Дом, где остановился Абдуррахман, находился на пригорке, и отсюда хорошо просматривался центр колхоза, где уже с утра около правления начали собираться хмурые мужчины, старики и молодежь. Абдуррахман слышал грозный гул голосов, выкрики горячих молодых людей, видел, как торопливо прошел к правлению председатель сквозь нехотя раздвинувшуюся толпу. Сердце заныло, предчувствуя беду, и Абдуррахман быстрыми шагами, утопая в сугробах, устремился к собравшимся людям.
Когда он приблизился, как раз выступал председатель. Глаза его беспомощно метались по лицам односельчан, стеною обступивших его. Он боялся их и не знал, как разрядить обстановку.
- Верни скот... - крикнул кто-то из толпы...
- Ты мою лучшую лошадь погубил...
- Какой ты начальник? - раздался еще голос. - У себя дома порядок не наведешь!
Гулом одобрения отвечала людская масса на это.
- Расходитесь, расходитесь!.. - визгливо завопил председатель.
- И до Мекки дошел, но не стал хаджи осел, - пробасил скороговоркой мужчина в черной папахе, стоявший в первых рядах. Толпа ответила хохотом. А председатель, улучив момент, скрылся в правлении, захлопнув за собой дверь. Лязгнул засов.
- А-а-а-а!.. - угрожающе зарычала площадь.
- Сжечь, сжечь правление! - неслось с разных концов.
- Пусть вернут, что забрали! - вторили другие голоса.
- Люди! Остановитесь! - пытался образумить односельчан старый кербелаи Теймур, - не надо ничего поджигать! Здесь все наше, своими руками строили. И председатель этот дурной не с неба упал. Опомнитесь!
Толпа отхлынула от правления. Некоторые увидели Абдуррахмана и обступили его.
- Что делать, Абдуррахман бек? - послышались вопросы. - Зачем нам этот колхоз? Жили без него... Осенью сено взяли, скот взяли, теперь опять требуют...
Горько было Абдуррахману слушать земляков. Понимал он их обиды, но не надеялся, что власть легко сдаст свои позиции. Однако того, что произошло дальше, он и предположить не мог.
Народ продолжал митинговать, прорвалось все, что накипело за эти годы, а вокруг села незаметно смыкалось кольцо из милиции и военных частей, спешно прибывших из Джульфы. Успел-таки председатель отправить кого-то в город с сообщением, что в Милахе вспыхнул бунт.
Вечерело, и люди уже расходились по домам, как пронеслась весть, что село окружено. Площадь мгновенно опустела. Наступила тревожная тишина ожидания.
В доме, где остановился Абдуррахман, перепуганные женщины и дети забились в дальнюю комнату, а хозяин молча расхаживал из угла в угол, чутко прислушиваясь к тому, что происходило на улице.
- В клетку мы попали, уважаемый Абдуррахман бек, - наконец сказал он, присаживаясь на ковре подле гостя. - Ночью они захватят село.
- Аллах милостив, - Абдуррахман казался совершенно спокойным. - Люди не сделали ничего плохого.
Его фразу прервали оружейные выстрелы, они оба вскочили. В соседнем помещении заплакали дети. Хозяин бросился к выходу. И Абдуррахман знал, что у того в амбаре спрятана винтовка.
- Постой, мешади Панах, - Абдуррахман успел схватить хозяина за плечо. - У тебя детей полон дом. Не убьют, так разорят, среди зимы пустят по миру голыми, босыми... Сдержи сердце.
Мешади Панах замер, опустил голову и, безнадежно махнув рукой, опустился на ковер.
Истошно лаяли деревенские собаки. Слышались крики людей, а затем уже со стороны села раздались одиночные ответные выстрелы.
Мужчины сидели в темноте, чутко ловя каждое движение на улице. Наконец Абдуррахман не вытерпел, подошел к окну и, отодвинув, занавеску, выглянул во двор. С возвышения, на котором стоял дом, было видно практически все село. Там метались людские фигуры с оружием, к площади перед правлением колхоза были стянуты подводы, запряженные лошадьми, стояло несколько автомашин. Окна правления были ярко освещены. Военные вместе с милицией небольшими группками прочесывали каждый двор. Абдуррахман заметил, как, подталкивая прикладом в спину, потащили к площади какого-то старика, потом еще одного мужчину из дома у реки. "Сейчас и сюда придут", - понял он.
И вправду, с улицы послышались голоса, заскрипел снег под сапогами. Дом сотрясли тяжелые удары в дверь.Хозяин быстро зажег лампу и бросился открывать.
В комнату вошел грузный военный в форме офицера ГПУ, за ним - несколько солдат и местный милиционер. Оглядев мужчин, офицер приказал солдатам обыскать дом и хозяйственные постройки, а сам сел за стол, не сводя пристального взгляда с Абдуррахмана.
- Не местный? - обратился он к милиционеру. Тот покачал головой.
- Так... Кто таков? - его вопрос теперь адресовался Абдуррахману. На хозяина дома он не обращал внимания.
- Абдуррахман Гусейнов, зубной техник, приехал из Нахчивана, - спокойно отвечал Абдуррахман.
- Откуда ты? - последовал новый вопрос.
- Из Арафсы, но живу в Нахчиване.
- А как ты в Милах попал? -усмехнулся офицер.
- Я езжу лечить зубы по многим селам. Так уж вышло, что сейчас оказался здесь... А мог бы очутиться в любом другом селе района.
- Так вышло... - офицер наливался злобой. - Так вышло, что ты вовремя приехал агитировать здешних смутьянов.
- Никого я не агитировал. У меня свое дело, я лечил зубы, - твердо возразил Абдуррахман.
- Знаю я ваши дела... Когда ты приехал в Милах?
- Два дня назад.
- Так чего же вчера не уехал? Ждал, чем здесь все закончится?
Абдуррахман не успел ответить, потому что милиционер наклонился к офицеру и что-то шепнул ему на ухо. Глаза военного потемнели, а лежащая на столе рука сжалась в кулак.
- Вот как! - зловеще сказал он. - Да ты, оказывается, из местных богатеев?
Абдуррахман решил, что больше не скажет ни слова. Что толку говорить с обезумевшей змеей, которая уже не знает, кого кусать. С улицы раздавались истошные крики и плач женщин. Наверное, они схватили полсела.
- Ладно, - офицер поднялся, он даже как-то повеселел.
"И что его так обрадовало? - думал Абдуррахман. - По крови ходит и кровью умывается".
- Выводите его на площадь, - скомандовал тот солдатам. И, повернувшись к Абдуррахману, добавил: - Раз здесь твои бывшие земли, так здесь и твои бывшие батраки. Сейчас спросим людей, как ты с ними обращался. Если хоть один пожалуется на тебя, расстреляю на месте.
Его вывели на улицу, приказав убрать руки за спину. Рассветало. Но звезды еще сияли на побледневшем небе. Абдуррахман с жадностью вглядывался в очертания окружающих заснеженных гор. О смерти думать не хотелось. Ведь то, что упадет после выстрела на снег, уже не будет им. От него останется имя. И оно будет принадлежать его близким и - времени, которое либо унесет его, как песчинку, с собой, либо впишет в нетленную память тех, кому он по-настоящему дорог...
Знакомая площадь перед правлением кишела людьми. Только их разделили на две части. С одной стороны толпились те, кого на этот раз пощадила карающая чекистская машина. Здесь плакали, молчали, шептали проклятия... С другой под конвоем вооруженных милиционеров, понурившись, замерли арестованные.
Абдуррахмана привели последним. Подтолкнули на ступеньки крыльца правления. Он мельком заметил сзади жалкое испуганное лицо председателя колхоза. А за его спиной затаившуюся в темноте фигуру местного армянина Голона. "Вот, кто донес", - подумал Абдуррахман, и, повернувшись к площади, смело взглянул на стоявших перед ним милахцев.
- Тише! - рявкнул один из милиционеров.
Но площадь и так затихла. И офицер натужным голосом прокричал в напряженную тишину, указывая рукой на Абдуррахмана.
- Вы знаете этого человека?
Потрясенные пережитым, подавленные, люди замерли.
- Я спрашиваю, вы знаете этого человека? Отвечайте! - к концу фразы голос чекиста сорвался.
Из толпы послышались отдельные робкие выкрики. Крестьяне не понимали, что происходит и зачем, с какой целью их спрашивают. Вдруг, раздвинув передние ряды, откуда-то вынырнул старик в залатанной телогрейке. Пристально глядя на военного, он твердо сказал:
- Мы знаем его. Это Абдуррахман Гусейнов из Арафсы.
- Есть здесь такие, кто был у него в работниках? - продолжал с видимым удовлетворением офицер.
Теперь люди немного осмелели, и уже множество голосов отозвалось:
- Да, да...
- Тогда последнее... - офицер сделал паузу. - У кого есть какие жалобы на него? Говорите прямо! Он вам теперь не хозяин. Кого обидел, кому не заплатил, всю правду говорите.
Вновь наступила тишина на площади.
Абдуррахман незаметно вздохнул и вдруг почувствовал страшную усталость. Сейчас решится его судьба. Мало ли что могли затаить на сердце сельчане? Никогда он не задумывался об этом. Просто старался жить честно, по совести.
- Неужели нет жалоб? - поддержал чекиста милиционер.
Все тот же старик в залатанной телогрейке опять нарушил общее молчание:
- Ничего плохого про братьев Гусейновых сказать не можем. Абдуррахман работал от зари до зари. Мы его с детства знаем. И в доме у них людям ни в чем отказа не было.
- Да, да... - одобрительно пролетело по толпе. - Всем помогали. Богатство трудом нажили.
Офицер досадливо махнул рукой и через плечо процедил в сторону Абдуррахмана:
- Твое счастье!
Раздалась команда рассаживать арестованных по подводам. Вновь зарыдали женщины, прорываясь к своим родным и близким, но милиционеры жестко теснили их подальше от подвод.
Абдуррахмана зажали по бокам два конвоира. Он не успел даже бросить благодарный взгляд на сельчан, только что, сами того не зная, спасших ему жизнь, как его буквально затолкали в легковую машину.
Багровая луна опускалась за горы. В ее отблесках снег вдоль дороги казался покрытым кровавыми пятнами. Набитые людьми подводы медленно выезжали из Милаха.
Последнее, что заметил Абдуррахман, - множество женских рук, с мольбою протянутых им вслед сквозь цепь солдат.
Подвалы местного отделения ГПУ и районной милиции в Джульфе были и так переполнены, а сюда еще привезли несколько подвод с милахцами. Абдуррахман попал в отделение ГПУ, в битком набитую камеру, где люди вынуждены были часами стоять, поддерживая друг друга, и только вдоль стен кое-кто примостился на каменном полу.
В помещении с толстыми стенами и низким потолком была нестерпимая духота. И это зимой. Каково же было здесь находиться летом?
"Твое счастье" - вспомнил Абдуррахман слова гепеушника и усмехнулся, незаметно оглядывая сокамерников. "Уж точно мать меня родила на крыше"*, он попытался слегка подвигать затекшими ногами. Если здесь кто-то умрет, так и будет стоять среди живых - такая теснота. В одном углу, видно, освободилось место на полу, из-за него вспыхнула перепалка. Потом опять все затихло. Сколько прошло времени, пока он сумел сесть, Абдуррахман не знал. В этом каменном мешке время превращалось в муку и, казалось, что она будет длиться вечно. Даже сидя нельзя было вытянуть затекшие ноги. Единственно возможная поза - крепко обхватить колени руками... Бородатый мужчина, примостившийся напротив Абдуррахмана, с интересом разглядывал своего соседа, разительно отличавшегося по виду от других обитателей камеры. Наконец решился и спросил:
______________ * Азербайджанская пословица, соответствующая русской - "в рубашке родился".
- Откуда будешь, земляк?
Страдальческое, измученное его лицо вызывало доверие, и Абдуррахман ответил:
- Из Нахчивана.
- Как из Нахчивана? - удивился мужчина.- Почему тебя привезли в Джульфу?
- Я - зубной техник. Оказался в Милахе по работе, а там в это время заварилась каша. Меня и арестовали вместе с милахцами.
- Смирные там живут люди... - задумчиво сказал сосед. - Видать, их крепко задели, если бунтовать начали.
Он опустил голову на грудь и больше не задавал вопросов. Наверное, мысли о собственной горестной доле отвлекли его от того, что случилось в Милахе. Абдуррахман был даже рад молчанию, он обдумывал свое положение. В Нахчиване оставались жена и новорожденная дочка. Как сообщить жене, что с ним произошло? Но он все же не терял надежды, что все образуется. Власть разберется, и он окажется на свободе. Разве мог он знать, что в кабинетах ГПУ уже стряпали дело об участии зубного техника из Нахчивана в вооруженном восстании против советской власти в селе Милах. Что следователь, армянин, совсем скоро вызовет его на допрос и станет требовать чистосердечного признания в том, что он вел агитацию среди крестьян, и никакие, опровергающие эту выдумку следствия, доводы приниматься во внимание не будут. Абдуррахман надеялся, что суд разберется, где правда, и он готовился дать "последний бой" во время судебного процесса. Он не знал, что теперь в государстве установились такие законы, что его дальнейшую судьбу имели право определить сами чекисты без всякого суда. Правоохранительные органы не только занимались сыском и обезвреживанием "контрреволюционеров", но и назначали наказание своим подследственным. ГПУ стояло выше закона. Оно само устанавливало закон. Ни о каких протестах на решение органов госбезопасности не могло быть и речи. Одним росчерком пера оперработник Орбелян обрекал сотни людей либо на казнь, либо на муки лагерей. "Врагами Отечества" клеймились простые труженики по всему Азербайджану. Всюду были расставлены изворотливые беспощадные палачи: в Астрахан-Базарском районе - Чамардинян, Зангилане - Заркарян, Саму-хе - Петросян, Ленкорани - Мосесов, в Нахчиване Петросов, Акопян, Сейраков, Закиян, Парсегов, Саатов, Агаджанов, Исаэлян. В центре, в Баку - Маркарян, Григорян, Борщов, Коган... Азербайджан планово освобождали от азербайджанцев: от самых деятельных, толковых, трудолюбивых.
Впереди у Абдуррахмана Гусейнова были Сибирь и Беломорканал.
По синеющей глади канала, сокрывшей кости тысяч заключенных, которые голыми руками прорыли, проскребли этот путь в камнях длиной почти в триста километров, первыми на красочно украшенном пароходе, с музыкой, проехали руководители государства.
Абдуррахман Гусейнов по решению карательных органов был депортирован в Азербайджан. Ему предстояло еще год провести в СИЗО. Это был тот случай, когда буква закона интерпретировалась так, как было угодно властям.
Опять вагон-теплушка. Окна зарешечены таким образом, что виднелись только крыши станционных строений и верхушки деревьев. Но ветер из этой узкой щели подсказывал Абдуррахману: путь лежит в родные места, на юг...
Устроившись на верхних нарах, он с жадностью ловил ртом теплый воздух, следил за краем белого облака, застывшего в ослепительной голубизне. Натружено гудя и попыхивая, тащил длинный состав старенький паровоз. По вечерам зажигались в вагоне керосиновые лампы, раздавали скудную пищу, но Абдуррахман хотел только одного - поскорее попасть на родную землю, пусть хоть в тюрьму, но домой, домой!..
И вот долгожданный конец пути. Узники сгрудились в проходах в предвкушении момента, чтобы немного размять ноги, переходя из вагона в тюрьму на колесах. Казалось, этому ожиданию не будет конца. И вдруг с лязгом открываются двери, появляется вооруженная охрана. Заключенные по одному покидают вагон. Расстояние от вагона до "воронка" сжато оцеплением, слышен лай собак...
Настала очередь Абдуррахмана. Ступеньки вагона, привычный обыск, десяток шагов по земле, толчок в спину к открытым дверям кузова грузовика. Здесь полная темнота, слышно лишь тяжелое дыхание товарищей по несчастью.
Скоро все места в их "воронке" заняты. Двери захлопываются. Раздаются команды конвоя, сверяются списки заключенных. Наконец несется: "Поехали!", и цепочка машин медленно выруливает на дорогу.
В Баку, в Баку! - радостным шепотом передается среди заключенных. Лиц не видно, только этот шепот носится в духоте кузова и пьянит, кружит голову обещанием свободы, словно струя свежего морского ветра.
Всех их ждала Баиловская тюрьма...
В 1933 году ее переполненные камеры приняли еще одну партию заключенных, прибывших из разных мест страны. Эти люди, уже прошедшие ад первых концлагерей, стали предшественниками будущих репрессированных в 1937 году, когда аресты в Азербайджане приняли характер эпидемии. Под гильотину массовых "чисток" попадали не только самостоятельно мыслящие представители интеллигенции. Ненасытная пасть тюрьмы тысячами поглощала крестьян, роптавших на произвол поголовной коллективизации. На людей, весьма далеких от политики, навешивались ярлыки "вредителей" и "саботажников" за одно неосторожное слово, за унесенный с колхозного поля десяток картофелин. Стоявшие у кормила власти отчего-то не задавались при этом простым вопросом, почему же, по их уверениям, "самый справедливый на планете" политический строй порождает такое обилие врагов? Почему вся страна покрыта сетью концлагерей?
"Чистили" ряды военных и колхозников, интеллигенцию и рабочих, вслед за ними пришла очередь "пантюркистов" и "панисламистов". Под эти определения попадали люди, которые вообще не могли объяснить, в чем заключается их вина. Некоторые из них просто хранили дома Коран, передававшийся по наследству как семейная реликвия. Все это было позже... А пока, в преддверии широкомасштабных репрессий, ожидали своей участи первые жертвы террора.
Абдуррахман, как опытный "сиделец", попав в камеру, сразу выделил "уголовных". Страдавших за свои убеждения было большинство, и они держались сплоченной группой, стараясь не допускать провокаций со стороны уголовников, тем более видя, что их негласно поддерживают тюремщики и всячески поощряют издевательства над "политическими".
С появлением Абдуррахмана "уголовные" окончательно присмирели. Несокрушимой силой характера веяло от него. Лишнего слова не скажет, а так посмотрит, что даже самые отпетые бандюганы стремились не связываться. Кроме того, и физической силой, ростом и статью не обидел Аллах Абдуррахмана. Сибирь и Беломорканал закалили его. Он сразу стал опорой для слабых в камере, старался вселить надежду в упавших духом.
Месяц за месяцем тянулись так, точно сыпался незримый песок на глаза. Показалось даже, что в лагере и на стройке было полегче: все делом каким-то занят, а тут убивала еще праздность, спертый вонючий воздух, вызывали отвращение перепалки между собой уголовников. Да и общие разговоры с товарищами по несчастью вращались по одному и тому же кругу.
Так могла миновать жизнь. Новые сроки наматывались как стальная проволока на болванку. Тюрьма неохотно выпускала за свои ворота узников. Система опасалась, что вышедший на свободу арестант после отсидки станет законченным врагом существующего режима.
Но у Тюрьмы был еще один способ выиграть схватку со своими пленниками. Иногда по ночам лязгали засовы и в душную камеру входили несколько надзирателей. Старший надсмотрщик окидывал хищным взглядом окаменевших от ужаса людей, и на одного из них безмолвно указывал его палец. После этого человек исчезал бесследно. Доходили слухи, что расстреливают тут же неподалеку, на берегу моря, и волна без следа поглощает тело в своей пучине.
Однажды в их переполненной до отказа камере появились новые узники. Абдуррахман поначалу не обратил на них особого внимания. Старый человек, глаза глубоко запали, давно не стриженная седая борода. Он и вошел тихонько и пристроился в уголке на тряпках без слов, без всяких сетований на судьбу. Только иногда замечал Абдуррахман, как едва заметно шевелятся его губы, будто он читает молитву. Вместе с ним был парнишка лет семнадцати.
Как-то в знойный дневной час, когда в камере воцарилась тишина, к их высокому окну неожиданно прилетела какая-то птица и, примостившись на чем-то снаружи, чирикнула несколько раз, а потом выдала печальную трель. Сквозь полуопущенные веки Абдуррахман заметил, как седобородый поднялся и бесшумно подошел поближе к той стене, где находилось окно. Он запрокинул голову, его изборожденное глубокими морщинами лицо озарилось внутренним светом.
- Золотой клюв, какую весточку принесла? - прошептал он.
Словно услышав его вопрос, невидимая пташка защебетала и выдала новую трель.
- Покажись, золотой клюв, - нараспев попросил старик, - с какими вестями пожаловала? Чья душа прислала тебя?
Почувствовав, что Абдуррахман наблюдает за стариком, его сосед тихо сказал:
- Странный он, правда? Сколько дней ни слова не проронил, а тут с птицей разговорился.
Седобородый как будто услышал его и обернулся. Абдуррахман увидел, какие у него по-детски чистые, прозрачные глаза, но сколько же в них таилось печали...
Птица еще раз прощебетала за окном, затем послышалось шелестение крыл: она улетела.
Старик бочком удалился на свои грязные тряпки, как будто застеснявшись, что привлек внимание к себе. Согнувшись, сел и опустил голову.
Вечером Абдуррахман с кружкой кипятка перебрался в его уголок и предложил:
- Выпейте. Вижу, вы совсем ничего не едите, не пьете. Так нельзя.
Тот посмотрел на говорившего, как бы не понимая. Взял кружку и тут же поставил ее на пол.
- Не знаю, живу ли я? - неожиданно прозвучал его голос, и Абдуррахман растерялся. Вопрос поставил его в тупик. И он молчал, не сводя глаз со старика.
- Да, да... - повторил седобородый. - Каждый день я прошу Аллаха вразумить меня, потому что не знаю, на каком свете нахожусь. Я был моллой, и мои отец, дед и прадед тоже были моллами. Кому я мешал в своем горном селе? Когда пришла эта власть и сказала, что Бога нет, я ей не мешал в ее неверии. Почему она решила помешать мне в моей вере?
Он устремил вопросительный взгляд на собеседника, и столько глубокой убежденности было в этом взгляде, что Абдуррахман поразился про себя его стойкости.
- Ответь мне, - продолжал седобородый, - зачем эта власть пригнала войска в наши села, когда крестьяне не захотели объединяться в колхозы? Зачем брат стрелял в брата?
Он замолк и, закрыв глаза, начал шептать слова молитвы. Абдуррахман ждал продолжения рассказа и уже знал, что оно будет страшным.
- Потом было так... - наконец заговорил старик. - В этот день в мечети собралось немного народа. Люди тогда боялись выходить на улицу, потому что по всему району рыскали большевистские жандармы. Я находился в молельной комнате. Наступало время намаза. И тут во двор въехали несколько всадников и направили коней к бившему из-под земли источнику. Здесь они спешились и направились прямо ко мне... Как же они кричали! Требовали выдать бандитов, которых я будто бы прятал в мечети. Я предложил: "Обыскивайте! Здесь дом Бога, а не бандитский притон". И они начали везде шнырять, не снимая обуви, топали по коврам. Грозили расстрелять меня здесь же. И лучше бы расстреляли... Когда они ушли, прихватив с собой нескольких верующих, я понял - жизни не будет. В тот же вечер меня арестовали... И, уже сидя в подвале местного ГПУ, я узнал, что четверо моих сыновей расстреляны. В чем они были виноваты? В том, что я, их отец, молла? Зачем превратили в прах их юные тела? Пресекли жизнь в расцвете юных сил... Посмотри на меня - мне нет и пятидесяти, а я стал как восьмидесятилетний старик.
Он всхлипнул и закашлялся, а потом кивнул в сторону парнишки, появившегося в камере вместе с ним: - Вот мой последний сын... Его арестовали позже, и теперь он со мной... Что нас ждет?
Абдуррахман взглянул на парня, и недоброе предчувствие сжало его сердце. В сухих напряженных зрачках юноши читалась обреченность...
В ту ночь он не сомкнул глаз, но, кажется, отец с сыном тоже не спали. Он слышал их шепот. О чем они переговаривались между собой? Прошло еще несколько дней, но молла больше не вступал ни в какое общение. Его похожий на тень сын неотлучно сидел подле отца.
Наверное, за час до рассвета загремели запоры двери в камеру, где находился Абдуррахман. До сих пор ночные рейды тюремщиков обходили ее обитателей стороной. Теперь же сомнений не оставалось: пришли за кем-то из них. Надзиратели потоптались у входа, а затем один из них направился к группе узников, в которой находился Абдуррахман. Сердце его учащенно забилось, на лбу выступил холодный пот... Но надзиратель подошел к сыну моллы.
- Встать, - скомандовал он, - выходи с вещами.
Парнишка вскочил, еще не понимая происходящего, подхватил свой тощий узелок, оглянулся беспомощно на отца.
Все понял молла. У него навсегда отнимали то последнее, ради чего он еще продолжал жить.
- Нет... - выкрикнул он и бросился к ногам тюремщика, слезы текли по его впалым щекам, - не забирайте мальчика! Он совсем ребенок! Оставьте его, умоляю, прошу. Расстреляйте меня. Расстреляйте!..
Подошли еще двое надзирателей, оттолкнули отца от сына. Худенькая спина парнишки исчезла в проеме двери. Она захлопнулась, громыхнул засов, шаги по коридору удалились...
Молла в беспамятстве остался лежать на полу.
"Золотой клюв" - мучительным воспоминанием прозвучало в ушах Абдуррахмана. - Какую весточку ты принесла? Чья душа прислала тебя?" Совсем скоро намаявшаяся душа отца соединится с душами его безвинно загубленных сыновей...
В конце 1933 года Тюрьма неожиданно распахнула перед Абдуррахманом свои врата. Теперь он мог ехать в родную Арафсу, где не был долгих четыре года. Судьба давала ему небольшую передышку перед новым этапом тяжелых скитаний. Но он об этом, разумеется, не знал...
ГЛАВА 10
Злые всходы
Не случайно древние называли историка "передатчиком времени" (translator temporis), ибо всякий, кто берется воссоздать прошлое перед современниками, становится не только его хранителем, но и организатором времени как условного исторического пространства.
Память - и та, что является достоянием рода, и та, что запечатлена в документах и свидетельствах очевидцев, управляет временем, она перемещает воображение из одной эпохи в другую, из страны в страну, от человека к человеку. Разомкнутая История есть аналог разомкнутой Вселенной. Она открыта постоянно расширяющемуся и углубляющемуся познанию.
Можно писать историю, исследуя военные сражения или перипетии борьбы за власть, а можно сосредоточиться на отдельных человеческих судьбах, в которых тоже проявляется время ничуть не менее мощно, чем в судьбах цивилизаций, народов и стран.
В том повествовании, которое пишу я, жизни отдельных людей настолько неотделимы от событий глобального плана, что невольно приходится касаться истории народов и стран, общественных движений, деятельности духовных и государственных учреждений.
Человек живет, трудится, влюбляется... Ему кажется - он независим, и все в этой жизни может устроить так, как захочет и сможет. Но поворачиваются где-то таинственные колесики, одно государство объявляет войну другому, встречаются несколько человек и создают партию, а духовное лицо вместо того, чтобы умиротворять, призывает к отмщению, и начинает литься кровь, человека захватывает волна событий, которых он не предвидел и не ждал, его несет, как щепку в открытое море, навстречу катастрофам, потерям, смертям...
Время после переселения армян из Персии и Турции в Закавказье в конце 20-х годов XIX века аккумулирует в себе все более нарастающие противоречия как внутри Европы, так и отдельных европейских стран с царской Россией. В поле этих противоречий попадает Ближний Восток, где разыгрывается острое соперничество за влияние на Балканах и в Средиземноморье. А в фокусе этого противоборства оказывается Османская Империя, там различными державами начинает разыгрываться карта национально-освободительной борьбы населяющих ее народов.
Сделаем небольшое отступление. Приоткроем занавес над некоторыми тайными ходами армянской дипломатии. Поверь, читатель, здесь не меньше интриг и лицемерия, чем в самых захватывающих романах Дюма. Знать все это очень важно для лучшего понимания в дальнейшем, как удавалось армянам, начиная с середины XIX века, оказывать влияние на политику великих держав, простраивать разветвленные контакты на мировом уровне. Феномен их дипломатии тем необычнее, что она осуществлялась не от имени государства - мы уже писали, когда армяне потеряли государственность, - а с поощрения и на деньги армянских привилегированных слоев или, как принято теперь говорить, армянской элиты. Первые шаги такой дипломатии начали осуществляться, в частности, персидскими армянами. В XVII веке "Армения" "планировалась" на территории Персии. Во всяком случае, претензии на "Турецкую Армению", тем более Закавказье, явно не выдвигались.
Разумеется, армяне были не столь наивны, чтобы не понимать: они могли служить лишь материалом в разнообразных комбинациях международной дипломатии. Однако на пути достижения собственных целей готовы были заключать любые союзы и давать любые обещания, порою, даже враждующим между собой странам. Как будто бы внешне необъяснимая особая "любовь" к армянам, вспыхивающая попеременно то в одних, то в других влиятельных странах, объясняется достаточно прозаически: если какая-то сторона начинала проявлять особое рвение в защите "несчастного, гонимого племени", повторять армянские клише о спасении "цивилизации от варварства", значит, именно ее на данный момент армяне подключили в свой проект "Великой Армении".
Это иллюзорное государство блуждало по географической карте, как пиратский "Летучий голландец" по океанским волнам, и там, где бросало якорь, сеяло смерть и разорение.
Итак, в XVII веке примерялись к Персии. Заработала дипломатия, и вот уже Людовик XIV пытается косвенно утвердить интересы Франции на персидской территории через тамошних армян, а инструментом воплощения этого становится замысел обратить их в католичество. Для этого он прибегает к посредничеству миссионеров из Орденов капуцинов и иезуитов.
Король Франции даже вступил в переписку по этому поводу с персидским шахом Аббасом. Короли польские, по настоянию римской курии, также принимали участие в подчинении армян римскому престолу. С помощью католицизма их хотели использовать в качестве орудия европейского влияния на Востоке, но и армяне шли навстречу данному замыслу, надеясь, в случае завоевательного успеха своих покровителей, получить автономный статус в Персии.
В 1678 году в Европу оттуда едет делегация из трех армянских духовных и трех светских лиц. Один из ее членов - Ори - 12 лет состоял затем на службе во Франции и 4 года в Рейнском палатинате*, используя службу как средство для контактов с нужными в политическом отношении лицами. Это подтверждается, в частности, документом, где Ори объявляет германскому курфюрсту "про армянское желательное избавление от неверных". Данное заявление однозначно можно толковать, как стремление найти союзника, готового способствовать "освобождению армян от ига персиян". Персам в этом армянском плане предназначалась участь, которая позднее выпала на долю азербайджанцев и турок.
______________ * Палатинат (лат.) - область пфальцграфа, пфальцграфство. Пфальцграф - один из знатнейших сановников в каждом из германских княжеств, назначенный императором Оттоном I (912-973 г.г.) для управления королевскими имениями и отправления правосудия. Так сохранялось и впоследствии, практически вплоть до объединения Германии Бисмарком, первым рейхс-канцлером германской империи в 1871-1890 г.г.
Курфюрст обнадежил армян в их "освобождении", что, как считают многие исследователи, объясняется его честолюбивым желанием возложить на себя корону Армении, созданной с его помощью. При этом в докладе Пфальцскому курфюрсту в 1699 году Ори предупреждает, разжигая в нем дух соперничества, что "не нужно говорить ни одного слова королю польскому, а также князю московскому о том, что идет подготовительная работа для освобождения армян, ибо как польский король, так и Великий князь московский в прошлом хотели завладеть Арменией". Чего-чего, а в способности продавать с выгодой армянам не откажешь! Поразительный документ! Говорится об "освобождении", но не сообщается, в каких пределах оно предполагается. В каких границах существует де-факто та "Армения", которой якобы в прошлом хотели завладеть польский и московский властители?
Позже армянская дипломатия уповала уже на военные силы Петра I и Иоганна-Вильгельма. В эпоху Екатерины II армянами велись переговоры о создании своего государства с российским правительством, но для обеспечения его суверенитета они намеревались избрать арбитром германского императора.
Новая фаза закулисных многоканальных армянских "дипломатических игр" началась после переселения персидских армян в границы Российской Империи в 1828 году и достигла своего политического оформления к середине века.
Русско-турецкая война 1877-1878 годов закончилась тем, что русские войска подошли почти к стенам Константинополя, а Кавказская армия овладела Баязетом, Ардаганом, Карсом и вышла к Эрзеруму. 3 марта 1878 года был подписан Сан-Стефанский договор, а уже 27 марта английский премьер-министр Б.Дизраэли предложил своему правительству опубликовать специальный циркуляр, чтобы показать готовность Великобритании прибегнуть к оружию. Он считал необходимым оккупировать Кипр и Искендерун переброшенными из Индии войсками, чтобы нейтрализовать приобретения России. Английская эскадра отправилась в Мраморное море. В этой взрывоопасной ситуации Россия 30 мая 1878 года подписала в Лондоне секретное соглашение, где, в частности, она обязалась возвратить Турции Баязет и долину Алаша-керта, а проблемы так называемой "Западной Армении" теперь относились не только к России, но и к контролю Англии.
Так, зреющее армянское националистическое движение получило возможность использовать в своих интересах сразу две империи. Ведь армяне, по их собственным утверждениям, в массовом порядке расселившись после 1828 года в Закавказье и называя эту территорию "Восточной Арменией", не оставили надежды на воссоединение с той частью Турции, которая, по их представлениям, являлась "Арменией Западной".
Хитроумная сущность политики Б.Дизраэли на Берлинском конгрессе (13 июня - 13 июля 1878 г.) заключалась в том, что он публично преследовал цель "урегулировать дела турецкого султана", якобы стремился помочь ему укрепить свою власть в Турции, а с другой стороны - английский премьер-министр использовал "армянский сюжет" для борьбы против России. В результате этих маневров проблемы "Западной Армении" согласно ст.61 Берлинского договора попадали под контроль "европейских кабинетов", т.е. стали служить орудием в руках западноевропейских стран для вмешательства во внутренние дела Турции.
Все эти, а также многие другие подспудные интриги западных держав между собой (например, Англии и Франции вокруг Египта) и с Россией по-своему интерпретировала группа активистов-армян, присутствовавшая на Берлинском конгрессе. Они поняли язык международной дипломатии как "язык железных ложек", а у нас, сказал глава этих активистов М.Хримян, "ложки были бумажные, оттого-то нам ничего не досталось..."
Но еще Крымская кампания 1853-1856 годов была дипломатическим поединком стран, оспаривающих первенство на Азиатском Востоке. Англия, Франция и Сардинское королевство поддерживали тогда Турцию в интересах своих стран против завоевательной политики России, а царские генералы не брезговали пользоваться услугами армян во всех случаях, когда это было возможно, но, одновременно, все же боялись, что армянская "материалистичность" может быть для России опасной.
Во времена Наполеона III в 1862 году авантюрист "князь Левон Лусиньян" ведет переговоры с Пальмерстоном и самим Наполеоном III об отторжении Киликии от Турции и об организации армянского государства. Эти переговоры сопровождались восстанием в Зейтуне, которое при посредничестве Франции заканчивается признанием армянами "верховенства" Порты, хотя до этого, с 1626 года, на основании фирмана султана Мурада III зейтунцы пользовались автономией внутри империи.
А между тем различные армянские политические группировки продолжают вынашивать планы "освобождения" и активно вырабатывают методы достижения этой цели. "Объединенная Армения" - это территория Турции плюс земли, где проживают армяне в Закавказье, - вот какой видели теперь свою будущую страну теоретики "Великой Армении", о чем и писали открыто в выходящих в Тифлисе газетах "Порц" и "Мшак" в 70-х годах XIX века.
Идеолог армянского национализма Гр.Арцруни в ряде передовиц во "Мшаке" призывал турецких армян восстать против Оттоманской Империи с целью добиться освобождения. Однако турецкие армяне и не думали о восстании. Значит, нужна "внешняя сила", толчок, -приходит к выводу Арцруни; по его мнению, для "защиты своих прав" необходимо "применять оружие и огонь". И, хотя другие армянские публицисты, например, из "Мегу Айастани" трезво возражали, что "восстание означало бы их гибель", точка зрения Арцруни возобладала среди армянских образованных слоев.
Когда вспыхнуло болгарское восстание 1876 года, турецкое правительство обратилось за поддержкой ко всем подданным империи. Патриарх Нерсес разослал тогда послание к армянской нации, где писал, что "судьба связала армян с турками, и поэтому армяне не должны в дни войны и тяжелого испытания государства относиться к этому безразлично, а, наоборот, обязаны оказывать ему помощь". Он призвал армян вступать добровольцами в турецкую армию, ибо "защита Оттоманской Империи есть защита Армении".
Однако это воззвание не нашло почвы среди армян. И вскоре после Берлинского конгресса армянские политические и общественные деятели резко поставили перед собой два вопроса как программу действий на будущее: 1) язык слез, дипломатическую деятельность, агитацию, пропаганду, создание и организацию общественного мнения в европейских странах и России в пользу армян, и 2) меч - организацию четников - вооруженное восстание, пока - в "Турецкой Армении".
Пионерами выполнения этой программы стали закавказские и анатолийские армяне. И до наших дней, через сто лет, она дошла, как показали события, сопутствующие развалу СССР, в неизменном виде. Азербайджанский народ ощутил ее в своей судьбе четвертый раз за столетие.
Самой организации у армян еще не было, но начали распространяться слухи, что в Тифлисе под руководством Гр. Арцруни создан Комитет борьбы за освобождение Армении и что армянские богачи субсидируют этот комитет. Особенно интенсивно эти слухи распространялись в Карабахе, куда прибыли миссионеры из "Турецкой Армении". Однако в Тифлисе все-таки образовался gолитический кружок молодежи "Южные номера", по названию гостиницы, где он собирался. Из этого кружка и выросла партия "Содружество армянских революционеров" - Дашнакцутюн. В работе первого их съезда, состоявшегося в Женеве в 1892 году, участвовало тридцать два человека. Устройство организации было разработано по всем правилам конспиративной борьбы: самоуправляющиеся комитеты и 2 бюро. Дисциплина - военная. Изменять программу и постановления общего собрания никто не имел права. Центральным печатным органом партии стала газета "Дрошак", где и была опубликована в 1894 году очень краткая программа Дашнакцутюна. А газета буквально в одном из первых же своих номеров напечатала следующее заявление: "Партия не может согласиться с теми, кто дипломатическим путем желает добиться своих целей... пусть знают армяне, что они ничего не получат, пока армянская земля не будет пропитана кровью..."
Программу и составили так, что всем, кто мог стоять на пути "армянских революционеров", обещали кровь, кровь и только кровь... Это, по сути, была первая в истории официально заявленная программа террористической организации.
Вот лишь некоторые ее положения:
"Армянское революционное содружество для достижения своих целей с помощью восстания организует революционные группы...
Организовать боевые группы и подготовить их как идеологически, так и практически.
Подвергать террору представителей власти, изменников, предателей...
Разработать каналы отправки людей и оружия..."
Во главе партии стояли два Бюро. Одно находилось в Тифлисе, другое - в Иране. Большое количество членов партии было направлено в "Турецкую Армению", туда же организовали переброску оружия со складов, созданных в персидском Артпатакане, в Сурмалу, в Карее и Александрополе. В Тебризе активно работала оружейная мастерская. Партийные ячейки имелись в Константинополе, Трапезунде, Батуми, Тбилиси, Баку, Гяндже, Карабахе. Партийные комитеты функционировали на Балканах, в Египте, на Кипре, в Женеве, в Париже, в Марселе, а, начиная с 1896 года, также и в США.
В 1893-1896 годах в Константинополе была создана крепкая подпольная организация под руководством Ованеса Юсуфяна, который "воспитал" целое поколение профессиональных террористов-убийц.
Возникла огромная тайная сеть, охватившая не только Восток, но и Европу с Россией. Когда ныне в спекулятивных целях раздувается жупел "исламского терроризма", никто почему-то не вспоминает о деятельности Дашнакцутюна, для которого успех "партийной работы" только и определялся террором. Их "дело" это и было сеять смерть и разорение. Дашнаки не щадили и свой народ, провоцируя мирных крестьян и торговцев на обреченные на провал восстания. Они первыми стреляли в армянскую толпу и затем громче всех кричали о "зверствах мусульман", они первыми нападали на турецкую полицию и армию, возбуждая национальную рознь, дразня и озлобляя турецкие власти, вынуждая их втянуться в противостояние, чтобы впоследствии плакаться в Париже и Лондоне о якобы "геноциде армян". Дашнакцутюн держался на двух китах: на боевиках и на умело поставленной пропаганде. "Несчастных армян" защищали королева Виктория и герцог Вестминстерский, французский социалист Ж.Жорес... И все же "не жалобами, а восстанием можно обратить на себя внимание", - учил дашнаков профессор международного права из Франции Роллен-Жекмен.
Константинополь, как столица Оттоманской Империи и полуевропейский город, являлся очень удобным местом для организации внешней пропаганды. Но даже и пропаганду дашнаки питали террором. Они создавали, по нынешней терминологии информационщиков, событие. Сначала один за другим были убиты все те армяне, которые занимали высокие посты при дворе султана и верно служили ему. Так, от дашнакских рук пали Максут Симон бей, руководитель разведки султана Арташек, руководитель жандармерии Адиси Тигран (где же угнетение армян в Турции? Какие ответственные посты занимали эти люди!), бывший епископ Мамбре Бенлян, хирург М.Тутунджиев (наверное, за то, что, выполняя клятву Гиппократа, лечил всех, а не только армян). Боевые группы дашнаков нападали на турецкие и курдские отряды, а в Хапасорской долине Ирана 24 июля 1897 года 253 боевика вырезали тысячный отряд курдов под руководством Шариф-Бека.
Дашнаки говорили о себе: наша партия родилась из Дела, оформилась в Деле и остается партией Дела. Один из ее руководителей Ваган Навасардян в 1950 году в сборнике, посвященном 60-летию Дашнакцутюн, писал: "Еще не было Дашнакской партии, а дашнаки уже были". И кровавый след их, добавлю я от себя, тянется не одно столетие. Во всяком случае, мы, азербайджанцы, явственно видим его на растоптанных телах наших мучеников и жертв.
Какова же была их самая первая крупная акция? Я углубился в документы...
В январе 1896 года премьер-министр Великобритании лорд Солсбери, подозревая Россию в тайных контактах с Турцией, указал царскому правительству в одной из нот на необходимость вмешаться в положение дел в Османской Империи. Отвечая ему, российский министр иностранных дел Лобанов-Ростовский отметил, что положение дел в Турции стало улучшаться и нет необходимости во вмешательстве держав. Он считал введенные султаном реформы вполне достаточными для наведения порядка в стране.
Уже в начале февраля 1896 года лорд Солсбери обратился с речью к одной из общественных организаций Англии, где он отказался от "вмешательства в дела армян не только в настоящем, но и в будущем".
В течение весны и начала лета того же года в Османской Империи царило спокойствие. Успокоилась и европейская дипломатия. Но могло ли такое положение вещей устраивать армянских экстремистов?
Район деревянных вилл на побережье Босфора был, да и ныне является одним из живописнейших уголков Стамбула. Меня привел сюда "след" Дашнакцутюна. Но как же мирно выглядели эти места сейчас: рев корабельных сирен, крики чаек, распевные возгласы мелких торговцев, которые сидели в лодках под Галатским мостом. Там продавались свежая рыба, ароматные персики... На нижнем ярусе моста - уютные магазины, кофейни. Где-то здесь, в этом районе группа дашнаков, в начале августа 1896 года собравшихся под видом обычного семейного праздника, разрабатывала последние детали неслыханной тогда по дерзости операции - захвата одного из самых крупных финансовых учреждений империи - Оттоманского банка, игравшего значительную роль в строительстве железных дорог и в промышленности.
К захвату уже были готовы динамитные бомбы, множество оружия и боеприпасов. Руководителем операции стал Бабкен Сюни.
Тихая теплая ночь над Стамбулом. А за закрытыми ставнями дома на Босфоре кипели преступные замыслы и страсти.
- Солсбери струсил! Отказался поддержать митинг, который устраивал Гладстон в защиту турецких армян. Мы можем рассчитывать только на себя... говорит вихрастый худой человек, сверкая глазами.
- С этим ясно, что попусту тратить слова, Бабкен, - тихо отвечает ему главарь стамбульской организации Ованес Юсуфян. - Все решено. Ты же знаешь, надо пролить кровь, и армяне смогут получить желаемое. Мир понимает только язык крови. Твой отряд начинает, а в это время в городе наши будут стрелять из окон. Мало захватить банк, нужно, чтобы в городе вспыхнули массовые беспорядки. Люди жиреют в покое и забывают о борьбе. Ты понял, Арташес? - он обращается к сидящему в стороне крепкому мужчине, одетому по-турецки, и продолжает:
- В кварталах вдоль Золотого Рога, от дворца Долмабахче до Хаскей, от мыса Сарай-бурну и до дворца Айван, в Саматии, у Семибашенного замка и около Андрианопольских ворот - все должно гореть. Банк - это сигнал. Бросайте бомбы, нападайте на лавки, на полицию.
Арташес кивает:
- Люди расставлены в нужных местах. Они будут действовать молниеносно...
- Да, да - перебивает его Юсуфян, - внезапность - залог успеха. Нападайте и отходите. А зверь начнет метаться, крушить все подряд... Ужас должен воцариться в Стамбуле. Только так мы раскачаем этих забывчивых англичан и этих предателей русских. Заставим их вспомнить о своих обязательствах перед армянами. Лжецы!..
- Много погибнет армян в эти дни... - обронил один из присутствующих, совсем еще молодой человек, стараясь ни с кем не встретиться взглядом.
Бабкен Сюни коршуном налетает на говорившего, на его лице, словно маска, волчий оскал:
- Ты, защитник зажравшихся купцов и ленивых амбалов!.. Да если бы все они не держались за свои кошельки и семейный выводок, Армения давно бы возродилась! Слишком долго ты крутился возле Ванского епископа Богоса, от него, видать, заразился малодушием. А от малодушия знаешь, что лечит, знаешь? - глаза Бабкена хищно сузились. - Нож, нож, дорогой Вазген... И дашнакский нож навсегда излечил этого епископа от пораженчества...
Молодой человек сидел, низко опустив голову.
- Тише, тише! - властно останавливает Сюни Юсуфян. - Возьмешь Вазгена с собой на операцию, Бабкен. Молодежь надо закалять делом. В наших рядах разногласия и ссоры исключены. А сейчас я прочту вам одну из листовок, которые нужно будет разбросать в эти дни по городу и особенно - около посольств. В напряженном молчании Юсуфян читает:
"Терпение подавленной нации имеет свои пределы. Еще раз злоба армянской нации скинет наложенные на нее цепи, и деяния, которые за сим последуют, лягут на ответственность не только Султана, но и представителей иностранных держав!.. ...Мы умрем! Мы это знаем. Но дух революции,пронизавший армянскую нацию до мозга костей, не перестанет угрожать трону Султана до тех пор, пока в живых останется хоть один армянин. Центральный Константинопольский комитет федерации армянских революционеров Дашнакцутюн".
- За великую Армению! - произносят хором присутствующие, вставая.
- Ни кровь, ни жертвы нас не остановят, - слышны отдельные голоса.
- Так и будет! - торжественно завершает сходку Юсуфян.
Прощаясь с Бабкеном, он слегка обнимает его за плечи и шепчет:
- Будь осторожен. В банке все подготовлено. Вам удастся уйти... Мы поднимем послов.
- Зря ты подсунул мне этого слезливого Вазгена, - мрачно бурчит тот в ответ.
- Приказы не обсуждаются, - отрезает Юсуфян. - Вот и проверь его в деле. Поставь впереди.
Все постепенно расходятся, растворяясь в ночи. Тишина в Стамбуле. Тишина...
Почти одновременно в полдень 14 августа 1896 года прогремел взрыв динамитной бомбы около внушительного здания банка на Банкалар Джазеси в стамбульском районе Шишхана и оказались разбросанными по городу тысячи листовок. Дашнакские боевики начали свою масштабную операцию.
Двадцать шесть человек, вооруженных револьверами и бомбами, во главе с Бабкеном Сюни ворвались в банк, расстреляв немногочисленную охрану, и взяли в заложники 150 находившихся там человек - служащих и посетителей. В это же время летели бомбы из окон и с крыш многих домов в Стамбуле. Дашнаки нападали также на полицейских и жандармов, провоцируя ответную агрессию. В течение нескольких часов город был буквально парализован страхом.
В самом начале штурма банка Бабкен Сюни подорвался на бомбе, и руководство группой взяли на себя Грач и Армен Гаро. Заложников загнали в одно из помещений, а по периметру нижнего этажа здания и на окнах устроили баррикады и заграждения из мешков с серебряными монетами. Пока боевики закреплялись в банке, остальные участники операции раздали иностранным послам и отправили в канцелярию султана литографированные письма комитета Дашнакцутюн. Перечень требований был, в частности, таков:
Назначение европейского Верховного комиссара по делам армян Османской Империи.
Подчинение полиции европейскому командованию.
Всеобщая амнистия.
Создание европейской комиссии для наблюдения за выполнением указанных требований.
Фактически предлагалось лишить государство всякой самостоятельности.
Стянутые к банку, кроме полиции, армейские части пытались идти на штурм, но каждый раз их отбрасывал назад шквальный огонь боевиков. Улица около банка была усеяна трупами солдат. А в одном из районов Константинополя, Саматии, населенном в основном армянами, происходили ожесточенные вооруженные столкновения между дашнаками и подразделениями регулярной турецкой армии. Это была настоящая война. С армянской стороны были применены 154 самодельные гранаты, в боях наравне с мужчинами участвовали женщины.
К Юсуфяну и его ближайшим помощникам, засевшим в глубоком подполье, со всех сторон стекалась информация о происходящем в городе. Он мог торжествовать: дашнаки в одночасье превратили сонный, мирный торговый Стамбул в масштабное поле битвы. Он знал, что местное турецкое население двинулось громить армянские дома и кварталы, что порт забит бегущими в панике армянами. Но все эти беженцы, эти убитые в своих домах купцы и мастеровые были для дашнакского лидера всего лишь неизбежной ценой, которую приходилось платить за победу общего дела. Квартал Кум-Кану, где нашел свое тайное пристанище Юсуфян, стихия уличных боев обошла стороной. Так и должно было быть по замыслу партии. Здесь и еще в некоторых точках Стамбула штаб операции решил не вести никаких террористических действий, чтобы не допустить случайного разгрома своих баз и складов с оружием. Очередной гонец бесшумно проскользнул в комнату, где уже сутки укрывался мозговой центр всей акции.
- Что? - Юсуфян напряженно уставился на вошедшего.
- Наши в банке отпустили помощника директора Обуано, поручив ему встретиться с султаном и заявить там наши требования. Все пока по плану.
- А послы? - визгливо продолжал Юсуфян.
- Максимов, драгоман русского посольства, уже во дворце. Англичан особенно пугает, что наши обещали взорвать банк.
- Хорошо! - Юсуфян ухмыльнулся. - Может, хоть угроза потери своих денег заставит их пошевеливаться, раз судьба армян их так мало волнует...
- А что в городе? - неуверенно спросил один из помощников Юсуфяна.
- Война... - что-то дрогнуло в лице гонца. Он замолчал, а потом продолжил с отчаянием, понизив голос. - Реки крови...
- На войне как на войне, - грубо оборвал его Юсуфян. - Это только начало, друзья! Вслед за Турцией борьба активизируется на Кавказе. Решение принято. Наши представители посетили Ахалцых, Карабах, там создаются свои дружины. Представляете, сколько армянских глаз сегодня с надеждой смотрят оттуда на нас. Мы первыми сделали исторический шаг...
- Максимов, я слышал, говорил послу Нелидову... - несмело заговорил гонец и опять замолк.
- О чем же? - раздраженно посмотрел на него Юсуфян. Помощники, словно тени, безмолвно сидели по бокам стола.
- Сказал: все это дело отдает провокацией...
Юсуфян рассмеялся. И этот смех отозвался смертельной жутью в полутемной, узенькой, будто гроб, комнате.
- Что они думают - нас не интересует. Главное, чтобы они действовали. Ты говоришь, Максимов отправился во дворец?
- Да, - едва раздвинув запекшиеся губы, подтвердил гонец.
- Вот и хорошо. Скажи женщинам, чтобы накормили тебя, и быстрее отправляйся в посольство, наверное, он уже вернулся. Наши долго не продержатся в банке, у них могут кончиться боеприпасы. Торопи Максимова...
Человек быстро вышел. Юсуфян оглядел товарищей.
- А если мы ничего не добьемся этой акцией? - напряженно спросил один из них.
- Конечно, не добьемся, - неожиданно легко согласился Юсуфян. - Неужели Абдул-Гамид из-за какого-то банка даст независимость армянам? Но капля камень точит... А капля армянской крови - тем более...
Между тем, драгоман посольства России Максимов на аудиенции во дворце просил султана уполномочить его пообещать захватившим банк боевикам свободный выход оттуда и выезд из Турции, если они прекратят бессмысленную стрельбу, отпустят заложников невредимыми и откажутся от своего преступного замысла взорвать банк. Абдул-Гамид дал свое высочайшее согласие на переговоры с дашнаками. Максимов тут же вместе с Обуано отправился на Банкалар Джазеси. После трехчасовых переговоров им удалось убедить террористов добровольно выйти из банка и сесть на яхту его директора сэра Винсента, чтобы затем покинуть Константинополь.
Утром 15 августа в сопровождении Винсента и Максимова боевики покинули захваченное здание, оставив там четверых убитых и пятерых раненых сообщников; их отвезли на пристань к английской яхте, чтобы на следующий день отправить за границу. И вот уже французское судно "Жиронда" с дашнаками на борту берет курс на Марсель...
Плетущий вместе с сообщниками свои паучьи сети Юсуфян мог торжествовать: их акция прогремела по всему миру и вновь обратила взгляды великих держав к опрометчиво забытым ими армянам. А убитые и раненые на улицах Стамбула всегда вызывали только сочувствие у общественности к "армянскому делу". Тем более что уже 20 августа в Галате и Пере другие террористические группы организовали несколько покушений на турок с применением бомб. Отныне можно было рассказывать басни о том, что "от четырех до шести тысяч невинных армян были убиты во время подавления мятежей".
"Жиронда" благополучно плыла к берегам Франции, а армянские соотечественники боевиков остались, чтобы еще раз поплатиться за их преступления.
Однако Юсуфян пребывал в состоянии ярости: Максимов не сдержал своего слова. Он вел двойную игру. Дашнаков, захвативших банк, везли на "Жиронде" в качестве арестантов. Их ожидала марсельская тюрьма. Правда, некоторым из них удалось позже все-таки бежать оттуда, остальных сослали в Аргентину, но многие снова сумели вернуться в Европу и продолжить свои преступные деяния.
Оживлялся, вспухал, как нарыв, кавказский центр Дашнакцутюн. В конце XIX века дашнаки отметились и в Российской Империи чередой громких политических убийств, вершиной которых стало покушение на жизнь императорского наместника на Кавказе Г.С.Голицына в 1903 году. Прекрасно видевший, кто поджигает Кавказ, Голицын однажды в сердцах заметил: "Доведу до того, что единственным армянином в Тифлисе останется чучело армянина в Тифлисском музее".
От рук "федаинов" Дашнакцутюна погибали священники, купцы, учителя, чиновники - православные и мусульмане. Все, кто так или иначе становился на пути дашнаков, были обречены: подкупом ли, кинжалом, бомбой, - но их устраняли. А дашнакская "разъедающая ненависть к мусульманам реализовывалась в целом ряде кровавых столкновений, которые прошли по всему восточному Закавказью", - писал вице-консул России в восточной части Турции В.Ф.Маевский на рубеже XIX и XX веков. Венчает эти события 1905 год, когда волна насилия, спровоцированная дашнаками, захлестнула Бакинскую, Шушинскую и Эриванскую области.
В 1904 году на 3-м съезде Дашнакцутюна в Софии был принят, как руководство к действию, документ под названием "Кавказские проблемы", где недвусмысленно обозначилась линия на борьбу за "армянские интересы". Предлагалось "стратегию самозащиты на Кавказе заменить стратегией революционных действий". И какие это окажутся действия - нетрудно было предугадать.
ГЛАВА 11
Паутина
Через площадь Майдана в Тифлисе солнечным весенним днем 1899 года проходил высокий человек с аккуратной седоватой бородкой в легкой накидке и черном сюртуке. Белоснежные манжеты его рубашки, щегольской воротничок и мягкая велюровая шляпа придавали его облику торжественность, совсем не вяжущуюся с пыльной и шумной площадью, где азартно выкрикивали свой товар торговцы, мычали волы, запряженные в тяжелогруженые арбы, ржали лошади. Над всем этим пестрым торжищем возвышался на скале мрачный Метехский замок.
По тому, как идущего человека приветствовали встречные, было ясно, что он в Тифлисе личность известная. Однако ясно было также и то, что сейчас он менее всего расположен, чтобы кто-то задержал его разговором или вопросами. Красивое лицо его выражало озабоченность.
Он миновал площадь, углубился в ближайшую улочку и вскоре вошел в трехэтажный, свежеоштукатуренный особняк, вдоль фасада которого росли старые чинары. Это была гостиница. Номер, который он занимал, находился как раз на третьем этаже и состоял из трех светлых комнат. В одной из них его уже ожидали.
Молодой человек, находящийся в том замечательном возрасте, когда душа чиста и жаждет великих подвигов, сидел за большим обеденным столом, заваленным газетами и книгами. Газеты и книги в беспорядке валялись также на креслах и на широком кожаном диване. Лишь письменный стол у окна выделялся спартанским порядком.
- Наконец-то, Василий Львович, - юноша порывисто вскочил навстречу вошедшему. - Только что привезли гранки "Кавказа" из типографии. А еще с почтой из Петербурга пришел номер "Русского Вестника" с вашей статьей...
Мужчина повесил шляпу и накидку на вешалку, не выразив никаких чувств по поводу сказанного. Прошел к письменному столу и в задумчивости опустился в кресло.
- Вчера при загадочных обстоятельствах погиб Стрельбицкий, - наконец произнес он как бы про себя.
- Член судебной палаты? - молодой человек всплеснул руками в волнении. - Он ведь третьего дня заезжал к нам в газету! Привез документы по поводу финансовых злоупотреблений в Эчмиадзине.
- Вот, вот Аркадий, - собеседник кивнул. - Это знак для многих: кто сунет нос в армянские дела, тому не поздоровится... Глубоко копнул... Его и убрали... Уверен, расследовать это убийство никто по-настоящему не возьмется.
- Что ж это делается! - расстроено сказал юноша.
- Руки опускаются, Аркадий, - продолжал мужчина, - сколько уже писал в "Кавказе" о бесчинствах здешних армян, в Петербурге о том же статьи печатал. Читают, обсуждают, а воз и ныне там. Неужели все насквозь куплено армянскими ростовщиками?
- Да ведь вы же сами, Василий Львович, верно корень определили. От одного, даже от десяти честных чиновников ничего не зависит. Особая система сложилась в крае. Во всех важных точках армяне сидят. Одного тронь - пойдут угрозы, крик, шантаж. Кого захотят - разорят. В Тифлисе у нас кто городом правит? Матинов, Измайлов, Евангулян...
- Переделавшийся в Евангулова... - усмехнулся мужчина. - О преданности русским твердят, а видел я те карты, по каким их дети в армянских училищах учатся: там не только Карабах, Нахичевань, но и земли до Воронежа называются Арменией... Что до шантажа и угроз... Сколько в последнее время анонимных писем пришло в "Кавказ" на мои публикации?
Молодой человек досадливо поморщился:
- В неделю до двадцати таких писем получаем... Вам осторожнее надо быть, Василий Львович! Они и разбойника нанять не погнушаются... Еще реформа управления армянским церковным имуществом не началась, а вот - уже первая смерть...
- Какой разбойник! - Василий Львович рассмеялся. - Сам же ты в "Новом времени" читал - большинство всех наемных убийств здесь совершается турецкими армянами. Я же вижу, сколько их за последние годы появилось на Кавказе. Они явно вымогают деньги на пресловутые "национальные цели". Над всем Закавказьем сложилась гнетущая атмосфера политического шантажа. Думаешь, Оттоманский банк захватили одиночки? Нет, здесь организация за версту видна. Теперь такая организация и у нас складывается. А осмелели как? Дрянная желтая газетенка, какой-то армянский листок печатает пасквиль на Магомета; побуждает местных мусульман к волнениям. Я был в канцелярии наместника с протестом, а там уже высшее мусульманское духовенство собралось, требует приема по этому поводу.
- Думаете, не случайно все это?.. - начал Аркадий.
- Сам знаешь, что нет! - оборвал его Василий Львович. - Эчмиадзин особая государственная форма, это не церковь, у них политическая задача стоит выше религиозного призвания. Это собрание армян, объединенных общими целями. Эчмиадзин - не храмы, там и биржа, и место политических совещаний... И потом, на какие такие деньги скупаются десятки тысяч десятин земли грузинских князей, азербайджанских агаларов, а то и просто плохо лежащие казенные земли? Затем их заселяют армянами из Турции. Эчмиадзин владеет огромнейшими имениями, управление которыми ведется более чем загадочно. В монастырях тщательно скрываются инвентари, списки имущества, ведомости. Имущество прикупается, берется под залог. Помнишь, как они разорили Шах-Азизова? Что же это за церковь, когда она кредитует в банках? Что из их богатств идет на дела церкви, а что на - оружие?
- Оружие?.. - переспросил Аркадий упавшим голосом.
- А ты полагаешь, на Оттоманский банк с палками нападали? Восстания они в Турции устраивают, так с кольями на полицию идут? Нет, Аркадий! Здесь сеть, паутина плетется... Я вижу, я чувствую... Скоро и в Закавказье они пожар разожгут. Помнишь, несколько лет назад в Эчмиадзине в одной из обителей шайку подделывателей русских денежных знаков раскрыли? Ничего себе, религиозное дело! Мало того - все их миллионеры, банкиры, нефтяные короли дань на политические организации платят, Манташев там, Цатуров... А спроси, как это они за считанное время разбогатели? Тем же шантажом и подкупом за бесценок у азербайджанцев и русских скупали участки в Бакинской губернии, кто не хотел продавать - убили. Теперь на нефти озолотились. Сам знаешь, пионерами нефтепромышленности в крае были сперва русские. Но теперь их и след простыл, потому что не умели прибегать ни к армянским способам обогащения, ни к армянским же способам вытеснения конкурентов, в основном, уголовщиной... Фантастические состояния возникали в один день! Вчерашний мелкий приказчик или заведомый контрабандист, получив от "своих людей" клочок украденной у казны нефтеносной земли, спустя несколько месяцев мог иногда купить совесть десятков служилых людей, изолированных, лишенных нравственной и материальной поддержки. Часть русского служилого класса в Баку давно в зависимости от армянских богачей. Нет в крае буквально ни одного учреждения, дела и проекты которого составляли бы тайну для армян. Высшее сословие всех местных племен, в лице большинства своих представителей, мотается на вексельных арканах и, так сказать, нравственно, стоит уже на запятках у новых повелителей края. Банки повинуются им! А своих мазутных принцев и принцесс они в своих школах учат: где армяне живут - там, дескать, и армянская земля. Слышал, что в Ахалцыхе происходит? Грузин уже сгоняют... Памятники грузинские присваивают. Договорились до того, что Руставели - армянин, и "Витязь в барсовой шкуре", выходит, армянская книга.
- Но мусульман они и вовсе не пощадят... - Аркадий задумчиво смотрел на пышные кроны чинар. - В Тифлисе управление захватили, теперь в Баку переместились, там воду мутят... А уж в Карабах, Нахичевань переселение армянское идет постоянно... Что наша администрация смотрит?
- Взятки, Аркадий, взятки и лесть... В Петербурге армяне к тому же большое влияние имеют. Один Лорис-Меликов чего стоил! Клянутся постоянно, что величайшие друзья русским, братья по вере... Все их клятвы до момента, пока окрепнут и смогут ударить. Загорится Кавказ...
- Опять разговоры? - в дверь слегка постучали и, не дожидаясь ответа, широко распахнули. На пороге возникла широкоплечая фигура пожилого грузина в яркой рубахе, подпоясанной кожаным ремешком. Заложив большие пальцы рук за ремешок, он с насмешливым прищуром окинул взглядом комнату.
- Э, какой бэспорядок! Василий Львович, ты когда-нибудь отдыхаешь, дарагой! Слугам убрать нэкогда. Шашлык остывает... А я тебе еще и гостя привел...
За спиной хозяина гостиницы Левана Джапаридзе возник молодой мужчина, одетый по-петербургски строго. Вид его выдавал в нем столичного чиновника. Обращаясь к незнакомцу, Леван, широким жестом указывая на поднявшегося навстречу гостю Василия Львовича, с гордостью сказал: - Вот наш знаменитый писатель, господин Вэличко! Свэтом правды освэща-ет в своем "Кавказе" наш Кавказ.
- Довольно, Леван, хвалить меня, - шутливо отмахнулся Василий Львович, а незнакомец выдвинулся вперед и представился: - Сергей Иванович Бегичев, чиновник по особым поручениям Министерства народного просвещения... Рад с вами познакомиться. Я ваш постоянный и внимательный читатель.
Они обменялись рукопожатием, и по тому, как Бегичев смотрел на него, Василий Львович понял, что тот непременно хочет еще что-то добавить, но Леван подхватил их обоих вместе с Аркадием и увлек на свою половину обедать.
Обычное кавказское широкое застолье растянулось на три часа. Подошли еще родственники хозяина, тосты следовали один за другим. Обсуждали последние тифлисские новости, но, как по уговору, не касались тяжелых тем, хотя уже несколько месяцев всех волновала история с городской бойней, где тифлисский губернский врач Кикодзе, безупречно-честный и мужественный местный деятель, открыл, что там не сжигались, а продавались ветеринарным врачом Испандарьяном трихинозные свиные туши в огромном количестве. Рискуя жизнью, несмотря на грозившие ему кинжалы заинтересованных лиц, молодой врач поймал с поличным мясника-покупателя, тоже армянина, и обнаружил городской склад заведомо ядовитых туш. Был составлен протокол. Но подкупленный армянами гласный местной Думы Опочинин предложил предать это дело забвению. Город гудел возмущенно, и все же дело действительно постарались потихоньку замять. Как ни старались хозяева перед столичным гостем не тащить сор из дома, но тема эта все равно вылезла, а за ней - другая...
- Теперь в Тифлисе не встретишь мушу (носильщика) из рачинских грузин, а они всегда этим занимались, - говорил Леван, - азербайджанец из села на заработки приедет - голодать будет. Зато у нас здесь полно армян из Эриванской губернии, беглецов из Турции... Метельщики, поливальщики улиц, караульные на авчальском водопроводе, 200 человек - все армяне. Зимой на тионетском почтовом тракте крестьянин из села Сакдриони Симон Сисаури замерз, три дня голодный шел из Тифлиса. Не нашел работы, возвращался домой. Теперь дети остались сиротами...
- Вай, о чем говоришь, Леван! - вступил брат хозяина гостиницы Бадриа, владелец нескольких магазинов. - Городской голова - армянин. Вот и порядки армянские. Что беднота! Вон, наших князей за долги с земель сгоняют. В какой банк за кредитом ни приди - везде армяне сидят. Пауки! Сосут, сосут... Эх, боже, где твоя справедливость?
- Они пауки, но мы не мухи! - возвысив голос, возмущался Леван. - Наш великий Илья Чавчавадзе дал им отпор! Книгу написал, как армяне грузинские святыни присваивают. Верно в народе говорят: уловка опаснее силы. Уж как армяне любят друзьями прикинуться! А за спиной ножи точат...
- Видите, Сергей Иванович, какой здесь вопрос назрел? - шепнул Величко Бегичеву. - А в столицах многие считают, что я в своих статьях армянскую опасность преувеличиваю.
- Да мне тут недавно на занятиях сын купца Жамаряна, брата известного миллионера, говорит: грузины входили в армянское царство и грузинский язык весь состоит из армянских слов, - вставляет Нодари, сын Левана, учитель в одной из гимназий. - Арцруни много подобного вздора печатал в своей газете "Мшак".
- Такой надутый, важный был этот горбун Арцруни, вообразил, что стоит выше всех патриархов, - Леван сокрушенно цокает языком, - обещал и нас, и азербайджанцев обармянить.
- Вай! Обармянить! Это он имел в виду долговой петлей задушить! смеется Бадриа. - Торговать невозможно стало, уважаемые! Мне, грузину, в Тифлисе шагу ступить нельзя, чтобы на армянина не наткнуться. Цены диктуют, кредит взял - пропал!
- Я в гимназии поправил этого парня, Жамаряна, так он на меня родителям нажаловался, те - директору. А директор мне говорит: вы не спорьте с ним, там семья такая, что и гимназию закроют!.. - горячился Нодари. Их пылкий разговор временами с русского переходил на грузинский, и хотя хозяева в присутствии гостя сдерживали себя, как могли, видно было, что им все труднее усмирять разгорающиеся страсти.
- Нодари, расскажи нашему уважаемому гостю, как Арцруни иностранного корреспондента обхаживал, - ухмыльнулся Бадриа, - француза Кутули.
Нодари засмеялся и посмотрел на Величко:
- Об этом Василий Львович лучше меня расскажет. Помните, сколько смеху было, когда вы в "Кавказе" опубликовали некоторые места из его путевых заметок?
- Да, было дело, - покачал головой Величко и, весело щурясь, стал рассказывать Бегичеву: - Пожаловал в Тифлис корреспондент французской газеты "Temps". Его сразу же захватил редактор-издатель газеты "Мшак" Арцруни. Талантливый, надо признать, политический агитатор. Начали армянские богачи ублажать и закармливать Кутули, ни на шаг не отпуская его от себя. Так, что он совершенно утратил способность смотреть на окружающее собственными глазами. Дошло до того, что всех красивых женщин, встречаемых на пути, ему выдавали за армянок, а всех уродливых - за грузинок. Получился такой комизм, что даже грузины, у которых историко-археологическое самолюбие чрезвычайно обострено, не в силах были сердиться, читая путевые впечатления доверчивого француза.
Рассказанная Величко история развеселила всех присутствующих, несколько разрядив обстановку.
- Что это за книга Чавчавадзе? - спросил Сергей Иванович у Величко.
- "Армянские ученые и вопиющие камни". Скоро она в переводе на русский язык появится. Авторитет Ильи Чавчавадзе очень высок, он - человек выдержанный, с большим достоинством и не стал бы ввязываться в пустые споры. Но и он не смог спокойно смотреть на то, что армяне творят с грузинской историей. К тому же и на Западе вышла научная работа, Ленормана, где доказывается, что напрасно они себя на Кавказе считают древнейшим народом. И государство Урарту, и первые клинообразные надписи - с армянами и с языком их родства не имеют. А они везде говорят и пишут, что именно здесь начиналась их Великая Армения. Чавчавадзе блестяще полемизирует с этим и убедительно доказывает, что совсем другие народы обитали на этих землях.
- Вот люди! - между тем сокрушался Леван. - Для них привычное горе лучше непривычного веселья, все плачут, жалуются: бедные мы, бедные! А сами живут и нашим, и вашим. У них и вата должна грохотать, а у грузин и орех не греми!
Бадриа, видя, как расстроился брат, пытается отвлечь его тем, что тихонько запевает песню.
А Нодари, прежде чем подхватить мелодию вслед за дядей, вдруг произносит фразу по-грузински и, обращаясь к Величко, переводит ее на русский:
- Я вспомнил, Василий Львович, старую грузинскую пословицу: лучше льва иметь на пути, чем змею, поселившуюся в твоем доме.
Разошлись, когда уже вечерело. Величко поднялся к себе: его ожидал посыльный из типографии, нужно было срочно вычитать гранки очередного номера "Кавказа". Гостя своего он не хотел отпускать, чувствовал: о чем-то важном они не договорили. Предложил ему чая, пока сам просматривал будущий номер.
Наконец Аркадий с посыльным отправились в типографию, а мужчины перешли в маленькую уютную гостиную. Коридорный принес свежезаваренный чай и сладости. Из открытого окна слышались звуки проезжающих экипажей, крики уличных разносчиков мелкого товара, водоносов. Где-то далеко мужские слаженные голоса затянули "многолетие" - "Мравалжамиер"... Василий Львович прислушался, лицо его посветлело.
- Как вам в Тифлисе, Сергей Иванович? - спросил он гостя.
- Да я ведь здесь не чужой, - улыбнулся тот.
- Постойте! - спохватился Величко, как будто припомнив что-то. - Не сын ли вы известного полковника Бегичева?
- Именно так. Батюшка мой начинал службу в этих краях совсем молодым, еще при Ермолове, и как вышел в отставку, поселился здесь. Тут и сестра моя родная живет. Это я, поступив в университет в Петербурге, а затем на службу в Министерство народного просвещения, лишь наездами в Тифлисе бываю. Но всегда, когда еду сюда, говорю, что домой...
- Наслышан я о геройствах вашего батюшки... Уважаемый на Кавказе человек. Каким событиям был он свидетель и участник! - с воодушевлением сказал Василий Львович.
- Да... - Сергей Иванович кивнул, глаза его заблестели. - Помнят отца...
Он смущенно замолчал и, бросив на Величко быстрый взгляд, продолжил: Осмелюсь признаться, долг перед ним и является одной из причин моего визита к вам...
- Вот как? - удивился Василий Львович.
- Я давно слежу за вашими статьями в "Русском вестнике" и убежден, что в лице отца вы нашли бы единомышленника. Отец был уверен, что при всех заслугах Паскевича одна коренная ошибка тогда была совершена: слишком дали волю армянскому элементу в крае. И армяне здесь стремительно укрепились, вросли в чиновничество, развратили всех подкупом и с помощью власти добились экономических преимуществ. Теперь их влияние распространилось и на Бакинскую губернию... Нефть дает безумные, шальные доходы... Впрочем, зачем я вам это говорю, вы обо всем об этом лучше меня знаете изнутри... Я о другом хотел... - Сергей Иванович замолчал и продолжил уже несколько спокойнее: Батюшка мой оставил после себя записки. Я их в Петербурге намерен к изданию предложить. Правда, нынче мемуары только ленивый не пишет, но отцу действительно было о чем рассказать... Есть в его записках один эпизод, связанный с моментом, когда он сопровождал переселенцев-армян из Персии на Кавказ. В 1828 году... Очень многозначительный эпизод...
Величко с возрастающим вниманием слушал гостя, и когда тот замолк, нетерпеливо сказал:
- Ну же, не томите, Сергей Иванович!.. Если записки эти у вас при себе, сделайте милость, прочитайте то, что считаете важным. Вечер у меня свободен. А вы разожгли мой интерес. Читайте же...
Бегичев, обрадованный пожеланием хозяина, достал из портфеля аккуратно переплетенную рукопись. Нашел заранее заложенные страницы и начал...
Неспешно разматывался клубок воспоминаний полковника. Перед внимательно слушающим чтение Величко оживали картины далекой теперь жизни, лица и судьбы людей, чья плоть давно истлела, а их страдания, коварство и страсти - где они теперь? Как будто из глубины времени глуховатым голосом молодого Бегичева говорило с Василием Львовичем минувшее...
За окном сгустились сумерки. Бесшумно вошел слуга и зажег керосиновую лампу над столом. А Бегичев читал:
"...Ованес Мамиконян после истории с купцом Мелик-Самвеляном, как я слышал, выучился в Петербурге и затем осел в Москве, преподает в Лазаревском институте восточных языков, пополнив своей персоной многочисленную армянскую колонию второй столицы. От своего родственника унаследовал он обширные земли в Тифлисской губернии. Встретился я с ним еще всего однажды в 1856 году, когда в свите только назначенного наместником князя Александра Ивановича Барятинского посетил Эчмиадзин. И хотя прошло немало лет, я легко угадал среди окружения католикоса нашего бывшего шустрого толмача. Только нынче юношеская петушиная важность приобрела черты почти карикатурного высокомерия. Он, конечно, тоже узнал меня, но я и шагу не сделал ему навстречу, издали с бессильной насмешкой наблюдая, как армянский елей затопляет остатки здравого смысла наших высоких чиновных особ.
И все-таки он не выдержал. Подошел перед парадным обедом ко мне сам, явно бравируя своим нынешним положением. Я ответил на его приветствие сдержанно и не упустил случая, спросил, не знает ли он что-то о судьбе того купца, которого мы сопровождали вместе с сыном и красавицей-дочерью из Персии? Дом его вместе с оставшейся там семьей тем же летом сгорел в Мараге, подожженный соплеменниками в отместку за то, что купец этот пожелал вернуться назад.
При моих словах заплывшее лицо бывшего переводчика страшно переменилось, на лбу выступил крупный пот. С минуту он находился в полной растерянности, но в глазах при этом загорелась нешуточная злоба.
- Я не знал никакого купца... - наконец выдавил он из себя. - Не помню... Не было ничего подобного...
Не дав ему продолжить фразу, я, не скрывая брезгливости за эту ложь, откланялся и присоединился к своим. Уж мне-то было известно, где пропадал этот горячий молодчик, пока наш отряд после Персии стоял в Эриванской крепости. Брата той девушки почти ежедневно видели вместе с ним мои казаки.
До конца своего пребывания в Эчмиадзине я чувствовал на себе его пронизывающий взгляд. Слава Богу, что дороги наши больше не пересекались..."
Сергей Иванович закончил чтение, вздохнул и бережно закрыл переплетенную тетрадь.
- Какая, однако, история... - задумчиво сказал Василий Львович, еще находясь под впечатлением записок капитана Бегичева. - Я давно понял, что Эчмиадзин воплощает собой некое подобие политической теократии, не зависящей от других властей. Когда в Турции в связи с захватом банка происходили беспорядки, вызванные деятельностью армянских революционеров, русская власть предложила католикосу сказать отрезвляющее слово, а он, напротив, стал говорить зажигающие проповеди, учредил "ночные бдения", и проповеди того же рода открыто помещались в Эчмиадзинской газете "Арарат" за подписью архимандрита Карапета. Плохо, когда религиозные задачи церкви смешиваются с неправедными делами мира сего... А загадочная смерть католикоса Макария, после которого не нашли ни бумаг, ни денег? А столь же непонятная кончина архиепископа Иеремии, пытавшегося призывать армян к спокойствию и не отвлекаться вредными мечтаниями? Купец Самвелян, о котором написал ваш батюшка, лишь малый камешек в той пирамиде тайных замыслов, какими одержимо и высшее духовенство армян, и богатые их слои, и те, кого я называю "пиджачниками", эту так называемую интеллигенцию... Камешек этот был виноват лишь в том, что не пожелал встать на отведенное ему место. Его и наказали жестоко в урок остальным.
Эчмиадзинская академия и прочие армянские семинарии так переполнены молодежью, что стены трещат. Разве поверю я, что они пошли туда познавать духовные истины и в дальнейшем изберут праведный путь? Нет, там рассадники будущих бомбистов и провокаторов резни. Одни будут поджигать, другие возбуждать мировое мнение в защиту армян, третьи же под шумок станут сгонять мусульманское население с тех земель, которые определены под Великую Армению. О, слишком хорошо я понимаю все это! Подтверждение тому и нахожу в анонимных письмах с угрозами, я их почти ежедневно получаю.
- Интересно, какие меры вы бы предложили для оздоровления обстановки в крае, Василий Львович? - тихо спросил Сергей Иванович.
Величко досадливо поморщился, вздохнул:
- Не хочу быть пророком, но, кажется, многое безвозвратно упущено. Здесь, с какого конца ни возьми, - везде проблемы, господин Бегичев. Конечно, перевод армянских церковных имуществ в ведение казны стал бы серьезным шагом в пресечении подпольной деятельности армян. Но ведь представляю, какие сразу беспорядки начнутся! Попечитель Кавказского учебного округа, известный вам, разумеется, господин Яновский, неутомимой энергией достиг распоряжения о передаче армянских школ в ведение вашего министерства с сохранением в них армянского языка и армянского Закона Божьего. Так что сделало их духовенство?
- Да, знаю... Разом закрыло множество школ, - кивнул Сергей Иванович. Я как раз приехал из Петербурга с инспекцией по этому поводу.
- Вот видите! Они предпочтут оставить свой народ во тьме невежества лишь бы сохранить искусственное обособление. А среди простых армян распространили слух, будто школы закрыло правительство, - Величко махнул рукой. - И те школы, которые закрыли, они заранее разграбили, как тифлисское Могнинское училище. А тут встречаюсь недавно в Баку с редактором газеты "Каспий", образованнейшим человеком, умницей, Алимардан беком Топчибашевым. О чем говорим? О всеобщем начальном бесплатном обучении мусульман. Школ для простого люда ничтожно мало, власть в открытии таких школ не помогает совсем. Учителей-мусульман нет. Люди готовы даже собрать на такие школы соответствующие средства, необходимо лишь решение правительства. К тому же давно назрел вопрос о фактическом осуществлении уравнения прав мусульман с остальным населением Кавказа. Топчибашев закончил юридический факультет университета в Санкт-Петербурге, работал секретарем Тифлисского и Бакинского окружных судов, и он справедливо замечает: девять десятых из тех, кто производит предварительное следствие, не знают языка местного населения, ни нравов, ни быта, ни всех особенностей его. О каком суде, скором, правом и милостивом, можно в этой ситуации говорить?
- Крепкий узелок здесь завязался, - задумчиво сказал Сергей Иванович.
- Да! - вскинул голову Величко, его красивое лицо пылало гневом. - Наша власть плетется вслед событиям. Ее убаюкивают заздравными тостами, ублажают подарками, она не чувствует, что зреют вокруг вулканические силы. Мне до судьбы чиновников-взяточников, конечно, дела нет. Что с простыми людьми будет? Вот вопрос! Все к тому идет, что армяне предъявят свои права на край.
- Смуту чувствуете? - прошептал Бегичев.
- Смуту и кровь... - Величко поднялся и в волнении заходил по комнате. - И если правительство думает что-то выиграть для себя, потворствуя армянам, не пресекая их нападки на мусульман, оно роковым образом ошибается.
Их разговор был прерван на полуслове. С улицы донесся шум подъехавших фаэтонов, а затем сонный тифлисский вечер наполнили веселые возгласы подгулявшей компании, высадившейся у входа в гостиницу. Слышно было, как Леван радушно приветствует прибывших гостей. В дверь комнат Величко постучали, и на пороге возник оживленный, запыхавшийся от быстрой ходьбы Аркадий.
- Сейчас до утра вас захватят в плен, Василий Львович, - он шутливо развел руками. - Я уже к номерам подходил, когда экипажи увидел, и сразу понял: едут сюда.
Бегичев поднялся:
- Мне, пожалуй, пора. Я и так много занял вашего времени своей персоной.
- Нет, уйти вам не удастся, любезный Сергей Иванович, не надейтесь! Василий Львович засмеялся. - Разве не знаете здешних обычаев? Я догадываюсь, кто за нами пожаловал...
- Молодые князья Орбелиани и Авалов, присяжный поверенный Шахмалиев, быстро перечислил Аркадий, - а других я не разглядел...
Шаги в коридоре и громкие голоса приближались.
Скоро гостиная Величко наполнилась людьми, и после первых взаимных приветствий князь Авалов, указывая Василию Львовичу на высокого грузного незнакомца, одетого в дорогой дорожный костюм, сказал:
- Позвольте вас познакомить, Василий Львович, с человеком, который наш Кавказ изъездил вдоль и поперек, покинув ради этого свою прекрасную Францию. Барон де Бай, ученый и путешественник. Надеялся в Тифлисе остановиться накоротке, но разве могли мы такое допустить?
Годом позже, уже напряженно работая над книгой "Кавказ", Василий Львович Величко не раз вспоминал эти несколько дней непрерывного дружеского общения с де Баем, высказавшим ему множество метких наблюдений, вынесенных из своих кавказских странствий. Хорошее знание Василием Львовичем французского сделало их беседы вполне непринужденными.
Буквально накануне отъезда де Бая из Тифлиса они поднялись на гору Святого Давида. Моросило. День был пропитан сыростью, мягкий и розовый от пробивавшегося сквозь облака солнца, словно спелая мякоть ранней черешни, в изобилии наполнившей тифлисские базары. Их плащи слегка отяжелели от влаги. В дождевом тумане город сверху казался старинной картиной, утратившей свежесть красок, но приобретшей таинственное мерцание глубины. Или как корабль, над которым вот-вот сомкнутся зеленые воды...
Барон, слегка прищурив глаза, залюбовался открывшейся перед ним панорамой.
- Когда смотришь с гор, внизу все представляется суетой... - тихо говорит он.
- Да, - вторит ему Величко. - Кажется, такая чудесная природа должна возвышать человеческий дух, но... всюду страсти роковые, как писал наш великий поэт...
- Вы же знаете, что сюда я приехал из Эривани, - продолжает де Бай. Посетил и Эчмиадзин, меня привлекли туда слухи о хранящихся там древностях... Но уже на пути неприятно поразил рассказ о том, что в церкви святой Рипсимии, ныне восстановляемой, был недавно раскрыт притон фальшивомонетчиков. Не могу пожаловаться, местные монахи были со мной любезны и предупредительны, их расположение к иностранцу даже показалось мне излишне подобострастным. Но, буду откровенным, господин Величко, монастырь произвел на меня впечатление, скорее, политического, нежели религиозного центра. Его святейшество, католикос, весьма почтенный старец, выглядел более дипломатом, говорящим иносказаниями, чем духовным деятелем. К тому же в облике Эчмиадзинского собора я увидел явственные черты искусства персидского, армяне, как мне представляется, гораздо позднее переделали его на свой манер. Ну, а что касается древности реликвий, сохраняемых в ризнице, то установить их происхождение невозможно, так как архивы монастыря странным образом исчезли... В этих стенах вообще мало озабочены трудами археологическими, историческими и духовными. Все помыслы и заботы посвящены там теперешнему времени и текущим вопросам. И я, пожалуй, соглашусь с теми, кто подозревает в Эчмиадзине очаг больших симпатий к Англии...
- Да ведь в вашей прессе, наверное, сообщали об армянских визитерах и к Гладстону, и к Солсбери... И потом, ваш же соотечественник, господин Пьер Моран в 1897 году, уже после всколыхнувшего всю Европу дерзкого захвата Оттоманского банка, писал в журнале "Correspondant", что армян-де преследуют в России за их деятельную энергию, благосостояние и, подумать только, сильную умственную культуру! Но об эчмиадзинском патриархате и он свидетельствует, что это учреждение не церковное...
- Читал, читал! - говорит барон. - История возникновения этого материала туманна. Подозреваю, он оплачен. Но, согласитесь, господин Величко, что даже этот тенденциозный журналист верно отмечает непомерные армянские претензии на Батум, Каре, Ардаган...
- И тут же повторяет армянские бредни о том, что грузины якобы давно сидят на исконных армянских землях... - смеется Василий Львович. - Армения до Воронежа - видел я такие карты для армянских школ, не случайно поднялся крик против реформы образования! Однако, господин де Бай, главное не здесь назревает...
- Что вы имеете в виду? - настороженно спрашивает барон.
- Их вожаки ужасны, как растлители, как микробы социального разложения, как паразиты! Вы понимаете также, в чьих руках сегодня здесь колоссальные капиталы. Если бы мечты о великой Армении были только мечтами поэтов! А вот миллионы в руках политически замечтавшихся людей могут представлять серьезную опасность... Все эти вмиг разбогатевшие Манташевы, Цатуровы, стоящие во главе Совета нефтепромышленников братья Гукасовы... Их капиталы, будучи плодом не упорного труда и вдохновенного знания, а глупо-случайного стечения обстоятельств или, чаще всего, преступного стяжания, в невежественных, а то и злодейских руках составляют реальную опасность, становятся фактором подкупа и разврата... Откуда деньги у армянских бомбистов в Турции на масштабные акции? Поверьте, грузинские земли в армянских планах не на первом месте. Они начнут поджигать наших мусульман, миролюбивых тружеников, не искушенных в политических провокациях. Им нужны Карабах, Нахичевань, не зря они сегодня усиленно заселяют Баку.
Влияние Тифлиса скоро сойдет на нет... Именно Баку предстоит стать столицей края в новом веке. Там и порт, и промышленность, и нефть... Азербайджан дал некогда Персии одну из величайших династий, во время владычества которой расцвели в этой стране науки и искусства. Имя Альп-Арслана доселе не забыто в этой части Азии... Я уверен: в том образованном слое азербайджанцев, какой формируется сейчас у нас на глазах, родится немало политиков, писателей, учителей... Армяне не зря создают о здешних мусульманах мнение, как о дикарях. Им это выгодно. Легче будет потом заявить свои права на их землю. Дескать, некультурный народ не способен к государственной деятельности, а мы, армяне, с нашей историей и культурой призваны всем здесь владеть и управлять. Они кичатся перед русскими своим более древним христианством, а вы, даже если только поговорите накоротке с простым верующим мусульманином и обласканным кавказскими властями армянином с дипломом доктора философии в кармане и почетным званием на визитной карточке, то увидите, что все нравственные преимущества на стороне первого... Второй же, одетый в английский сюртук, - хитрое животное, для которого христианство - мертвая и вдобавок искаженная буква...
- Я это почувствовал в Эчмиадзине, - задумчиво говорит барон.
- Прочитал недавно записки вашего соотечественника, путешественника графа де Шоле. Он весьма сострадает положению армян в Турции, но буквально рядом откровенно пишет, что ему никогда не удавалось привязаться к ним, так отвратительно их плутовство, так постыдна их низость и возмутительна их подлость, - продолжает Василий Львович.
Они садятся на поваленное дерево, и де Бай, достав портсигар, закуривает. Дождь усиливается, но им обоим явно не хочется уходить отсюда обратно в город.
- Вы удивительный человек, господин Величко... - наконец нарушает молчание де Бай. - Вы вкладываете свою жизнь и талант в отстаивание идей, которые могли бы принести благо народам... Но, оглядываясь вокруг, я иногда думаю, что это имеет столько же смысла, сколько лепить фигурку из хлебного мякиша... Власти идут своим путем, народы своим...
Величко усмехается. Его красивое лицо мрачнеет.
- Я не идеалист и прекрасно понимаю, что история вершится не по Шеллингу и Гегелю... Но мне близка голландская легенда о мальчике, который из последних сил закрывал пальцем дырку в плотине, чтобы оттуда не хлынула вода и не затопила его соотечественников...
- Браво! Я сражен, господин Величко... Мы в Европе подчас забываем собственные священные предания, сделав из прагматики идола... - де Бай вздыхает и, запрокинув голову, подставляет лицо теплым редким каплям дождя.
Солнечный луч, вынырнув из-под тучи, загорается над Тифлисом робкой радугой. Становится жарко, и от земли поднимается, как дыхание, густой пар.
- Пойдемте, - поднимается Величко. - Здесь неподалеку есть крошечная харчевня, на вид - обыкновенный сарай, но вино подают отменное! И шашлычки там - объедение... А я расскажу вам за обедом историю про одного шушинского землевладельца Джафар бека Везирова, который, не полагаясь на суд, решил сам расследовать одно темное преступление, так как один из его родственников был убит. В деле оказались сильно замешаны местные армяне, и судебный следователь, на беду, тоже был армянином... Они сочинили про Везирова, человека пожилого и достойного, возмутительную сплетню... Об этом я уже писал в своей газете и собираюсь вставить этот эпизод в книгу... Сей случай замечательно иллюстрирует нравы армянства. То ли еще будет, господин барон!
- С нетерпением буду ожидать выхода вашей книги. Надеюсь, вы пришлете мне экземпляр.
Они медленно, скользя по мокрой траве, направляются к тропе, ведущей к спуску. Видно, как две мужские фигуры мелькают за деревьями, а затем пелена проливного дождя, словно воды времени, навсегда скрывает их от нас...
Барон де Бай больше не бывал на Кавказе... И до него не дошла книга Василия Львовича Величко. Потому что тот и сам не увидел ее выхода в свет в Санкт-Петербурге в 1904 году. Его настигла внезапная преждевременная смерть. Судьба уберегла писателя от лицезрения исполнившихся собственных трагических пророчеств. Уже кровавые события 1905 года на Кавказе подтвердили многие из них. Безмозглые, недальновидные, а то и подкупленные российские власти не вняли голосу знатока Кавказа, одного из самых пламенных патриотов России...
А после смерти Величко его просто постарались забыть.
В авторитетном академическом издании "Советского энциклопедического словаря", неоднократно переиздававшегося, есть некая "Величка" - городок и соляная шахта (!) на юге Польши, где "добыча не велика". Но имя талантливого русского писателя Василия Львовича Величко - там искать бесполезно. Зато в Словаре нашлось место для Григора Арцруни,- издателя газеты "Мшак" в Тифлисе, с которым Величко резко полемизировал, прекрасно осознавая его зловещую роль в разжигании национальной нетерпимости и в сплочении армян в те политические организации, включая Дашнакцутюн, которые принесли столько слез и горя простым труженикам на Кавказе, и не только...
Не оставляет мысль, что так произошло совсем не случайно: среди членов научно-редакционного совета этого словаря значится И.Л.Кнунянц.
ГЛАВА 12
По ту сторону
Другой... Он был теперь не таким, как все. И ему дали это понять еще до того, как он перешагнул порог Баиловской тюрьмы. Оформлявший документы на освобождение опер, перелистывая его Дело, усмехнувшись и понизив голос, многозначительно растягивая слова, сказал: "Человеку твоей судьбы следует согнувшись проходить даже через высокие ворота!"
Эта фраза вызвана была не желанием предостеречь. Они хотели внушить ему страх, унизительное рабское состояние приниженности в той жизни, какая ожидала его за стенами узилища. Но Абдуррахман уже догадывался, что такой жизни ему будет отпущено совсем немного, пусть хоть он станет отныне ползать на брюхе. Пребывание на воле окажется лишь паузой перед следующей отсидкой, и протяженность этой паузы зависит от людей с пустыми глазами и каменными сердцами, одним росчерком пера стирающих миллионы в лагерную пыль.
В поезде, мчавшем его в Нахчиван, Абдуррахман остро почувствовал грань, отделявшую "до" и "после" его заключения. Тогда он естественно вписывался в окружавший его мир. Тот мир, где появился на свет и где полное право на существование имели его мечты и надежды, его работа, его семья... В том мире оставалась наивная детская вера в справедливость и добро, радость от бьющей через край молодой силы, бешеная скачка на любимом коне, ночные беседы со звездами на отдаленном яйлаге, уверенность в том, что любые препятствия по плечу, ласковое тепло домашнего очага.
И теперь его окружал мир, который вроде бы жил именно так и видел себя таким: спокойным, благополучным, уверенным в завтрашнем дне. Абдуррахман незаметно вглядывался в лица едущих с ним в одном вагоне людей. Простодушные, усталые, задорные, застенчивые - что скрывали они? А вдруг это был лишь искусно выстроенный фасад перед трагическим и бездонным знанием тех страданий, которые переживались совсем рядом?.. Другими... Абдуррахман перебирал в памяти лица своих собратьев по заключению, живых и уже мертвых... Комок подступал к горлу и ему казалось: внезапно, в один миг беспечные лица пассажиров вагона изменятся, исказятся, как в расколотом зеркале, и проступит сквозь разбежавшиеся на стекле трещинки страшная истина их общей судьбы: сети заброшены, кто следующий?.. Нет, не чуют опасности! Смеются, громко переговариваются, убаюкивают детей, достают нехитрую дорожную снедь, угощают друг друга. Вот и ему чья-то смуглая от солнца рука щедро протянула лаваш, куда завернута была зелень с домашним овечьим сыром. Абдуррахман взял, поблагодарив, осторожно, будто драгоценность, поднес ко рту, и на него пахнуло таким родным, что даже скулы свело от глубоко запрятанной на все эти лихие годы муки расставания с домом. Только сейчас, вдохнув этот запах, бывший узник полностью ощутил бездну пережитой разлуки с землей, по которой он сделал свой первый шаг, где обрел бесстрашие в боях за нее, где сеял и убирал урожай, где встретил любовь... Там подрастала его дочь, которой он не видал... Нет, эта безбожная власть не только расколола навсегда его, Абдуррахмана, жизнь. Загоняя сотни тысяч невинных, разноязыких и разноплеменных людей в тюрьмы и лагеря, она сознательно перерубала пуповину, связывающую каждого с материнским словом, со своим народом, перемешивала человеческую массу, как в бетономешалке, уничтожала память...
Паровоз гудел, приближаясь к станциям. "Кто ты? Кто ты?" - неутомимо вопрошали колеса. Мелькали за окнами поля, поселки, сверкали серебром реки, а на горизонте все четче вырисовывались горы. Обилие света и воздуха, немудреные разговоры спутников после тюремной затхлости и отчаяния опьяняли и убаюкивали. Абдуррахман и не заметил, как уснул, прислонив голову к стенке вагона.
"Кто ты? Кто ты? Кто..." - вопрос оборвался.
Поезд стоял на вокзале Нахчивана. Подхватив тюки, чемоданы, корзины, люди шумно покидали вагон. Абдуррахман вышел последним. Его высокая плечистая фигура, бледное от долгого пребывания в камере, истощенное лицо обращали на себя внимание. Но он ничего не замечал, весь устремленный в мыслях на скорое свидание с близкими. Лишь у выхода из здания вокзала словно обожгло затылок, и он, полуобернувшись, поймал тяжелый пристальный взгляд милиционера...
"Кто ты?.." - с горечью повторил про себя Абдуррахман и зло усмехнулся: этим в форме и спрашивать не надо, они в любой толпе безошибочно чуют бывших зеков. Ну что стоит сейчас остановить его и, хотя все документы в порядке, задержать... Ведь он бесправен и беззащитен перед этими мелкими ищейками, которые часто и сами не ведают, что творят, послушно выполняя волю хозяев-палачей. "Задержит..." - мысль эта полоснула его ножом. "Задержит буквально на пороге дома..." Сердце тоскливо сжалось, и его охватил жар. Крошечная точка страха набухала, разрасталась в мозгу, предательски подгоняя: беги, беги...
Он остановился. Перекинул залатанный вещмешок с одного плеча на другое, укротил внутреннюю дрожь. Глубоко вздохнул и, больше не оглядываясь, уверенно зашагал в город.
Около базара потолкался среди приехавших торговать сельчан. Стал осторожно искать того, кто бы смог по пути подбросить его ближе к дому. Наконец нашелся один, низенький худой старик Кафар киши. Оказалось, ему в Милах, решил навестить брата. Он и согласился без лишних уговоров подвезти Абдуррахмана. Ни о чем не расспрашивал, только зорко глянул из-под густых бровей, кивнул: "Садись!.." И при этом на лицо его будто набежала тень.
Из города выехали молча. Неказистая с виду серая лошадка бежала споро, хотя проселочная дорога была вся в ухабах, и подвода подпрыгивала и гремела колесами так, что казалось: вот-вот развалится. Начались сады, огороды, поля. Абдуррахман с жадностью вглядывался в родной пейзаж. С горечью отмечал, сколько пустующей, запущенной земли вокруг. Редко где виднелись фигуры сельчан с мотыгой в руках. Один из работающих поднял голову и долго смотрел из-под руки им в след. Ждал кого-то?.. Вдруг и у него кто-то, так же как Абдуррахман, мыкается по тюрьмам и лагерям?..
Низко склонялись ветви деревьев в садах под тяжестью поспевших яблок и груш. Золотом поблескивали плоды ароматной айвы... Даже сквозь поднимавшуюся густой пеленой пыль на дороге пробивался сладкий и терпкий фруктовый запах. Абдуррахман, будто рыба, выброшенная на берег, жадно ловил ртом воздух родины, вдыхал горечь жнивья, палой листвы, свежесть только что вскопанной земли. Долина уводила к горам. Все ближе и ближе их знакомые громады. Сколько раз лагерными студеными ночами он представлял Иланлы и Алинджу и, казалось, воспоминания о них придавали ему стойкости и силы, помогали не дрогнуть, не сломаться, хранить гордое молчаливое презрение и к крысиным уверткам уголовников-беспределыциков, и к произволу нелюдей в форме. До рези, до слез в глазах вглядывался Абдуррахман в открывавшийся перед ним, ошеломлявший красотой и величием простор. Кто-то очень сильно хотел, чтобы он больше никогда не увидел нахчиванской земли, ее гор.
"Эй, отец, - мучительно хочется крикнуть мне, стоящему на обочине дороги, по которой крестьянская подвода увозит Абдуррахмана домой. - Отец, я с тобой на этом пути. Я твоими глазами смотрю на это выцветшее от летнего зноя небо, на отяжелевшие от урожая сады, на цепочку вершин, на седой затылок Кафара киши, сердцем понявшего долю твою и не прерывавшего твоих дум. Я стараюсь пробиться сквозь время к какой-то точке, не материальной, не осязаемой, но не менее реальной, чем хлеб. Точке в той жизни, когда я еще не родился, ты даже еще не встретил мою мать, но - где-то же я был! Был рядом, вокруг, везде... В каплях теплого дождя, который пролился на вас при подъезде к Милаху, в последних осенних цветах на камнях... У нас с тобой общая память, отец, и ее неуловимое эфирное вещество так хрупко! Однако не в монументах, а именно в хрупком таится бессмертие. Именно на этом, почти невещественном, хрупком, как тонкие стебли цветов, неруко-творном, эфирном и записано все... Твоя жизнь и моя, жизнь наших детей и внуков... И, будто во сне, я зову: отец, оглянись, отец! Я здесь..."
Нет... Бодро бежит серая лошадка, мерно покачивается с вожжами в руках фигура Кафара киши. Все дальше и дальше от меня прямая спина отца, обтянутая стареньким пиджаком... Ветер лохматит черную копну его волос. В них еще не видать седины.
"Отец!.."
Он слегка оборачивается, когда повозка выезжает за поворот, и взгляды наши, разрывая непроницаемую для всего материального ткань времени, находят друг друга. Я отчетливо вижу слабую улыбку на его лице, напрягаясь из последних сил, замечаю, как шевелятся губы... Но слов из своего далека мне не разобрать...
Безмолвны сны...
"Абдуррахман вернулся!" - эта весть, словно эхо в окрестных горах, разнеслась по селу, и люди, побросав дела, потянулись к дому Гусейновых.
Крепкие мужские объятия, звонкие возгласы и причитания женщин, смех и плач - все смешалось в сознании Абдуррахмана. Сидя, поджав ноги, на большом разноцветном килиме, он прижимал к груди свою дочь и, не уставая, отвечал на приветствия, оглушенный и ослепленный счастьем возвращения.
- Ты ли это, Абдуррахман! Ты ли это... - неслось со всех сторон. По лицу его жены Гезал, подгоняя друг дружку, катились крупные слезинки. Но глаза ее лучились радостью: - Наконец-то Бог посмотрел в нашу сторону, шептала она. Ей вторили сестры мужа Анаханым, Секина и Назлы.
Как-то незаметно во двор под деревья вынесли столы и скамьи, и женщины по знаку кербелаи Аббаса занялись приготовлением праздничной еды. Едва умывшись, Абдуррахман тут же попал под град вопросов земляков. И хотя Аббас, оберегая его, пытался внушить людям, что брат с дороги устал, Абдуррахману и самому хотелось поскорей поделиться пережитым. Душа его жаждала освобождения от ужасов Беломорстроя и сибирского лесоповала, хотелось донести сюда, на волю, страдания узников Баиловской тюрьмы. Многочисленные слушатели то внимали ему, затаив дыхание, то прерывали рассказ, длившийся уже несколько часов, бесконечными вопросами. В голосе Абдуррахмана вновь воскресла боль перенесенных испытаний, иногда, не в силах более говорить, он прикрывал глаза и проводил ладонью по лицу, опускал голову. И тогда тишина воцарялась окрест, казалось, и птицы переставали петь.
Страшная правда, принесенная из какого-то другого мира, обжигала этих простых и бесхитростных тружеников. Обжигала не догадкой, а уверенностью, что мир этот на самом деле никакой не другой, это - теперь их общий мир, где никто не был застрахован от того, о чем говорил Абдуррахман. Завтра застенки режима могли поглотить любого из них.
Часто потом вспоминал Абдуррахман свой первый день в Арафсе, лица земляков, напряженно слушавших его. Всего через три года многие из них испытают кошмар депортации из родных мест...
А пока?.. Пока он мечтал о том, чтобы пережитые муки остались позади. Вся их большая семья вновь собралась под одной крышей.
Перед Абдуррахманом не стояла проблема выбора рода занятий. Желание и дальше продолжать зубоврачебную практику привело его в Нахчиванский стоматологический техникум, где он окончательно овладел всеми секретами мастерства, вырос в первоклассного профессионала своего дела. Закончив обучение, он начал работать в поликлинике. Дипломированных специалистов в азербайджанской глубинке тогда имелось совсем немного, а истинных мастеров по пальцам пересчитать, поэтому отбоя от пациентов не было. Жизнь в Нахчиване, любимое дело, семейные заботы стерли из памяти перипетии прошлого. Он частенько навещал брата Аббаса в Арафсе, внимательно приглядывался к новой жизни сельчан, с горечью и досадой отмечая бесхозяйственность, царившую в колхозе. Он был убежден, что у любого серьезного дела должен быть один хозяин, персонально отвечающий за результаты своего труда. Теперь же лодыри и краснобаи норовили вылезти, утвердиться за счет, пусть и не речистых, но честных трудяг.
- Где это видано! - с возмущением делился он с Шакаром после очередной поездки в Арафсу. - Вареной курице и то смешно станет! Развели десятки уполномоченных, проверяющих, учетчиков, от которых толку, как от козла сыра. Ходят с портфелями, что-то в тетрадку все время пишут. А земля пустует, овец во всем колхозе столько не наберется, сколько в одном нашем хозяйстве было. Деревня не завод. Здесь от заводских порядков прока не будет. Вот я - хозяин, так мне ли не знать, когда нужно засветло встать, а когда до звезд поработать?.. А эти - чуть что - то выходной, то перерыв, а рабочий день кончился, вилы-грабли побросали и разошлись по домам. Вот увидишь, Шакар, у многих зерна, кормов для скота и до весны не хватит... У крестьянина день год кормит.
Брат успокаивал Абдуррахмана и терпеливо упрашивал не принимать близко к сердцу все то, что происходило в Арафсе. Предостерегал от участия в разговорах, осуждающих действия власти и уж, разумеется, от того, чтобы обратно тайком выкупать землю и нанимать работников. Он и старшему, Аббасу, твердил о том же.
Если же собирались все трое дома, в Арафсе, то споры не утихали до поздней ночи.
- Как же это они, - Аббас так выразительно выделял это "они", что сомнений не оставалось, какой смысл вкладывает он в это слово, - как же они думают обходиться без хозяина? Хозяина земли, фабрики, без купцов? А?
Выразительные глаза Аббаса излучали искреннее недоумение.
- Да, - подхватывал Абдуррахман. - Настоящий грабеж! Человек вложил свои деньги, может быть, влез в долги, своим горбом хозяйство наладил, ночами не спал... А тут приходят совсем посторонние люди, ни пота, ни копейки не вложили в дело и говорят - ты украл, отдай! И хоть на Коране клянись, что честно жил, будут твердить - украл, эксплуататор...
- Эксплутатор... - Аббас со смехом нарочно коверкает иностранное слово. - А купец - тоже такой? Теперь что - я прямиком на фабрику за ситцем сам должен ездить? Кто привезет к нам в горы материю, керосин? Как они думают без торговли жить? Опять уполномоченного пришлют? Или на весь колхоз сразу закупать будут? Всех одинаково, без разбора оденут, что стариков, что молодых...
- Что покойников, - мрачно добавляет Абдуррахман.
- Не понимаете вы... - горячится Шакар. - Вам все шутки шутить. А газету некогда прочитать! А то бы вы крепко усвоили: с вами не в игры играют. Время серьезное. Человек, как пылинка: дунул и нет его... Не ты ли, Абдуррахман, уже на себе испытал когти этой власти? Чудом остался жив... И молчите, молчите больше. Разве не знаете? Язык человека в темницу заведет...
Абдуррахман сознавал правоту брата. С головой уходил в работу, к тому же они с Гезал ждали второго ребенка. Забот хватало. И все же на сердце лежала какая-то тяжесть. Глухо толкалось предчувствие неотвратимых жизненных перемен. Он гнал от себя дурные мысли, старался уделять больше времени воспитанию подрастающей дочки.
Беда пришла совсем не оттуда, откуда ждал ее Абдуррахман. Родами умерла Гезал, погиб и новорожденный ребенок. Осиротела маленькая Роя, потерял верную подругу Абдуррахман. Его и так замкнутая жизнь стала совсем невыносимой. Зато события вокруг нарастали с бешеной быстротой.
Известность Абдуррахмана как хорошего врача-стоматолога принесла ему множество пациентов. И вот где-то на исходе тридцать пятого года он начал замечать, что потихоньку стали исчезать многие из тех, кого он лечил. Будто какое-то сказочное чудовище поселилось где-то рядом и с жестоким упорством еженощно уносило намеченные жертвы в свое логово. И оттуда не возвращался никто... Зашелестели по Нахчивану и окрестностям незнакомые ранее словечки: панисламист, пантюркист... Читаешь книги по-арабски - панисламист, употребил в речи исконно азербайджанское выражение - пантюркист, а, не дай бог, переписываешься с зарубежными родственниками - агент мирового империализма.
Возвращаясь с работы по вечерам, Абдуррахман отмечал, как постепенно пустели улицы города. Совсем не видно молодежи, не слышно беспечного женского смеха, в чайханных не собираются обсудить новости старики. Около базара, где всегда были гомон и суета, - та же пугающая пустота. Он приходил к себе в комнату, захлопывал дверь и чувствовал себя одиноким, лишенным света и тепла. А привычный мир за окном крошился, рушился, словно камень, подтачиваемый неумолимой водой.
Ночью Нахчиван пустел окончательно. Только сновали по улицам хищной тенью крытые машины, слышались стуки в ворота и окна, шорохи голосов, чей-то сдавленный плач, глухие вскрики, короткий взвой собак. И вновь тишина могильной плитой наваливалась на город.
- Вчера у нас в махалля троих забрали... А у нас за неделю десятерых... Все отцы семейства, уважаемые люди... О, Аллах... - поначалу улавливал шепот Абдуррахман, проходя к своему кабинету мимо очереди пациентов, но вот и очередь значительно поредела, и те, кто ожидали приема, сидели теперь молча, с каменными лицами, как будто даже боялись посмотреть друг на друга.
Страх... Абдуррахман кожей чуял, как он носится в воздухе. Подобное же испытывали они, узники Баиловской тюрьмы, когда по ночам, замирая, ловили шаги тюремщиков в коридоре, лязг замков, следили за лучом фонаря: в кого упрется он в камере - того в расход...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги