Солнечный огонь

Топчибашев невольно рассмеялся.

- Значит, вам известны эти персонажи, - вздохнул собеседник и, достав пачку дешевых папирос, закурил.

- Еще бы, господин подполковник! - сказал Алимардан бек. - Послать таких людей для установления порядка все равно, что волку поручить овец...

- Но нас-то заверили, что Армянскому национальному совету поставлен ультиматум прекратить немедленно творящиеся безобразия. А самое главное нас просили оставаться на своих постах, как часовым, сделать еще одно героическое усилие... И еще сообщили, что переговоры о мире с Турцией начнутся 17 февраля. Нам приказано было в случае мира передать пушки турецкой армии, а если мир не состоится - взорвать их. Но ни в какие боевые действия мы не должны были вмешиваться.

Однако насилие в городе не прекращалось, а нам армяне начали грозить расстрелом, если мы попытаемся покинуть Эрзерум, не оказав сопротивления наступающим туркам. Мы попали в западню. Организованный командующим военно-полевой суд против погромщиков, убивавших мирных жителей, бездействовал. Я арестовывал бандитов, а их выпускали на волю на следующий же день.

Семнадцатого февраля в Эрзерум прибыли Андраник с Завриевым вместе со свитой. Мы никогда не интересовались внутренней жизнью армян и никто из нас, русских, не знал, что Андраник - турецко-подданный, считается там за разбойника и приговорен к смертной казни за измену. Андраник приехал в форме русского генерал-майора, грудь - в орденах. Он вступил в должность коменданта крепости, то есть, мы, хоть и опосредованно, но подчинялись ему. Одного не возьму в толк: как и где он заслужил такое высокое звание?

- Нигде... - Алимардан бек усмехнулся. - Когда все окончательно развалилось в декабре 1917-го, каждый мог назначить себя хоть императором. С этим бандитом так и случилось. Армянский Совет обороны по ходатайству дашнаков присвоил ему звание генерала. Он по-разбойничьи водил свои банды в Турции уничтожать по ночам мусульман. Правда, еще воевал в Болгарии... Командовал ротой. Он - авантюрист.

- Мы очень скоро убедились в этом... - с горечью продолжил подполковник. - В день его приезда на одном из боевых участков вверенной мне артиллерии, в селении Тапа-Кей, армяне вырезали поголовно все мирное население без различия пола и возраста. Я об этом сказал Андранику при первом же знакомстве с ним. Но он проявил полное равнодушие.

Опять возник опереточный царек, полковник Торком, а за ним - полковник артиллерии Долуханов. Его и назначили моим прямым начальником. Он и его подручный штабс-капитан Джанполадянц заявили мне, что не позволят вывезти ни одного орудия. И тут я впервые понял, что, прикрываясь желанием служить на пользу России, армяне хотят руками русских офицеров достичь своих целей сокрушить турок, добиться самостоятельности. Резать безоружных - это они умели, а вот сражаться против регулярной армии решили выставить нас.

- А как вел себя Андраник, этот их национальный герой? - насмешливо спросил Топчибашев.

- Не поверите, - пожал плечами собеседник - больше всего он опасался восстания в городе. Ведь мусульманское население Эрзерума было доведено погромами до отчаяния. И вот я получаю от него приказ назначить опытных офицеров для стрельбы из тяжелых орудий по мусульманской части города. Андраник наметил устроить аресты мусульманских авторитетов, и, чтобы пресечь волнения по этому поводу, нас заставляли взять на прицел безоружных граждан. Кстати, и наши собственные квартиры находились именно в мусульманских кварталах Эрзерума. Я почти два года прожил в согласии бок о бок с турками и что, теперь должен был расстреливать их?..

Пришлось созвать общее офицерское собрание. Я выступил там и подробно рассказал о творимых армянами бесчинствах. Подчеркнул, что не желаю, как и мои товарищи, запятнать честь своего мундира, прикрывая армянское хищничество. Если резня и погромы не прекратятся, мы покидаем Эрзерум.

Я увидел, как они испугались. Андраник тут же заговорил о верности армян России, об исторической вражде турок с армянами... Господи, о чем только он не говорил!.. Вы-то уж, конечно, знаете их дежурное ораторское меню...

- Знаю, знаю... - нетерпеливо бросил Топчибашев, - рассказывайте, прошу вас, дальше.

- Дальше... - подполковник усмехнулся. - Дальше началась вакханалия. Где-то 20 или 21 февраля Долуханов сказал мне, что он поражен той ненавистью к армянам, которую встретил в русских офицерах. Пришлось доходчиво объяснить ему ситуацию. Они притихли. И даже вывесили приказ в городе за подписью Андраника, что каждый убийца мирных граждан будет отвечать за это головой.

Между тем нас постоянно подталкивали служить в армянских войсках. И опять пришлось на очередном офицерском собрании растолковывать, что никто из нас в наемники к армянам не поступал и поступать не желает. Необходимо, чтобы командующий четко определил, какой здесь полк - русский или армянский. И если армянский - чтобы они отпустили офицеров, желающих служить в русском корпусе. В случае же если Закавказье отложится от России, а до нас доходили подобные слухи, то мы при таком положении дел вообще становились здесь иностранцами. И рапорт об увольнении у нас обязаны были принять.

После этого началась форменная травля. Одного из наших боевых офицеров, подавшего такой рапорт, уволили "по несоответствию", иначе говоря, как совершенно не годного к службе. А этот так называемый доктор Завриев продолжал уверять нас, что мы по-прежнему служим русскому делу, защищая армян. Что армяне не хотят отделяться от России и могут выжить только под ее покровительством... Его речи в нашей среде успеха не имели. Мы уже понимали, что они сводят свои счеты с турками. А после взятия Эрзерума турецкой армией я имел честь прочесть документ, из которого узнал, что подозрения наши насчет устройства русскими офицерскими руками армянской автономии - вовсе не безосновательны. Это была записка Завриева о создании автономной Армении.

- А выполнялись обещания Андраника защитить жителей города? - спросил Топчибашев.

- Остались лишь на бумаге! Город жил в страхе. Каждый день производились аресты. Все базары и лавки закрылись. Из ближних сел турки ушли, а дальние села, как могли, оборонялись. Мы наконец получили распоряжение эвакуироваться и стали отправлять в тыл имущество и свои семьи. Но вагонов нам дали мало, отправлять детей и женщин обозами без достаточного сопровождения - мы опасались. На всем пути орудовали хорошо вооруженные банды турецких армян, которым нечего было терять. Распоряжения Андраника по артиллерийской части поражали меня диким невежеством. Он не понимал, что пушкам нужна обученная прислуга, да и без сильной пехоты артиллерия бесполезна. Но зато я теперь знал главное: при своем бегстве армяне рассчитывали закрыться именно нашими пушками. Что будет с нами - их не волновало. А то, что они побегут, я не сомневался. Разведка у них работала отвратительно. Конница занималась больше угоном скота, грабежами в селениях и казнями турецких крестьян. Они даже не представляли, сколько войск и на каком направлении наступает на Эрзерум... Поэтому подход противника к городу произошел для армянского штаба неожиданно. Остальное, господин Топчибашев, представляет собой сплав фарса и драмы.

Андраник пытался вдохновить своих солдат, но они отступали, производя, поверьте мне, жалкое и возмутительно гнусное впечатление. Страх - вот чем была заражена эта толпа армян, одетых в форму. Они сильны были только в разбоях и грабежах. Даже убегая в паническом ужасе, они не забывали забирать скот из попутных деревень, обчищать турецкие дома, расстреливать всякого безоружного.

Пришел приказ уничтожить орудия и всем организованно отступить. Но было поздно. Часть артиллерии уже была отрезана от нас, а на приведение в негодность остальных орудий требовалось три дня. Андраник постоянно кричал, ругался, проклинал кого-то из своих в тылу, не приславших подкрепления. Но у него было достаточно солдат, только они не хотели и не умели воевать. Беда наша заключалась еще и в том, что на город надвигались отряды курдов, а они не подчинялись турецкому командованию, с которым уже был заключен мир. Однако обороняющих крепость было вдвое или даже втрое больше, чем их, мы имели перед собой проволочное заграждение с отличными окопами, далее городскую крепостную стену. Продержаться три дня, чтобы без паники отойти в тыл, увезти с собой всех тех граждан, кто не хотел оставаться под турками, не составляло большого труда. Здесь защитный рубеж обороны рассчитывался на все пятьдесят дней. Но армянская пехота не воевала, а методично, по кварталам грабила город. Я сопоставил и взвесил все обстоятельства и пришел к заключению, что: во-первых, пока мы в честном бою сражаемся и грудью своей прикрываем Эрзерум, за нашими спинами армяне - эти кровожадные и трусливые "борцы за свободу" - режут беззащитных стариков, женщин и детей, а, во-вторых, среди наступающих могут появиться турецкие регулярные силы. Вступать с ними в бой вовсе не входило в нашу задачу по условиям перемирия.

27 февраля утром я поехал в штаб и увидел, что все уже бегут. У американского консульства, которое горело, стоял грузовой автомобиль и несколько набитых повозок. Рядом сидели на лошадях, готовые к отъезду, Торком и полковник Морель. На мой вопрос, что происходит, мне ответили, что еще в пять утра был отдан приказ отступать, и удивились, что я не получил до сих пор этого приказа. Случилось именно то, чего я опасался: они драпали, прикрываясь нашими пушками и нашими жизнями.

Первым моим движением было отправиться на укрепление Меджадийе и оттуда шрапнелью поблагодарить бегущих по Карсскому шоссе, забронированных в куртки и жилеты из ружейных патронов армянских "героев" за то, что, обманув нас, не дали мне и моим офицерам выполнить возложенную на нас задачу. За то, что устроили за нашей спиной отвратительный разбой, за то, что опозорили пленом меня, старого боевого офицера...

Удержало меня лишь то, что среди них невинно пострадают совершенно непричастные люди: из Эрзерума уезжало порядочно мирных русских и лиц других национальностей, женщин, детей. А армянские трусы обязательно смешивались именно с лавиной гражданских беженцев и их повозок. К тому же, как оказалось позже, армяне увели с собой еще ночью обозы, предназначенные для выезда офицеров артиллерии. Конюхи, не доезжая нашего управления, поворачивали в сторону Карсских ворот и вскачь удирали. Армянские солдаты, вооруженные до зубов, набивались в наши фургоны и гнали их прочь из города. Пристяжных лошадей отпрягали, садились на них по двое и в панике мчались дальше. Изо всего нашего обоза, имевшего до 50 повозок, удалось задержать два-три фургона. Эти подводы мы отдали офицерам с детьми, и им удалось выехать. А в это время последние бегущие армяне открыли в городе беспорядочную стрельбу. Я видел в бинокль из укрытия на крепостном валу этот исход во всех подробностях: фуры армян выделялись из всех тем, что доверху были набиты коврами, мебелью, ящиками, кто-то прихватил даже рояль, пешие шли, завернувшись в какие-то женские тряпки, волокли за собой мешки награбленного, сгибались под тяжестью узлов, чемоданов и коробок. Словом, все, чем поживились в городе, эти мародеры уносили с собой. Их бегство носило характер урагана.

Когда через несколько часов в город вошли турецкие войска, я узнал, что минувшей ночью, но еще до приказа отступать, "доблестная" армянская пехота организованно расползлась с переднего края, а возглавил ее легендарный герой Андраник, драпанувший прямо в нижнем белье. В плен попали только мы, русские офицеры-артиллеристы. Позже, получив сведения, что успели наделать в Эрзеруме армяне перед своим бегством, сколько стариков, женщин и детей они погубили, я благодарил Бога, что обстоятельства не дали мне уйти вместе с ними.

- А ваша семья? - тихо спросил взволнованный его рассказом Алимардан бек.

- Мне ничего неизвестно об их судьбе... - сухо ответил подполковник. Я дважды с однополчанами пытался пробиться к Тифлису, но оба раза на территории, захваченной армянами, мы чуть не погибли. Там воюют без правил. Настоящая разбойничья стихия! И это именно в их духе: нападать из-за угла мелкими шайками, устраивать провокации, совершать ночные рейды по мирным селениям, оставляя за собой выжженную землю.

Я добрался с товарищем до Константинополя, где мы и узнали о переменах в России. Что делать дальше?.. - он замолчал и ответил затем на свой вопрос тоном, не выражавшим сомнений: - Постараюсь попасть на какой-нибудь пароход... В сторону дома...

Больше Алимардан бек его не встречал. Но рассказ этот долго не выходил у него из головы. Потерять родину, своих близких, пережить предательство, столкнуться с трусами и убийцами, на словах убеждающими тебя в своей вечной преданности, что могло быть болезненнее для человека чести? Такое способно подкосить и сильных духом людей!

В тот день Алимардан бек все же сумел убедить собеседника принять от него немного денег. Вдруг ему удалось-таки сесть на пароход?..

Французская виза была получена только в начале мая, в Париж делегация Азербайджана прибыла в середине того же месяца. Алимардан бек целиком сосредоточился на своей важнейшей для будущего республики миссии. И уже 28 мая 1919 года, в день годовщины провозглашения независимости Азербайджана, удалось добиться аудиенции у президента США Вильсона. В сделанном на приеме заявлении Топчибашев отметил, что об Азербайджане в западной прессе публикуется много искаженных и неверных сведений, но "у нас есть все данные к самостоятельной независимой жизни". Президенту США были вручены на этой встрече текст азербайджанского Меморандума и материалы Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию всех насилий, произведенных армянскими националистами над мусульманами в пределах Закавказья.

Алимардан бек был окрылен успешным началом деятельности их делегации. Тем более что союзники не признали полномочий делегации Армянской Республики, возглавлявшейся ярым дашнаком, "зоологическим" врагом мусульман А.Агароняном. Хотя, разумеется, Топчибашев отдавал себе отчет, что впереди предстоит еще огромная дипломатическая работа. Одного он не мог знать: самому ему больше не суждено ступить на землю отцов...

ГЛАВА 19

Тетрадь

Когда это было? Назад тому сотню лет... Тогда я был в живых. И теперь разыскиваю себя в годах минувших, к которым ветры с гор замели песком все подступы к воспоминаниям... Я был выбит из жизни, как птенец из гнезда. В тот день, когда, загнав двух коней, вошел под палящим солнцем в мертвое село Хейвалы...

Палачи поспешно бежали. Еще не остыла в тендирах зола. Они опасались возмездия и лишь слегка забросали сверху камнями убитых, доверившихся им жертв, беженцев из Умудлу. Три дня хоронил я их тела... Три дня не вставало надо мной солнце.

Похоронил младенца Али, со свернутой набок головкой, старуху Биби ханум с перерезанным от уха до уха горлом, расстрелянного в упор кербелаи Мамеда Таги оглы с зарезанной женой и тремя малолетками, чьи худенькие тела были в лоскуты исполосованы кинжалами, моллу Шахбаза с выколотыми глазами, гордость села Умудлу - юную красавицу Лейлу, замученную звериной похотью солдатни...

Похоронил своего седого отца, на чьих устах какбудто застыли проклятья... Похоронил ту, которая дала мне жизнь, она и мертвая, защищая, прижимала к себе моего обезглавленного брата...

Сона, белая роза моя... Свет мой, Сона... Подле тебя остановилось сердце мое, и я заплакал слезами нашего нерожденного сына, еще в материнском лоне познавшего ужас конца...

Я руками вырыл могилу тебе, перетер каждую песчинку в пыль, чтобы мягче тебе спалось...

Сона, было всех вас сто один человек, и все вы рядом легли. После вашей смерти мир съежился, меня стало меньше. Я упал на землю около ваших могил и услышал, как плывут облака...

А когда поднялся, то не числил больше себя среди живых. Я умер, не умирая. И теперь - вечный покойник. Летят надо мною голуби с плачем в клювах...

...Подвели коня. Я и не заметил людей, молчаливо толпившихся вокруг меня. В их сухих глазах читался немой вопрос: "Ты возглавишь нас? Мы отомстим"...

Да, я возглавлю вас. Но месть оставляю живым. Смерть не мстит. Она приходит. Тихо, как дождь, или в злой судороге змеистых молний из корчи небесной утробы.

Конь шарахнулся от меня, почуяв мой тлен. Я приказал: - Дайте вороного коня... И вот уже мой отряд мчит вслед за мной. Все выше и выше в горы, ища нехоженых троп, далеко оставляя в стороне яйлаги и человеческое жилье.

При свете луны - привал. Я не спешил. По лощине стлался бледный молочный туман. Вдали, над развалинами крепости, кружили нетопыри. Мы не разжигали костров. Ни один звук не нарушал тишины. Даже дыхание коней... Словно каждый из нас превратился в тень. Этой тенью, как саваном, накроем врагов: безмолвно, бесшумно... Навек.

Закрываю глаза - единственное мое окно и в жизнь, и в мир. И сразу все случившееся кажется мне сном. Пахнет хлебом мое село, идет, улыбаясь, по дорожке мой брат, ветер шевелит завитки его шелковистых волос. Мать с отцом в саду за столом, а вот и Сона моет нежные ножки свои в ледяном роднике. Смотрит с надеждой в сторону древнего дуплистого дуба, откуда дорога поворачивает в наше село. Ждет меня...

Я опоздал...

Страшный сон. Но разве мертвые видят сны? Падает пепел на дома, как на груду костей, все смешалось: звери и люди, боль и огонь, блеск ножа и женское горло, след вытекших глаз и крик предсмертной муки. А потом пустота. Только ряды выкопанных мной могил. Только растрескавшаяся каменистая земля. Без побегов и корней. Это - явь...

С рассветом снова в седло. Знаем - они двинулись на Хачын. Через трое суток видим на дороге их обоз. Девять повозок и человек двадцать охраны. Головной отряд, значит, впереди. До самых сумерек крадемся за ними по пятам. Они нас не чуют: нахально шумливы и расслаблены, на закате разбивают лагерь у реки, выпрягают лошадей, разводят костры.

Окружаем плотным кольцом. Наш удар ослепляет их: они шарахаются без ума, сталкиваются друг с другом, орут, кто-то бросается к реке, чая там спастись, кто-то корчится в пламени костра... Поднимаются, снова бегут, потные, похожие выпученными глазами на жаб, кто-то лезет на дерево, но пастуший аркан находит его... Краснеет в реке вода, пузырится черной кровью земля. "А-а-а..." - звучат, замирая, их писклявые голоса, где мешаются страх и удивление. Отходная жизни... Нет им избавления. Стелется дым над водой, пылают стога с пришпиленными к ним саблей телами.

Под копытами моего неистового коня хлюпает вязкая каша из крови и плоти, источает адский смрад.

Выгружаем с подвод оружие и патроны. Берем лучших лошадей.

Тишина. Я окидываю взглядом берег реки. В камышах вдали покачивается легкий челн. Берег пуст. Надо мной успокоенно запевают ночные птицы.

Исчезаем в лесу.

Наутро пастухи приносят весть: они нашли свой уничтоженный обоз. Теперь направляются в Паправенд. Мы опередим их. День и ночной переход - и мой отряд въезжает в это красивое, богатое село. Молодежь группируется около нас, но и старики готовы взять в руки ружья. Разбиваю всех на отряды, назначаю старшин, объезжаю окрестности села, намечая оборонительные рубежи, потайные укрытия, посты часовых. Теперь это мирное село - наша крепость. Но ведь сюда никого не звали с войной...

В доме купца Мусы Нури я нашел приют. Никто ни о чем не спрашивал меня. И я был рад остаться один. Сколько ночей я не спал? И даже не заметил, что наступила зима.

Они подобрались к Паправенду с трех сторон, рассчитывая стремительно сжать его петлей. Но я уже заранее распорядился направить к ним в тыл засадный отряд. Остальные ждали их, залегши в укрытия, затаившись в перелеске за селом. Подпускали все ближе и ближе... Наконец первые ряды их конницы перешли на рысь. И мы дали залп. Они повалились, кто как, повисли на стременах, болтая головами по земле, некоторые свалились совсем, и кони на скаку стоптали их передними ногами. Ржание перекрывало крики, лошади вздыбились, некоторые, сбросив убитых седоков, помчались назад, сминая следующую за конниками людскую цепь. А тем временем по тылам ударил наш засадный отряд.

Я подал знак своим удальцам, прошептал: - Пленных не брать...

Мы, тучей стелясь над землей, понеслись этим детям дьявола наперерез, низринулись сталью клинков на их головы и хребты. В этот миг мы перестали быть людьми, мы слились в единую стихию уничтожения. Под нами корчились, пытаясь увернуться от неизбежного конца, визжащие туши и гибли в клубящемся бурлении обрубков тел, голов, рук... Вжих-вжих, - резали морозный воздух взмахи сабель. Трещали выстрелы. Сотрясалась земля. Клубился пороховой дым. Это был мой ответ на гибель Умудлу.

Все. Впереди пустынное поле. Уцелевшие всадники, побросав снаряжение, скрылись в дальнем лесу.

Отпустив поводья, я направил коня обратно в село, а вокруг ликовали мои воины, обнимались, подбрасывали папахи, стреляли вверх...

Вечером старый молла Мамед Юсуф пришел в дом Мусы Нури, чтобы увидеть меня. Они хотели оказать мне почести, устроить пир... Но я не сомневался, что праздновать рано: армяне вернутся. И они пришли через два дня. И мы опять превратили в прах их пополнившийся подкреплением бандитский отряд.

Вот тогда узнал я и имя того, кто возглавлял эту шайку, кто громил села в Тертере и пытался захватить в ноябре 1905 года Гянджу, - Амазасп. В коварстве этого зверя мне предстояло еще убедиться, когда в начале мая 1918-го его отряд, состоявший исключительно из дашнакских зинворов, обстрелял из пушек Кубу и занял этот город, уничтожив около двух тысяч мусульман. А всего в Кубинском уезде они разгромили тогда 122 азербайджанских села. Но, не успокоившись на этом, не пресытившись кровью, Амазасп становится под флагом большевиков одним из старших командиров в гянджинском походе летом того же 1918 года. Наступление это было столь жестоким, что даже Степан Шаумян, спасший после бесчинств в Кубе Амазаспа от расстрела, признавал: для него всякий мусульманин был врагом просто потому, что он мусульманин... И так продолжалось до тех пор, пока в междоусобной борьбе за власть топор подручных уже большевистского кровопийцы, Ависа, не поставил точку на пути Амазаспа и его бешеных псов во дворе ереванской тюрьмы зимой 1921 года.

А я охотился за ним...

Как ни уговаривали меня жители Паправенда остаться у них до конца зимы, я попрощался с ними и отправился в Зангезур. Тридцать всадников - верных моих боевых друзей, многие - из исчезнувшего Умудлу - последовали за мной.

Весть, что мы дали дашнакам отпор, бежала впереди нас. И везде в мусульманских селах ждали нас стол и приют.

В начале августа 1906 года у сел Кархана и Гатар я почти поймал Амазаспа в прицел, но они, спалив дотла эти села, успели укрыться от нас в лесах. Здесь, как и под Гянджой, их дорога отмечена следами пожарищ и телами замученных ими людей.

Халадж, Инджавар, Челлю, Емазли, Салдашлы, Моллалар, Батуман, Атгыз, Пурдавурд, Зурул, Гюнан... Вот далеко не полный, скорбный список этих погибших сел.

Ночь. День. Ночь. Сутками мы не вылезали из седел. Налетали внезапным вихрем на дашнакские отряды. Узнавали их путь по дымам горящих деревень, заходили лоб в лоб, накрывали своей несущей смерть тенью, точно крылами Азраила, отбивали угнанных женщин и награбленное добро, обращали в бегство обезумевших от страха зинворов. И косили, косили их без передышки - пулей, саблей, пикой... Только трескались черепа, как расколотые орехи...

В редкие передышки, чаще ночью, когда спали мои бойцы, я уходил в ближние горы, чтобы издали посмотреть на спасенное нами село... По кровлям затаившихся в зелени домов и по кронам деревьев лежали зеленоватые отсветы звезд, выстроившихся в небе подобно птицам перед осенним отлетом. Благоухание трав смешивалось с ароматом печеного хлеба, где-то плакал ребенок, село окутывала тонкая рубиновая мгла, и не знал я, знамение ли это завтрашних кровопролитий или обещание урожайных лет...

Я обходился без собеседников и ни на кого не рассчитывал... Я переживал драму человека, не способного ни на минуту забыть о потерянном рае. И, порой, вместо звезд различал я в вышине глаза Соны - золотые искры в густой синеве...

Как-то - не помню день, но стояла осень - после утреннего намаза в Джума мечети Ордубада меня пригласил побеседовать с ним почтенный кербелаи Мухаммад. Поручив своего вороного нукерам*, я сел в его экипаж.

______________ * Нукер (азерб.) - слуга.

- Я знал твоего отца... - сказал кербелаи Мухаммад.

Опустив голову, я молчал.

- Ты выполнил свой долг перед ним, Ибрагим бек, - продолжал старик, - и от многих других отвел беду... Люди никогда не забудут тебя и твоих удальцов. От Гянджи до Ордубада идет о тебе молва. Но знаешь ли ты о совещании у наместника в Тифлисе? Теперь стараниями власти заключен мир.

- Мир? - усмехнулся я. - Если бы Джеванширские беки не предали свой народ там, в Тертерской низине, можно было бы спасти людей от резни... И я не потерял бы отца, мать, брата, жену... И потом - с кем мир, уважаемый кербелаи Мухаммад? Я знаю, кто был на том совещании от армян. Ведь не Амазасп, а те, на чьи деньги он вооружает своих бандитов. А кому покровительствует Воронцов-Дашков - знает весь Кавказ!

- Сынок, - ласково перебил он меня, - ты стал гачагом, ты свято мстил, ты защищал... Невинных душ не губил. Но теперь, прошу тебя, оставь войну, вернись к жизни. Родине нашей нужны образованные люди, чтобы говорить с властью, заявлять о наших правах. Депутатами от Закавказья в первую Думу в Петербурге стали пятеро мусульман.

Что я мог ответить ему? Я не доверял такой власти, которой, как хотели, крутили те, кто проливал нашу кровь, будто воду. Кто незваным гостем пришел на наши земли из Персии и Турции и теперь решил потеснить хозяев, просто-напросто убивая их. Но и в могиле мусульманам не было покоя. Сколько видел я наших разоренных кладбищ по пути из Гянджи в Зангезур. И таких еще больше было под Эриванью!

- Вернуться к жизни я не могу, - твердо ответил я старику. - Между ней и мною нет теперь ничего общего, кербелаи Мухаммад! Я нигде не могу пустить корни - они подрублены навсегда дашнакским кинжалом, погубившим жену и моего нерожденного сына. Мой мир не трагичен, а безысходен. И родина моя - не страна, а рана, которая не рубцуется.

Я увидел слезы на его глазах. И замолк. И какое-то время мы ехали в молчании.

- Мир? - снова начал я. - Что ж! Я посмотрю... Был гачагом, стану гарибом...*

______________ * Гариб (арабск.) - странник, человек, вынужденный проживать вдали от родной земли.

- Отдохни хотя бы немного в моем имении, сынок, - тихо сказал кербелаи Мухаммад, - я буду счастлив принять такого гостя, как ты.

И я стал странником...

Успел до мировой войны совершить паломничество в Мекку и посетить Каир, проехал Турцию вдоль и поперек. Был в Венеции и Лондоне, Вене и Париже, учился языкам, читал... Размышлял о пережитом, писал. И старался не встречаться ни с кем из России, - потому что в любой политический кружок выходцев оттуда втирались армяне, и я не мог слушать их привычный вселенский плач о судьбе своего самого великого и несчастного, угнетаемого племени. Там, в Европе, я воочию убедился, насколько прочно они проникли в печать и к подножью тронов сильных мира сего. Но европейцы не знали фактов, а я их знал, однако всякая моя правдивая речь встречалась, в лучшем случае, снисходительно, а в худшем - в штыки.

И я опять выбрал одиночество. Не было смысла проповедовать глухим, а тот, кто хотел услышать, тот сам находил меня. Лишь однажды в Париже у меня завязался серьезный спор с одним русским философом, которому, правда, была неизвестна моя судьба.

Помню, заговорили мы о добре и зле, и он убеждал меня: "Поступай так, как будто бы ты слышишь Божий зов и призван в свободном и творческом акте соучаствовать в Божьем деле, раскрывай в себе чистую совесть, дисциплинируй свою личность, борись со злом в себе и вокруг себя, но не для того, чтобы оттеснять злых и зло в ад и создавать адово царство, а для того, чтобы реально победить зло и способствовать просветлению и творческому преображению злых".

Услыхав эту искреннюю проповедь человека, которого Провидение уберегло от того, чтобы увидать разорение собственного дома, я замер, пораженный его утопическим красноречием.

Мы прогуливались по набережной Сент-Луи, откуда открывался прекрасный вид на собор Нотр-Дам. Река у наших ног отсвечивала всеми оттенками перламутра, а дома и кроны деревьев, росших у самой воды, окутывала золотистая дымка, как на полотнах импрессионистов. Я и сам казался себе здесь размытой, потерявшей очертания фигурой, игрой свето-воздушной среды на пейзаже Моне. Не было ничего более неорганичного окружающему, чем то, что мой спутник вынуждал меня произнести.

Бороться со злом в себе или нет - это трудный выбор, но посильный каждому, следующему путем веры. Но способствовать просветлению и творческому преображению злых, да еще упорствующих во зле, находящих ему оправдание в неких укорененных в веках и произвольно заданных якобы высших целях?

- Кто я такой, чтобы создавать адово царство? И по силам ли подобное смертному? - спросил я моего спутника. - Да и чем прикажете способствовать просветлению и преображению злых? Словом? Непротивлением злу насилием, как призывает Толстой? Непротивлением тому, кто приходит к тебе отнять жизнь твоих близких, разорить твой очаг? Нет уж, позвольте мне уничтожить врага, а быть ему в раю или в аду - определит Господь. Так же, как и я сам отвечу в Судный день за свои дела. Но если не уничтожать зло - значит, способствовать созданию адова царства на земле.

И я рассказал ему то, что видел в 1905 -1906 годах в Баку, Зангезуре, в Тертере...

- Но почему так... происходило? - с трудом выговорил он.

Излагать даже вкратце историю армян мне не хотелось. Меня давно поражало в русских, что они совсем не знали народы, которых собрали, завоевали, соединили в одну страну, называемую Российской Империей. Они благоволили к тем, кто, как им казалось, становился похож на них, укреплял и поддерживал общие государственные задачи, и не вникали в то, что у сегодняшнего союзника, заверяющего в вечной преданности, могут быть отличные от твоих замыслы и свои собственные виды на тебя.

- Так происходило, происходит и будет происходить, - отвечал я, потому, что армяне в руководящем ядре своем сохраняют в веках преемственность целей. Их мессианская идея - Великая Армения от моря до моря. Разве не так бредил Ричард Львиное Сердце Иерусалимом? Разве не так кто-то грезит в России о Константинополе-Царьграде? А евреи мечтают о Палестине? Если мечты и грезы эти выливаются в поэзию, в философию, в творчество - это одно. А если в руки берут меч и отправляются воевать? Мы кавказские турки - исконные жители Закавказья. Мы подвергались завоеваниям, но не стремились завоевать других. Нам не нужно чужой земли, но на своей мы имеем право жить спокойно, не опасаясь, что кто-то придет резать и насиловать наших детей, жен и сестер... А если все же придет, уж позвольте мне взять в руки меч, а не проповедовать врагу просветление и преображение.

- Да, да, - он смутился и виновато посмотрел на меня. - Мы, бывает, действительно живем на вулкане и не знаем об этом.

Я не стал добавлять, что и не хотим знать...

Когда все обвалилось в 17-м, в холодном и голодном зимнем Баку, раздираемом распрей между большевиками и дашнаками, заваленном трупами мирных жителей, я получил от него с оказией письмо из Петрограда. Наряду с кратким описанием того, что они пережили за две революции, он сообщал о расстрелах без суда многих его близких друзей и о том, что только теперь по-настоящему понял меня. Он собирался в эмиграцию.

После мартовских событий 1918 года случайно столкнулся с Алимардан беком на улице около черного обгорелого остова "Исмаиллийе". Я уже знал, что его арестовывали. Сам я все эти четыре "черных" дня прожил в Мардакянах. Меня не искали только лишь потому, что я недавно вернулся из Мешхеда и об этом в Баку практически никто не знал. Мне теперь следовало быть очень осторожным в городе: оказаться убитым на месте - о подобной участи человек с моей репутацией среди армян, - а именно они под разными масками правили теперь бал в Баку, - мог только мечтать.

- Что намереваетесь делать? - спросил Алимардан бек.

- То же, что и раньше... - коротко бросил я. - Собираю отряд. Если не научимся воевать, нас сомнут.

После краха империи Алимардан бек возлагал надежды на мировые державы, которые должны были поддержать независимую Закавказскую федерацию по типу Швейцарской и общий с грузинами и армянами сейм, что, по его мнению, сняло, хотя бы на время, взаимные территориальные претензии.

- Аль-джаннат тахте ал-золал-уль-юфь*, - сказал я ему по-арабски.

______________ * Рай находится под тенью сабли.

Он посмотрел на меня очень внимательно: - Чью саблю вы имеете в виду?

- Надо в кратчайшие сроки создавать мусульманскую армию, - ответил я. Надеяться не на кого. Турция побеждена. Солдаты в Европе бегут из окопов. Нас некому защищать. Это должны делать только мы сами. Иначе здесь воцарятся армяне, неважно - дашнаки ли, или большевики... Никакая федерация с ними невозможна.

Алимардан бек печально посмотрел на останки "Исмаиллийе"...

- Самое ужасное, если в результате бакинских событий здесь упрочится большевистский режим, - заговорил он, - это здание - только начало, они планомерно займутся уничтожением всех наших ценностей...

- И народа, Алимардан бек, и народа... - резко продолжил я.

Двое прохожих оглянулись на нас. Мне следовало немедленно уходить. Топчибашев уловил мое беспокойство.

- Вам больше не следует открыто появляться в городе, - сказал он. - А если понадобится моя помощь, можете рассчитывать на меня.

- Мне не нужна помощь. Но вот чтобы вооружить дееспособный отряд необходимы немалые средства. А наши богачи предпочитают просаживать целые состояния в казино, тратиться на камешки для певичек... Армянских же толстосумов дашнаки обложили настоящим оброком. И попробуй не заплати! - с горечью заметил я.

- Понял вас и подумаю над этим.

Мы распрощались, и я нырнул в утопающие в грязи, узкие переулки, ведущие к Старому городу.

В апреле большевики объявили свою власть в Кубе. Совершенно не разбиравшееся в политике население ждало от любой власти только порядка, прекращения грабежей и убийств. Однако сразу же вслед за этим начались конфликты с лезгинами. Руководитель большевиков Давид Геловани бежал оттуда, а 1-го мая две тысячи дашнакских зинворов под началом Амазаспа окружили город и начали обстреливать его из пушек и пулеметов. Это у них называлось борьбой за установление советской власти, хотя иначе, чем карательными, их действия охарактеризовать нельзя.

Сам Амазасп, как донесла мне разведка, выступая в Кубе перед остатками перепуганных жителей, говорил только о том, что он герой армянского народа и защищает его интересы, а в город пришел, чтобы отомстить за убитых лезгинами армян и уничтожить всех мусульман от Каспийского моря до Шахдага и жилища их сравнять с землей...

У меня на то время собралось всего сто дееспособных бойцов. Силы были явно неравные, но мы все равно поспешили ударить хотя бы по дашнакским тылам. Тем более что Алимардан бек выполнил обещание, и мы получили помощь в покупке оружия.

Они ехали в Кубу на поезде, и на всем пути следования вдоль полотна железной дороги не осталось ни одного мусульманского села. Страшный кровавый след тянулся за ними, и, казалось, чем сильнее они зверствовали, тем острее у них вырастали клыки.

Мы видели колодцы, забитые трупами, заколотых младенцев, растоптанных лошадьми женщин, расстрелянных десятками мужчин... Они убивали даже тех, кто приходил к ним с белыми флагами просить о пощаде. Мечети сжигались, а Коран они рвали на части и насаживали на штыки.

Наш отряд летучими атаками уничтожил три дашнакские группы численностью до двухсот человек, закрепившиеся в селах вокруг Кубы. А всего в Кубинском уезде Амазасп со своей бригадой успел сжечь и разгромить, как я уже писал, 122 мусульманских селения, в самом городе умертвил до двух тысяч жителей. И, как потом выяснилось, в Кубе ими было украдено четыре миллиона рублей, золота и драгоценных камней на четыре с половиной миллиона, разного другого товара на 25 миллионов рублей. Таким образом они подрывали еще и материальные основы жизни мусульман.

Я хорошо представлял, откуда набрал Амазасп умеющих воевать солдат: часть из них прошла германский фронт в составе русской армии, часть появилась с персидского фронта. Причем здесь они воевали, как правило, с безоружными и имели громадный внутренний стимул - грабежи.

Мне же приходилось обучать новобранцев обыкновенному строю, и я отказался от создания крупного формирования. Это было не по силам одному человеку. Оставалось надеяться, что лидеры "Мусавата" осознают необходимость национальной армии. Мой отряд создан был для другого: мы наносили удары в спину, отвлекали, дезорганизовывали, одновременно мобилизуя местное крестьянское население для партизанской борьбы, для защиты собственных сел.

А в Баку большевики укреплялись, и Дашнакцутюн осуществлял теперь свое влияние через высокопоставленных большевиков-армян. Когда я прочел список членов Бакинского Совнаркома, созданного 25 апреля 1918, мне все стало ясно. Из 12 его членов - шестеро были армянами, именно они контролировали и все ключевые вопросы - председатель (Шаумян), внешние дела, армия и флот, Военно-революционный комитет, транспорт, ЧК, госконтроль. Азербайджанцам было предоставлено всего два поста. И это они называли народным представительством?!

Бакинская Дума, возглавляемая Фатали ханом Хойским, была распущена.

Параллельно в Тифлисе заседал Закавказский сейм, где присутствовала делегация от Азербайджана (М.Э.Расулзаде, М.Х.Гаджинский, И.Гейдаров, М.Мехтиев, Шейх-уль-Исламов, Ф.Хойский и др.). Там шла сложная международная игра с Германией и Турцией, и все это на фоне усиливавшейся разрухи, голода, бандитских дашнакских вылазок...

Закавказье было провозглашено Независимой Федеративной Демократической Республикой, в ее правительство вошло по четыре представителя от грузин, армян и азербайджанцев.

Новая Демократическая Федеративная Республика Закавказья просуществовала всего один месяц...

Армяне, между тем, целенаправленно расчищали территорию для будущей независимой Армении. Свыше 80 тысяч азербайджанцев вынуждены были к середине 1918 года покинуть Эриванскую губернию, стать беженцами.

Сейм протестовал против этого, но безрезультатно. Дашнакские депутаты всячески тормозили принятие решений по этому вопросу. Странно было бы ожидать иного...

Турки взяли Александрополь и наступали в направлении Лори, Тифлиса, Мосула и Баку. И под их натиском здание Закавказской федерации затрещало по всем швам.

Моя правая рука - Аббас Кули привез из Баку в Карабах, где мы оборудовали свою базу, известие, что грузины начали сепаратные переговоры с Германией о поддержке своей независимости. Вместе с тем, турецкий представитель на переговорах в Батуми заявил, что Турция считает своим долгом прийти на помощь турецкому населению Закавказья. В этой обстановке Грузия объявила о своей независимости. Вслед за этим последовало провозглашение независимости Азербайджаном и Арменией. 28 мая под председательством Мамеда Эмина Расулзаде состоялось первое заседание Национального совета Азербайджана. Был принят "Акт о независимости", образовано правительство, премьер-министром которого стал Фатали хан Хойский.

29 мая 1918 года Азербайджанская Демократическая Республика уступила только что провозглашенной в Тифлисе Армянской Республике Эривань, ставшую затем ее столицей, и Эриванский уезд. Вот и все, что имела на то время так называемая "Армения" в Закавказье - бывшее Эриванское ханство с 400 тысячами жителей! Зато партия Дашнакцутюн из организации подпольщиков, мародеров и бомбистов перешла в государственный статус.

Можно было предвидеть последствия этого, и они не замедлили. 15 июня я получил донесение, что 12 июня войска Бакинского Совета по приказу Шаумяна начали наступление на Гянджу. Командиром 3-й бригады в этом походе был Амазасп. При нем комиссаром назначили Анастаса Микояна, который воевал добровольцем в 1914 году в дружине еше одного дашнакского палача Андраника - на территории Персии у границы с Турцией и в районе Хоя.

Около уездного центра Геокчай мой отряд вступил в сражение с группами боевиков, входившими в бригаду Амазаспа, к нам присоединилось около трех сотен местных жителей, а затем нас поддержали пришедшие на помощь по просьбе азербайджанского правительства турецкие войска и формирования только что созданной азербайджанской армии. Сражения продолжались с 27 июня по 1 июля, пока остатки дашнакских войск не начали отступать. Не встречая никакого сопротивления, мы продвигались в сторону Шемахи. Я был одержим одной мыслью - взять живьем Амазаспа, и гнал своих молодцов впереди наступающих войск, собираясь атаковать дашнаков с юга.

Однако город был сдан нам практически без боя. Амазасп бросил фронт и покатился с остатками своих зинворов и всем награбленным в направлении Баку. Этот мерзавец не пошел на открытое столкновение, потерпев поражение под Геокчаем.

Шемаха потрясла меня тем, что я увидал. В городе зверствовала банда Лалаева, они сожгли Джуму мечеть вместе с укрывшимися там мирными жителями, в основном, стариками и женщинами с детьми. Я смотрел на рухнувший мир: обломки кирпича, обгорелые столбы от строений, в руинах копошилась осиротевшая ребятня. Их лица почернели от копоти, худые ручонки, тщедушные тела, едва прикрытые какими-то лохмотьями, босые ноги... Уцелевшие дома без дверей и окон, кое-где провалились крыши, всюду грязь, зловоние, мусор. Бродят потерявшие хозяев животные, собаки сбились в стаи и жутко воют по ночам на пустырях...

3 августа, когда вопрос о взятии Баку был предрешен, командование азербайджано-турецких войск предъявило ультиматум Армянскому совету, там говорилось в частности: "Если же город не будет сдан, то он во всяком случае будет взят, и тогда ответственность за пролитую кровь и причиненные убытки ляжет на вас". В случае сдачи всем жителям Баку без различия вероисповеданий и национальности гарантировалась неприкосновенность.

А вот эпизод, рисующий армянские нравы. Понимая, что мы возьмем город, они запросили поддержки командующего английскими войсками в Персии генерала Денстервиля. И из Энзели в Баку прибыло около тысячи английских солдат и два броневика. В конце августа, когда мы перешли в наступление на Локбатанском участке фронта и в районе Бинагады, англичане сделали попытку вмешаться в ход событий, но оказались разгромленными, были взяты в плен пять офицеров и пятьдесят семь солдат, захвачено множество боеприпасов, орудий и пулеметов. Возле Локба-тана им было нанесено окончательное поражение. Один из пленных, офицер Северного Стаффордского полка, позже признался мне, что армяне их предали. Его рота не нашла на фронте ни одного солдата дашнакской армии... За что погибали его соотечественники под неведомым им Локбатаном?..

15 сентября 1918 года азербайджанская армия вступила в Баку.

Летом того же года моя заветная мечта начала воплощаться в жизнь. Правительство Азербайджанской Республики предприняло меры по созданию и укреплению регулярной армии. Была объявлена мобилизация всех граждан мусульманского вероисповедания 1894-1899 годов рождения, создано Военное министерство, во главе которого встал сам премьер-министр Фатали хан Хойский, а его заместителем назначен опытный военный, генерал Мехмандаров. Мы, азербайджанцы, слишком долгое время были зрителями мировой истории. Чему радовались? Что не платим налоги, что наших юношей не берут в армию? За сто лет в Баку не было ни одного губернатора-мусульманина. Пределом власти для мусульман являлась должность пристава. Теперь начинался этап собственного исторического существования. Вот что необходимо новой власти донести до каждого.

Лето 1918-го. Армяне пытаются явочным порядком поселить на территории Грузии в Лагодехи пятнадцать тысяч своих беженцев. Война. В ноябре теперь уже с помощью Антанты дашнаки вновь рвутся вооруженным путем захватить у Грузии Ворчало с прилегающими территориями.

Турция побеждена. Великобритания требует от главнокомандующего Нури паши вывода турецких войск из Баку в течение недели, а из Закавказья - в месячный срок.

Дальновидный и мудрый шаг Азербайджанского Национального совета образование первого азербайджанского парламента. В законе о парламенте говорится, что он должен представлять все живущие в республике национальности. И вот, избранный на основе всеобщих выборов, наш парламент открывается в декабре.

17 ноября командующий английскими оккупационными войсками генерал Томсон прибывает в Баку. Объявляет себя губернатором города. Предлагается очистить город от азербайджанских и турецких войск. В компетенцию нашего правительства входит остальная территория Азербайджана.

Как я и предполагал, Европе нужны наши нефтеносные земли, англичане хотят превратить Баку во "вторую Индию". Аббас Кули, вернувшийся из Шарура, сообщил мне, что повсюду, откуда уходит турецкая армия, ее позиции занимают дашнакские военные формирования. А в Нахчиване засел Андраник, откуда собирается со своими головорезами в поход на Зангезур и Карабах. Штаб его обосновался в захваченном ими Горисе.

Пора!.. Снова в седло. Я покидаю Баку. Заниматься парламентской деятельностью и хитросплетениями политики, когда вновь горят мусульманские города и села, - не для меня. Выезжаю с десятью самыми верными соратниками в направлении Гянджи. Отряд буду формировать на месте.

Знакомый запах пожарищ, непогребенных тел, стаи стервятников, разоренные села - вот пейзаж Зангезура, оккупированного бандами Андраника. По лесам и в горах постоянно встречаем беженцев - то из Нахчивана, то из Джеванширского уезда, то из-под Шуши. Они потеряли представление о времени и месте, где находятся, ничего не знают о том, какая сейчас власть и вообще в какой стране они живут. Некоторые пребывали в полной уверенности, что армяне свергли царя в Петербурге и теперь всем Кавказом правит армянский царь. Встретился старик - единственный из выживших жителей села Шихлар, уничтоженного армянами. Его спасло то, что он отправился засветло в соседнее селение навестить брата, пошел короткой дорогой лесом да провалился в волчью яму, подвернул ногу и пока смог идти - просидел сутки в лесу. Вернувшись кое-как в родную деревню, он нашел на ее месте дымящийся пустырь...

Еще одна страшная встреча. Пожилой мужчина, мальчик лет пятнадцати и закутанная до глаз в платок женщина, прижимающая к себе завернутого в какие-то тряпки младенца. Спрашиваю у мужчины, откуда они? Оказывается, из Сисианского магала. Сколько уже бродят в лесах - подсчитать не может, но месяц точно. Их село не сожгли, а сровняли с землей и распахали. От его семьи из двенадцати человек осталось их трое. Женщина - жена его убитого сына, и мальчик - его внук. Во время всего разговора женщина безучастно сидит на поваленном дереве и судорожно качает ни разу не подавшего голос младенца. Мальчик не сводит с матери полного муки взгляда.

- Почему трое? - удивляюсь я и слегка оборачиваюсь в сторону женщины.

Старик опускает голову и говорит шепотом: - Ребенок мертвый... Она на кукурузном поле была, когда армяне пришли. Началась стрельба. В нашем доме они сразу закололи штыком мою внучку, которая нянчила малыша... Десять лет было внучке... А ребенка вышвырнули на камни во двор. Вместе с другими расстреляли сына и моего брата. Еще троих детей и мою жену зарезали, отец и мать мои по немощи не выходили из дома, так их заживо сожгли. Бахлул, мужчина кивает на мальчика, - сумел пробраться к нам во двор, вынес братца, тот еще живой был, хрипел...

По заросшему седой щетиной лицу мужчины скатываются прозрачные капли.

- Она не хочет его хоронить, - с трудом произносит парнишка. Разговаривает с ним, а нас с дедушкой не узнает.

- И забрать его у нее никак нельзя. Страшно кричать начинает... старик закрывает лицо ладонью.

Все смешалось в моем ошеломленном сознании. Я будто спустился с высоты. Стоял, выпрямившись, только не на земле, а в некой пустоте, над землей. Вокруг молчали мои поникшие воины. И хотя было тепло и сухо, я почувствовал в воздухе влагу... Поднял голову вверх. Бледное облако в вышине источало прозрачные слезы. Или это я плакал?

Собрав из жителей окрестных сел отряд в двести человек, мы заняли позицию в Забукском ущелье. Трижды отряды Андраника пытались прорваться здесь из Зангезура в нагорную часть Карабаха, но каждый раз мы обращали их вспять.

А из донесений в Эривань, перехваченных у гонцов Андраника, взятых нашими лазутчиками в плен, стало известно, что он уже объявил Зангезур, Карабах и расположенные к северу от Нагорного Карабаха территории Гянджинской губернии - "Малой Арменией" со столицей в Шуше. Здесь же рыскали, будто жирные крысы, и другие "армянские герои" -Амазасп, генерал Дро, полковник Долуханов. Нападали на села под покровом ночи, вгрызались спящим людям в горло, пили живую кровь и, опьянев, насиловали, жгли, взрывали, расстреливали. Добивали рассеянные по лесам группки беженцев. На больных, слепых, покалеченных, старых пули не тратили - сжигали живьем.

В Гянджинском округе осело свыше двадцати тысяч беженцев. В Шемахинском - около тридцати тысяч. А всего беженцев только по Новобаязетскому, Эчмиадзинскому и Эриванскому уездам доходило до 200 тысяч человек.

Газета "Азербайджан" писала зимой 1918 года: "Армяне задались целью вырезать все мусульманское население Зангезурского, Шарурского, Нахчиванского и Ордубадского уездов, "очистить" все эти уезды от мусульман, чтобы на будущей мирной конференции в Европе доказать свои права на эти территории и объявить их Арменией".

Разбившись на два отряда, примерно по сто человек, мы встали лагерем в горах вокруг Охчинского ущелья и организовали оборону окрестных сел. Кончался март, но я не замечал весны, гор, покрывшихся нежной молодой зеленью, будто шелковистая шерсть ягнят. Все заслоняли картины армянских зверств. Сколько мы уже миновали разоренных сел? Я потерял им счет. Во всяком случае, в Зангезурском уезде их было более ста. И всякий раз, видя изнасилованных женщин, обезглавленные тельца детей, груды обоженных черепов и костей, я спрашивал себя, когда же мы остановим их? Когда прервем этот пир людоедов? Мои аскеры, я знал, склоняя голову на пепелищах, произносили про себя слова проклятия и мести, которые вселяли бесстрашие в их души, помогали в боях неудержимо крошить неизмеримо превосходящего числом врага.

В редкие часы отдыха я по привычке к одиночеству уходил за версту от лагеря в горы к роднику, спадающему со скалы, словно маленький водопад. Его алмазная ледяная вода придавала моему телу бодрость. Как-то раз на пути туда я встретил в лесу мальчика со своей сестрой - девушкой лет пятнадцати. Они шли на яйлаг к своему отцу сообщить, что в его отсутствие в семье родился еще один сын... Их сопровождал кряжистый старый дед с винтовкой на плече. Пока разговаривал со стариком, дети увидели белку и теперь следили за тем, как она, распустив рыжий пушистый хвост, перелетает с вершины на вершину сосен. Легкий смех девушки пересыпался жемчужинами в лесной тишине. Она обернулась на нас, склонила голову и искоса взглянула в мою сторону, тут же застенчиво прикрыв смеющийся белозубой улыбкой рот кончиком платка. Что-то дрогнуло во мне: ее искрящийся глубокий взгляд напомнил мне мою Сону. Длинные ресницы, как опахала, бросали на розовые щеки таинственную тень. Это был бутон, обещавший дивную красоту будущего цветка.

- Ниса, Шакяр, - обратился к детям старик, смотревший на девушку с плохо скрываемой гордостью, - подайте мне мешок с гостинцами для отца, угостим уважаемого Ибрагим бека нашей домашней снедью.

Я поблагодарил его, приняв сверток, вкусно пахший забытым дымом очага, которого сам не имел. И невольно следил за точеной фигуркой Нисы, за движениями ее гибких рук.

Они исчезли в лесной чаще, а я все никак не мог отогнать марево воспоминаний, милосердным светом былого счастья потеснившее мрак моего сердца. Ниса, как росток первоцвета сквозь мерзлую землю, пробилась сквозь вечную ночь моей души.

Я засиделся у родника. Ничто не нарушало мой покой. Лишь раз показалось: в горах раздались выстрелы...

Пятеро тяжелых, воняющих потом и перегаром туш навалились на меня, когда я уже собирался уходить. Один упал прямо со скалы надо мной, оглушив, что притупило первую отчаянную мысль: "Взяли живым!" Второе же, о чем я подумал со злобой на себя: "Где мое чутье? Неужели они выведали, в какой стороне наш лагерь? Сколько их здесь?"

Мне тут же на голову надели мешок, связали руки и накинули на шею веревочную петлю. Кто-то из них сорвал у меня с безымянного пальца левой руки золотой перстень со змеей - память об отце. Я даже толком не успел разглядеть их лиц. Подталкивая в спину ружьем, повели на веревке вниз с горы, но в сторону, противоположную той, откуда я пришел. Несколько раз я падал, цепляясь ногами за поваленные деревья, меня поднимали пинками и волокли вперед. Из коротких реплик, а я знал армянский язык, понял, что меня повезут в штаб. Эти не были зинворами Андраника. Жители какого-то из близлежащих армянских сел, они после пира хищников налетали шакалами на остатки добычи. Как я был не прав, отговаривая товарищей уничтожать армянские села. Словно ядовитая грибница, они распространяли вокруг себя споры смерти.

Скоро я услышал тихое ржание лошадей. Меня, будто куль, перекинули поперек седла и повезли.

Меньше часа прошло, и я услыхал звуки людских голосов, блеянье овец, мычание коров. Мы въезжали в село. Вот лошадь моя встала. Меня столкнули на землю, развязали и сняли мешок. Я стоял на большой поляне, посередине горел костер, из-за деревьев сада выглядывала крыша добротного дома. Около походных палаток суетились вооруженные люди. Виднелись укрытые ветками повозки с пулеметами. Слева я различил очертания знакомых гор. Значит, буквально у нас под носом, на окраине этого якобы мирного села Каладжи гнездились андраниковцы. А ведь еще буквально неделю назад его староста и с ним несколько почтенных жителей приезжали для переговоров в соседнее азербайджанское селение и божились, что не пустят к себе вооруженных бандитов, обязательно предупредят соседей, если те у них появятся. Этот лагерь возник здесь явно не вчера. Армяне в очередной раз поймали азербайджанцев на доверии к слову. "Поделом тебе, Ибрагим!" - мысленно усмехнулся я. Самому погибнуть было не жаль, но вот как предупредить мой отряд?

Меня подвели к палаткам. На руке одного из конвоиров я заметил свой перстень: сверкнул слезою змеиный глаз... Главный из зинворов тоже углядел его, подошел ближе. Я слышал, как он сказал: - Дай сюда! Они заспорили за моей спиной, потом вспыхнула драка. На шум из палатки вышел обмотанный пулеметными лентами молодой парень, прикрикнул на спорящих, приблизился, не глядя на меня. Взял кольцо, рассмотрел, повертев в руке, и без слов надел на палец себе...

Меня толкнули на землю перед ним, и один из моих захватчиков начал, запинаясь, рассказывать, где они меня поймали.

Молодой пнул меня носком сапога и равнодушно спросил по-русски: - Ты русский понимаешь?

Я молчал, стараясь ничем не выдать себя. Крестьяне подняли меня, заломив за спину руки. Парень попытался заглянуть мне в глаза, и на секунду взгляды наши скрестились.

Он отшатнулся, будто ошпаренный, бросил своим коротко уже по-армянски: - Этот мертвец... - помедлил. - Займетесь им вечером. - Исчез в палатке, а меня с пинками поволокли в сторону прочного каменного сарая на краю поляны. На старом дубе, росшем у входа туда, болтался в петле голый человек, голова его свисала на плечо, снизу под ним еще дымился огонь костра, ноги до паха обуглились, седые волосы скрывали лицо и только разверстый рот беззвучно кричал о тех муках, которые пережил он, пока не отошла его душа... Под стеной сарая я увидел мешок, весь пропитанный кровью, приглядевшись, заметил, что он тихонько шевелится... Конвоир мой пихнул его ногой, захохотал, а мешок застонал так, что у меня встали на затылке волосы.

- Вот твоя сестра, - засмеялся солдат, когда я застыл над мешком как вкопанный. - Уже падаль. И сам ты труп.

Он открыл замок и втолкнул меня в сарай. Крикнул: - Если не понял еще, мусульманская свинья, так скоро поймешь, даже псы не станут жрать твои потроха!

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. И я очутился во тьме.

Я знал, что отсюда не спастись. Что телу моему предстоят ужасные часы, пока все не кончится для меня на этой земле. И упрекал себя лишь в одном, что мало повоевал, что и теперь, уходя, не смогу многих из них забрать с собой. "Как ты несправедлива ко мне, судьба! - взроптал я. - Почему не послала гибель в открытом бою? Я бы перед смертью видел смерть наших врагов".

"Испытание... Тебе дано испытание"... - эта мысль, внушенная мне как будто со стороны, неожиданно успокоила меня. Что ж... Пусть рвут, режут, жгут... Что плоть? Она тлен... Сознание мое будет не здесь... Я уйду прежде, чем рука палача остановит мое сердце навсегда.

Глаза привыкли к темноте, и я осторожно обследовал свою тюрьму. Нет, прочны были стены. Я вновь упал на влажную, жирную, пропитанную ужасом тех, кто был здесь до меня, землю и вытянулся в изнеможении. Загремели замки. Дверь приоткрылась. На меня упал солнечный луч. "Уже?" - даже с каким-то облегчением подумал я, но, постояв немного в проеме двери и о чем-то переговорив шепотом, двое пришедших вновь захлопнули ее. И я вдруг уснул... Рыжая белка мелькала в ветвях, и смеялась девушка. Только вот лица ее я не увидал...

За мной пришли ночью. А еще раньше я уловил во дворе какую-то суету.

Привели в тот самый крестьянский дом, который я заметил с поляны. В большой комнате, устланной коврами и освещенной двумя керосиновыми лампами, за остатками обильной трапезы восседал на мягких подушках грузный усатый старик в гимнастерке с генеральскими погонами, на ее расстегнутый ворот нависал дряблый подбородок, в щетине усов видна была седина. Светлая папаха сильно сдвинута набок. "Ухо... - догадался я, - неужели?.." И сердце забилось так сильно, что я чуть не потерял сознание от захлестнувшей меня ненависти. Понимая втайне: ненависть крепит меня, помогает не дрогнуть.

Компания, окружавшая его, видом своим походила на сборище бродячих комедиантов. У одного под гимнастеркой виднелся узорчатый жилет из камки, снятый, видно, с персидского купца, на другом - под портупеей блестел архалук из канавуса, годный разве что для гарема, у обоих на шеях болтались, наверное, по десятку золотых медальонов с яхонтом и изумрудами, толстые пальцы унизаны перстнями - все украденное, все снятое с убитых ими людей.

Приоткрылась боковая дверца, и в комнату, виляя бедрами, вошел виденный мною раньше на переговорах староста этого села. Губы его лоснились от подобострастной улыбочки. "Еще одна ошибка... - с досадой отметил я. - Мне нельзя было показываться на переговорах".

- Ну, что, Манучар? - сдвинув брови, хрипло спросил старик в генеральской форме.

- Да! Не ошибся я, Андраник паша! Мне в сарае его показали, и я узнал... Он из этих, с гор... - с придыханием от усердия отвечал староста.

Андраник перевел на меня свои потухшие глаза, казалось, пересаженные от мертвеца. Повисло молчание.

- Отвечай, сколько вас и где ваш лагерь? Покажешь - будешь жить, отпущу, - с важным видом по-турецки обратился он ко мне.

- Не расслышал тебя, повтори! - с усмешкой бросил я.

Он с минуту как будто обдумывал мои слова, лицо его побелело, а затем вкрадчиво, тихо спросил:

- А если уши свинцом забью - будешь лучше слышать?

- Да уж это почетнее, чем ухо за предательство потерять, - в том же тоне ответил я.

Опершись на руки, он приподнялся, навис над столом, лицо его свела судорога ярости, показалось: мертвые глаза сейчас выскочат из орбит.

- Уведите его и разделайте как свинью, да не дайте сразу умереть, пусть узнает, что такое армянский нож! - заорал он на весь дом. Ничего не понявшие из нашего стремительного обмена репликами его собутыльники и хозяин дома, объятые ужасом от этого дикого крика, втянули головы в плечи. Меня, как железом, подхватили сзади и поволокли на двор.

- Не останетесь? - успел уловить я плачущий голос старосты.

- Нет! Немедленно уезжаю! - провизжал Андраник.

Меня опять бросили в сарай. Но я понимал, что это ненадолго. На улице раздались какие-то команды. Затем - слаженный топот копыт. Все стихло. Сона, отец, мать - жизнь разделила нас, но скоро нас сблизит смерть. Ниса... Одно это имя словно заново пробуждает меня. Но... Загремел замок... Я глубоко вздохнул, пытаясь унять охвативший меня озноб, и приготовился принять неизбежное.

Когда подвесили меня вниз головой на суку рядом с тем, кого они раньше поджарили на медленном огне, и я был уже наполовину труп, а наполовину душа, и только разум мой не знал забвения, ветер зашелестел в верхах, и неожиданно пошел теплый крупный дождь. И вместе с запахом близкой земли я вдруг почуял, что следом движется буря огромной силы. Что-то почуяли и собаки в селе, которые тут же завыли тоскливо на разные голоса. Лишь мои полупьяные палачи наслаждались своим ремеслом, возбужденно переговаривались между собой, выбирая, как им будет сподручнее свежевать меня... Один из них подтянул мое тело веревкой повыше и стал бросать под голову хворост.

И тут порыв ураганного ветра страшной силы сошел с гор на поляну, сорвал пламя костров на сидящих вокруг людей, скомкал палатки, мощный дуб, где болтался я на суку, как будто нагнуло, и раздался треск. Мрак обступил нас. И в наступившей жуткой дымной мгле заметались люди и животные, смешались крики и пронзительное ржание.

Я почувствовал, что лежу на земле. Наверное, сук обломал ветер. Но головы поднять я не мог из-за продолжавшегося бушевания бури. Я вертелся в веревках, как червь, пытаясь высвободить хотя бы руки. А под головой едва уловимо задрожала земля. Ураган стих так же внезапно, как и начался. Но на поляну накатила другая стихия, сминая остатки армянского лагеря. Я услышал частые выстрелы, возгласы на родном языке, затарахтел и захлебнулся пулемет. С трудом приподняв голову, я по-звериному сквозь темноту различал яростную сшибку теней. Но вдруг позади меня вспыхнул стеной яркий свет. Заполыхало село...

На мгновение я ослеп, но почувствовал, как чьи-то руки освобождают меня от пут, поднимают с земли, натягивают какую-то одежду.

- Ибрагим бек... - Голос Аббас Кули. - Слава Аллаху, Бог не оставил нас.....

Я смотрю на дуб: он треснул пополам, и обломившийся сук придавил одного из палачей...

Товарищи обнимают меня.

Я смотрю на горящее село, и Аббас Кули произносит, проследив мой взгляд: - Давно надо было разгромить это змеиное гнездо...

- Там, в мешке... - говорю я, показывая рукой на сарай.

Двое аскеров бегут туда, и мы слышим их короткий вскрик. Аббас Кули жестом останавливает меня, подходит к сараю сам. Они возвращаются, опустив головы, один что-то несет на руках, осторожно кладет на землю, отводя глаза.

Я вижу перед собой обнаженное растерзанное девичье тело, вглядываюсь в страдальческое безжизненное лицо... Ниса... Золотая белка мелькает в вышине. Я лечу в глубокий черный провал.

Я перестал быть человеком вообще. Я стал войной, ее мечом и пулей... Пепел был внутри меня. Я катился на врага огненным шаром и, сжигая его своей ненавистью, вдыхал этот пепел, смотрел на мир сквозь его серую пелену...

Бои у Волчьих ворот между высотами Дахна и Велидаг. Нахчиванское правительство выставило здесь отряд в 1000 человек во главе с Хамзаевым. Мы влились в его части и задержали здесь наступление армян. Однако армяне, создав видимость отступления, выманили отряд Хамзаева на равнину и устроили сражение здесь, что было для нас невыгодно, так как они имели численное превосходство. Все это могло бы иметь для нас драматический оборот, если бы к нам на помощь не пришли войска под командой полковника Керим хана Эриванского. Его начальником штаба был мой давний друг, подполковник кербелаи Али хан Нахичеванский. Потерпев крупное поражение, армяне бежали в панике, а мы преследовали их до села Яйджи Эриванского уезда и пошли бы дальше, до Эривани, если бы не англичане, приславшие нам парламентера из Зангезура, где находилась английская миссия, потребовавшего прекратить наступление.

4-5 мая 1919 года в Нахчиван прибывает представитель британской военной миссии генерал Деви, который, собрав жителей Нахчиванского и Шарурского уездов, объявляет им, что они должны подчиниться власти армянского правительства. После чего собрание представителей этих уездов, где немалую роль играли и мы, военные, только что защитившие от армян Нахчиван, обсудив этот вопрос, приняло постановление, в котором указывалось на невозможность выполнения предложения Деви. Люди прекрасно знали, что ожидает их на подчиненной армянам территории. Было решено вновь направить войска к Волчьим воротам, чтобы не допустить в Нахчиванский уезд вооруженные армянские части. Огромную роль в защите Нахчивана от дашнакских банд сыграни братья Рагим хан и Джафаргулу хан Нахчиванские. Они были старостами города и сумели толково организовать отряды вооруженных добровольцев из его жителей, сами возглавив их. Они так же действовали и в 1905 году. Еще и поэтому Нахчиванский край не постигла судьба Баку, дважды - в 1905 и в 1918 годах пережившего армянский террор.

В июле в Нахчиван вошли англичане. И не придумали ничего лучшего, как создать здесь марионеточное правительство, члены которого не рисковали даже выходить за пределы своего военного лагеря. Нахчиванцы фактически не давали английскому губернатору полковнику Деви исполнять свои "обязанности", то есть смотреть сквозь пальцы на бесчинства армян. Власть находилась в руках Калбалы хана Кенгерли, одно имя которого внушало дашнакам ужас.

Бои... Бои... Бои...

Под селом Демурчи - с Долухановым.

Жестокая бомбежка армянами сел Таза-Кепир и Курдчи...

Уступили Демурчи. Потерял пятерых своих аскеров. Село разгромлено и разграблено "мешочниками", теми, кто специально шел за армянскими войсками, чтобы собрать ценности, а затем деревню поджигали. Жара. Пыль. Я не спал трое суток. Отряд Кербали хана подкрепил наши, зависшие на пределе, силы. Выбили армян из того, что когда-то называлось Демирчи и от Волчьих ворот, гнали их до станции Араздаян... Приготовились к обороне Беюк Веди, рассчитав, что именно туда будет направлен очередной армянский удар.

Полковник Керим Хан спрашивает у меня:

- Вы профессионал! Где вы учились военному делу?

- В Тертере, - совершенно серьезно отвечаю я. Он явно удивлен, но вопросов больше не задает.

После вмешательства англичан и долгих переговоров со вновь образованным правительством войска Армении входят в Нахчиванский и Шаруро-Даралагезский уезды. Лишь Беюк Веди, благодаря нам, остается непокоренным. 4 июля армяне в третий раз делают попытку наступления на село. Выдвигаемся им навстречу тремя колоннами на заранее подготовленные позиции и встречаем шквальным перекрестным огнем. Затем выпускаем конницу. Мне кажется, что бой длится миг, но проходят часы, прежде чем становится ясно: они побежали. В качестве военных трофеев нам достается четыре пулемета, около 400 винтовок, походная кухня, их канцелярия.

Оказывается, я ранен в плечо. А ведь не заметил этого в горячке конной атаки.

- А ты думал, что бесплотный? - смеется Аббас Кули, навещая меня в лазарете. На его обожженном солнцем, запыленном лице ярко сверкают глаза и зубы. Он еще весь находится как будто в вихре победной скачки, напряжен и подтянут.

- Дали бы мне разбить их окончательно и навсегда, - неожиданно говорит он, и я, прикрывая веки, вижу, как неудержимо несется он, припав к развевающейся гриве коня впереди наших войск, сверкая молниеподобным клинком...

- А то развели дипломатию! Из Парижа и Лондона армяне руководят всем... - досада слышна в его голосе.

Проваливаюсь в забытье. Огненные волны окружают меня вперемешку с дымом и вонью горелого мяса. Огонь мягкими лапами подхватывает мое тело, я становлюсь головешкой и не чувствую уже больше ничего - ни скорби, ни боли, ни страха перед неизвестностью.

Из Шарура прибыл связной. На Веди армянами готовится четвертое наступление. Наши люди предполагают, что его возглавит сам Дро, помощник военного министра в дашнакском правительстве. С ним, кроме регулярных войск, будет отряд "маузеристов".

На военном совете, предлагая наш план отражения этого наступления, Аббас Кули шутит:

- Да пусть хоть шайтанов выставит с бомбами, мы их все равно разобьем.

Я еще очень слаб и, кроме как в обсуждении плана, ни в чем участвовать не могу. Решаем на этот разподпустить их поближе. Оставим передовые позиции, но зато укрепим оборону села. Пусть решат, что мы вообще покинули Беюк Веди. План жесткий. Он не предусматривает маневра для отступления. Наш отряд таким образом превращается в сжатую пружину, которая силой своего удара при атаке должна буквально смести врага.

...Они шли густой ордой, избегали ровных мест, крылись по низинкам. До решительного удара все не показывались, собирались, видимо, грянуть разом. Метрах в ста перед оставленными нами укреплениями замедлили наступление, залегли... С правого фланга кто-то бросил бомбу в пустые окопчики. Выждали. Поползли по выжженной жесткой траве. Я лежал на крыше одного из высоких амбаров с биноклем, видел их выцветшие от солнца и пота английские гимнастерки, уловил шевеление на левом фланге в дальнем лесу - там затаилась конница, повозки с пулеметами.

Вот их первая цепь перевалила бруствер наших окопов. Скрылись там. Начнут ли стрелять по селу? Нет, решили подойти поближе, перебежками, перебежками пытаются окружить Веди. Показалась и конница, хлынула, разбившись на два потока вторым кольцом.

"Пора..." - Шепчу... "Пора..." А наши уже запалили с двух сторон села сухую до звона траву. Побежала по полю огненная змея и вдруг с треском встала во весь рост, обвила наступающих смертельной петлей. Вой, треск пламени, крики, ржание коней, стрельба - все слилось в один дикий рев. Земля шевелилась передо мной сплетением скрюченных горящих тел, мертвых и еще живых. Дыбились лошади, натыкались на пулеметный заслон, сбрасывали седоков, мчались, обезумевшие, посреди огня. А около леса начался уже рукопашный бой...

Через час с небольшим все было кончено...

Армяне отступили, преследуемые нашей конницей до села Иова, оставив на подступах к Веди тысячи убитых...

Часть нашего отряда тут же отправилась, как подкрепление отрядам братьев Нахичеванских, на железнодорожную линию Эривань - Джульфа, где около станции Норашен шли особенно упорные бои. Там армяне отражали атаки мусульманских войск с бронепоезда.

Я же, стесненный в своих действиях ранением, задумался о том, что пора мне перебираться поближе к родным местам - в Карабах... Там еще с начала 1919 года глава английской военной администрации генерал Томсон своим официальным распоряжением назначил временным губернатором Зангезурского, Шушинского, Джеванширского и Джебраильского уездов моего давнего друга доктора Хосров бека Султанова. Знал я также и то, что там запрещалось перемещение любых войск без разрешения английского командования.

Шуша...

Коротко рассказываю Хосров беку о положении в Нахчиване. Его усталое лицо светлеет.

- А я здесь связан по рукам и ногам, - говорит он. - Меня еще только предлагали на эту должность, никто толком и не знал, что я за человек, а армяне в Тифлисе завопили, будто я "агент Турции", "панисламист" и прочая чепуха. Уже и англичане заверили, что я вполне благонадежен и буду подчиняться во всем здешнему резиденту Монк-Мэзону, а они постоянно интригуют, саботируют мои решения, всячески пытаются очернить перед союзниками. Только здесь я понял, Ибрагим бек, что у них ограниченные, "куриные" мозги...

- Не совсем согласен, - улыбнулся я. - Мозги-то куриные, но повадки гиены.

- Да, странные существа, эти армяне, - продолжает Хосров бек, - они организовали подписку против меня, когда здесь было запрещено перемещение любых войск. Но, поскольку никаких других войск, кроме банд Андраника здесь не было, и ему пришлось подчиниться англичанам, уйти в Герюсы, то ведь ясно, чего они хотели... Безнаказанно убивать азербайджанцев. Теперь вот послали к Томсону в Баку местного епископа Вагана. Требуют устранить меня и создать дашнакское правительство. Громоздят ложь, что я провожу здесь абдул-гамидовскую систему уничтожения армян. Теперь вот под их влиянием англичане передали Зангезур в управление Армянскому национальному совету.

- Но ведь и в Нахчиване война продолжается из-за того, что область "присудили" армянам. Даже те территории, где азербайджанцы составляют подавляющее большинство, как в Нахчиванском и Шарурском уездах, - говорю я.

- Скажу больше, - Хосров бек понижает голос до шепота, - мне стало известно, что они хотят через Европу, через их тамошние связи добиться разрешения на постоянное присутствие здесь своих войск. Уже подготовлен некий представитель карабахского армянства для поездки в Париж на мирную конференцию, чтобы там ввести его в состав совета армянской делегации. Вы понимаете, что это значит?

- Еще бы! - усмехаюсь я. - Андраник будет резать мусульман, очищать территорию, а карабахский армянин в Париже добиваться признания Зангезура неоспоримой частью Армении.

- Андраника уже нет...

- Как? - изумленно восклицаю я.

- Он поссорился с дашнаками. Видно, не поделили власть. Он не признал Батумский договор и еще в конце весны вернулся в Эчмиадзин, распустил свою банду и отбыл за границу... - рассказывает Хосров бек.

Странное чувство овладевает мной... Я шел по следу, а зверь обманул меня... Видно, я сказал это вслух, потому что Хосров бек замечает:

- Смерть не обманешь...

- Он уже мертв... - роняю я, вспоминая его пустые глаза мертвеца.

- Но я не рассказал еще о мятеже, - продолжает Султанов. - Англичане наконец поняли, кто разжигает здесь национальную рознь, и решили выдворить отсюда членов Армянского национального совета. И вот некто Арзуманов, дашнак, получавший деньги на оружие из Эривани, собрал свою шайку, они начали нападать на семьи азербайджанцев, отправлявшихся на эйлаги, обстреливать дороги, прекратив подвоз хлеба в Шушу. Распускали слухи о готовящихся якобы погромах армян. Тогда мне удалось с помощью англичан отправить из города зачинщиков заговора и ввести азербайджанские части в казармы в армянской части Шуши. А главное, чего я добился, 10 июня здесь состоялось собрание, а затем съезд представителей всех армянских партий и населения Карабаха, где было принято решение о признании власти азербайджанского правительства над Карабахом. Те члены Армянского национального совета, которых я удалил, попытались организовать вооруженное наступление на Шушу, но англичане это остановили.

- Значит, поджигателей национальной вражды не поддержало само население Карабаха... - мне удивительно слышать это, я размышляю над сказанным.

- Да, - говорит Хосров бек. - Это ли не победа? А вы не верите в силу дипломатии! Дашнаки создавали искусственный конфликт, а выдавали его за непримиримую исконную вражду. Сейчас у нас нет ни грабежей, ни поджогов, ни убийств... Восстановлена дорога Евлах - Шуша. Но, как говорят англичане, армянская пропаганда такова, что Европа на их стороне. И все же установился мир!

- Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада... - после молчания откликаюсь я на услышанное от Хосров бека словами Шекспира и добавляю жестко: - Я верю только в дипломатию силы, Хосров бек!

В сентябре 1919 года вновь началось планомерное уничтожение армянами населения Зангезура, Эриванской губернии и Карабаха. Дашнакские войска разгромили мусульманские селения в Эчмиадзинском, Сурмалинском, Эриванском, Новобаязетском уездах. Причем в Эчмиадзинском - не уцелело ни одной деревни. Общее число беженцев приблизилось к миллиону человек. Искусственно образованная 28 мая 1918 года Армянская Демократическая Республика "демократическими методами" чистила свои территории, создавая "Армению для армян".

После ухода союзников из Закавказья армяне тут же нарушили ими же подписанное в Тифлисе соглашение о перемирии от 23 ноября 1919 года и начали в январе 1920-го очередной поход на Зангезур в направлении Шушинского уезда. В первые же дни наступления было уничтожено до сорока мусульманских селений.

В ночь с 23 на 24 марта армянские воинские подразделения нанесли Азербайджану удар в спину: напали на многие населенные пункты Нагорного Карабаха. Вновь начались массовые погромы, убийства, изгнание азербайджанцев. В это время части 11-й Красной Армии уже приближались к границам Азербайджана. Могли ли мы вести войну на два фронта? Нападение на Карабах сковало силы нашей армии, сделало республику беззащитной перед агрессией большевиков. Не было во власти в Баку, увы, и политической консолидации. Гаджинский* считал, например, что если правительство продемонстрирует "дружественное отношение к большевикам", то они оставят Азербайджан в покое. И ряд членов правительства и даже влиятельных членов "Мусавата" разделял эти иллюзии...

______________ * М.Х.Гаджинский - министр иностранных дел, государственного контроля и министр внутренних дел в правительстве Азербайджанской Республики в 1918-1920 г.г.

Я видел бездну, в которую мы скатывались...

Войска генерала Дро приближались к Казаху и Кедабеку... Я чувствовал во всем этом закулисную координирующую руку. Армяне - дашнаки и большевики, обнюхивая друг друга, целенаправленно шли на сближение. В самом Баку зрел изнутри большевистский переворот. А при 11-й Красной Армии постоянно находился небезызвестный Микоян...

В полдень 27 апреля 1920 года азербайджанское правительство получило ультиматум о сдаче власти от руководства Коммунистической партии Азербайджана и Бакинского Бюро Кавказского Краевого комитета Всероссийской коммунистической партии, из чего стало ясно, что наши большевики уже отреклись от независимости республики. На размышление было дано 12 часов. Однако еще до истечения срока ультиматума поступили сообщения о том, что части 11-й Армии заняли Яламу, Худат и стремительно, не встречая сопротивления, двигаются на Баку.

Я вышел в город и не узнал его. Все вокруг меня бежало, ехало, мчалось, неслось... На причалах - паника и давка. Железнодорожный вокзал набит людьми. Цены на билеты - целое состояние! Требуют места, какие угодно: в трюме, в общем отделении, на палубе, на крыше вагонов...

Почему-то вспомнился январь - празднование дипломатического признания независимости республики странами Антанты на Парижской мирной конференции. Площадь Ашумова нарядно украшена, актеры в национальной одежде, впереди на гнедом жеребце -Мирза Ага Алиев.

Мелькнула в памяти и картина из весны 1919-го - добровольные отряды самозащиты во дворе мечети Таза-пир, мужественные лица, решимость в глазах: "Не допустим сюда армию Деникина! Лучше смерть, чем рабство!" Вспомнил и то, как торжественно отправляли на бакинском вокзале этой зимой сто молодых азербайджанцев на учебу в Россию и Европу. И как будто услышал звуки тара, а потом к нему присоединился кеманчист... Зазвучал в ушах божественный голос Джаббара Гарягды...

Бегут, бегут люди, таща за собой тюки и чемоданы, мчатся экипажи. Два направления - пристань и вокзал.

Возвращаюсь в парламент в сумерках. После долгих дебатов в одиннадцать часов вечера принято решение: "В целях недопущения кровопролития и жертв среди мирного населения передать власть большевикам и отныне считать правительство и парламент распущенными..." Председатель парламента - Мамед Юсуф Джафаров. Директор канцелярии - Векилов. Баку, 27 апреля, 11 часов вечера.

Ни одно из оговоренных в парламентском заявлении условий не было выполнено большевиками, в частности о сохранении независимости Азербайджана, о временном характере коммунистического правительства, о недопустимости политических преследований, о гарантиях неприкосновенности жизни и имущества членов правительства и парламента, о том, что окончательную форму правления республикой определит весь народ на свободных выборах.

Никто не пришел к нам на помощь... А ведь та же Грузия, согласно договору 1919 года, должна была это сделать... Запад же больше интересовала судьба Армении. Вскоре, 24 марта 1920 года президент Вильсон направил конгрессу послание, где говорилось, что, поскольку Совет Союзных Держав в Сан-Ремо просил США принять мандат на Армению, он настоятельно просит, чтобы конгресс допустил к исполнению принятие Соединенными Штатами этого мандата...

В ту ночь 27 апреля я впервые всерьез задумался о собственном будущем. Похоже, старик-беженец, встреченный мной в горах Зангезура, был в своем убеждении прав - здесь скоро и, видимо, надолго утвердится армянский царь и неважно, какое у него будет обличье...

В чем мы виноваты перед тобой, родина, что мы сделали не так? Вспомнились строки поэта Мухаммеда Хади, с которым сдружился в 1918 году, когда он определился имамом в мусульманский полк:

О родина, ты колыбель моя,

И ты же смертная постель моя,

Здесь первый день и день последний мой,

Приют последний и посмертный мой.

В тебе богатств природных закрома,

У нас - палата праздного ума...

Сковала разум спящий темнота.

Мы крыльев для полета лишены.

Чтоб нам явилась неба красота,

Прозрения крылатые нужны...

И я понимал - свой последний посмертный приют обрету в безвестности, в чужих краях... Поздно проснулся наш разум...

Я один. У меня одна любовь и тысяча болей... Я переходил из ночи в ночь, и мир для меня был лишь подступом к новым сражениям... И мертвых я видел больше, чем живых... Смерть наняла меня в свои жнецы, и судьбу эту не я выбирал...

Вспыхнул рыжий свет в окне напротив, словно хвост белки, на мгновение озарил мою темноту и - погас...

К утру я собрал необходимые вещи и вышел из дома в путь. Но куда он лежал - не знал... Может быть, в Бухару, куда звал меня эмир, когда познакомили нас однажды на приеме в его честь в доме Тагиева... Я предчувствовал - там, в Средней Азии, предстояли бои... Сколько рухнуло крепостей! Теперь сам я себе - крепостная стена, пленник яви и снов, перемешавших прошлое, настоящее и будущее.

...Здесь обрывается тетрадь, доставшаяся в эшелоне от незнакомца по имени Ибрагим бек перед его арестом несчастным переселенцам, гонимым из Азербайджана в Казахстан... Дальнейшее не удалось прочитать, да и многое еще не поддалось в этих записях расшифровке. Стерлись совершенно арабские письмена, сделанные карандашом, неразборчивы записи по-французски...

Где и как закончилась его земная, полная страданий жизнь?.. Не докопаться теперь, не узнать...

ГЛАВА 20

НЕ ПОДВОДЯ ИТОГИ...

Письмо

За две тысячи лет до нас римский философ Сенека писал: "Прошлые поколения оставили нам не столько готовые решения вопросов, сколько сами вопросы".

И сегодня, мой друг, мы, люди третьего тысячелетия, стоя на плечах поколений минувших двух тысяч лет, можем сказать то же самое. Тем, кто придет вслед за нами, мы оставим подобное же наследство.

Не тешу себя надеждой и я дать окончательный ответ на занимающие меня вопросы, возникшие благодаря поездке в Закавказье. Более того, чем далее я углубляюсь в феномен армянского национализма, тем обширнее становится круг новых проблем. Хотя есть здесь вещи для меня несомненные, сформулировались понятия и определения некоторых явлений. Одни из них имеют аналоги в мировой истории, другие - носят специфически "армянский оттенок".

О национализме в его жестком этническом варианте написаны горы книг. Подобно тому, как идеология - это мысль другого человека, так и национализм - это чаще всего политика другого человека. Если мы зададимся, например, вопросом, что общего у либеральной демократии и социализма, первым делом можно будет сказать, что в обоих случаях речь идет об универсалистских идеологиях, идеологиях всемирности, для которых первая инстанция - это личность или класс, а не нация и не раса. Во-вторых, что не менее существенно, как пишет французский ученый и публицист Пьер Аснер в книге "Насилие и мир": и либеральная демократия и социализм "независимо от того, как ведут себя на деле их приверженцы, при ближайшем рассмотрении провозглашают, что стремятся к современным ценностям, таким как мир, изобилие и личное счастье". Из этого следует, что и то и другое течение противоположно национализму, опирающемуся на сектантские ценности, на миф национальной исключительности. Комбинации национализма и социальных устремлений имеют множество примеров в истории со времен Великой французской революции. А в XX веке национализм все активнее совершает экспансию на поле идеологий.

И вот сегодня на фоне глобализирующегося мира мы имеем здесь вместо множества вопросов один необъятный вопросительный знак.

Преодоление национализма, то, что происходит, например, в интегрирующейся Европе, - кажущийся это феномен или реальный, временный или постоянный? Если государство избирает путь национализма, неизбежна ли его гибель вследствие собственной изоляции, или, напротив, его примеру неизбежно последуют другие? Знаменитый историк А.Тойнби называл национализм "пагубной коррупцией, которая отравляет современную жизнь". А не менее известный исследователь, профессор Б.Льюис утверждал, что национализм может "приводить только к распаду и разрушению". Но, пожалуй, наиболее интересными показались мне мысли А.Мальро, различающего волю к национальному сознанию, изолированному или замкнутому в самом себе, и волю к национальному сознанию, направленную на всемирные цели и ценности. Такой универсалистский национализм, способствуя созиданию нации, находится в прямой оппозиции национализму изоляционистскому, эгоистическому, захватническому. Подобный подход помогает, как мне кажется, провести четкую дифференциацию двух типов национализма: конструктивного и негативного, толерантного и воинствующего. Суть и драма последнего в том, что в мире он не одинок, почему и несет окружающим народам и странам гибель и разорение. Его наиболее радикальный инструмент отношения к иному национальному типу - этническая чистка, расовая сегрегация, "газовая камера"...

Идейное обоснование своего радикализма воинствующий национализм обретает в мифе. Но не в религиозном, когда происходит самоутверждение "личности в вечности". А в мифе как форме общественного сознания и даже выражении индивидуального или коллективного бессознательного. Мифы могут побуждать людей к переоценке устаревших ценностных представлений, вдохновлять на активные действия в свете обновленных идеалов. Однако, чем сильнее превращенные в миф социальные утопии овладевают целыми социальными или национальными группами, массами людей, тем горше и трагичнее последствия разрыва реального и воображаемого. "Попытка достичь гармонии в рамках мифа, - пишет современный исследователь исторической психологии, - часто ориентирует человека на достижение нереальных и вообще сомнительных целей, которые, тем не менее, обладают ярко выраженной эмоциональной привлекательностью". Как убеждает история, гармония, которой стремятся достичь на базе мифологии, оказывается всегда иллюзией и рушится при первом столкновении с действительностью, в результате чего возникает разочарование и формируется стереотип "несчастности", "многострадальности" или - агрессия против реальности.

Многие философы справедливо предупреждают, что не надо путать мифологическую мечту с идеалом, идеальной целью, которые все же своей исходной базой имеют реальную действительность, исходят из реальной практики, позволяющей предвидеть негативные последствия своих действий. Миф проистекает из иллюзий, что подчеркивает его определяющий компонент иррациональность. Игнорируется оценка средств для достижения провозглашаемых целей, происходит упрощение картины мира, разделение ее по принципу "свой" "чужой". Для мифологического сознания характерна только позитивная самооценка, отказ, вплоть до запрета, от критической рефлексии. Находясь "в мифе", можно лишь положительно оценивать его постулаты и догмы. И, наконец, все исследователи однозначно сходятся в том, что мифологическому сознанию присущ мощный мотивационный и организационный потенциал, способный мобилизовать имеющиеся у данной группы резервы для достижения провозглашенных целей.

Мифологическое сознание порождает суррогаты правды, которые успешно применяются для манипуляции общественным мнением, вызывая массовые психозы, базирующиеся на коллективном переживании и взаимозаражении. И тогда уже десятки и сотни тысяч людей начинают верить в постулируемые мифом иллюзорные цели. Так и происходит на протяжении длительного времени с армянами...

Теперь несколько слов о соотношении мифологии и идеологии. Как верно пишет современный философ Ж.Тощенко, "история знает немало примеров, когда мифология использовалась в идеологических целях тех или иных политических сил. Так, немецкий фашизм пытался не только возродить и поставить себе на службу древнегерманскую языческую мифологию, но и сам создавал своеобразные мифы - расовый миф, соединяющийся с культом фюрера"... и т.д.

В основе идеологии, как и мифологии, всегда лежит некое истинное, "высшее" знание, которым якобы обладают его носители. Но если "высшее" знание в идеологии постоянно обнаруживает свою относительность, то мифы демонстрируют удивительную устойчивость, лишь слегка видоизменяясь в связи с ситуацией.

Процесс становления "государства - нации", где понятие нация выступала в политическом, а не в этническом смысле, охватил весь XIX и начало XX века по мере развития капитализма в разных странах мира, хотя в возникших параллельно национально-освободительных движениях этническая компонента достаточно очевидна. Но существо так называемой новейшей истории составляет еще один процесс, прозорливо угаданный выдающимся французским историком и социологом, основателем социальной психологии Густавом Ле-боном. В своей книге "Психология народов и масс" (1898 г.) он отметил, что наступающая эпоха будет "поистине эрой масс". И "не в совещаниях государей, а в душе толпы подготавливаются теперь судьбы наций".

Что же является, по Лебону, основными характеристиками толпы? "Исчезновение сознательной личности и ориентирование чувств и мыслей в известном направлении" - вот главные черты, характеризующие толпу, вступившую на путь организации. "Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций и... приобретать, таким образом, все черты одухотворенной толпы", которая может отличаться по степени организованности и направленности своих действий. С другой стороны, пишет Лебон, - и это очень важно в применении к тому, о чем дальше пойдет речь, - "целый народ под действием известных влияний иногда становится толпой (выделено мной Г.Г.)".

Механизм создания толпы - это возбуждение в ней инстинктов, коллективного бессознательного, базирующегося на мифе. А инстинкты возбуждаются идеями, проникающими в самую "душу" массы и образующими не подверженные критике догматы, абсолютные истины, которые уже считаются непогрешимыми. Критический склад ума вообще качество редкое, а в толпе оно жестко вытесняется подражательностью: "Каковы бы ни были индивиды, составляющие ее, каков бы ни был их образ жизни, занятия, их характер или ум, одного их превращения в толпу достаточно для того, чтобы у них образовался род коллективной души, заставляющий их чувствовать, думать и действовать совершенно иначе, чем думал бы, действовал и чувствовал каждый из них в отдельности".

Низкий уровень порога сознательности толпы естественно делает ее податливой любому внушению, заставляет действовать в состоянии коллективной галлюцинации. И, разумеется, силу чувств толпы увеличивает отсутствие ответственности за содеянное. Толпа - это раболепное стадо, не могущее обойтись без властелина.

Всякое чувство в толпе и всякое действие - заразительно, притом в такой степени, что индивид легко приносит в жертву свои личные интересы интересу коллективному. И этот внушенный властелином коллективный интерес реализуется немедленно в стремлении превратить его в действие. Индивид в толпе перестает быть самим собой и становится автоматом, у которого личной воли не существует. Я так и вижу иллюстрацией к этому тезису - толпы зинворов, разоряющих азербайджанские селения и города...

Никакими учреждениями нельзя воздействовать на толпу, а только иллюзиями и словами, химерическими и сильными... Могущество слов для толпы настолько велико, что, стоит лишь придумать изысканные названия для самых отвратительных вещей (например, "святая борьба за Великую Армению" вместо "пойдем и вырежем поголовно всех азербайджанцев", "захватим их земли"), чтобы толпа тотчас же приняла их. Ни опыт, ни рассудок, ни нравственность понятия к толпе неприменимые.

Вожаки толпы составляют то ядро, вокруг которого кристаллизируются и объединяются мнения. Они могут действовать методами внушений и личного примера, а также повторением и распространением тех идей или верований, которыми нужно увлечь толпу.

В классификации толпы по Лебону я обратил особое внимание на определение "преступная толпа". Ее преступления, замечает ученый, вызваны всегда каким-нибудь очень могущественным внушением, и индивиды, принявшие участие в совершении этого преступления, убеждены, что они исполнили свой долг, чего нельзя сказать об обыкновенном преступнике. Бесполезно требовать от толпы раскаяния.

Теперь о вожаках. Разумеется, с учетом всего отмеченного выше, говорить об объединении, организации толпы в некую политическую структуру, например, партию, действующую согласно определенным политическим принципам и программе, - немыслимо.

Владеть настроениями толпы, управлять ею может только ее неотъемлемая часть, держатели "ключей" той самой "мифологии", которая и объединяет индивидов в толпу. Выделенная же из толпы верхушка вожаков, ее ядро имеет вполне четкое название - секта, представляющая собой первую степень организации однородной массы. В состав ее могут входить персонажи различных профессий и воспитания, различной среды, причем единственной связью между ними служат их верования и убеждения.

Мы как-то привыкли относить понятие "секта" к религиозным организациям, забывая, что оно вполне применимо и к некоему объединению людей, ставящих перед собой политические цели. Спаянные общим мифом, дисциплиной и жесткой иерархией подчинения, члены такой секты способны возбудить огромные массы людей, превратить их в нерассуждающую, готовую на все ради иллюзорных целей, преступную толпу.

Принадлежность толпы к одному этносу - самый могущественный фактор, определяющий поступки людей и выражающийся в их свойствах и действиях. Именно в такой однородной толпе выступают наружу глубокие черты, создаваемые наследственной умственной организацией в мыслях и чувствах человека. "Душа расы", "этноса" становится массовой "душой", имеющей огромную силу, ограничивающую любые ее колебания. Но если "душа" этноса в силу разных исторических причин не развита, деформирована, то данный этнос попадает под неразумную власть толпы с наибольшей вероятностью. И тогда господство толпы для такого народа означает варварство или же возвращение к варварству.

В случае с армянским этносом "господство толпы", ее неразумная власть очевидны.

Не уставая рекламировать себя, как древнейший цивилизованный народ, они выказали в своем поведении, в частности в Закавказье, черты глубокой варваризации. Утратив себя, как народ, превратились в толпу, проявившую самые низменные, разрушительные и преступные инстинкты на длительном протяжении времени (выделено мной - Г.Г.).

Рассеянный на больших территориях этнос, лишившийся много столетий назад своей государственности, пронес сквозь века миф о "великой Армении от моря до моря", миф, ставший почвой для последующего объединения в толпу варваров, готовую на любые преступления ради достижения иррациональной мечты.

Когда во второй половине XIX века, особенно после болгарского восстания, армянские "теоретики государственности" впервые активно заговорили о необходимости обретения "национального счастья в политическом сосуде", они тем самым дали мощный импульс к объединению тех, кто пока в одиночестве и без всякой программы пребывал в "заоблачных мечтаниях" насчет будущего армянского государства. Но если те же Назарян и Спандарян, стоявшие у истоков кровавой реализации мифа, не говорили о возможном географическом расположении Армении (Спандарян даже сожалел: "если бы армяне жили на одной территории, хотя бы в рабстве, они все-таки имели бы будущее..."), то в армянском издании "Порц" за 1876 год вполне определенно писали о необходимости создать объединенную Армению на территории Турции. Григор Арцруни в своем "Мшаке" из Тифлиса прямопризывал турецких армян восстать против Оттоманской Империи с целью добиться освобождения.

Правда, турецкие армяне, как пишет Э.Оганесян из Института армянских проблем (Мюнхен), не только не восстали, но и не думали о восстании. Люди еще не были организованы в "варварскую толпу" и, видимо, вполне рационально оценивали последствия от реализации подобных авантюрных призывов. Сами же здравомыслящие армяне ответили Арцруни на страницах другого издания "Мегу Айастани": "С огнем играть нельзя... Если плохо обстоит дело в Турецкой империи, то это дело самих "народов" Турции - армян, курдов и ассирийцев покончить свои счеты со своим плохим правительством, совместными силами и без различия национальности".

"Какое мы имеем право требовать крови турецких армян, ставить на карту их настоящее и будущее и, сидя у себя дома, распоряжаться ими?" - трезво вопрошали в "Мегу Айастани", пытаясь осадить фанатика Арцруни.

Но вот уже буквально через два года, после Берлинского конгресса 1878 года, где присутствовала армянская делегация (Хримян, Нарбей, Папазян), идеи вооруженного восстания становятся главенствующими в слое тех образованных армян, которым предстоит стать ядром будущей секты - Дашнакцутюн. Определен и инструментарий деятельности: "язык слез" (агитация, пропаганда, дипломатия, привлечение на свою сторону общественного мнения в России и на Западе) и "меч" (террор, вооруженная борьба).

Начало рождения Дашнакцутюна - 1890 год, когда разрозненные "кружки" интеллигенции в Тифлисе не без споров наконец объединились, и, что особенно примечательно, - вопрос о какой-либо программе объединения долгое время оставался открытым. "Главное - не в словах, а в деле, - настаивали "отцы-основатели", вроде Заваряна. - А дело мы будем вести так, как того сами захотим, не ограничивая себя никакими идеологическими формулами".

В этих словах явлено важнейшее качество Дашнакцутюна! Сколько бы впоследствии ни принималось программ и резолюций на различных дашнакских сборищах, сущность, заложенная в основание этой воинствующей тоталитарной секты, оставалась неизменной. "Дашнакская партия родилась из дела, оформилась в деле, была и осталась партией дела. Ее самобытность и национальный образ проявились именно в этом", - писал видный дашнак В.Навасардян, подчеркивая, что они, дашнаки, "фанатики дела". Они и вели свое "дело", как "сами хотели", кооперируясь то с Россией, то с Турцией, заигрывая то с Европой, то с Америкой. А технологии "дела": "слезы" - на экспорт, "меч" - для чужих - тоже стали своеобразным знаком армянской самобытности и "национального образа", если без обиняков называть вещи своими именами.

Политическую беспринципность дашнаков можно было бы высмеять или поставить им в вину, если бы они действительно представляли собой политическую партию. Но они таковой не являлись. Об этом определенно писал один из крупных дашнакских вождей О.Качазнуни в 1923 году в докладе, представленном на конференцию заграничных органов Дашнакцутюна в Бухаресте. Кстати, про этот примечательный документ в обширной двухтомной истории дашнакства "Век борьбы", написанной Э.Оганесяном (издана в Москве в 1991 году), практически ничего не говорится. Многозначительный факт, не правда ли? А не говорится потому, что Качазнуни сделал попытку критически осмыслить некоторые вехи дашнакской дея-тельности. Но, как мы помним, "живущими в мифе" рефлексия категорически отторгается. Качазнуни же не только вывел на свет этот миф, но и прямо указал, что обнародованные в виде меморандума весной 1919 года на Парижской мирной конференции территориальные притязания дашнаков являются мифом. Он писал: "Проектировалось и требовалось обширное государство, Великая Армения с Черного моря до Средиземного, с Карабахских гор до Аравийских пустынь". Качазнуни называет это абсурдом! А участник конференции английский премьер-министр Ллойд-Джордж в своей книге "Правда о мирной конференции" - "анекдотами".

И тем не менее дашнаки, одержимые "коллективной галлюцинацией", решили именно под такую территорию получить охранный "мандат Америки". Президент Вильсон пошел у них на поводу (такова была сила армянского пропагандистского напора и внушения) в 1920 году, испросив у конгресса разрешения к принятию этого мандата. Однако сенат оказался более здравомыслящим, чем президент, увлекшийся защитой "несчастных армян" и едва не заработавший на этом импичмент. 1 июля 1920 года большинством в 52 голоса против 23-х сенат отклонил ходатайство Вильсона.

Определяет Качазнуни и сущность Дашнакцутюн: это не политическая партия, а организация заговорщиков. На современном социо-политическом языке - тоталитарная секта, где в основе - "профильтрованный кадр, сильный духом, непоколебимый, верующий слепо, способный на всякие жертвы, бесстрашный и не останавливающийся ни перед чем" (все определения Качазнуни, и он знал, о чем говорил!).

Только напрасно он предупреждает своих сподвижников, что "армянский народ не сырой материал для Дашнакцутюн". Тот народ, который он сам характеризует, как "темный, грязный, скрытный, самовлюбленный и корыстолюбивый", - именно сырой материал для собирания в слепую толпу, фанатично зараженную вожаками дашнакским делом. Делом, которое, в их понимании, будет жить вечно, хоть и поставленное на иные рельсы другими силами. Неважно, как силы эти будут называться, для дашнака Качазнуни вообще несущественны названия, пусть даже большевиками... Унаследовав дашнакское дело, т.е. дашнакский миф, восприняв долговременные цели дашнаков, они естественным образом мимикрируют, получат отметину той же печатью тайных интриг, национальной нетерпимости, агрессивных мечтаний. И в придачу - весь инструментарий и технологии дашнаков: политику "слез" и "меча".

Элементарный лингвистический анализ любых дашнакских пропагандистских документов выявляет все признаки мифологического сознания. Возьмем, к примеру, два из них: "Обращение представителей бакинского населения" к генералу Харборду, направленному в Закавказье и Турцию Вильсоном в 1919 году со специальной миссией, и "Последнее воззвание Армении к Америке", датированное тем же 1919 годом. Оба текста составлены с явным расчетом на то, чтобы путем манипуляции естественными реакциями - сочувствием, жалостью, желанием защитить слабого - вынудить руководство влиятельной мировой державы принять решение, выгодное для армян. Чего стоит, например, определение "последнее", приложимое в заголовке материала - к "воззванию", оно просто подталкивает читателя: не услышишь наш зов, не поможешь - и все мы погибнем. Фарсовость данной акции видится в том, что подобных "последних" слезных ультиматумов было великое множество!

Но вернемся к "Обращению бакинских армян". Оно обнаруживает типичный "армянский стиль" в аппеляциях сильным мира сего - беззастенчивую лесть и заискивание. Манеру клиента, обращающегося к своему патрону. На эту прокладку из возвышенных выражений (Великая Заатлантическая республика, высокое покровительство, великая американская демократия) накладывается длинное перечисление и безудержное самовосхваление "многострадального армянского народа", который экономически и культурно "оплодотворяет Прикаспийские территории", является "одним из фундаментальных камней", "цементирующей силой" Восточного Закавказья. Идет длинное перечисление "исключительных" "пионеров" нефтепромышленности армянской национальности (в армяне почему-то попадает мусульманин Тагаев)*, а также заводчиков, фабрикантов, виноделов, банкиров и т. д. "Все красивейшие по наружному виду и богатейшие по внутреннему замыслу общественные здания в Баку произведения архитекторов-армян и армян-рабочих", - утверждается далее, вопреки всякой правде, но армяне ведь уверены, что их из-за океана не проверить. Кому в "Великой Заантлантической республике" известно, что Манташев, например, получая от бакинской нефти сотни миллионов рублей прибыли, за четверть века не возвел в том же Баку ни одного сколько-нибудь примечательного здания. Зато на своих промыслах понастроил для рабочих бараков, которые имели вид еще более страшный, чем тюрьмы...

______________ * Об истинной роли паразитического армянского капитала в Баку и Закавказье подробно написал Б.Наджафов в первой части книги "Лицо врага". Баку, Элм, 1993.

Поминается в этом обращении, разумеется, и "обильно пролитая кровь", и "историческая родина армян", и "Великая Освободительная Война" (так именуется первая мировая, ставшая бойней для всех европейских народов), и опять же - "Великая Покровительница", т.е. Америка...

Вся эта откровенная ложь "фундаментального камня", "оплодотворяющего Прикаспийские территории", является недвусмысленной заявкой на Баку и Прикаспье и сочиняется тогда, когда дашнакские банды выжигали огнем Карабах, Нахчиван, Зангезур и бывшую Эриванскую губернию. Но еще чудовищнее то, что коренное, составляющее численное большинство население этого региона азербайджанцы, - здесь ни единым словом не упомянуты, словно их вовсе на этой земле не существует!

Второй документ - "Последнее воззвание Армении к Америке" - на любой беспристрастный взгляд от начала до конца производит, как уже говорилось, комическое впечатление. В этом тексте в концентрированном виде представлен весь джентльменский набор штампов армянской пропаганды, служащий для того, чтобы стремительно внедрить в умы американцев грандиозный информационный фантом - уверенность в том, что "древний цивилизованный христианский" народ стоит на грани полного истребления фанатиками-исламистами, и лишь появление такого арбитра, как "христианская Америка", способно спасти "умирающую Армению". Информационный фантом, как совокупность заведомо недостоверной и/или неполной информации, используется в данном случае в качестве инструмента формирования требуемых политических установок. Это пример агрессивного психологического давления, попытка заразить собственным массовым психозом, шантаж информационным "призраком".

По такой же схеме - гигантомания, самовосхваление, "слезы" - продолжали работать дашнаки и вдальнейшем. Достаточно прочитать их воззвание "Всем правительствам. Мировой общественности и прессе" от "сыновей армянского народа" в связи с индивидуальным террором, который они начали осуществлять во второй половине XX века на Западе для того, чтобы, к счастью, забытый, "армянский вопрос вновь стал предметом обсуждения в международных инстанциях". Ведь, как пишет тот же Оганесян, проведенный в 1973 году в Мюнхене опрос общественного мнения на тему "Что вы знаете об армянах?" показал к его ужасу: "Они ничего не знают". Ну, может быть, Хачатуряна, но зачем дашнакам Хачатурян?

Так могли ли они смириться с подобным? И вот на XX съезде Дашнакцутюна в 1972 году в Вене, проходившем в атмосфере полной конспирации, было принято "судьбоносное решение о возврате к революционным традициям". И, как по команде, с 1977 года одна за другой начинаются по всему миру кровавые акции "АСАЛА" и прочих "борцов за справедливость в отношении армянского геноцида". И что же? В 80-е годы Институт армянских проблем в Мюнхене проводит исследование и анализ публикаций в немецкой прессе "на предмет их полезности в деле пропаганды армянского вопроса". Цинизм беспримерный! Гибли в терактах от взрывов бомб мирные люди (не говорю уже про молодых террористов), а "армянские исследователи" дотошно высчитывали полезный "коэффициент пропаганды" в зависимости от размера статей и престижности опубликовавших их газет. Вот результат их "исследования": в 1980 году - всего 162 статьи, коэффициент пропаганды - 4,5. А в 1981, когда волна террора нарастала, 644, к.п. - 38,2; в 1982 - 813, к.п. - 46,4; 1983 - 2264 статьи, к.п. 49,8; 1984 - 2931, к.п. - 50,6! "Да, - сожалеет Оганесян, - а раньше-то за какие-нибудь две строчки о геноциде в серьезной западной прессе армянам приходилось платить огромные деньги!" И далее: теперь "пресса страстно, квалифицированно и даже бесплатно, если не считать за плату кровь турецких послов, заговорила об армянах и об их политических проблемах". О чем же это свидетельствует? Да о том, что цивилизованный Запад в те годы ради собственного спокойствия подпал под влияние армянской "иллюзии", подчинился шантажу террором и началось суетливое протаскивание через парламенты документов, декларирующих признание "геноцида". Сравните с нынешней ситуацией в связи, к примеру, с Палестиной...

Они не считали за плату и кровь азербайджанцев, когда инициировали очередную кампанию за захват Карабаха. Когда начали распространять в 1988 году подметные провокационные письма среди населения НКАО, составленные вполне в духе уже разбиравшихся мною документов, только теперь "прислонялись" не к Америке, а к Горбачеву и "перестройке", лили елей в адрес Москвы и Советского правительства.

Однако еще в начале 60-х годов коллективные письма трудящихся Карабаха, списанные как под копирку с "Последнего воззвания Армении к Америке", направлялись в Москву тогдашнему главе государства Хрущеву. Все там оставалось на месте: и безудержная лесть клиента очередному патрону, и приписывание себе "небывалых культурных заслуг", и искажение истории, и "слезы" по поводу "дискриминации", и шантаж "искажением Ленинской национальной политики".

Закапсулировавшееся на какие-то периоды "дашнакское Дело" при малейших колебаниях исторической ситуации возобновляло рост ядовитых побегов, пробуждало все те же мифические территориальные притязания, вводило людей в транс "коллективной галлюцинации", делало их толпой. И эта толпа шла на все новые и новые преступления, убежденная вожаками, стирая с лица земли азербайджанские села, уничтожая женщин, стариков и детей.

"Дашнакское колесо" в Закавказье в конце XX века покатилось на новый круг. Кровавый след его хорошо известен: Гукарк, Сумгаит, Ходжалы, Шуша, Агдам, Степанакерт... И механика осталась прежней: как поднять крестьянина-армянина на соседа-азербайджанца, с которым делил хлеб? Как ввести в состояние массового психоза целые города? Убьем для начала своих, распространим слухи о погромах, собьем людей в обезумевшую толпу и направим ее... Именно так и действовали воспреемники "дашнакского Дела" Зорий Балаян и К0, не забывая, разумеется, о пропаганде, которую они кроили по тем же дашнакским лекалам. Выдумывать ничего не пришлось: с одной стороны, "полчища злобных мусульман", "пантюркизм", "панисламизм", с другой "многострадальный культурный армянский народ", "героический арцахский народ" (создание нового народа - ноу-хау дашнаков в конце XX века!) и т.д., и т.п.