангезур...
Абдуррахман ничего не успевает ответить, потому что к ним уже со всех ног бежит бригадир, матерясь и грозя дрыном*. Мужичок, чье имя даже не узнал Абдуррахман, суетливо ковыляет в сторону, подхватывает вожжи, начинает истошно понукать лошадь. Тяжело ползет по снегу валун. А они с Матвеем вовсю колотят землю около следующего камня.
______________ * Дрын - дубинка, палка (просторечие)
- Пайки лишу... В штрафном давно не загорали, вашу мать... - ветер доносит бригадирскую ругань и надсадный туберкулезный кашель земляка-азербайджанца.
Все плывет в сознании Абдуррахмана. Не замечает он ни бьющего в лицо колючего снега, ни того, что окончательно расползлись ботинки на ногах, и черные от мороза пальцы совсем онемели. Белый тонкий листок бумаги колышется, подрагивает у него перед глазами, тот листок, что показали ему в ОГПУ, написанный 12 октября 1930 года: "Дело № 0337. Выписка из протокола... По обвинению гражданина Абдуррахмана Гасан оглу Гусейнова, 32 лет, уроженца села Арафса Абракунисского района, беспартийного, неграмотного, лишенца... Приговорен в концлагерь сроком на..." И подпись: Орбелян, оперработник Нахчиванского отделения ГПУ.
Да разве с ним не так же получилось, как с этим его земляком, имени которого он не успел спросить? Не дал он вместе с односельчанами разорить армянским бандитам в 1918 году Арафсу. Затаились шайтаны! Ждали своего часа. И дождались. И от старой-то власти защиты не было, а уж новая и вовсе не жалела, ломала хребет народу почем зря. Для армян же главное - чужими руками жар загребать. То с царем, то с Советами. Как говорится, и с яиц шерсть состригут...
Мысли Абдуррахмана сами собой устремились в родное село. Как там теперь братья Аббас и Шакар? Как жена с маленькой дочкой? А руки механически работали ломом. И не чуял он, что почти босиком топчется на снегу.
Вечером в бараке кое-как растер и перевязал обмороженные ступни. Соседи по нарам где-то достали короткие войлочные чоботы, приспособил их поверх рваных ботинок. Повалился на шершавые доски. А не идет сон. В памяти - лицо земляка, уже тронутое смертным тленом, и сквозь храпы, вскрики, стоны во сне товарищей по несчастью как будто слышал он хриплый шепот: - "Зангезур... Брат... Реки крови лились... Помни Зангезур..."
Так и не понял Абдуррахман: то ли все-таки заснул, то ли какая-то таинственная сила наяву подняла его и перенесла домой в ту весну 1918 года. Ночь и чаша неба над головой, полная звезд. Со стороны Аракса тянет свежестью. Он и несколько десятков мужчин из окрестных деревень, вооруженные охотничьими ружьями, залегли среди деревьев на подступах к селу Салтах. Пастухи принесли весть, что дашнакские банды прорываются через горы в этот район. Старший, кербелаи Теймур, чутко прислушивается к тишине.
- Долго ли будет это длиться, дядя Теймур? - шепчет Абдуррахман. Жизнь наша темна, как эта ночь. Просвета не видно. Старики рассказывали про девятьсот пятый год. Сколько азербайджанских деревень тогда сожгли в Сисиане дашнакские бандиты! Убивали даже младенцев и старух. И вот опять они нам житья не дают.
- Они рвутся в Карабах. И Нахчиван хотят захватить, - отвечает кербелаи Теймур. - Спать им не дает наша земля. Но, знаешь, Абдуррахман, ночь темна до утра...
Они замолчали. Лишь ветер шумел в вершинах дере вьев, но и он скоро утих. Время как будто остановилось.
Абдуррахман даже вздрогнул, настолько внезапно обозначилось впереди какое-то зловещее движение; сучок ли хрустнул, вспорхнула ли поднятая незваными гостями спавшая птица. Наконец чуткое ухо уловило цоканье копыт лошадей по камням. Кавалькада разбойников приближалась. Кербелаи Теймур приподнялся, одними губами скомандовал: "Готовсь"... Щелкнули оружейные затворы. И почти одновременно команда кербелаи: "Огонь!". Грянули выстрелы по передним всадникам, возникшим из предутреннего тумана, будто призраки. Абдуррахман взял на мушку долговязого бандита, ехавшего с краю. Одним этим залпом оборонявшиеся уложили сразу нескольких дашнаков. Упал под ноги коня и тот, в кого целился Абдуррахман. Тревожно заржали лошади, послышались крики нападавших, которые явно не ожидали, что здесь их встретит засада. Они быстро спешились и залегли по обочинам дороги.
Воспользовавшись смятением в рядах врага, кербелаи Теймур принял решение атаковать бандитов. Он так умело расставил своих людей, что у армян должно было создаться полное впечатление, будто перед ними многочисленное войско. Пальба становилась все гуще. Среди сельчан появились первые раненые, но дашнаки, потеряв с десяток убитыми, начали отползать, а затем и вовсе обратились в бегство. Абдуррахман порывался было преследовать отступающих, и только приказ кербелаи Теймура заставил его остановиться.
Свет занимавшейся зари открыл поле боя глазам его участников: на пыльной дороге тут и там застыли тела убитых андраниковцев.
Сельчане пересчитывали патроны, перевязывали раненых, негромко обсуждали перипетии боя. Для большинства из них эта перестрелка стала первым в жизни боевым опытом. Только отсутствие практических навыков и не дало одержать им полную победу над подготовленными и прекрасно вооруженными дашнаками.
- Как думаете, дядя Теймур, - спросил Абдуррахман, находясь еще весь в горячке сражения, - сунутся они в Салтах опять?
- Змеей укушенный, веревки пугается, - усмехнулся кербелаи Теймур. - Мы их хорошо встретили! Сюда - вряд ли.
Однако войска Андраника по-прежнему продолжали бесчинствовать в Нахчиване и оттуда совершать набеги на окрестные села, терроризируя местное население. Не вышло в Салтахе, андраниковцы устремились в Ханагу. Там они захватили дома крестьян и устроили из них настоящие огневые точки. Когда отряд, в котором состоял Абдуррахман, приблизился к Ханаге, их встретил шквал пулеметных очередей. Не предполагавшие, что кто-то осмелится выбить их из села, привыкшие к безнаказанности, дашнаки здорово перепились в ту ночь, поэтому палили бестолково, орали что-то дикими голосами, подожгли во множестве хозяйственные постройки. Они отбивались с отчаянием обреченных.
Все смешалось тогда: вопли бандитов, стоны раненых, вой беснующегося огня. Бой перешел в рукопашную схватку. Клубок сплетенных тел, глухие удары, тусклый блеск кинжальных клинков... Много тогда погибло земляков Абдуррахмана... Он слышит над собой хриплое дыхание, чувствует неимоверную тяжесть, навалившегося на него врага... Чья хватка сильнее? Кому суждено выйти из этого боя живым? Абдуррахман напрягается из последних сил, чтобы разорвать железное кольцо удушья.
Он с трудом приоткрывает глаза. Хрипит, стонет, кашляет вокруг гулаговский барак. Не барак, братская могила, поглотившая его, убитого в том бою, и теперь сверху будто давит сырая земля - задубевший ватник... "Но я ведь живой. Живой еще!" - безмолвно кричит Абдуррахман. А из конца в конец барака несется: "Подъем! Подъем!".
- Я живой, - повторяет он шепотом. - Я победил в том бою.
Еще и не рассвело, а колонна зеков вновь тянется к котловану. Навстречу им тенью ползут те, кто работал в ночную смену. Никто не видит лиц друг друга. Только глухое топанье и скрип снега, команды конвоя, лай собак. Порыв ветра накрывает согбенные спины людей пеленой начинающейся метели. Снегопад становится все сильнее, и на спуске уже невозможно разглядеть выдолбленную ими в земле грандиозную яму. Колонна исчезает в ней без следа. Только вблизи тропы около перевернутых боком тачек еще можно, при смотревшись, различить съежившиеся сидящие фигурки в полосатых халатах и накрученных на лица чалмах. Кто-то, идущий впереди Абдуррахмана, касается одной такой фигурки, и она легко заваливается на бок, будто опрокинутый стеклянный сосуд...
ГЛАВА 6
Род
"Кто идет в горы, идет к своей матери" - гласит старая восточная мудрость.
Так же думали, наверное, многие мужчины из сел Зангезура, отправляясь пасти стада или на охоту в окрестные горы, пока 2 декабря 1988 года в Уруде, да и во всей Армении, не осталось ни одного азербайджанца...
Уруд - небольшое село среди гор на юго-востоке Сисианского района в Зангезуре. Впервые его упоминают источники в 1468 году. В начале XX века здесь, в Сисиане, было 76 сел, из которых в 58 жили азербайджанцы. До полного их изгнания в 1988-м из 38 населенных пунктов лишь 11 оставались азербайджанскими. Это одно из самых древних мест обитания человека на Кавказе. Тюркоязычное племя саков пришло сюда с берегов Черного моря еще 2700 лет назад. Так появились поселения с корнями "сак" - Саки (Шеки), Сисакан.
Моисей Каланкатуйский в книге "История албанов" пишет о том, как в начале V века два брата Гор и Газан с большой армией пришли в Сьуни и стали править каждый в своем селе, а в дальнейшем приня ли христианство.
Газан - это Салур Газан хан, один из героев эпоса "Деде Коркуд". И, очевидно, село, где он поселился, - это нынешний город Кафан.
Есть все основания полагать, что село, где стал жить Гор (в переводе с древнетюркского означает "храбрый", "отважный") - это нынешний Горис.
Никогда не были армяне аборигенами в Зангезуре. Местное население восходит корнями к тюркским племенам саков и их потомкам. Подтверждение тому можно найти и на сохранившихся надгробиях средневекового мусульманского кладбища в Уруде, если там еще что-то осталось от него...
Не знаю, в этих ли краях или в местности вокруг горы Гямигая, расположенной восточнее, в Нахчиванской Автономной Республике, родилась красивая легенда:
"Когда волны пригнали ковчег Ноя в пределы Кавказа, он сначала ударился о гору Арарат.
- Какая тяжелая гора, - сказал Ной (тюрки зовут Арарат - Агрыдаг, гора Боли).
Ковчег сталкивается с другой горой.
- Поверь, что это гора, - говорит Ной (тюрки на звали эту гору Иланлыдаг - Змеиная гора, по схожести созвучий: инан ки - поверь).
Наконец, ковчег пристает к горе Ишиглы. Ной впервые видит свет, ступает на твердую почву и произносит:
- Я вышел в светлый мир".
Это одна из самых высоких здешних гор, вершина ее, уходящая за облака, всегда сияет в лучах солнца. Наверное, именно поэтому она и получила свое название - Светлая*.
______________ * Горы Гямигая и Иланлы находятся на территории Нахчиванской Республики, Ишыглы - в Зангезуре, гора Агрыдаг - на территории Турции
Недалеко от Уруда находится отвесная скала, на ее вершине - руины разрушенной крепости, которая нависает прямо над рекой Базарчай. Местные жители утверждают, что из крепости есть тайный ход прямо к реке. А сколько тут родников с чистой целительной водой! Базарчай течет царственно, плавно, орошая раскинувшиеся по обоим берегам сады. Она богата лососем, сомами и карасями, которых с утра до поздней ночи ловила местная ребятня.
Над рекой перекинуты два моста. Первый - между крепостью и скалой Бедира. Это был арочный мост на двух больших каменных опорах, построили его в 1855 году. По нему из села можно попасть в сады и поля. По этому же мосту из Уруда вела дорога в села Шам, Дарабас, Ирмис, Бахрулу, Илизин. В советское время села эти постепенно арменизировались и пустели.
По преданию, для строительства этого моста, кроме тесаных речных камней, извести и прочих строительных материалов, использовались желтки сотен тысяч яиц. Рассказывают, что бек, по чьему указу строился мост, велел под один из камней, поддерживающих арочную конструкцию, спрятать слитки золота для того, чтобы в случае разрушения моста его можно было бы на эти деньги восстановить.
В конце 60-х годов XX века, когда построили Шамскую ГЭС, возвели и второй мост.
По берегам Базарчая тянулись сады... Самые ароматные и сочные абрикосы вызревали здесь, крупные беловато-мерцающие плоды с горькими косточками.... А еще - яблоки, груши, персики, черешня, шелковица, алыча... Но королем здесь считался, несомненно, грецкий орех. 250-300-летние деревья по три-четыре метра в обхвате, в 50-70 метров высотой давали по 6-8 мешков орехов каждое.
В Уруде в Базарчай впадали две речки. Одна из них брала начало чуть выше нового моста из бурного родника Зорзор и вбирала в себя еще несколько мелких речек, а вторая - из родника Гара су (Черная вода), который бил у самого основания старого моста из-под скалы Бедира, - и на пути вбирала мелкие речки в нижней части села.
Уруд располагался на высоте 1240 метров над уровнем моря, и со всех сторон его окружали горы. С ранней весны по октябрь многие жители Уруда отправлялись на летние пастбища - яйлаги, которые были еще выше в горах.
День за днем там, на альпийских лугах, наполняет человека необыкновенная сила, алмазный воздух, проникая глубоко в легкие, молодит даже древних стариков.
Склоны дальних вершин - в пятнистой тени больших дубовых лесов, а на скалах - скользкая, сожженная солнцем трава, где, порой, мелькает стремительная змея. На рассвете вздымающиеся голубые снега Ишиглы вспыхивают на горизонте буйным алым пламенем. Оттуда веет приятный прохладный ветер, но чем выше ты поднимаешься, тем пронзительнее дуют ветра, острые, как лезвие кинжала.
Села горцев лепятся по кручам, будто ласточкины гнезда, скученные, теснятся на небольших площадках посередине склонов, забиваются в углы между скалами, где, как в воронке, смешиваются потоки теплого и холодного воздуха, тянутся домики поближе к летним пастбищам, жмутся в лощинах, где зимой их до крыш заметает снегом.
Горы растят сильных мужественных людей, заставляют лишний жир потом сойти с костей, свежий воздух укрепляет и развивает грудную клетку, а подъемы заставляют твердеть мускулы.
Ты идешь по горам и постоянно замечаешь, как они меняют свои очертания, голый камень сменяют травянистые тропы, и вот - ты в долине. Совершенно обособленный мир окружает тебя. Пересекая ее, ты огибаешь гору, и что же? Она оказывается лишь очередной выпуклостью на выступе основного массива! А округлый луг - обширным плоскогорьем, спускающимся в новую долину. На другой день пути оно покажется тебе просто складкой земли, тянущейся на юг. А где-то там, впереди, за много километров, заканчиваются последние деревья, и зубчатые утесы приподнимают свои вершины к белой пелене облаков.
Еще выше, неизменный от начала мира, но меняющийся с каждым движением солнца, лежит вечный снег. Внизу, как синевато-зеленое покрывало, опять стелется лес, простираются террасы полей и крутых пастбищ, обрываются в сырое ущелье, над которым грохочет гроза...
В наших благодатных горных краях сама природа как будто лепит характер, воспитывает стойкость, верность слову, надежность. Таковы мои предки...
Корни моего прапрадеда, Мешади Панаха, тянутся из Тебриза... А прадед Мирза Гусейн (Тахирли Гусейн Мешади Панах оглу), ученый был человек, поэт, философ, общественный деятель. Происходил он из рода Тахирли и появился на свет между 1850 и 1855 годами. Что еще известно о нем? Окончил высшие духовные школы в Тегеране и Наджафе, преподавал в Тебризском медресе. Там же, в Тебризе, познакомился и сдружился с видным поэтом-сатириком того времени Лали-Мирзой Алиханом, который в молодости занимался медициной и даже был личным врачом Музаффараддин шаха. По слухам, во время одного из переворотов Мирза Гусейн укрывал своего друга. Есть также сведения, что в 1906-1907 годах прадед мой являлся активным участником движения Саттархана* в Южном Азербайджане и членом Тебризского Анджумана**, о чем упоминал в своих стихах выдающийся азербайджанский революционный поэт начала XX века Мирза Алекпер Сабир. Сам Мирза Гусейн публиковался в издававшихся в Баку, Тебризе и Стамбуле газетах и журналах. Жизнь складывалась благополучно, почет и уважение окружали его. Но как только дошли до него вести в 1918 году, что бандитский отряд Адраника изгнал жителей Сисиана из родных мест, Мирза Гусейн немедленно возвращается из Тебриза в Зангезур. Скончался Мирза Гусейн в 1926 году, оставив после себя богатейшую библиотеку и архив. Однако, когда в 1938 году НКВД арестовало его племянника Моллу Тарыша, вся библиотека и остальные бумаги Мирзы Гусейна были выброшены их жестокими и равнодушными руками в реку Базарчай...
______________ * Саттархан (1870-1914 г.г.) - руководитель народно-демократического движения в Южном Азербайджане в 1905-1911 годах. Это движение вошло в историю Ирана как "движение машрутэ". ** Тебризский Анджуман был создан в 1906 году 20-ю самыми влиятельными в Южном Азербайджане общественными деятелями. Он представлял своего рода руководящий орган конституционного движения в Южном Азербайджане. Под его руководством проходили выборы в парламент Ирана.
Так и вижу, как уносит быстрая ледяная струя память и историю моего рода...
О дедушке сеиде* Миркасыме люди говорили, как о человеке суровом и прямодушном. Вместе с женой, бабушкой моей Захра Беим, выдали они мою будущую мать Фатма Беим замуж в 14 лет, в 1920 году. Мужа ее звали кербелаи Али и родился у них сын Гочали, мой сводный брат.
______________ * Сеиды - прямые потомки пророка Мухаммеда и его ближайших родственников.
Когда в 1920 году большевики "подарили" Зангезур армянам, те налетели, как вихрь. Силой-то они эти места захватили еще в 1918-м, но не чувствовали себя там полноправными хозяевами, теперь же им ничего не мешало чинить любой произвол. И опять погрузился в страдания наш народ. Целые селения, побросав в повозки домашний скарб, трогались в путь, а там, где мужчины сопротивлялись произволу армян, лилась кровь. Убили в перестрелке кербелаи Али. Вся большая семья Миркасыма переехала в Джульфинский район, нашла пристанище в поселке Абракунис. И уже здесь вышла Фатма Беим замуж в 1935 году во второй раз за моего будущего отца, который, только вернувшись после ареста и ссылки на Беломорканал, потерял вторыми родами свою жену Гезал, остался вдовцом с маленькой дочкой Роей на руках.
Дед по отцу был богатым крестьянином, можно считать - помещиком, у него работники были. Он и жена его рано умерли. Остались три брата. Отцу - семь лет. Старшему, Аббасу, - 15. Средний - Шакар, как я уже писал, закончил университет в Санкт-Петербурге. Моя родственница по папиной линии, Заровшан Хамзаева, в будущем - известная актриса Нахчиванского драматического театра, училась у моего дяди Шакара и вспоминала, что строгий он был учитель, четыре предмета вел, в том числе, русский язык и математику.
Отец рассказывал:
- Установилась у нас в 20-м году Советская власть. Землю отобрали, распределили между крестьянами равномерно, амбары, постройки всякие - тоже стали общими, а дома оставили. Пришла весна. Пахать, сеять надо. А никто никого не подгоняет, не торопит, свобода! Вот наделы у многих и остались пустыми. Кое-кто семена проел, а другие годились лишь языком трепать, почему-то решили, раз бедноту власть поддерживает, то и работать можно спустя рукава. Зато как осень пришла, холода наступили, повалили люди ко мне, к Аббасу. Заберите, дескать, землю назад, дайте зерна или денег. Хлеба нет, детей кормить нечем.
Мы с Аббасом, хоть и грамотные были, но политическую ситуацию не раскусили. Начали потихоньку обратно землю скупать. Думали, что здесь плохого? Мы же не силой отбираем, за все платим. Но тут Шакар появился. Он уже в это время учителем в Нахчиване работал, газеты читал, да и Петербург его хорошо насчет большевиков просветил. Узнал он, что мы землю назад вернули, перепугался. Не делайте этого, говорит, плохо будет, накажут вас. А мы сами день и ночь трудимся, не покладая рук, и люди к нам снова нанялись в работники. Не послушались мы с Аббасом предостережений Шакара. Я землю до боли любил, каждую борозду нянчил, будто ребенка. Тут и раскулачивание подоспело!..
Народ поначалу верил: земля - крестьянам, мир - народам. Хорошие лозунги. Правда, какой же мир, когда армянские банды по Нахчиванскому уезду сеяли ужас и разоренье, когда резали и жгли наших в соседнем Зангезуре?
Думали, новая власть найдет на армян управу. А эта власть начала борьбу против своих же мирных граждан, против простых тружеников. Армяне испокон веков на чужом горбу мечтали в рай въехать. Империя была - империей пользовались, началась смута - смуту себе в повозку впрягли, и теперь они сумели поставить на службу своим интересам советскую власть. Лезли в начальники. А цель всегда была одна: освободить землю от азербайджанцев для себя, захватить Нахчиван, Зангезур, Карабах...
Я вижу лицо отца, когда он рассказывает это, жесткие скорбные складки вокруг его волевого рта. И мне ли, сыну спецпереселенца, работавшему в Узбекистане, было не знать, что из ста пятидесяти тысяч переселенных уже в сороковые годы в эту республику азербайджанцев все поголовно были карабахцами. В самом Ташкенте целый городской квартал около железнодорожного вокзала и аэропорта населяли именно азербайджанцы из Карабаха.
Мне ли было не знать, что даже обитель армянского католикоса Эчмиадзин, располагается на том месте, где задолго до появления армян в Закавказье существовало святилище наших предков - агванцев, издревле населявших эту землю, а затем с принятием ислама - мусульманская мечеть с тремя минаретами, откуда три муэдзина по очереди призывали всех правоверных этого края к совершению намаза, что и отражено в названии. "Уч муэдзин" в переводе с тюркского означает "три муэдзина". Название Матенадаран арабско-персидского происхождения, оно так и переводится - хранилище рукописей. Армяне просто-напросто арменизировали древние тюркские топонимы, так же, как Эриван преобразовался из тюркского Иреван, что переводится как "гладкий, равнина, ровный". А название реки Занги, как и топоним Зангезур, происходит от воинственного и отважного племени "занги", жившего в этой местности, чье название связано еще и с арабским нашествием ("сур" по-арабски - крепостная стена). Занги оказали отчаянное сопротивление арабам, строили много крепостей и стали народом-стеной, народом-крепостью. Именно в шекинскую цитадель в Зангезуре и прибыл Бабек, всю жизнь посвятивший борьбе с арабами, здесь он и был предан правителем Шеки Саклы Сумбатом.
До 1920 года, то есть, до раздела территории, в Зангезурский уезд Гянджинской губернии входили Кафанский, Сисианский, Горисский, Мегринский, Зангиланский, Губадлинский и Лачинский районы (махалы). 70% населения там составляли именно азербайджанцы. В 1920 году Зангезур разрезали по живому, а в 1988 году в результате этнической чистки оттуда были изгнаны все азербайджанцы.
В 1975 году, когда впервые я ехал в Нахчиван через Армению, через Сисиан, откуда пошел род моей мамы, издалека увидал я Уруд. И не мог, конечно, предполагать, что когда-нибудь отделит его от меня вероломная пограничная полоса...
Четырежды разоряли родовое гнездо моего отца, обирали до нитки семью, разнесли по камешку дом в Арафсе, но всякий раз отец - несломленный! поднимался вновь, будто тяготы жизни лишь придавали ему сил.
Говорили односельчане: был у отца любимый конь какой-то необыкновенной огненной масти. Словно птица носил своего седока по горам, равного ему не было в тех местах. Слушал я их и не мог поначалу совместить в сознании своем его мощную фигуру в белом халате, склоненную над пациентом в зубоврачебном кресле, и того всадника на легконогом жеребце. Но, постепенно углубляясь в историю его жизни, в общую копилку воспоминаний моей семьи, я начал понимать: отец был из тех, кто не просит у других позволения взмахнуть мечом, он просто берет его в руки, кто не станет терять время на то, чтобы объяснить свои действия, он отвечает за то, что делает. Стоит ему оглядеться вокруг, и он сам определит своих друзей и врагов. Он беспощаден к предательству, но никогда не мстит... Такой человек не прилагает стараний к тому, чтобы казаться.
Он есть.
Мне кажется, он всегда помнил поговорку, которая звучит у разных народов Земли одинаково: "Толь ко пустая бочка гремит".
По крупицам складывался у меня образ моего отца, - так собирают сложный цветной мозаичный узор, так, бывает, подбирают по нитке наугад и ткут ковер, который рождается не предзаданно, а прямо у тебя на глазах.
Мой двоюродный брат Тамлейха, который по годам значительно старше меня, не попал с матерью в число спецпереселенцев. Детство его прошло в родных местах, и он многое поведал мне о том, как они жили тогда:
- Самый большой и влиятельный тайфа (род) в Арафсе был наш. Кто-то побогаче, кто-то победнее, но жили сплоченно, поддерживали друг друга. Аббас считался аксакалом, к нему за советом ходили, и главная заповедь соблюдалась свято: никто не должен нуждаться или, тем более, голодать. Что Аббас, что Абдуррахман готовы были поделиться последним. Во время Новруз байрама*, к примеру, Аббас шел в мечеть, где всегда собиралось много сельчан, и объявлял: "У кого не хватает чего-то к празднику, приходите, возьмите у нас. Хлеба, риса, муки, масла"... В наших горных селениях, в основном, занимались скотоводством. Овцы очень прибыльное дело. Если не лениться, обеспечить их зимой кормами, хорошо за ними смотреть, то, пусть в этом году есть всего 10 голов, в следующем будет 20 и так далее... У Абдуррахмана стадо тысячи в три баранов имелось, пятьсот лошадей. Баранов стригли, шерсть пускали в продажу. Холодильников не было, и мясо жареное, ковурму, заготавливали впрок в больших кувшинах. Заливали маслом, чтобы не испортилось. Никто не бездельничал. Иначе нельзя. Не заготовишь еду - зимой погибнешь. Там наметало снега высотой в полтора метра. Машинами не проехать, только на лошадях. У нас в хозяйстве было много быков. На них пахали, потому что в горах по-другому землю не обработать. Со склонов, где проходили сели, снимали самый обильный урожай, и хлеб из него получался особенно вкусный.
______________ * Новруз байрам - день весеннего равноденствия, мусульманский Новый год.
Хоть семья и была большая, никто ни с кем не ссорился. Все беспрекословно подчинялись старшим. Тетя женщинами командовала, а мужчинами - старший брат. Ели все вместе в доме, стелились ковры, на них садились, женщины и мужчины отдельно. Дома освещались керосиновыми лампами. Керосин издалека привозили. В город ездили на лошадях, а ишаков держали для перевозки грузов. В нижних селениях имелись повозки и подводы. Повозка наверх не поднималась. Крупный рогатый скот пасли отдельно, и птицу тоже держали. Когда установилась советская власть, начали всех ужимать, каждая голова рабочего скота облагалась налогом, и этот налог рос как на дрожжах. А нет денег, так расплачивайся скотиной... И забирали все подряд. Потом началась коллективизация. Но люди не хотели в колхозы, не понимали они, для чего должны быть вместе. Стали арестовывать несогласных. Некоторые, прихватив винтовку, ушли в горы. Власть называла их бандитами, а люди гачагами, беглецами. В наше село часто наведывались милиционеры. Один раз их отряд прямо в нашем доме остановился. Кто-то сообщил об этом в горы, началась перестрелка. Я маленький еще был, но все помню. Страшно по ночам было в наших местах... Но все же скажу: эти гачаги не зверствовали, никого не грабили, не расстреливали, воевали, как могли, за свое право жить так, как испокон веков жили на этой земле их предки.
В начале 30-х годов отца и дядю арестовали. Моя мать, тетя и другие родственники плакали, молились Аллаху, не могли взять в толк, зачем их забрали: они же никому ничего плохого не сделали. Мой отец, когда в Баку следователь оформлял его арест, спросил: "Сынок, ты мне объясни, в чем моя вина?" Тот видит, наверное, что перед ним человек простой, и говорит откровенно: "Знаешь, дядя, сверху есть указание всех богатеев арестовать. Самое малое - три года сидеть будете". Так они с дядей три года и отсидели...
Всех нас - и мать, и детей - опекал дядя Шакар. Он учительствовал, его не тронули. Просто в 36-м году сняли с работы за то, что он был из богатой семьи. Шесть месяцев он оставался без любимого дела. Писал Сталину в Москву, наконец восстановили его. А с мужем тети Анаханым - кербалаи Гашимом - вот какая трагедия произошла в эти же годы. Есть такая порода овец - мериносы. У них отличная шерсть, а мясо невкусное, наши барашки намного вкуснее. Этих овец привезли очень много из России, каждому колхозу выделили голов 50-100, темно-коричневых, светло-серых, белые даже были. Зима стояла, когда этих овец привезли, сена в колхозе не хватало. Тогда всем колхозникам раздали по 3-5 овец, чтобы их кормили, а весной живыми и здоровыми вернули в колхоз. Когда весной начался окот, дядя сказал, что эти овцы - собачьей породы, их нельзя разводить, у них же хвосты маленькие. Взял и зарезал их. Его, конечно, арестовали, дали за это три года. Однако он из заключения не вернулся, умер, и никто не знает, где он похоронен. Но дело-то все в том, что мериносы в горных районах не приживаются, они по камням не могут ходить, это степная порода. Потом уже начальство само убедилось в этом. И всех овец-мериносов ликвидировали. Так за что же человек пропал?
Много безобразий творилось в то время... Вот, к примеру, отца моего уже арестовали и увезли, как "богатого" значит. А тут назначили нового началь ника НКВД в Нахчиван, он проехал по нашим горным селам и забрал 12 человек якобы за пособничество гачагам. В Арафсе был молла, ни во что не вмешивался, регистрировал браки, хоронил, советы давал. В общем, добрый уважаемый человек, Гашим его звали. Так его тоже забрали среди этих двенадцати. Привезли в район, а там без суда и следствия поста вили над обрывом и расстреляли. Ну, а мои домашние говорили: "Вот какое счастье, что наших раньше арестовали, они уже в тюрьме, а то бы теперь их обязательно убили: ведь раз богатые, значит, власть считает, они непременно помогают гачагам".
Правды никто не выяснял.
В 37-м году начали выселять тех, кто уже вернулся из заключения. По второму кругу мельница заработала.
Мы приехали с матерью в Нахчиван на вокзал проститься с отцом, и я увидал целый товарный состав на задних путях, набитый женщинами, стариками, детьми... Вокруг стоял сплошной вой от крика и рыданий. Каждый звал своего родственника, отца, мужа, брата, сестру... И вагон отвечал криком, бледные лица прижимались к крохотным, забранным решетками окошкам. Я заметил лишь кусочек отцовского профиля, кто-то заслонил его от меня... И никто не знал, куда их увозят. Много позже выяснилось, что в Казахстан, оттуда стали приходить письма... А увидел я отца только в 1953 году, когда уже войну отвоевал. Прошел в пехоте от Моздока в Крым, а там через Румынию до Вены. Вернулся, начал преподавать в школе в Нахчиване...
Про колхоз еще такую историю расскажу. После войны родственник наш один в Баку в Министерстве сельского хозяйства работал. Как-то приехал он в Арафсу проверять подготовку к зиме. Раньше, например, в нашем селении было 50 тысяч только одних овец, а тогда - всего три тысячи, но и для такого количества не могли сена вдоволь заготовить. Он председателю и говорит: "Чем занимаешься? Эти горы - клад. Здесь можно миллионы овец держать. Почему вы ленитесь, летом плохо работаете?" С ними секретарь райкома был. Председатель сразу к нему обращается, вот, видишь, он, мол, двоюродный брат кербелаи Аббаса, местного богатея. Он их мне в пример ставит, у них, видите ли, раньше на 500 овец больше сена было на зиму заготовлено, чем сейчас у целого колхоза! Но секретарь не дурак был, отвечает: "А что, разве неправду говорит?"
Так вот и жили. Мы с матерью после высылки отца в Нахчиван перебрались. Помогать нам некому было, мать работала, я учился. В педучилище кормили, правда, бесплатно, два раза в год одежду давали. Учителем же я начал работать уже в 18 лет.
Если же об армянах говорить, то я вот что скажу: считают их умными, а по мне так они дураки. Уверяю, они больше потеряли, чем выиграли. Их в Азербайджане полмиллиона жило, только в Баку - 200 тысяч. А где они сейчас? Как в новой жизни устроились? Почему грех на душу взяли, захватив чужую землю и людей выгнав из тех мест, где могилы их предков? Армянам в Азербайджане лучше, чем нам, азербайджанцам, жилось. Никто их конфликтовать не вынуждал! Сами трагедию разыграли. Захватили наши районы. Я был в Шуше, такое живописное мес то! Горы, обрывы, скалы... А теперь что? Пусто там, не живет никто... Из Азербайджана ведь городские жители-армяне ушли, по городам они и рассели лись, работать устроились, а наши-то беженцы - из сел, для них земля, скот, хозяйство - вся их жизнь. На асфальте трава не растет...
Я слушаю Тамлейху и невольно вспоминаю скупые строки свидетельств о трагедии нашего народа:
"В 1905 году главарь дашнаков Степан затеял армяно-азербайджанскую резню в Сисианском районе. Со своим отрядом он атаковал Агду. Другой отряд с лачинской скалы севернее Вагади и Уруда обстреливал эти села, чтобы оттуда не могли послать помощь в Агду. Агду сожгли, дым доходил до соседних сел. До самого вечера продолжался бой с армянами. Под вечер Степан был убит. После этого его войско в страхе обратилось в бегство. Но еще несколько месяцев армяне не давали покоя жителям Агду..."
После того, как мечта одноухого Андраника Озаняна, командовавшего 60-тысячной профессиональной армией, об автономии в Турции потерпела крах, он решил реализовать ее в Азербайджане и двинул свою армию через Нахчиван на Карабах. На их пути лежали земли Зангезура.
Андраник послал Мешади Аслану, управляющему селами Вагуди, Агду, Дерекенд, Уруд, Ирмис, Бахрулу, Шам и Илин письмо с требованием сдаться ему и пропустить войско, идущее на Шушу. В противном случае он грозил уничтожить всех.
Мешади Аслан собрал на совет аксакалов. Неравенство сил было очевидным. Но очевидной была и лживость мирных заверений Андраника, потому что до сих пор его армия на своем пути не пощадила ни одного азербайджанского села. Дома были разграблены, сожжены, людей подвергали страшным пыткам и зверски убивали, на голые спины мужчин выливали кипящий самовар, женщинам заживо отрезали груди, грудных детей, наколов на штыки, бросали в огонь. Бой был неизбежен, и Андранику ответили отказом. Армяне подвергли села обстрелу из пушек и пулеметов. Сопротивление крестьян, вооруженных охотничьими ружьями, секачами, топорами, палками, было легко сломлено, началось истребление. Все было разграблено, сожжено, люди убиты. Женщины с детьми, взяв с собой вещи, которые смогли унести, днем прятались среди скал, в кустах, а ночами уходили из родных мест.
Обратимся вновь к историческим документам.
"Все мусульманские села 1-ого административного участка Сисианского уезда, большинство сел 2-ого участка, значительная часть сел 3-ого, 4-ого и 5-ого участков полностью разрушены. Много сел армянами стерто с лица земли. 50000 мусульман нашли убежище в Джабраильском уезде.
В Зангезурском уезде разрушено 115 мусульманских сел. В этих селах убиты 3257 мужчин, 2276 женщин, 2196 детей. 794 женщины, 1060 мужчин и 425 детей ранены. По всему уезду убито и ранено 10068 мусульман.
По самым минимальным подсчетам убыток мусульман по уезду составил миллиард рублей.
Лишь в 15 из 58 сел Гаракилси в 1918 году было убито 625 человек, а убыток составил 51390000 рублей.
Рапорт о разрушениях, причиненных войсками под командованием Андраника
азербайджанским селам
"Села Уруд, Дарабас, Агуди, Вагуди разрушены, мусульманские районы Арыклы, Шукюра, Меликли, Пулкенда, Шеки, Гызылджыг и Гаракилси, а также села Ирмис, Пахлили, Кюрдлер, Хотанан, Сисиан Забазадур сожжены, 500 мужчин, женщин и детей убиты. По словам попавшего в плен старого армянина, Андраник разрушил эти села по просьбе зангезурских армян.
22 сентября 1918 года
начальник Зангезурского уезда
Малик Намазалиев"*.
______________ * Документы взяты из книги Эльдара Исмайыла "Геноцид тюрков в Армении в 1988 году" и книги Мамеда Саида Ордубади "Кровавые годы".
В августе 1918 года урудцы были на яйлаге в Хаджаллы, расположенном на высоте 1700-2000 метров над уровнем моря (именно это спасло их от массового истребления). Услышав, что дашнаки разрушили их село, они переселились с Хаджаллы на яйлаг Ганныджа, оттуда спустились на Гаракель и пришли в Лачин.
Но едва кочевье остановилось в долине Чалбайыр - их поразило новое несчастье: чума. За неделю умерли несколько сот человек. Хоронить мертвых было негде.
Среди людей начался массовый психоз. Бежали из этих мест кто куда. Часть пришла в лачинское село Забых, часть в губадлинское - Махмудлы, часть в село Агалы Зангиланского участка Зангезурского уезда, остальные пришли в село Дашкесан Джабраильского уезда.
Так они прожили до 1922-1923 годов. С приходом советской власти наступило относительное затишье. Однако вскоре Гейчинский, Зангезурский, Лорийский (горные Борчалы) районы были отняты у Азербайджана и переданы Армении. Именно за счет этих районов и Ереванской губернии и была создана Армянская ССР. Но армяне все равно не оставили территориальных претензий к соседям. Они затаились. Почти на пятьдесят лет.
Наступил 1988 год. Вот что писал уроженец Уруда, ученый Сахиб Абдуллаев, о событиях накануне депортации азербайджанцев в 1988 году:
"С февраля 1988 года вся Армения была охвачена митингами. И в Сисиане дашнаки из кожи вон лезли, чтобы добиться присоединения Нагорного Карабаха к Армении. Они даже детишек из детсадов и учеников начальных школ приводили на митинги, чтобы те кричали "Карабах Мерна" - Карабах наш!
Жители азербайджанских деревень были лишены возможности попасть в райцентр. Людям недоставало продовольствия. А сельские магазины были совершенно пусты.
Мой отец, инвалид Отечественной войны, работал преподавателем в средней школе. Кроме того, он ежемесячно ездил в райцентр за зарплатой для учителей. В начале марта в автобусе по дороге в райцентр какие-то армянские хулиганы оскорбили его. Он так разнервничался, что его разбил инфаркт, два месяца он не вставал с постели.
В начале июня ему стало лучше, и он опять поехал в райцентр. В райцентре шел бурный митинг. Армяне дали отцу бумагу и ручку, чтобы он подпи сал, будто согласен на присоединение Карабаха к Армении. Отец в гневе, дрожащей рукой ударил стоящего перед ним армянина. В этот момент с ним случился второй инфаркт.
9 июля 1988 года я в Баку получил телеграмму, в которой сообщалось, что отец очень плох, и мне следует срочно приехать в деревню. Я, мои дяди Габиб и Исрафил на попутных машинах добираемся до Губадлы. Там узнаем, что пытаться попасть на территорию Армении очень опасно, в пути, если поймают, могут убить...
Наконец какой-то водитель "Жигулей" пообещал довезти нас до дороги Сисиан - Горис. В Хоте мы не встретили ни одного молодого человека. По краям дороги стояли лишь старики-армяне, которые с ненавистью смотрели нам вслед. Нам преградили путь метрах в 80-100 от села. Человек 100-120, вооруженных металлической арматурой, насильно заставили нас выйти из машины.
Наш попутчик, учитель Мамед муаллим, и мой дядя Исрафил, знавшие армянский язык, стали просить их не убивать нас, потому что мы ни в чем не виноваты. Но никто не обратил внимания на эти просьбы. Нас жестоко избили...
Первое, что я увидел, придя в себя, было лицо дяди Габиба. Кровь из его разбитой головы текла по асфальту. Я закричал: "Негодяи, за что вы убили старика?!" Сознание, что дядя умер, привело меня в чувство. На моем теле не было живого места. Челюсть переломана, все зубы шатались. Я с трудом стер с губ запекшуюся кровь.
К нам подъехала машина "ГАЗ-69". На ней приехал председатель колхоза.
Дядя Исрафил и двое наших попутчиков были так избиты, что не могли подняться. Я подошел к председателю колхоза. "Вы здесь аксакал, - сказал я, - не позволяйте им убить нас". Тот рассердился на своих: "Вам же велели убивать молодых! За что же вы ветерана убили? Он и без того не сегодня-завтра умрет. Довольно. Расходитесь".
Я попросил председателя помочь нам отвезти в сисианское село хотя бы полумертвого старика. "Если вы умрете, - ответил председатель, - мир не рухнет. Я спешу". И уехал.
Водитель с трудом и за громадные деньги согласился везти нас дальше.
В машине я почувствовал, что дядя еще жив, его пульс все-таки еле-еле бился. У дороги Горис - Сисиан водитель высадил нас. Мы пешком побрели вдоль дороги. Я пытался вести дядю под руку. Но он идти совсем не мог. "Оставь меня здесь. Дай спокойно умереть", - просил он.
Я взвалил дядю на спину, прошел несколько шагов, но тут от напряжения из раны во рту хлынула кровь... И тут появилась машина Мусы, моего родственника. Мы поехали в райцентр, в больницу. Но здесь творилось невообразимое. Было уже около 11 часов вечера. В райцентре шел митинг. Молодежь горланила: "Карабах наш!", здесь было много милиционеров из Еревана. Один из них подошел ко мне и удивленно спросил: "Мы же дали приказ, чтобы ни один азербайджанец не доехал из Гориса живым. Как же вас не убили?.."
Митинг закончился часа в 3 ночи. В сопровождении нескольких милиционеров и русских военных мы все же выехали из райцентра.
До деревни добрались к 4 утра. Там все были на ногах и с тревогой ждали нас. Люди были вооруженыкто дубинками, кто вилами, кто топорами. Другого оружия у них не было. Мы попытались их успокоить, мол, нас не избивали, а просто по дороге машина попала в аварию. Но нам никто не поверил.
Из райцентра, из сел, где жили азербайджанцы, из Горисского района приходили в село страшные вести об избиениях и убийствах азербайджанцев и зверствах армян.
Не осталось ни одного руководителя страны, кому бы мы ни посылали телеграммы с сообщениями о беспределе армянских палачей: министру обороны СССР Язову, в КГБ Крючкову, всем руководителям Армении и Азербайджана, а в ответ получали отписки, что виновные не установлены..."*
______________ * Из книги Мусы Уруда "Уруд". Баку, 2000, с. 309-316.
А жители Уруда словно ждали какого-то чуда. Они надеялись на советскую власть, ждали помощи от Азербайджана. Но не знали они, что советская власть - это предатель Горбачев, а во главе Азербайджана стоял пустозвон Везиров. И вот наступил последний день Уруда. Сто вооруженных армян приехали на машинах в село и потребовали, чтобы жители в течение получаса покинули его. Они обходили дом за домом, насильно загоняли людей в пригнанные ими автобусы...
Доехав до последнего перед Нахчиваном сисианского села, за Базарчаем у склонов горы Эрикли автобусы остановились. Дорогу им преградила еще одна группа вооруженных армян. Избивая всех без разбора - женщин, детей, стариков, их выгнали из автобуса, отняли все деньги, золото, раздели.
Ненастным днем 2 декабря сто семь последних урудцев перешли Эрикли и добрели в Нахчиван.
ГЛАВА 7
Письмо
В ночь накануне отъезда Эриха из Баку мы простились с ним около гостиницы в центре города. На самом краю той исторической площади, которая стала свидетельницей стольких перемен в жизни Азербайджана.
Сейчас она была тиха и пустынна. Но, казалось, ее пространство хранило голоса семисоттысячных митингов, огни костров, гул БТР-ов и эхо выстрелов, наполнивших однажды наш цветущий приморский город слезами отчаяния и ужаса.
В туманной дымке, наползающей с Каспия, темнели зубчатые башни здания Дома Правительства, похожего в лунной мгле на дворец какого-нибудь легендарного хана из восточной сказки. Тихо журчали струи фонтана.
Я проводил своего нового знакомого взглядом и уже собирался сесть в машину, как мне показалось, что из тени кустов следом за ним ко входу в гостиницу выдвинулась какая-то фигура. Они сблизились. Эрих остановился. Я подумал, что надо вмешаться, но не успел я сделать и шага, как мой знакомый обернулся в мою сторону и успокаивающе помахал рукой. Я увидел, что они начали разговаривать, и Эрих кладет руку на плечо незнакомца.
Вскоре пришедшее из Москвы письмо разъяснило мне тайну той ночной встречи.
...Мы заканчивали наш с тобой разговор при прощании, уже выйдя из машины, и не подозревали, что были здесь не одни в тот поздний час.
Этот наш с тобой бесконечный разговор, наполненный твоей болью и моими впечатлениями от поездок в Армению и Нахчиван, от встреч и бесед со множеством людей, частью из которых я обязан тебе.
Я направился к гостинице, но мне так хотелось еще одному побродить по Баку, поразмышлять над всем увиденным за последнее время, и тут я услышал сзади чьи-то шаги... Это оказался старик, которого я и раньше замечал неподвижно сидящим около входа в отель с газетой в руках, которую он никогда не читал. Порою, он, слегка улыбаясь, чем-то кормил выводок пестрых котят от прижившейся, видно, в гостинице кошки.
В тот вечер он засиделся в скверике допоздна и невольно слышал то, о чем мы с тобой говорили, прощаясь.
- Сынок, - сказал он мне, - ты попробуй сделать так, чтобы все, наконец, поняли! Я уже очень стар... Душа моя на нитке висит. Мне пора уходить... Почему же я не имею права совершить свой последний путь от порога родного дома?
- Где же ваш дом, ата? - спросил его я.
И увидел, как он молодо вскинул голову, как заблестели в темноте его глаза.
- Мой дом в Карабахе, - с гордостью произнес он и продолжил тоном, в котором таилась печаль: - И теперь он дальше от меня самых дальних стран. Сделай что-нибудь, сынок! Я слышал твой разговор. Неужели нет такого места на земле, откуда, если скажешь, весь свет услышит и рассудит по справедливости?.. Десять лет я уже жду этого... Сколько еще ждать?
Это был один из тех бесконечно трудолюбивых, преданно любящих свою семью и дом, бесконечно терпеливых крестьян, при виде которых у меня в Арафсе и Милахе подкатывал комок к горлу. В этих людях заключено что-то удивительно чистое и удивительно достойное. Что я мог пообещать ему? Чуть ли не до рассвета мы прохаживались вдвоем по набережной, и он рассказывал мне о своей жизни и о скитаниях последних лет.
Наверное, ты поймешь, с какими чувствами я улетал в Москву...
Конечно, никто не заставлял меня и дальше углубляться в эту трагическую для азербайджанского народа тему, но после наших бесед в нахчиванских горах и этой ночной встречи в Баку я ощутил нарастающее чувство долга перед этими простыми, ни в чем не виноватыми людьми. Я и в Москве стал теперь искать книги об армяно-азербайджанском конфликте, прочитал и те, которые приобрел в Баку. Мыслями своими теперь хочу поделиться с тобой прежде, чем начну писать книгу о том, что увидел и понял на Кавказе. Я глубоко убежден: мы все до тех пор не устроимся достойно на Земле, пока каждая капля невинной крови, каждый безвинно обиженный человек не станут для нас столь же глобальными и значимыми, сколь глобальна и значима мировая политика. Общечеловеческое братство, без которого гибель мировой цивилизации в войнах неминуема, требует распространения и возвышения этого принципа. Каждый безвинно пострадавший человек соразмерен всему человечеству. И покуда есть люди, страдающие без вины, человеческое счастье вообще не может быть достигнуто. Этому учили нас все великие гуманисты от Христа и Магомета.
Ты скажешь, я - максималист. Возможно. Но, согласись, пока подобный подход не станет политическим принципом, мы будем вновь и вновь обречены на кровь, этнические чистки, на обездоленных стариков и лишенных детства детей.
Любой человек, не совершивший зла, должен иметь гарантии неприкосновенности, право на свою землю, где похоронены его деды и отцы. На жилище. На безопасность своих детей. На жизнь.
Почему тот старик из села около Шуши, никому не делавший зла, не занимавшийся политикой, не участвовавший ни в каких погромах, а просто живший и пахавший землю, растивший детей и внуков и даже деливший хлеб-соль с соседом-армянином, превращается в одночасье в лишенца, беженца, на глазах у которого совершаются страшные злодеяния? Почему он должен уходить с земли предков? Почему? Вот вопрос!
Что за дело этим обыкновенным крестьянам, пастухам, учителям-подвижникам сельских школ до чьих-то безумных планов создания великих государств "от моря до моря"? Что за дело до притязаний вести свой род напрямую чуть ли не от прародителей человечества, произвольно наделяя своих соплеменников качествами "выдающейся", "самой культурной" нации. Зачем людей с расплющенными от работы руками уже не один век втягивают в политическую мясорубку?
Разные ответы могут быть здесь. Хотя истина одна. И она лежит на путях честного ответа лишь на один вопрос, старый как мир: кому выгодно?
Я попробую суммировать пока предварительные свои размышления и впечатления от прочитанных искренних и серьезных книг, среди авторов которых есть, между прочим, и армяне.
Начну с очевидного.
Структура потоков беженцев. В конце 80-х годов были проведены массовые социологические обследования. И прежде всего в анализе их результатов обращает на себя внимание то, что отъезд из Азербайджана армян, проживающих, в основном, в городах, фактически осуществляется под контролем правоохранительных органов, он проводился организованно, с сохранением как денежных средств, так и имущества. Значительная часть выезжающих из Баку армян направилась в южные районы РСФСР. Наверное, есть разница в том, насколько более приспособлен к современной жизни человек, который ранее жил и работал в городской среде. Бесспорно, у горожан больше возможностей и навыков, чтобы успешно адаптироваться при смене места жительства.
Поток азербайджанских беженцев из Армении, например, по состоянию на 10.12.1988 года оценивается количеством около 130 тысяч человек. Это было сельское население из 17 районов Армении.
Как же происходило выселение? Не беру здесь во внимание даже форму и методы обращения с людьми. Посмотрим на материальную сторону вопроса. Вот какие факты я раскопал. Закупка имущества происходила (если происходила!) по монопольно-низким ценам: корова - 30 рублей, баран - 8 рублей, 10 кур - 3 рубля, один гектар плодородной земли - 4 тысячи рублей. Однако доставка выезжающих к границе республики проводилась по цене 100 рублей за человеко-километр. На выезд одной семьи из 5 человек (среднестатистическая численность азербайджанской семьи) на расстояние в 50 километров необходимо было выплатить 25 тысяч рублей! Это фантастическая сумма, если учитывать, что хороший автомобиль стоил в те годы 8 тысяч рублей. Таким образом армянам с лихвой возвращались все денежные средства, выплаченные за оставляемое имущество. К тому же эти мизерные компенсации выплачивались лишь в первый месяц-два с начала карабахских событий, до массового изгнания азербайджанцев. Их получили единицы семей. Подавляющее число людей бежало из Армении в одном исподнем белье...
Часть изгоняемых заставляли также писать расписки на чистых листах бумаги, заверенных печатями поссоветов, нотариальных контор, а в ряде случаев - и райисполкомов, о выплате денежной компенсации или обмене жилплощади.
Все опрошенные отвечали, что основными мерами воздействия были избиение, угроза физической расправы, угроза оружием. Опрошенные говорили еще и о большом количестве холодного оружия, топориков в руках членов бандгрупп. Практически все опрошенные отмечали присутствие в бандгруппах лиц в форме милиции.
Распространившаяся паника, полная безнаказанность бандитов, немотивированные убийства невинных людей привели к массовому бегству азербайджанцев в леса и горы по направлению к границе с Азербайджаном осенью 1988 года.
Но на этом этапе бандгруппы уже блокируют дороги и тропы, отбирают у беженцев последние деньги и ценности, уничтожают их документы, личные и имущественные. Возрастает количество огнестрельного оружия в бандформированиях. Акты насилия ужесточаются, избиениям подвергаются старики, что глубоко травмирует психику азербайджанцев, традиционно относящихся к старшим с большим почтением.
При выселении следует предупреждение: за разбитые окна, другой урон жилому дому, зарезанную скотину - смерть.
Аналитической группой под руководством С.Кургиняна, побывавшей в то время в зонах конфликта, определен отъем присвоенного армянской субкриминальной и криминальной структурами имущества, денежных средств и ценностей изгнанных в сумме 3,1 млрд. рублей, что аналогично - при тогдашнем курсе доллара - сумме приблизительно в 3 млрд. долларов! Это составляло 1% национального бюджета такой огромной страны, как СССР!
Московские аналитики сравнивали масштабы этой акции с деятельностью всемирно известной колумбийской наркомафии.
Не правда ли, совсем неплохая база в "первичном" накоплении капитала?! Да при такой чистой прибыли неужели этих бандитов заботили люди, их страдания и слезы? "Сгон" азербайджанцев представлял собой (при полной безнаказанности!) выдающуюся коммерческую операцию. Уверен, из этого грязного и кровавого источника финансировалась и ее идеологическая составляющая. Проплачивали информационное прикрытие в московских массовых изданиях, выставляющих азербайджанцев агрессорами, деятельность "групп поддержки" в России, выборы москвичей в депутаты от Армении, богатые приемы различных делегаций в Ереване, издание проармянской газеты в Москве, выступления на ТВ, деятельность так называемых "правозащитников", упорно твердивших песню об армянах как "народе - мученике". Короче, кровью азербайджанских крестьян платили за труды "идеологов", вроде Балаяна, Боннэр, мужа и жены Нуйкиных, небезызвестной Старовойтовой... Содержали все эти комитеты "Крунк" и "Карабах". Фабриковались и соответствующие видеофильмы, распускались слухи. Выковывались очередные исторические мифы об "армянских первородных правах".
Обратил на себя мое внимание и такой момент. После землетрясения в Армении, когда множество жилых строений в одночасье рухнули как карточные домики, погребая под собой сотни людей, разговор о чудовищных злоупотреблениях в строительном комплексе республики, возводившем дома в сейсмоопасной зоне в нарушение всех стандартов и технологий, но аккумулировавшем такие средства, будто строили по соответствующим нормам, так вот, этот разговор заглох в самом корне. Если бы его провели до конца, многим руководителям тогдашней Армении пришлось бы не только распрощаться с должностью, но и сесть в тюрьму на большой срок. Однако внимание общественности ловко переключили на противостояние с Азербайджаном, которое сами же начали усиленно подогревать.
"Почерк" преступления ныне виден особенно явственно во многих из тех событий, которые в 1988 году казались спонтанными. Сегодня отчетливо различаешь всю меру их организованности и фигуры главных действующих персонажей, которые раньше предпочитали держаться в тени. Вот, например, и большой гуманист Сахаров, побывавший в Карабахе, высказался в том духе, что нет "различия между Чехословакией 1968 года и Карабахом 1988-го - между Берлинской стеной и Лачинской дорогой, между правом на самоопределение Прибалтики и Арцаха". А "Голос Армении" писал 18 мая 1993 года: "...Для нас полезно вспомнить, что именно Александр Яковлев и его окружение сыграли большую роль в стимулировании карабахского процесса (сбор подписей в Карабахе и др.)..."*
______________ * Александр Яковлев, идеолог "перестройки", советник М.Горбачева, член Политбюро ЦК КПСС. Активно выступал на стороне армянских сеператистов и их московской группы поддержки, включающей А.Сахарова, Е.Боннэр, Г.Старовойтову и др.
Необходимо учесть еще и то, какая грязная кампания при попустительстве Горбачева и не без участия его ближайшего помощника Г.Шахназарова была развязана в московских СМИ против Гейдара Алиева. Армянское лобби в Москве хорошо понимало, что человек такого авторитета, опыта и масштаба, как Алиев, способен сорвать все планы в отношении захвата азербайджанских земель.
Карабах первым среди "самопровозглашенных" государств сделал шаг к формированию регулярной армии, а группы "самообороны" возникли там еще осенью того же 1988 года. Выводимые оттуда советские части активно разоружались. Так, в декабре 1991 года при выводе саратовского полка МВД армяне заполучили около 1000 автоматов и пулеметов, при выводе 336-го полка им досталась примерно треть вооружений, в том числе около 40 единиц БМП. Со-бравшая эту информацию непосредственно в Карабахе политолог К.Мяло узнавала ее со слов очевидцев. На протяжении всей войны Карабах получал от Армении горючее, а также помощь в приобретении вооружений. Была поддержка и более серьезная, хотя Армения всячески отрицала участие своих вооруженных сил в войне самопровозглашенной Карабахской республики с Азербайджаном. Но это совершенно невероятно! На стороне армян в наступлении участвовало большое количество тяжелой техники, в частности, танки Т-72 и штурмовые вертолеты МИ-24. О потоке зарубежной помощи Карабаху откровенно пишет и Зорий Балаян в книге "Между адом и раем".
Между прочим, в книге этой немало саморазоблачений. Так, он говорит о том, что первую книгу о карабахском движении он написал еще в 1988 году, то есть, они заранее готовились к "сгону" азербайджанцев из Карабаха. Тем более если учесть, что дату за-рождения этого движения Балаян относит аж к 16 марта 1921 года! Жаль, что не ко временам прародителя Ноя. И о том, что "арцахское подполье" существовало, этот идеолог этнических чисток, осужденных всем международным сообществом в документах ООН, отнюдь не стесняется признаться. Противореча самому себе буквально в каждой строке этой книги, Балаян всячески клеймит якобы "вооруженные азерские бандформирования", нападавшие на несчастных мирных армян, но тут же передает слова баронессы Кокс, похвалившей "карабахцев" за то, что у них есть "серьезная регулярная армия"!
Более того, он даже имеет наглость поносить Россию за то, что та не поддержала военной силой в 1917 году армян в их притязаниях на "Турецкую Армению". Тема Россия и Армения - это предмет, конечно, отдельного разговора. Замечу лишь здесь, что ее провидчески исследовал русский философ немецкого происхождения Владимир Эрн. Именно он, как пишет в одной из своих работ упоминаемая уже мною К.Мяло, почти одновременно с Сергеем Сазоновым, министром иностранных дел Российской Империи, представившем в 1916 году Совету министров Докладную записку по армянскому вопросу, которая исходила из концепции ничем не омраченного русско-армянского союза, отобразил иной аспект проблемы в своем - к сожалению, забытом и с должным вниманием не прочитанном - очерке "Автономная Армения" (1915 г.).
Рассматривая вынашивавшийся частью армянской интеллигенции проект не включения Турецкой Армении в состав Российской Империи (в случае победы последней в войне), а предоставления ей особого автономного статуса, Эрн пришел к выводу, что этот замысел выражал затаенное желание части армянской интеллигенции увеличить свою независимость от России, не теряя, однако, возможности в случае необходимости защититься ее силой. При этом весьма мало задумывались о том, сколь разрушительными для самой русской спасительной силы могут оказаться подобные игры, и руководствовались отнюдь не интересами армянских жертв.
"Конечно, не этим несчастным нужна "автономия"... - писал Эрн. "Автономия" нужна для тех, кто не довольствуется сравнительно широкими правами, которыми пользуются русские армяне... Приверженцы "автономии"... хотят больше прав, чем те, коими пользуется в русском государстве само русское население".
Это меткое наблюдение показывает очень глубоко национальный характер армян. Они везде, где бы ни жили, мечтают об особых привилегиях и статусе. Нагромождая дебри казуистики и океан аргументов, армяне в лице правящих слоев и "законодателей мнений" на протяжении столетий пытаются доказать недоказуемое: свое первородное право практически на весь Кавказ и даже на земли юга России.
Но вот я открываю первый том четырехтомной, изданной в 1904 году в Санкт-Петербурге "Всеобщей истории" профессора Оскара Иегера, перевод с немецкого под редакцией П.Полевого. Труд абсолютно нейтральный, известного европейского ученого. Смотрю приложенные к этому тому карты Древнего мира: Армения здесь - это малочисленное племя, расселенное в долине Тигра и Евфрата между Сирийской равниной и Иранскими горами. Эти земли покорял Дарий I после осады Вавилона, потом они попали в состав империи Александра Великого, были сатрапией при Антиохе Великом, в сражении с римлянами армяне проиграли Лукуллу, при Нероне армянский царь Тиридат был его вассалом, Траян окончательно обратил Армению в римскую провинцию, а преемник византийского императора Юлиана - Иовиан, заключивший мир с Сасанидской Персией, уступил ей Армению. В 387 го- ду Армения как государство окончательно утратила самостоятельность, но и тогда Карабах не принадлежал ей, а находился в сфере влияния Персии, и затем, с IX века, перешел под арабское владычество.
В 1813 году, когда близ села Гюлистан (ныне находится на захваченной армянами территории Карабаха) был подписан Гюлистанский мирный договор между Персией и Россией, по которому Карабах, равно как и ряд других территорий Закавказья, "на веки вечные" перешел от Персии к России, образовалось Карабахское ханство. Само имя, под которым Россия приняла эту территорию, было тюркским. По картам видно, как формирующиеся в лоне древнейших цивилизаций царства постепенно теснили армян с юга на север, заставляя их покидать свои прежние места расселения и города.
Что поделаешь, вся Европа представляет собой "кладбище народов", а споры о том, кто более "коренной", - всегда приводили к тягчайшим кровопролитиям. Я не говорю уже о том, что идея "Великой Армении" не однажды приносила бедствия сотням тысяч ни в чем не повинных людей.
Весьма тонкое замечание делает в адрес армян такой проницательный ум, как редактор газеты "Каспий" (1898-1917 г.г.), председатель мусульманской фракции первой Государственной Думы, а затем дипломат Алимардан Топчибашев в своих "Дипломатических беседах в Стамбуле" (1918-1919 г.г.): "У них столько ориентации, сколько существует держав. В Стамбуле уверяют вас в своей любви и преданности, а в Берлине - немцев..." Он с иронией отмечает, что когда им это выгодно, даже такие "ярые националисты-шовинисты, как армянские дашнаки, в одну ночь превращаются в большевиков".
Как этнолог я не считаю, что социальная и политическая мимикрия - это неотвратимый удел всех малых народов. С другой стороны, я, в силу своей специальности, рассматриваю события истории именно под углом зрения национальной психологии. И всегда очень важно, какими путями достигалось согласие между народами или почему не достигалось.
Очень важны также для понимания последнего армяно-азербайджанского конфликта записки Камала-паши своему командующему войсками в 1919-20 годах, когда шли активные военные операции вокруг Карса, а армяне, как известно, хотели захватить эти территории. Речь шла о том, что взять эти земли при поддержке союзников, России и Европы, они, возможно, и смогут, но освоить, заселить - у них не получится по причине демографического фактора. Нет у них достаточного количества свободного населения. Не было тогда, нет и теперь. Карабах, по существу, представляет из себя сегодня настоящий укрепрайон, это не развивающаяся территория. До начала карабахского конфликта там жило около 70 тысяч армян, сейчас осталось не более 15 тысяч. Оккупированные семь азербайджанских районов за пределами Нагорного Карабаха абсолютно пустынны, все там разнесено до последнего кирпича. Очень горько мне писать об этом, но факт: без помощи российских военных армянские незаконные вооруженные формирования не смогли бы захватить азербайджанские территории.
Видит Бог: азербайджанцы в Армении сопротивлялись произволу армян до последнего, они обращались за помощью к Москве, посылали представителей в Баку, но никто не поддержал их. Не стал защитой. И центральная власть, и республиканская в те страшные месяцы второй половины 1988 года предали своих граждан. В Армении ко времени исхода было 172 азербайджанских села, еще в 89 населенных пунктах азербайджанцы проживали совместно с армянами. Изгнанию из мест своего исконного проживания подверглись, в общей сложности, 211 тысяч азербайджанских тюрок.
А армяне, "выиграв" земли, фактически потеряли будущее. Судя по прессе, которую я внимательно изучал в Ереване, там царят неуверенность в собственной роли перед лицом глобальной экономической, технической и информационной взаимозависимости, растерянность, что оказались в общем для всех мире и вместе с тем в мире, где перепутаны очень разные логики, к которым уже не подходят прежние испытанные ключи. XX век окончился. Это факт, который во всем объеме далеко еще не осознан в Армении.
Достигнув тактического преимущества, они стратегически проиграли восьмимиллионному Азербайджану, который ныне превратился в геоэкономический центр региона благодаря масштабным нефтяным и энергетическим проектам, таким как ТРАСЕКА, возрождение Великого Шелкового пути, энергетический коридор Восток-Запад и, особенно, транскавказские нефте- и газопроводы. Из-за своих амбиций они оказались за пределами региональной интеграции и превратились в сателлитов России и Ирана. Первой они безропотно продают свои предприятия в счет долга и фактически залезают в экономическую кабалу, от второго они также зависят в экономическом и транспортном планах.
В "Литературной газете" за 13 марта 1996 года в статье "Алиев и Шеварднадзе хотят "задействовать кавказский фактор" опубликована весьма показательная информация. В 1996 году Гейдар Алиев был с официальным визитом в Грузии. По его завершении президент Азербайджана встретился с аккредитованными там послами зарубежных государств. В числе прочих находился и посол Армении. Корреспондент азербайджанского телевидения спросил у него: "Нефтепровод - это большая выгода для той страны, по чьей территории он проходит. Каспийский трубопровод мог бы пройти по территории Армении. Простят ли будущие поколения нынешним политикам в Армении, что они упустили этот шанс?" "Возможно, и не простят", - ответил посол.
У меня же нет сомнения в том, что в Армении по политическим долгам отцов придется расплачиваться будущим поколениям.
Эрих
ГЛАВА 8
Солнце мертвых
Он лежал на застеленной ковром деревянной тахте, одетый, и спал крепким, без сновидений, сном. Разбудил его вой зверя, протяжный и плачущий, заставивший сжаться сердце. Он сел, спросонья бессмысленно уставившись в темноту, и замер в мучительном ожидании, поскольку вдруг понял: что-то произойдет, но еще не знал, что именно. Он как будто заново увидел путь, отделявший его от ночного свидания с Ашхен в саду у ее дома в Эривани, свою бешеную скачку в Эчмиадзин, беседу с Тираном, возвращение в Тифлис и разговор с дядей.
- Нам нужна наша горькая косточка, наша Армения. Но мы никогда ее не увидим, если наша молодежь, лицезрея свой пупок, будет только набивать карманы и устраивать свою жизнь. Нам сейчас надо посылать сыновей в Петербург и за границу, чтобы они повышали образование, или направлять служить в армию. Важно уметь воевать, - так сказал племяннику, не скрывая досады, дядя Саак, выслушав его. - Я рассчитывал, что ты, Ованес, отправишься в Петербург. Ведь не вечно будут существовать Эриванское, Карабахское и Нахичеванское ханства. Не вечно народ Тарона будет стонать под турками... Пробьет час, и мы, армяне, возьмем в свои руки бразды правления армянскими землями. Нам понадобятся свои чиновники и дипломаты, чтобы проводить армянскую политику, свои военные, чтобы ее отстаивать и защищать. На побегушках у русских многого не достигнешь, у России - свои интересы, у армян - свои. Наше царство древнее русского, но сейчас на их стороне сила. Но так будет не всегда. Мы должны окрепнуть. Я простой купец, но до последней монеты готов все отдать для возрождения Армении. Другого ничего не могу. Ты молодой, учись... Семьей успеешь обзавестись.
Слова Саака Мамиконяна прозвучали как приговор всем мечтам Ованеса на счастливую семейную жизнь. Он-то рассчитывал, что не без протекции дяди получит в скором времени повышение и станет курьером тифлисского наместника, что значительно укрепило бы его общественное положение и позволило жить независимо, своим домом. Он совсем не стремился делать карьеру и уж, тем более, уезжать в Петербург. Теперь он понял, о чем дядя беседовал с полковником Лазаревым наедине, когда тот гостил у них в доме перед отъездом в Персию, чтобы организовывать переселение оттуда армян.
Заметив смятение юноши, старый Саак смягчился и слегка потрепал его по плечу:
- Ну, ну, разве жизнь завтра заканчивается, Ованес! - он улыбнулся, но продолжил тоном, который, тем не менее, не предполагал возражений: - Долг перед родиной - прежде всего. Уверен, твоя Ашхен - достойная девушка, она поймет. Она дождется тебя. Я уже договорился: ты пока на год поедешь в Санкт-Петербург. Будешь проходить службу при Министерстве иностранных дел. Дальше - по твоему усердию... Вспомни, сколько жертв принесено ради возрождения Великой Армении, а от тебя не требуется проливать кровь. Служи! С отцом девушки я найду возможность поговорить. Мне скоро ехать по торговым делам в Нахичевань, по дороге я остановлюсь в Эривани. Даст Бог, епископ Стефан мне поможет.
И тогда Ованес, одержимый отчаянием оттого, что дядя перевернул все его планы, рассказал ему то же, что и епископу Тирану.
Разрывающий душу вой повторился совсем близко. Волк, наверное, подошел к развалинам караван-сарая, подле которого в приземистой хате остановился на ночлег их небольшой отряд, сопровождавший на пути в Эривань Семена Ивановича Мазаровича, чиновника особых поручений при Паскевиче. Отсюда до Эривани оставался один дневной переход с самым трудным его участком - Дилижанским ущельем.
Зверь замолк, и в тишине слышно стало, как шумит за стенами хаты река, как поскуливают испуганные борзые собаки и возбужденно фыркают, переминаются с ноги на ногу проснувшиеся в стойлах лошади. В дальнем углу узкого, точно скважина, длинного помещения догорал очаг. Послышался быстрый разговор между собой проводников-азербайджанцев. Один из них поднялся и подбросил дров в огонь, пламя оживилось, вспыхнуло веселее, по закопченным стенам заплясали тени лошадиных голов.
- Осень... - задумчиво произнес лежавший рядом с Ованесом молодой поручик Анненков, всего лишь месяц служивший на Кавказе. Однако он уже успел влюбиться в здешние горы и на всем протяжении их пути из Тифлиса с восторгом отзывался на каждую перемену в пейзаже вокруг.
- Холода чует... - тихо отозвался сонный голос капитана Бегичева, спавшего на соседнем топчане. - В этом году все приметы обещают студеную зиму.
Волк завыл снова с подтявкиваниями и переливами. Древней жутью веяло от его одинокого протяжного зова.
- Али пугнуть выйти?.. Ваше благородие? - спросил один из конвойных казаков. Но в голосе его не чувствовалось большого рвения.
- Сейчас собратья откликнутся, сам уйдет, - бросил Бегичев и, перевернувшись на другой бок, поплотнее с головой закутался в бурку. Хата вновь погрузилась в сон.
Ованес чувствовал, что не спит лишь молодой Анненков. Из разговоров с ним на привалах армянин знал, что поручик происходил из богатой, известной петербургской семьи и попросился служить на Кавказ добровольно. Ованес жадно расспрашивал его о столице, куда ему вскоре предстояло отправиться, об обычаях и нравах светского общества. Анненков к тому же бывал еще и в Париже и, обладая пылким воображением и немалым юмором, живо пересказывал своему новому знакомцу подробности петербургской и парижской жизни.
У Ованеса кружилась голова от его рассказов, и, глядя, как русские офицеры вместе с проводниками-азербайджанцами устраивают азартные скачки по каменистым склонам, или гонятся за борзыми собаками по следу зайца по непроходимой дороге, где ветки деревьев хлещут в глаза, он наполнялся странным, с трудом сдерживаемым презрением. Ну, мусульмане, с ними все было ясно. Кроме своих баранов, гор и лошадей они ничего не видали, но эти-то! После дворцов Парижа и Петербурга - ночевать на полу вместе с лошадьми в безобразной вонючей хате, освежаться снегом, есть жареное на костре мясо, насаженное на лучину!.. Ованес брезгливо скривил губы и покосился на лежавшего рядом офицера. Тот дышал ровно и тихо. Наверное, уснул.
Волк завыл снова, но уже откуда-то издалека, ему на разные голоса откликнулись еще несколько. В отверстие в крыше над входом сияла огромная ледяная луна. Налетевший порывом ветер пронесся над их пристанищем, и Ованес ощутил на лице мелкую снежную пыль.
- Не спите, Ованес-джан? - раздался внезапно шепот поручика, и армянин, полуобернувшись, увидел его блестевшие в полумраке глаза. - Мне в Москве как-то цыганка сказала однажды: "Не гляди на луну! Луна - это солнце мертвых..." А? Каково? Сколько поэзии!
- Да, да... - торопливо отвечал Ованес, потому что слова Анненкова вновь пробудили в нем дурные предчувствия. Он захотел поскорее уснуть, чтобы хотя бы так приблизить встречу с Ашхен, о которой у него не было вестей уже два месяца. Но в эту ночь ему не удалось сомкнуть глаз. Так и пролежал до утра, прислушиваясь к плеску близкой реки, шуму ветра и чьим-то быстрым шагам по ближним скалам.
Утро было морозным. Везде на каменных тропах и валунах блестел иней. Кое-где даже застыла стремительная горная речка. На пригорке, залитом солнцем, наскоро закусили, а проводники уже навьючили лошадей, и бряканье позвонков растянувшегося каравана раздавалось теперь по всему ущелью. Вокруг гор стлались золотые туманы, и казалось, что их каменные громады парят в воздухе.
Ованес, невыспавшийся, хмурый, исподволь следил за стройной фигурой Анненкова. Только проснувшись, тот сразу прыгнул в седло и теперь носился по ущелью, весело покрикивая на не отстававших от него борзых. Вместе с ним скакали во всю прыть двое молодых проводников-азербайджанцев, как влитые сидя в седле, стреляли вверх, исчезали в тумане, смаху перелетали через рвы и колючие заросли кустарника.
- Молодцы! - услыхал Ованес рядом довольный голос Бегичева, залюбовавшегося мастерством джигитов. Он промолчал, а капитан скомандовал: "По коням!" Раздался звук рожка. Окруженный казаками, Мазарович уже сидел на своей крупной кобыле, нетерпеливо пофыркивающей и слегка приседающей на задние ноги.
Караван тронулся. А поодаль, на острове, бодро закурился огонек, около которого с гортанными криками устраивались проснувшиеся позже них странствующие купцы. Лошади их мирно паслись на пригорке.
И вновь потянулась дорога. Пошли ущельем порядочной рысью. Под копытами лошадей похрустывал снег. Один хребет удалялся к северу, другой уходил на закат. Это была горная цепь, которую древние называли Тавром. Наконец открылась унылая каменистая равнина без крутых скатов и подъемов. А вдали, над мглою облаков предстали на горизонте две горы, первая, ближняя к ним, необычайной вышины. Вершина ее величественно сияла сапфировым блеском.
Караван невольно замедлил шаг.
- Агрыдаг, Агрыдаг... - почтительно зашелестело среди проводников-мусульман.
Бегичев и Анненков переглянулись, восхищенные открывшейся панорамой. Двухолмная гора на глазах как будто таяла в тумане, лишь ее снежный пик упирался в солнце.
- Теперь Арарат так и будет сопровождать нас до Эривани, - сказал капитан Бегичев, тронув поводья. И всадники понеслись дальше, углубляясь во влажно дышащее горло долины. Здесь становилось заметно теплее.
Дорога резко свернула влево. Навьюченные лошади вместе с проводниками слегка отстали. Мазарович с охраной ехал в середине процессии. Перед ним капитан Бегичев с поручиком Анненковым и Ованесом. А вперед вырвалась группа казаков, скачущих не разбирая дороги, то рассыпаясь цепью, то сбиваясь сплоченным ядром.
Ованеса почему-то пугало приближение к городу, где его ожидало решение судьбы. Он знал, что дядя еще раньше отправил письма в Эчмиадзин, и разговор с отцом Ашхен о предполагаемом сватовстве должен был уже состояться. Ни епископ Стефан, ни его духовный отец Тиран не могли отказать Сааку Мамиконяну в его просьбе. Дядя постоянно жертвовал большие суммы на церковь. Одно смущало и тревожило Ованеса: лицо дяди, когда он рассказал тому о желании Мелик-Самвеляна вернуться обратно в Персию. Юноше показалось, что старый Саак уже откуда-то знает об этом. А вот о заинтересованности собственного племянника в дочери Самвеляна он, конечно, никак не предполагал. И теперь признание Ованеса поразило его.
"Купцы... - внезапно догадался Ованес. - Те ночные гости Самвеляна! Одному Богу известно, какими путями между ними существует связь. То, что завтра станут обсуждать на базаре в Карее или в Урмии, уже сегодня известно в Тифлисе".
Саак сузил глазки и стал похож в своей желтой атласной хламиде на большего хитрого лиса.
- Значит, ты рассказал все в Эчмиадзине? - с каким-то даже злорадством спросил он Ованеса.
- Да, отцу Тирану... - растерялся молодой человек. Он не понимал, как расценивать дядин тон.
- Хорошо, хорошо... - загадочно сказал Саак. - Иди теперь, готовься в дорогу. Ни о чем не беспокойся. Иди...
Старый Саак властно кивнул ему на прощание и углубился в свои думы.
Сейчас, подъезжая к Эривани и вспоминая все заново, Ованес ощутил легкий озноб. Но, возможно, это дохнуло вечерним холодом с окружающих гор.
Едущие впереди казаки внезапно остановились. Навстречу их каравану из-за поворота показались конники в низких папахах, кое-кто с ружьями за спиной. Из этой группы отделился один и, приподняв правую руку, поскакал на сближение с казаками. Остальные замерли. Ованес насчитал 15 всадников.
- Купцы? - спросил Анненков, притормаживая лошадь.
- Непохоже... - покачал головой Бегичев, всматриваясь в фигуры наездников. - По одежде - карабахцы.
Они увидели, что посланный вперед человек что-то говорит казакам, указывая плетью в сторону их каравана. Бегичев сделал останавливающий жест товарищам, пришпорил своего гнедого и понесся к казакам. Нельзя было не залюбоваться ровным бегом его иноходца. Конь летел над землею, будто стрела.
- Смотрите, капитан зовет вас, наверное, нужен переводчик, - крикнул Анненков Ованесу, но тот уже и сам видел это и поскакал на зов.
Приблизился Мазарович с охраной, подтянулись и проводники с навьюченными лошадьми.
- Что там за суматоха, поручик? - недовольно спросил Семен Иванович Анненкова. - Нам задерживаться нельзя. Еще одного ночлега среди вьюков я не выдержу, да и ждут нас сегодня в Эривани. Наверное, уже встречных выслали...
Анненков не успел ничего ответить, как вся процессия впереди двинулась прямо к ним.
- О, Боже мой! - про себя пробормотал Мазарович, наблюдая пестрый отряд рысцой приближающихся всадников. - Чувствую, по мою душу едут...
Вблизи оказалось, что это фараши, сопровождавшие своего хозяина, карабахского бека и его двух сыновей. Бек был стройный худой старик в драгоценной шубе, на богато убранном коне. Сыновья, чернобородые, с точеными лицами, почтительно держались позади отца. Все они с достоинством поклонились Мазаровичу, сразу угадав в нем главного.
Семен Иванович также поздоровался и нетерпеливо взглянул на капитана Бегичева.
- Они знают, кто вы, - сказал Иван Дмитриевич. - Специально выехали навстречу и уже несколько дней ожидали вашего прибытия в Эривани. Они из Карабаха. Старшего зовут Джафар бек, а это его сыновья Касым и Хасан.
Пока Бегичев говорил, старик и его сопровождение со вниманием вслушивались в его слова. Лошади их стояли, как вкопанные. Только косили огненными глазами.
Анненков ревниво оглядывал посадку карабахцев, их ладные чекмени, разукрашенные чеканкой ножны кинжалов на поясе, сверкающую серебром сбрую коней.
Когда капитан Бегичев умолк, Джафар бек, характерным мусульманским движением рук коснувшись лица, заговорил по-персидски, обращаясь к Мазаровичу.
Ованес стал торопливо переводить:
- Он говорит, да пребудет с вами Аллах, он счастлив видеть вас здесь, для него великая честь - сопровождать вместе со своими сыновьями вас до Эривани. Он опередил других встречающих. Он надеется также, что вы благосклонно примете от него дары его сердца, дары карабахской земли...
Ованес слегка запнулся и сказал уже совсем другим тоном, в котором сквозила глубоко скрытая усмешка: - Ваше превосходительство, я позволил себе переводить не дословно, только суть, у него, как во всякой речи мусульман, очень много пышных оборотов, выражающих безмерное уважение к вам.
Анненков заметил, как, словно молния блеснула, скрестились на миг взгляды сыновей старика.
- Да, да, - кивнул Мазарович, - скажи досточтимому Джафар беку, что я его искренне благодарю и уважение к моей персоне целиком отношу к Короне Российской, чью волю я назначен в меру скромных сил своих выполнять в этих благословенных краях.
Джафар бек выслушал со вниманием перевод и сказал еще несколько фраз, церемонно наклонив голову и слегка прижав левую руку к груди.
Ованес с каменным лицом коротко перевел, что Джафар бек хочет видеть Семена Ивановича Мазаровича почетным гостем в своем доме.
Мазарович вновь поблагодарил, сказав, что с радостью принимает приглашение, и на этом ритуал встречи должен был бы завершиться. Солнце неумолимо сползало за Арарат. Медлить долее становилось невозможно, если до темноты они хотели попасть в Эривань. Нетерпение Мазаровича, видно, передалось его лошади: та начала слегка подтанцовывать.
И тут старший из сыновей Джафар бека что-то быстро сказал отцу, упрямо тряхнув головой. Невозмутимое лицо старика не дрогнуло, он только скользнул взглядом от Мазаровича к толмачу и очень медленно произнес какую-то фразу.
То, как он при этом смотрел на армянина, почему-то обеспокоило Семена Ивановича, которого профессия выучила быть наблюдательным. Он посетовалмысленно на себя, что не взял с собой второго переводчика, опытного Шемир бека.
Ованес не казался растерянным, но щеки его вспыхнули:
- Он почему-то решил, ваше превосходительство, что я не все в точности передал вам из его слов. Но как он смеет такое утверждать! - глаза армянина просили поддержки высокого чиновника. На лице его одновременно отражалось и заискивание перед Мазаровичем, и явное превосходство над стариком-мусульманином, вздумавшем сделать, кажется, ему замечание.
Первым оценил ситуацию капитан Бегичев. Он хорошо помнил речи Ованеса у костра на привале, когда они весной сопровождали переселявшихся из Персии армян.
В теперешней поездке он подчеркнуто скупо общался с переводчиком, и тот, почувствовав перемену в отношении к нему капитана, держался в почтительном отдалении. Сейчас Иван Дмитриевич жестко свел брови и, чеканя каждое слово, резко скомандовал Ованесу:
- Извольте в точности перевести! Мы приносим извинения и заверяем, что все беседы с Джафар беком господин Мазарович проведет в Эривани, где у нас появится более опытный переводчик.
Семен Иванович подтвердил слова капитана кивком головы и хотел еще что-то добавить, как случилось непредсказуемое. Старший сын Джафар бека Хасан улыбнулся и заговорил по-французски, хотя и с непривычным акцентом:
- Отец и все мы чрезвычайно рады знакомству с вами, господа! Продолжим путь. Беседы приятней вести за столом.
- Разумеется, - с облегчением подхватил Мазарович. - Но какая приятная неожиданность! Вы учились в Париже?
- Нет, и пока, к сожалению, там не был... - отвечал Хасан. - Целый год у нас в имении жил и работал над книгой французский профессор-ботаник. В Карабахе много редких целебных трав. Он собирал их, путешествуя по горам, а я сопровождал его.
- Замечательно! - воскликнул Семен Иванович. - Но все-таки я прошу сказать вашему отцу, что все недоразумения из-за неточного перевода мы, к обоюдному удовольствию, уладим в Эривани.
Хасан как будто не замечал побледневшего Ованеса, он тихо бросил отцу несколько фраз по-персидски и тут же, перейдя на французский, добавил для Мазаровича:
- Вряд ли вашего переводчика можно осудить за неопытность. Он следовал своему чувству, что вредит делам.
Семен Иванович эту скользкую тему ни продолжать, ни развивать не стал.
Их увеличившийся числом караван наконец тронулся. На Ованеса никто не обращал внимания. Мазарович с увлечением переговаривался на ходу с Хасаном. Джафар бек с нескрываемой гордостью поглядывал на сына. Эта группа ехала впереди в окружении казаков и фарашей карабахца. Вблизи них держался и поручик Анненков, но потом отстал. Поскакал наравне с Бегичевым. Его страшно занимала история с переводчиком.
- Объясните, Иван Дмитриевич, что все-таки произошло? - обратился он к капитану. - Каков нахал Ованес! Неужели он не перевел что-то из слов Джафар бека умышленно? Но я приметил, что братья, кажется, понимают и по-русски.
- Не знаю, не знаю, - усмехнулся Бегичев. - Одно несомненно, Илья Николаевич, здесь крепкий узелок завязался. Шашкой не разрубишь... Восток многоречив, но за словцо, невпопад сказанное, можно не должность - голову потерять.
- Что вы имеете в виду? - спросил заинтригованный Анненков.
- Мой товарищ служит в гарнизоне в Елисаветполе. Их полк часто выдвигают в Карабах на маневры. Так он мне сказывал, что переселенные туда армяне много самовольно магометанских земель заняли, пастбищ не хватает... Ведь Мехти-Кули-хан Карабахский, который из-за жестокости генерала Ермолова бежал в Персию, теперь при Паскевиче благополучно вернулся, а с ним и те три тысячи семей, которые тогда последовали за ним. Представляете, жарковато в Карабахе! Копят магометане недовольство. У армян - покровительство, привилегии... Думаю, Джафар бек неспроста встречал Мазаровича. Его наверняка отрядили тамошние жители с жалобой. В Нахичевани были уже волнения. Там казенных земель совсем мало, хлеба недостает на всех. А приезжие армяне свято уверены в своих правах и на Карабах, и на Нахичевань. Им дела нет, как их соседство воспринимают азербайджанцы.
- Значит, - задумчиво сказал Анненков, - Ованес в своем переводе солгал?
- Не знаю, не знаю, - опять повторил Бегичев. - Но надежнее было бы взять в такую поездку еще одного переводчика. Магометан здесь большинство. Я, конечно, простой служака, но глаза же видят... А тут, я слышал, есть намерение из ближних турецких пашалыков сюда же армян переселять. Ничего хорошего из этого не выйдет.
Они дружно подхлестнули коней и пустились догонять ехавших впереди. За ними, позвякивая колокольцами вьючных лошадей, ускорил бег остальной караван.
Арарат неизменно сопровождал их, только теперь его раздвоенная вершина почти сливалась с наплывающими к ночи облаками. Туман скрывал уже близкий город. Вдоль дороги замелькали сады, длинные каменные ограды, за которыми виднелись купола мечетей и башни минаретов.
Всадники перешли с рыси на шаг. Среди казаков раздавались шутки и смех. Чувство конца пути равно овладело утомившимися людьми и животными. Наконец они выехали на поле около крепости, за которым лежала Эривань, где их уже ожидали.
Сразу по прибытии Мазарович был увезен к себе начальником Эриванской области Александром Чавчавадзе, туда же к ужину был приглашен и Джафар бек с сыновьями.
Казаков и проводников-азербайджанцев распределили на постой. Капитан Бегичев и поручик Анненков отъехали в гости к коменданту Эриванской крепости. Ованесу была отведена комната в доме местного купца Акопа Адамяна, хорошо знавшего его дядю.
Уже стемнело, когда Ованес сумел вырваться из щедрого застолья, сославшись на то, что ему обязательно надо повидать больного друга. Похоже, хозяин не поверил ему, угадав истинную причину желания юноши отлучиться из гостеприимного дома в столь поздний час. Тем более что Ованес отверг его предложение взять с собой слуг с фонарями, чтобы не заблудиться в ночном городе. Но, в то же время Адамян понял и простил порыв молодости, радушно обнял за плечи Ованеса, провожая его до двери. Тот пообещал поскорее вернуться.
Огромная луна висела над Эриванью, из-за чего, такой неприглядный днем, город выглядел сказочным. С той стороны, где располагался дом Чавчавадзе и где сейчас пировали его гости, слышались звуки полкового оркестра. Эта русская музыка навела Ованеса на воспоминания о неприятном инциденте с карабахским беком. Как же он ненавидел старика и его сыновей в тот момент! Ненависть и сейчас обожгла его. Какой-то самозванный бек собирался, кажется, жаловаться на стеснение от армян в Карабахе! Верно говорил епископ Тиран: сначала мы закрепимся на этом клочке земли, а потом расширим границы Армении, от наших шагов рухнут империи!
Ованес плотнее запахнул шерстяной кафтан и глубоко вдохнул морозный воздух поздней осени. Забыть, забыть... Пусть думают, что он плохой переводчик, слабо знает язык. Пусть уволят его со службы. Он усмехнулся. Не уволят... Он знал, что тщеславие русских чиновников не может существовать без привычной армянской лести и непременных армянских подношений. В этом и грузинам не сравняться с армянами, а уж мусульманам - подавно.
Ованес почти бегом устремился по узкой улочке, в середине которой был проложен арык. Навстречу ему попались двое мужчин, тянущие за собой упирающегося, тяжело нагруженного ишака. Лаяли собаки за оградами. Он шел и улыбался про себя, предвкушая возможную встречу с Ашхен. Для начала он думал вызвать из дома ее брата, с которым подружился на пути из Персии, а там как получится... Одного бы он не хотел: встречи с отцом Ашхен. К дому для разговора с будущим тестем надо было подъезжать на белом коне. Сейчас он просто разведает обстановку.
Сердце юноши готово было выпрыгнуть из груди. Он почти бежал, поднимаясь в гору, и только у последнего поворота к дому Мелик-Самвеляна Ованес остановился, чтобы унять сердцебиение. Впереди тянулась знакомая каменная стена. Он подумал и свернул все-таки к задней двери в сад.
К его изумлению, она оказалась открытой. В голых ветвях сада шумел ветер. В доме вообще не горело огней, и лишь арык своим журчанием напоминал обстановку его последнего свидания.
Ованес медленно прошел к жилым строениям по жесткой от ночных заморозков траве. Тишина встретила его. Дом был пуст.
"Уехали..." - юноша обхватил голову руками и рухнул на лавку у входа. Все его дурные предчувствия на пути в Эривань, кажется, сбылись... Вот почему Ашхен прислала ему всего одну весточку. Они давно уже находятся в дороге, а может, и добрались до Мараги. Так был разговор Тирана с Мелик-Самвеляном? Успел он, как обещал своему крестнику, переговорить со строптивым купцом?..
Надо было немедленно ехать в Эчмиадзин. Но как объяснить свой отъезд? Он же не успеет обернуться назад до утра, да и не найдет ночью дорогу. Ованес чуть не плакал от бессилия, он попал в ловушку. Уезжать, не испросив позволения у Мазаровича, он не имел права. Все было кончено. Ашхен - в Персии, а его ожидал Петербург.
Он явственно увидел между собой и девушкой губительную для их любви, непреодолимую преграду, которую ощутил впервые, когда стал случайным свидетелем ночного разговора купцов в саду.
- О, горе мне, - вскричал Ованес, вновь ненависть душила его. - Этот мерзкий упрямый старик, ее отец, лишился разума! Подумаешь, нашел родину в Персии!
Ованес вскочил и бросился сломя голову к воротам на улицу, громко проклиная на все лады Мелик-Самвеляна. У самого выхода чья-то рослая фигура преградила ему путь. Ованес хотел сходу оттолкнуть незнакомца, но тот оказался сильнее и крепко сжалего руку за локоть. На плече у незнакомца болталась винтовка.
- Эй, парень, чего орешь на всю округу? - низким грубым голосом сказал мужчина по-армянски. - Давно за тобой наблюдаю. Что ты здесь потерял?
- А ты кто такой? Сам болтаешься в чужом саду! -закричал на него Ованес, тщетно пытаясь вырваться из его железной хватки.
Мужчина засмеялся нахальству пришельца, но ответил миролюбиво:
- Сторожевые псы не должны смыкать глаз, когда хозяева спят...
- Так ты сторож? - с надеждой выпалил Ованес. - А где хозяева? Я как раз пришел к ним, я приехал из Тифлиса...
- Смотря, к каким хозяевам... - уклончиво отвечал сторож, наконец отпустив руку парня. - Здесь их было немало... Теперь это казенный дом.
Ованеса трясло от злости и нетерпения.
- Я спрашиваю о Мелик-Самвеляне... Он давно уехал отсюда?
- Ох, несчастливое место... - зацокал языком сторож. - Скоро не найдется таких людей в Эривани, кто захотел бы здесь жить... - Да говори же, поганый, говори прямо. Где Мелик-Самвелян? - Ованес в ярости схватил мужчину за край шерстяной накидки.
- Ушел, - коротко бросил сторож. - А куда - Бог знает...
- Как это ушел? - Ованес внезапно оцепенел. - Один ушел? А его дети, сын, дочь?
- Не знаю, парень... Не знаю, - мужчина нахмурился. - Я здесь сторожу. А слухи на базаре собирай. Иди, иди, я ворота запру, да и дверь в саду... Вдруг еще кто-то заявится.
Он настойчиво подтолкнул Ованеса к выходу. И тот понял, что от этого человека он больше не услышит ни слова.
Хотя Ованес вернулся к полуночи, в доме Акопа Адамяна гостя ждали. Хозяину, не часто выезжавшему в Тифлис, хотелось подробнее узнать тамошние новости, расспросить о знакомых.
Выражение лица и настроение молодого человека сначала обескуражили его, но потом, сообразив, что свидание, видать, не удалось, он, пряча за лаской насмешку, заговорил с ним как ни в чем не бывало.
Но разговор не клеился. Ованес отвечал сухо и кратко. Светильники догорали. Пора было расходиться ко сну.
- Утомил я тебя болтовней, - сказал Акоп, - а ты еще и устал с дороги.
- Скажите, уважаемый дядя Акоп, - вдруг оживился Ованес. - Что в Эривани говорят про купца Мелик-Самвеляна? Он уехал обратно в Персию?
Вопрос этот повис в воздухе. Акоп Адамян, сложив руки на толстом животе, смотрел куда-то мимо парня. Заметно было, что теперь настроение испортилось у хозяина. Но Ованес терпеливо ждал.
- Э, э-э... - протянул Адамян, - Ованес-джан, кто же тебе насплетничал? Плохая новость, плохая... Ты откуда его знал? Ах да, ты же вместе с русскими сопровождал наших из Персии. Мелик-Самвелян заболел, Ованес-джан. Бог лишил его разума. Чего ему не хватало здесь? Нет, как плохая овца отбился от стада. Решил, что умнее всех. Жаль, жаль....
- Постойте, - Ованес вскочил. - А его дети, он же приехал сюда с сыном и дочерью?
- Бог знает, мой мальчик! - хозяин быстро поднялся, пресекая дальнейшие вопросы, и окликнул слугу: - Эй, Гурген, проводи нашего дорогого гостя в его комнату. - Обращаясь же к Ованесу, добавил. - Там все приготовлено. Утром тебя разбудят.
В полутемной и душной от раскалившейся жаровни комнате Ованес и узнал от испуганного, говорившего с оглядкой и шепотом простодушного Гургена, что произошло с семьей Самвелянов.
Лежа без сна на жаркой перине под шелковым одеялом, Ованес после сбивчивого рассказа слуги медленно восстанавливал в памяти последовательность событий.
Недели через две по возвращении в Тифлис он получил через слуг от Ашхен коротенькую записку, написанную по-персидски. Девушка сообщала, что отец очень торопится с отъездом. Что в дом к ним приезжал епископ Стефан, а сам отец в Эчмиадзин не поехал, зато был в Нахичевани. Там есть армяне, которые тоже хотят вернуться назад. В Нахичевани голод... А еще, писала Ашхен, отец чего-то боится, он даже тайно встречался с каким-то персом.
Ованес предпочел бы, чтобы Ашхен написала больше о своих чувствах к нему, о том, как она переживает разлуку. Получалось же, что девушка смирилась со своей участью.
Теперь Гурген рассказал, будто в середине лета, когда Мелик-Самвелян окончательно собрался в дорогу, в Эривань примчался гонец из Персии, загнавший в пути не одну лошадь, и привез известие, что дом купца в Мараге сгорел в ужасном пожаре, вспыхнувшем ночью. Огонь был такой силы, что охватил и соседей. Жене, остальным детям и родному брату Мелик-Самвеляна спастись не удалось.
Получив это известие, Самвел заперся на своей половине и никого не принимал, хотя к нему пытались попасть высокие духовные лица и местные уважаемые купцы. Не стал разговаривать он и с начальником Эриванской области Чавчавадзе.
Черное облако скорби повисло над усадьбой Мелик-Самвеляна в Эривани. Похоже, это черное облако помутило и его рассудок. Когда через неделю он появился перед своими потрясенными домочадцами, то распорядился отправить сына и дочь к родне в турецкие земли, раздал имущество, распустил слуг и с одним посохом и дорожной сумой покинул город, уйдя по направлению Нахичевани.
Что сталось с ним дальше, слуга не знал... Все попытки русских выяснить у персов причины пожара не достигли цели. Вскоре эта история затихла... Зато в Эривани люди шептались о поджоге...
Ованес выслушал этот страшный рассказ, отпустил Гургена и упал на кровать, обуреваемый множеством догадок и подозрений. Кажется, он знал главное - почему загорелся дом Мелик-Самвеляна. И было неважно, кто именно его поджег. Он знал также и то, что люди вокруг тоже догадывались об этом. Они не хотели говорить с незнакомцем о судьбе купца из-за страха. Но перед кем?.. Неужели?.. Он и не догадывался ранее, какие могущественные силы стоят за всем тем, что сейчас происходило в Закавказье, и что переселение армян из Персии далеко не простой акт... Ованес не испытывал жалости к отцу девушки, тот сам поставил себя вне своего народа. Смущая людей, подбивая их покинуть эти земли, он был предателем в деле возрождения Великой Армении и сам осудил себя на участь изгоя. А я? Юноша задумался... Образ несчастной Ашхен тускнел, уходил куда-то на задний план в захватившем его целиком честолюбивом чувстве причастности к грандиозному замыслу, средоточием которого, несомненно, являлся Эчмиадзин. Он вспомнил Тирана, многое их беседы, слова дяди о собственном будущем... Ему предстояло сделать выбор.
Ованес поднялся и откинул тяжелую занавесь на окне, отодвинул створку. Холодный лик огромной луны смотрел прямо на него. Парню стало не по себе.
"Солнце мертвых" - вспомнил он с кривой усмешкой слова поручика Анненкова.
Так и стоял он в молчании перед раскрытым окном и чувствовал, как умирает его любовь. И если бы кто-то сказал ему сейчас, что из тех черных семян, которые и с его помощью были брошены в землю, какую они называли Великой Арменией, прорастут слезы, насилие и смерть, он бы ответил: "Пусть будет так!"
ГЛАВА 9
Хождение по мукам
Почему Абдуррахман Гусейнов покинул Арафсу в начале 20-х годов и отправился в Нахчиван?
Он повзрослел и возмужал в ночных схватках с дашнаками в 1918-м. Познал близкую смерть и страдания раненых товарищей, увидал коварство и беспощадность врага. От его немногословия веяло основательностью человека, хорошо понимающего цену всему в этом мире. И он не испытывал страха перед неизвестностью. Пути назад не было, он переступил порог отчего дома и должен был идти до конца. Чем он займется в городе - Абдуррахман не предполагал. Помог случай, который свел его с опытным стоматологом, поначалу предложившим помогать ему и заодно присматриваться к его работе. Через несколько месяцев по-крестьянски обстоятельный, сметливый молодой человек освоил ювелирную работу зубного врача.
Однако связи с земляками Абдуррахман не терял, тем более что медицинская помощь в те годы до горных сел практически не доходила. А тут он сам со своим чемоданчиком с инструментами являлся в родные места, и люди выстраивались к нему в очередь. От Арафсы до Джульфы и Ордубада были наслышаны люди о его мастерстве.
Как странствующий дервиш ходил он по селам, забираясь высоко в горы, был в курсе всех новостей. Никогда никому не отказывал в помощи. Зимой 1930 года, в разгар коллективизации, судьба занесла его в Милах.
С тех пор как он женился, два года назад, Абдуррахман чаще наведывался в Арафсу. Все, что происходило в деревне, касалось его напрямую. Брат Шакар, конечно, предупреждал, чтобы они с Аббасом не скупали обратно землю у односельчан. Но его глаза не могли спокойно смотреть на пустующие наделы, на неразбериху и бесхозяйственность в новообразованном колхозе. Руководить там стали те, кто трудолюбием не отличался, зато умел громче всех кричать на собраниях. А земля любит молчаливых, хорошо усвоил эту дедовскую мудрость Абдуррахман. И он сочувствовал крестьянам, становившимся гачагами. Может, и сам бы ушел в леса, но понимал бесперспективность стихийного народного протеста. Оставалось надеяться, что все как-то утрясется, что осознает наконец власть всю глупость своих установок, чуждых большинству земледельцев, даст людям свободно трудиться на родной земле и получать от нее отдачу соразмерно трудам своим.
Абдуррахман видел, посещая больных в разных селах, что зреет бунт, что копится в укромных местах оружие и, как мог, охлаждал буйные головы, предвидел: эта власть не остановится ни перед чем. Сколько жертв было среди азербайджанцев только на его памяти, когда рыскали повсюду головорезы Андраника, прорываясь в Карабах!
- Хватит крови, - убеждал Абдуррахман сельчан. - 1905 год, 1918 год... Разве вас ничему это не научило? Армяне только и ждут, что мы пойдем брат на брата. Тогда они выкосят и тех, и других. Вон их сколько затесалось среди милиции, среди всяких уполномоченных и начальников...
В Милахе той зимой он застрял из-за снегопада. И вся драма развернулась у него на глазах. Сена в колхозе заготовили мало и тогда решили потрясти зажиточных крестьян, хотя те уже свою норму сдали. Председатель здесь был из самых отпетых лентяев, грамотностью не отличался, а власть над людьми придала ему гонору.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги