- Мы собрались здесь во имя мира, а то, что мусульмане поднимают вопрос о каком-то терроре, не ведет к миру. Где и когда чиновники, запуганные террором, притесняли мусульман? Я лично такого не делал. Мы не должны здесь заниматься доносами. Мы не жандармы. Жандармерия в другом месте!
Алимардан бек Топчибашев быстро окинул взглядом свою делегацию и понял, что все ждут его слова.
- Нельзя, закрыв глаза, стать слепыми, - начал он неожиданно для себя с трудом, осознав в душе, какая стена непонимания разделяет собравшихся в этом зале, а он так надеялся найти с армянами общий язык. - Разве не ясно, что поднять этот вопрос нас вынуждает наше положение? У нас на родине сложилась нетерпимая ситуация, когда государственные служащие не могут решить ни одного важного вопроса по совести и справедливости. Конечно, на высоких уровнях на угрожающие письма не обращают внимания. Но мелкие губернские служащие пугаются таких писем и ведут дела спустя рукава. В чем их вина? Когда у них спрашиваешь, почему вы так поступаете, отвечают, что боятся, что у них есть семьи. Мы требуем только одного - надо сделать так, чтобы эти чиновники были ограждены от угроз.
Опять выскочил Калантар. Он страдальчески возвел глаза к потолку, украшенному богатой лепниной, и, жеманничая, как престарелый оперный тенор, заговорил, растягивая слова:
- Мы, армяне, в принципе не понимаем, о чем говорят мусульмане. То жалуются на правительство, то требуют убрать армянские войска. А то предлагают ликвидировать партии, боясь этих партий и террористов. Мы тоже о многом можем сказать, но молчим. Потому что порядочные люди о некоторых вещах молчат. Потому что эти вопросы не относятся к делу. Предлагаю перейти к основному вопросу.
Генерал Малама с облегчением подхватил брошенный ему спасательный круг:
- Перейдем! Перейдем! - рявкнул он так, словно отдавал команду войскам.
- Нет! Этот вопрос должен быть теперь же решен, - решительно вмешался Адиль хан Зиядханов. - Мы собрались здесь во имя мира. Но одними официальными заявлениями мира не добьешься. Каждый должен сказать то, что у него на сердце. И вот мы, азербайджанцы, открыто и с чистым сердцем желая мира, хотим показать все причины, препятствующие его установлению. Армяне почему-то предлагают нам найти способы ликвидировать террор. Но как мы сделаем это, если они сами не ликвидируют его? Мы можем лишь указать на причины. Если и после этого правительство не примет никаких мер, то наш народ, по меньшей мере, будет чист перед своей совестью.
- Да, да, - подхватил Ахмед бек Агаев, - поднимая вопрос о терроре, мы имели в виду лишь установление мира и порядка. Потому что мусульманский народ убежден: пока на Кавказе царит террор, мира не будет. Мы здесь открыто высказываем позицию нашего бесправного народа. Нас называют доносчиками и преступниками - пусть! Всему миру известно, кто истинные преступники, кто доносчики. И еще - люди у меня спрашивают, до каких пор мы будем терпеть террор? На этот вопрос я дал прямой и откровенный ответ в своем предыдущем выступлении. Повторю: в государстве, которое лишает граждан права открыто выступать и писать, можно терпеть террор до тех пор, пока террор служит на пользу всем людям, всему населению. Например, до тех пор, пока террор избавлял бы народ и губернию от жестокого и злобного правителя, пока террором люди боролись бы за попранные права и справедливость. Тогда мы в один голос призывали бы: "Помогайте такому террору!" Но ваш террор перешел эту грань, изменил свою окраску, он защищает интересы только одной стороны, одной партии. Террористы, запугивая чиновников и государственных мужей, требуют, чтобы они в противоречие велению совести решали бы все вопросы только в пользу одной партии, одной стороны. Подобное положение нетерпимо! Вот мы здесь собрались для того, чтобы обсудить различные меры, ведущие к миру. Но реализация этих мер ляжет на плечи губернских судей. А если эти судьи испугаются террора, смогут ли они их реализовать? Или, постоянно опасаясь вооруженного давления, будут притеснять и мучить другую сторону? Значит, ясно: эта сторона останется недовольной. Значит, по-прежнему будет существовать враждебность. Мира не будет! Вот почему наши предложения направлены на ликвидацию такого положения вещей. Мы настаиваем: если вы действительно желаете истинного мира, то, наряду с другими мерами, сами положите конец террору. Нас же постоянно подталкивают говорить про Дашнакцутюн. Но, заметьте, мы ни разу не произнесли этого слова. Мы требуем ликвидировать террор вообще. А армяне почему-то думают только о Дашнакцутюне. Очевидно, Дашнакцутюн как-то связан с террором. Не так ли, господа? Но, повторяю, нам нет никакого дела до Дашнакцутюна! Тем не менее вчера господин Хатисов в своем ярком и красноречивом выступлении заявил, что Дашнакцутюн служит идеям и целям высокопоставленных российских лиц, генералов и даже господина наместника на Кавказе, существует уже 15 лет и имеет свою армию и казну. Мусульманская делегация была очень удивлена этим. Мы задумались: если эта партия, имеющая свою армию, существует уже 15 лет, и чиновники, зная это, не только не принимают никаких мер, но, возможно, и сотрудничают с ней, то все наши требования к правительству и армянам ликвидировать эту партию совершенно бесполезны. Выходит, мы должны теперь сами позаботиться о себе. Нам, видимо, тоже следует создать крепкую, вооруженную партию. И у нас должен быть свой Дашнакцутюн. Если правительство позволяет подобное одной стороне, разве не должно оно позволить то же самое и другой? В противном случае - налицо явное лицемерие.
Генерал Малама, кажется впервые за все время совещания, почувствовал себя уязвленным. Он тяжело поднялся из-за председательского стола и, сдвинув брови, раздраженно сказал:
- Нет! Нет! Господа! Правительство приняло твердое решение о ликвидации подобных партий - будь то Дашнакцутюн или какая угодно другая... Будут приняты самые решительные меры по их закрытию.
Мусульманская делегация встретила его заявление возгласами одобрения. И кербелаи Исрафил Гаджиев продолжил наступление:
- Мы требуем, чтобы правительство прямо сказало нам - возможно ли существование государства в государстве! Возможно ли, чтобы какой-то народ создавал собственные партии, организовывал свою армию?! Говорят, подобные отряды существуют во Франции, Англии. Если такое станут поощрять и в России, пусть нам прямо об этом заявят. Тогда мы уйдем отсюда! Нам не под силу подчиняться, с одной стороны, официальным правительственным органам, а с другой - приказам и повелениям другого народа. Если положение обстоит именно так, то и мы примем соответствующие меры.
Во всеобщем шуме выделился разъяренный голос Арутюнова:
- Прошу обратить внимание на поведение мусульманской делегации, они нападают на нас и выдвигают обвинения. Мы же заняли оборонительную позицию.
Маевский уловил сзади горячий шепот Аркадия, видимо, только что подошедшего: - Ну что? Все развивается совсем не так, как надеялся господин наместник? Петерсона я на лестнице встретил. Мчался, сломя голову, уж точно - докладывать...
- Подожди, подожди, - одними губами ответил Владимир Феофилович, исход всего этого спора далеко не предрешен...
Он думал о том, что большинство из собравшихся здесь армян марионетки, их снизу откуда-то поддергивают, именно снизу, из глубоко законспирированного подполья, где затаились зловещие кукловоды, не афиширующие своих имен и лиц... Может быть, один миллионер Хатисов посвящен и приближен к этой закулисе... От его колкого, царапающего смеха, словно скрываемого от кого-то, становилось не по себе.
- Мы ни на кого не нападаем. Мы лишь во имя мира говорим открыто, прорезал общий гвалт спокойный бас Адиль хана Зиядханова.
Генерал Малама, выждав еще несколько секунд, постучал ладонью по столу.
- Сдержанней, господа, сдержанней! - угрюмо пророкотал он. - Довольно обсуждений. По вопросу террора предлагаю следующую резолюцию: правительство должно принять серьезные меры по ликвидации террора и закрытию вооруженных партий.
Резолюция была принята большинством голосов.
К вечеру потеплело, и к духану "Дарьял" на Головинском проспекте Маевский с Аркадием Бурнашевым подходили под моросящим дождем. В свете тусклых фонарей было видно, как сеет и сеет из сумрака водяная пыль.
"Дарьял" славился в Тифлисе своей кухней, туда и решил Аркадий пригласить гостя, позже к ним должен был присоединиться Шахмалиев, которого задержала работа в редакционной комиссии: представители азербайджанской делегации согласовывали с армянами окончательный текст итоговой резолюции совещания. И, как всегда, каждое слово там давалось с боем. Предложения азербайджанской стороны сводились к следующему:
1) Введение всеобщего, обязательного бесплатного обучения в начальной школе, предоставление населению возможности группироваться в более крупные единицы в целях устройства и содержания школ, а, где возможно, введение передвижных школ. В селениях же со смешанным населением - учреждение смешанных школ. Учреждение учительской и духовной семинарий;
2) Обеспечение законодательным путем фактического полного равенства мусульман в правовом отношении с другими национальностями, снижение ценза, установленного для выборов по общественному само управлению;
3) Введение суда присяжных, выборность мировых судей, знающих местные языки, введение института опытных следователей, судебной полиции, выборных третейских судей, строгий выбор надежных переводчиков с образовательным цензом, участие адвокатуры в производстве предварительного следствия.
Предлагалось также - как бы в помощь - учредить при наместнике особое совещание из выбранных населением граждан для решения оперативных вопро сов. Топчибашев считал, что подобное совещание может в дальнейшем приобрести значение постоянного представительского органа при высшем правителе края, статус общекавказского сейма.
Граф Воронцов-Дашков, в целом, был удовлетворен совещанием. Главное для него сейчас было - выиграть время в отношении мусульман. Теперь пусть спокойно уезжают, обнадеженные предстоящими изменениями, а, как говорится, обещанного три года ждут... Выслушав рапорт Маламы по итогам встречи в Зеленом зале, Илларион Иванович принялся за составление отчета на Высочайшее Имя. "Кроме экономических интересов, - размышлял он, постоянно находясь во внутреннем споре с последователями позиции князя Лобанова-Ростовского в правительстве, -существуют еще интересы и политические. Наш дипломат Меньшиков справедливо требовал в 50-е годы от султана признания протектората русского царя над всеми христианами в Турции. Если бы это произошло тогда, России сейчас бы не пришлось соперничать с Англией в Восточном вопросе. Армяне стали бы здесь нашим верным оплотом. Теперь же Англия и Франция лишили Россию ее морального и политического значения на Востоке и в Малой Азии, и армяне постепенно принимают покровительство западноевропейских держав, сами активно добиваются его..."
Граф чувствовал себя призванным поломать эту ситуацию и потому не ощущал своей фатальной зависимости от хитроумных льстецов, оказывая армянам демонстративное расположение. Ему предстояло убедить в правильности своего курса царя. В Петербурге должны были после его письма осознать: армянский вопрос является уже не столько внутренней проблемой империи, сколько фактором ее внешней политики. Что на этом масштабном фоне графских замыслов о прямом вмешательстве в дела Турции представляли из себя закавказские мусульмане? Им придется смириться с новыми соседями, полагал Илларион Иванович. Честолюбивый даже на старости лет граф предпочитал делать крупные ставки.
Около "Дарьяла" сгрудились под дождем фаэтоны. О чем-то громко спорили между собой извозчики. Под навесом у входа слепой нищий старик наигрывал на шарманке что-то печальное, напевая неожиданно сильным чистым голосом.
Владимир Феофилович и его спутник нырнули во влажное тепло духана. Народу было не очень много. Освободившись от намокшей верхней одежды, они уселись за столик в отдаленном углу зала с низким сводчатым потолком. По закопченным от ламп стенам висели яркие картины в массивных самодельных рамах, изображавшие сцены из тифлисской жизни. Ансамбль из дудукистов и зурначей самозабвенно выводил грузинские народные мелодии. К мужчинам тут же подлетел молодой красавец, чтобы принять заказ. Пахло вином, дымком жарящегося на углях мяса, какими-то травами.
- Пьяной рыбки здесь не подают, это надо идти в духан на Эриванской площади, но все, что подают, выше всяких похвал, - заметил Аркадий, когда они сделали заказ.
- Пьяной рыбки? - засмеялся Маевский.
- Ну да, водится такая маленькая рыбешка в Куре, ее прежде, чем приготовить, еще живую, запускают в чан с вином... - объяснил Аркадий.
- А о чем это пел шарманщик у входа? Вы знаете грузинский? - спросил Владимир Феофилович.
- Как не знать! Я здесь вырос. А песня понравилась вам? Да у него и голос хорош! Странная песня... Там примерно такие слова: "Нищего меня напитали горечью, и горькой стала мне сладкая эта земля..."
- Вот он, Восток... - улыбнулся Маевский, - я давно убедился: здесь, что ни нищий, то поэт и философ... Сейчас бы забыть обо всем, весна на пороге - уехать в горы, отправиться странствовать... Но нет! Ждет Петербург, дела... Я просто обязан как можно скорее составить для министра докладную записку по поводу совещания... События 1905 года не должны повториться... Пора развенчать, наконец, вредную легенду об искренности поведения армян. Они же во всем преследуют свои племенные цели. Необходимо также срочно остановить этот вал переселения в Закавказье турецких армян, не давать им подданства...
- Поздно... - Аркадий опустил голову. - Момент упущен, Владимир Феофилович! Тем более что наместник несвободен в своей политике...
- О чем вы? - удивился Маевский.
- Я не открою вам большой тайны. Кстати, у нее есть имя - Месроп... Об этом знают в Тифлисе, и сами же армяне первыми похваляются, что наместник у них в кулаке... - продолжил Аркадий. - Так и говорят без стеснения: политика Воронцова-Дашкова вырабатывается в его спальне. А я еще добавлю: и осуществляется на деньги армянских нефтяных миллионеров. А вы думаете, почему они столь нагло развязны были поначалу на совещании?
- Как это в спальне? О чем вы, Аркадий? Граф старый человек и супруга его не девочка... К тому же, помнится, из знатного и древнего дворянского рода Воронцовых-Шуваловых... Елизавета Андреевна - внучка первого кавказского наместника князя Михаила Семеновича Воронцова, ее отец, граф Шувалов, служил на Кавказе вместе с Лермонтовым, а мать, Софья Михайловна Воронцова, поговаривали, дочь Пушкина... И вот теперь какой-то парвеню Месроп...
- Тем не менее, влияние он имеет на нее громадное. Епископ - сладкий красавчик, красноречив, прикидывается легкомысленным прожигателем жизни, а на самом деле - идейный вождь тифлисской армянской буржуазии. И он нашел отмычку к сердцу жены наместника. А старый лев, ее сиятельный муж, видно, окончательно потерял нюх и когти. В армянском вопросе он полностью следует ее советам. Вот Месроп и навевает через нее то, что им выгодно. Окружили графа стеной бесстыдной лести и подношений, постоянно внушают свою любовь к трону...
- Постойте, Аркадий, - перебил Маевский, его лицо исказило болезненное выражение. - Но революционные дашнакские комитеты, убийства высоких сановников, я уж не говорю о простых людях, - это ведь очевидные и вопиющие факты! Насколько мне известно, в прошлом году во время приема посетителей был убит революционерами муж дочери графа - московский градоначальник Петр Шувалов... Ведь его же собственную семью задел террор!..
Маевский искренне недоумевал.
Аркадий достал папиросы, закурил, оглядел наполняющееся вечерним оживлением помещение духана, а затем, понизив голос и ближе придвинувшись к Маевскому, сказал:
- Хотите знать мое мнение? Думаю, я разгадал тактику действий власти в событиях 1905 года в Закавказье. Я специально в Баку ездил и попал туда как раз в тот горячий день, когда армянские боевики расстреляли конку, где большинство пассажиров были ремесленники и рабочие-азербайджанцы. Многое я тогда увидел собственными глазами, Владимир Феофилович. И тогда же понял: власть не боялась беспорядков на национальной почве. Она на них закрывала глаза. Ей нужно было сбить пламя настоящей нешуточной социальной борьбы. У дашнаков была своя цель, у власти - своя. А вот кто кого использовал - это вопрос! Ни солдат, ни казаков на улицах Баку во время стрельбы и погромов не было. Они словно самоустранились... Я спрашивал полицию, которая пряталась по подворотням: "Почему не вмешаетесь?" Отвечали: "Приказа нет". Всем им было плевать, сколько трупов валялось в городе. Главное - остановить забастовки, снять все требования поднять зарплату, улучшить условия жизни... Газету Топчибашева "Каспий", где пытались писать правду, сразу обвинили в панисламизме. Но во многих бакинских газетах тогда все же успела проскользнуть догадка о "сговоре" жандармов с дашнаками. Азербайджанским рабочим и местным русским, чтобы втянуть их в беспорядки, кто-то внушил мысль, что армяне хотят поставить своего государя, а потом примутся за них... Город тонул в слухах, как лодка в бурном море, - Аркадий помолчал и продолжил: - Знаете, как пожар тушат в лесу? Встречным огнем... Здесь поступили именно так. Дашнаки и распоясались. Только зря власть лелеет пустые мечты - загнать этого джинна обратно в бутылку. Армяне почуяли ее слабость и теперь будут добивать ее, как шакалы...
- Значит, это была чудовищная игра? - вырвалось у потрясенного Маевского.
Аркадий сокрушенно махнул рукой. Опять огляделся. В духан с шумом вошла большая компания грузин. Молнией носились по залу подавальщики, накрывая все новые и новые столы.
- Я пытался намеком хоть что-то написать об этом в "Кавказе", но редактор мне прямо сказал, что судьба Величко его не привлекает. С тех пор, я замечаю: за мной следят... - совсем шепотом сказал молодой человек. - Боже мой, - печально продолжил он, - я как вспомню Василия Львовича!.. Сраженный в борьбе со всякою неправдою, внезапно и грубо оторванный от заветной работы, без денег, больной... В непроглядную бурную ночь на 1 января 1900 года, подвергая опасности свою жизнь, ехал он на лошадях в жуткую метель по Военно-Грузинской дороге из Тифлиса во Владикавказ, торопясь поспеть к поезду на Петербург, чтобы спасти от темной интриги хоть свое доброе имя... Так и вижу, как он переваливает через Кавказский хребет... С единственным багажом - последними номерами "Кавказа"... А вокруг - красные флажки, предвестники грозных завалов... Знаю, он забыл и горе, и тяжкую обиду, весь уйдя в мечту о России, о преданном ей служении...
- Они разорили его? - тихо спросил Маевский.
- Конечно! - Аркадий опустил голову. - Доносами на него завалили Тифлис и Петербург... На карте стояла честь его имени. Пришлось немедленно уезжать в столицу. Для выплаты заключенных при внезапной сдаче газеты займов ему потребовалось заложить свое родовое имение в Полтавской губернии, а просить о возмещении убытков он не стал из природной гордости. Словом, его буквально выдворили с Кавказа, обвинив в подстрекательстве к бунту... Вся эта история подорвала его сердце, и он умер внезапно чуть ли не день в день четырехлетней годовщины своего изгнания из Тифлиса. Мой брат присутствовал при его кончине. Среди его последних слов было: "Работают исподтишка..." Вы понимаете, кого он имел в виду...
- Значит, для власти революционеры революционерам рознь. И можно убивать безнаказанно средь бела дня губернатора ключевого для Кавказа района... - задумчиво обронил Маевский.
- Но Накашидзе не просто убили. Его казнили демонстративно. Три часа пополудни, центральная улица Баку и взрыв такой силы, что от кареты остались клочья... Никто даже не преследовал убегавшего террориста. Погибли еще слуга, кучер и случайный прохожий. Потом были убиты Махмедбеков, Микеладзе, Шахтахтинов - все добропорядочные люди. Убиты лишь за то, что организовали отпор погромщикам. Представляете, Владимир Феофилович, бакинский домовладелец Рустам Гасанов во время беспорядков укрывал восемь армянских семей, около пятидесяти человек, так и его строения подожгли дашнаки. Хотел я опубликовать этот факт с фамилиями в "Кавказе", но редактор не дал. Страх сковывает людей. Однако нигде в Закавказье армяно-азербайджанские столкновения не были столь яростными и кровавыми, как в Карабахе и Шуше. Там уездом руководил племянник убитого Накашидзе. Досталось и ему... Его армяне ненавидели. Мусульмане потеряли убитыми в одной Шуше более 500 человек. Благодаря дашнакам, все это напоминало настоящую бойню.
- И никто не писал про это...
Аркадий горько засмеялся:
- Я же вам рассказал о реакции на мою так и не напечатанную статью! То, что сделали с Василием Львовичем, являлось демонстративно-показательным уроком для других. Предвижу, и мне в скором времени придется покинуть Тифлис, - с грустью продолжил молодой человек. - По возвращении из Баку я был вызван в полицейский участок. А я никому не рассказывал, куда ездил. Значит, донес кто-то, теперь вот шпиков приставили.
- Ай, Аркадий, как плохо вы принимаете гостя! Какое уныние у вас за столом! - голос Шахмалиева прервал их молчание. Он сел за стол, окинул взглядом сосредоточенные лица друзей и тут же понял, о чем шел разговор.
- Владимир Феофилович! Аркадий! - сказал он. - Ваша вера, также как и моя, учит, что отчаянию и унынию не должно быть места в душе человека. К истине ведет лишь один путь, а кто отступает, те - дрова для геенны... Что горевать? Давайте хоть один вечер помечтаем, что не зря мы все собрались в Тифлисе, - пусть воцарится наконец на Кавказе скорый и прочный мир. Понимаю, надежды мало, - он улыбнулся. - Но вот соберется Государственная Дума, и голос кавказского населения, голос мусульман будет услышан в самой столице без всяких посредников. Они подняли бокалы.
Насколько был искренен наместник Воронцов-Дашков, а в его лице российская власть, в своих обещаниях на тифлисском совещании, делегатам от мусульман предстояло убедиться, еще не доехав до своих мест.
Выступая 6 марта на заключительном заседании съезда, наместник заверил собравшихся, что "вопросы, намеченные совещанием относительно мер просветительных и по уравнению мусульман в правах с другими национальностями, уже разрабатываются центральным правительством и, следует думать, будут разрешены в желаемом совещанием смысле". Он заверил также, что им будут приниматься все "зависящие от него меры к распространению грамотности и постановке школьного дела на должную высоту".
На заседании 6 марта были избраны азербайджанские делегаты на предложенное Топчибашевым особое совещание при наместнике. Ими стали А.М.Топчибашев, И.Векилов, А.Зюльдагаров, М.Шахмалиев, А.Казаналипов. Но 17 марта начальник канцелярии наместника Петерсон сообщил на запросы мусульман, что еще нет никаких распоряжений по поводу создания губернских и уездных примирительных комиссий. И лишь 6 апреля члены совещания получили телеграммы от наместника о создании этих комиссий, но права их оговаривались лишь совещательным голосом по всем вопросам, касающимся главного, межнациональных отношений.
Между тем, распавшаяся с введением на Кавказе в начале 1906 года военного положения дашнакская террористическая сеть продолжала причинять страдания мирному мусульманскому населению. Шайки зинворов (солдат) почти целиком "переквалифицировались" на разбои и грабежи. Причем, как совершенно справедливо отмечает исследователь Б.Наджафов, "большинство из бывших зинворов, ставших бандитами, были сбитые с толку крестьяне, которых сорвали с земли, заморочили головы бредовыми националистическими идеями и щедрыми посулами, вооружили, научили убивать, а потом бросили без помощи и поддержки". Теперь же дашнакские начальники, совершив лицемерный маневр, уверяли о якобы поддержке борьбы властей с бандитизмом и стали создавать так называемые "зеленые сотни" для уничтожения "разбойничьих шаек", т.е. своих же бывших солдат. Призыв к беспощадной расправе с соплеменниками совместно с недавним злейшим врагом - царской властью - наглядно показывает всю изуверскую жестокость и беспринципность дашнакских лидеров, для кого живые люди были не более чем "человеческий мусор". Здесь дашнаки предвосхитили массовый большевистский террор в пору становления советской власти. Зинворы объявлялись шантажистами, позорящими честь партии, их было приказано вылавливать и безжалостно истреблять.
В течение 1906 года и несколько позднее Дашнакцутюн предпринимает настойчивые попытки окончательно прибрать к рукам Эчмиадзинский Синод, католикоса, все духовные управления, семинарии и училища. Хотя дашнаки и раньше не могли жаловаться на отсутствие взаимопонимания между католикосатом и партией, но ее лидеры теперь рассчитывали кардинально поправить свои денежные дела за счет богатств церковной казны. Ведь в течение 1903-1905 г.г. партия израсходовала огромные суммы на содержание армии зинворов и закупку оружия. Поддавшись нажиму сторонников Дашнакцутюна, в том же 1906 году католикос Хримян согласился на то, чтобы епархиальные начальники, викарии и другие служители церкви избирались прихожанами. Это шло вразрез с церковными канонами и давало возможность дашнакам протолкнуть своих ставленников практически на все ступени церковной иерархии. В дальнейшем, уже после смерти Хримяна, его место занял Измирлиан, который окончательно пошел на уступки дашнакам и другим радикально настроенным националистическим элементам. В 1908 году, находясь в Петербурге на аудиенции у Николая II (чего не могло бы произойти без влиятельной поддержки Воронцова-Дашкова), Измирлиан испросил у него амнистии для дашнаков, арестованных и заключенных за антиправительственную деятельность и терроризм.
При содействии Измирлиана Дашнакцутюн добился всеобъемлющего контроля над Эчмиадзином. Теперь их отношения приобрели характер господства и подчинения: армянское духовенство превратилось в прямых исполнителей и проводников Дашнакцутюна, оно теперь поощряло своим молчанием по поводу преступлений, совершенных дашнаками, и революционную, и террористическую деятельность, делало ее в глазах простого населения как бы святой. С одной стороны, достаточно успешно свалив вину за свои кровавые злодеяния в 1905-1906 г.г. целиком на российское самодержавие, обвиняя в своей прессе "царских сатрапов", натравивших народы друг на друга, дашнаки, с другой стороны, продолжали заигрывать с властью, демонстрируя на поверхности свою преданность престолу.
А в подполье вовсю разворачивалась подрывная деятельность. Продолжались политические убийства неугодных Дашнакцутюну чиновников и общественных деятелей, а также "своих", которых клеймили изменниками, отступившими от принципов партии.
Большую активность в эти годы проявляют эмиссары Дашнакцутюна в зарубежье, снабжая террористов оружием и взрывчатыми веществами. В их числе на первых ролях подвизается уже стяжавший себе кровавую славу Андраник, который, будучи еще офицером в армии Оттоманской Империи, за воровство и лживость лишился уха...
В 1910 году он совершает обширный заграничный вояж: Манчестер - Париж Варна - "Турецкая" Армения - Тегеран - Ордубад - Эриванская губерния. В Манчестере и Париже он закупает крупные партии оружия и переправляет его в Варну, где в собственном доме устраивает склад и оружейные мастерские, устанавливает станки для набивки патронов.
Аналогичные зарубежные турне проделывает и другой видный деятель Дашнакцутюна, редактор газеты "Дрошак" Хачатур Малумьян. В 1910 году он посещает Америку в целях укрепления политических связей и получения материальной помощи от армянской диаспоры.
Оружие, закупленное за границей, доставлялось в Россию и через Румынию - по железной дороге, и из Константинополя - морем, закупки делались также и в Вене. При этом дашнаки широко использовали свои связи в верхах, и не жалели средств на подкуп таможенных чиновников.
Не дремала и дашнакская нелегальная пресса: сеть подпольных типографий после необходимой чистки 1905-1906 г.г. была быстро восстановлена. Так, в телеграфном донесении Бакинского губернского жандармского управления в Тифлис генерал-майор Козинцев сообщал: "Взята оборудованная на полном ходу типография Дашнакцутюна, 30 пудов шрифта, прокламации набора".
Вертелось "дашнакское колесо"...
Воронцову-Дашкову удалось склонить царя в "армянском вопросе" на свою сторону. Посетив Закавказье в 1914 году, Николай II в Тифлисе пообещал католикосу Геворку V поддержать требования армян и добиться автономии так называемой Турецкой Армении. В конце XX века история повторилась: Михаил Горбачев точно также заигрывает с представителями армянской диаспоры и тоже обещает им решить "карабахскую проблему" по "справедливости". И каждый раз это приводит к войне, кровавой смуте и истреблению народов, в том числе и самих армян.
Владимир Маевский представил в Министерство иностранных дел свою записку (она до сих пор хранится в министерском архиве), а в 1915 году под заглавием "Армяно-татарская смута на Кавказе, как один из фазисов армянского вопроса" она вышла в Тифлисе в типографии штаба Кавказского военного округа под грифом "секретно". Как предостережение всем народам, населяющим Закавказье, сделаны автором к этой работе, написанной в апреле 1906 года, два примечания от 1908 и 1915 г.г. В них Маевский еще и еще раз подчеркивает зловещую роль дашнаков в организации масштабных кровопролитий, приносящих людям сиротство, множество слез, страданий и жертв. Пророчества Маевского простираются и в наши дни. Нравы дашнаков с новой силой выявились в трагических перипетиях распада Советского Союза конца 80-х - начала 90-х г.г. XX века, когда по их лекалам "кроились" Сумгаит и события в Баку, уничтожались мирные жители Ходжалы и Гукарка, когда запылал Карабах... Именно они, армянские националисты, - уже в который раз за один век ввергли азербайджанский и армянский народы в очередную трагедию. Человеконенавистническая идеология Дашнак-цутюна вновь, как и в начале столетия, привела к сотням тысяч беженцев, тысячам искалеченных и убитых. Не вырванное с корнем "дашнакство" проросло в лицемерии его современных вождей - балаянов, ишханянов, манучарянов, капутикянш, аганбегянов и прочих новых идеологов армянского национализма.
В смятенном состоянии духа уезжал Маевский в 1906 году из Тифлиса. В ушах его звучали напутственные слова Аркадия: "Может, хоть вам удастся достучаться до властей в Петербурге. Вспомните, что писал Величко: "Армянство держало за пазухой камень обособления, и этот камень рос, сперва незаметно, а на вторую половину XIX века - с наглядною, головокружительною быстротою..."
Сейчас, в начале XX, вы же видите - начался уже камнепад... Как бы нам всем в скором времени не оказаться под ним погребенными..."
ГЛАВА 17
С упорством травы
Спецпереселенцев из Нахчивана в поселке Кировск разделили: часть из них отправили в отделение № 1 свеклосовхоза "Талды-Курганский", другую - в отделение № 2, расположенное по соседству.
Уже смеркалось, когда колонна грузовиков, в которую попал и Абдуррахман с семьей, остановилась на площади совхозной усадьбы. Возвращающиеся с работы сельчане подходили к выгружавшимся из машин людям, спрашивали, откуда они. Спустя годы, Абдуррахман вспоминал: разные звучали еще вопросы, но никто не поинтересовался, за что его выселили. Тут не принято было спрашивать об этом. А спецпереселенцы, на которых красовалось клеймо "социально-опасный элемент", не чувствуя за собой никакой вины, уверенные, что их оклеветали и поступили несправедливо, сказать об этом вслух не могли, осуждать же действия власти по очистке общества от "вредных элементов" не смели.
Вскоре появились военные, велели всем собраться. Абдуррахман с женой и дочкой, подхватив вещи, двинулись вместе с другими к длинному приземистому строению. По узкой лестнице поднялись на чердак. Кое-как разместившись в темноте на старой вонючей соломе, голодные и усталые люди провалились в сон. Около сорока семей разместилось на чердаке склада зернопродуктов. Только под утро Абдуррахман обнаружил, что из-под крыши гроздьями свисают стаи летучих мышей. "Что ж, - вздохнул он про себя, - обижаться нет причин, в конце концов не для того везли через полстраны, чтобы "враги" затем устроились по-человечески и выжили. Подумаешь, меньше на свете будет азербайджанцев".
Всех мужчин спозаранку позвали в контору совхоза. Им надлежало пройти учет и "приписаться" к бригадам. Этим же утром надо было выходить на работу. Среди спецпереселенцев нашлись грузчики, поливальщики и даже один водовоз.
Когда Абдуррахман сказал, что он - зубной техник, сидевшие за столом военный и директор совхоза взглянули на него с интересом. Не каждый день встречался среди привозимых сюда, в основном крестьян, грамотный, образованный человек и к тому же обладатель такой нужной профессии. Директор совхоза с трудом скрывал радость: теперь работникам не нужно будет отпрашиваться для поездки в город, если опытный стоматолог окажет помощь прямо на месте. Абдуррахман Гусейнов оказался единственным репрессированным азербайджанцем, который определился на работу по своей специальности. Ему с женой и дочерью сразу же выделили две крохотные комнатки в барачном доме. В одной он устроил кабинет, через который предстояло пройти тысячам пациентов. Позже, когда Абдуррахман перебрался с разросшейся семьей в райцентр Кировск и начал работать в районной поликлинике, слава о его золотых руках выросла еще больше. У него появилось немало учеников.
Жизнь спецпереселенцев постепенно налаживалась, хотя большинство проживало в общих бараках с земляным полом. С упорством травы, прорастающей сквозь камни, азербайджанцы обустраивали свой нищенский быт, растили детей, трудились, не покладая рук, преодолевали ненависть военного коменданта, надзирающего за высланными, вечно пьяного и любящего покуражиться над людьми младшего лейтенанта Юдина и его заместителя Литвинова.
Рассказывает Гусейн Таиров:
- Мне было семь лет, когда семью выслали в Юго-Восточный Казахстан. Очень тяжелое было время. На всю жизнь сохранил благодарность Абдуррахману Гусейнову, потому что к профессии зубного техника-протезиста пристрастился именно благодаря ему. Он был моим первым наставником. Долгие годы мы работали вместе.
Дильбар Джафар кызы Гулиева родилась в селе Вананд Ордубадского района в 1926 году. Ее отец скончался в Кировске в 1972 году... Вот ее рассказ:
- В те годы не только молодежь, но и люди старшего поколения нередко обращались за советом и помощью в житейских вопросах к Абдуррахману. Он часто общался с молодыми, и с ним советовались именно потому, что он не выдавал себя за человека, знающего больше, чем его собеседник, был неназойлив. Стремился вселить в каждого надежду на лучшее. А еще Абдуррахман всячески старался, чтобы созданные семьи не распадались. Если у кого случались семейные нелады, его неизменно приглашали рассудить спор, и он всегда был объективен и справедлив. Так с его помощью удавалось предотвратить вроде бы неизбежный уже раскол.
Говорит Гамид кербелаи Набат оглы Байрамов. Он родился в 1908 году в селе Лекетах Джульфинского (тогда Абракунисского) района. Подвергся депортации, когда ему исполнилось 28 лет. Отец его скончался в 1960 году и похоронен на азербайджанском кладбище в Кировске:
- Если бы не Абдуррахман, наверное, не дожил бы я до седых волос... Шел 1940 год. Со скотного двора совхоза пропало несколько овец. Прибывшие из Талды-Кургана милиционеры и местные стражи порядка не очень-то и искали воров, а под горячую руку подвернулся я, и они решили, что называется, спихнуть всю вину на "социально-опасный элемент". Следователь быстро состряпал дело и, пользуясь тем, что я плохо владел русским языком, заставил подписать обвинительный протокол. Получил я три года лишения свободы. Отбывать наказание пришлось в тюрьме Комсомольска-на-Амуре. И не знал я, конечно, что в это время Абдуррахман обивал пороги различных инстанций, доказывал чиновникам мою невиновность. На свои скудные средства нанял адвоката, и случилось чудо: двери тюрьмы открылись, и я вышел на свободу уже через три месяца!
Еще одна похожая история случилась в разгар войны в 1942 году. В Казахстане этот год выдался неурожайным, стоял страшный голод. У спецпереселенца Низама Алмамедова была большая семья. Отец уже не мог смотреть в голодные глаза детей и принес тайком с колхозного поля домой килограмма два картофеля. По тем временам это было страшное преступление. Бывало, за горсть зерна давали длительный срок. Низама арестовали. И вновь Абдуррахман Гусейнов ездил в город за адвокатом, тот на судебном процессе сумел доказать невиновность подзащитного, и Низам через непродолжительное время вернулся к семье.
В конце 30-х - начале 40-х годов существовали жесткие законы, запрещавшие спецпереселенцам заниматься торговлей, а, порой, это ведь была единственная возможность, чтобы семья не умерла с голода. Мешади Аббаса Рзаева депортировали в Кировск из селения Бянанияр Джульфинского района. Когда стало совсем невмоготу, он решился продать на поселковом рынке несколько предметов из своего домашнего обихода. Его схватили и препроводили в отделение милиции. И опять Абдуррахман боролся за освобождение отчаявшегося человека. Через 15 дней мешади Аббас вышел на свободу.
Шараф кербелаи Гусейн кызы Гусейновой было шесть лет, когда ее отца, как тогда говорили, "изъяли" из селения Араб Эйджа Шарурского района. Кербелаи Гусейн родился в 1879 году и ушел из жизни в поселке Кировский в 1971. Более 80 лет прожила мать Шараф ханум - Фатма Гусейнова. Она, Шараф Гусейнова, хорошо помнит Абдуррахмана:
- Он прекрасно владел русским языком. В тридцатые годы, наверное, никто из наших депортированных не мог изъясняться лучше, чем он. Абдуррахман всегда с охотой выполнял роль переводчика, и то, что сейчас все азербайджанцы, проживающие по-прежнему в Кировске, освоили русский язык, большая заслуга Абдуррахмана Гусейнова. Этот человек сам постоянно тянулся к знаниям и других к тому же побуждал. Под стать Абдуррахману была его неизменная спутница жизни - Фатма Бегим, любящая, преданная жена и мать.
Гызбести Зейналова раскрывает еще одну сторону характера Абдуррахмана Гусейнова:
- Когда я вместе с семьей приехала в Кировск в начале лета 1937 года, здесь простиралась безжизненная степь. Даже в центре Кировска полностью отсутствовали зеленые насаждения. Первые деревца в поселке стали высаживать депортированные азербайджанцы. А инициатором озеленения был Абдуррахман Гусейнов. Он даже несколько раз объявлял субботники, и все население Кировска - стар и млад - охотно трудилось. Сегодня поселок утопает в зелени. Сам Абдуррахман высадил десятки деревьев и кустарников, появление лесополос - тоже его заслуга.
На свои собственные средства во время войны Абдуррахман добровольно а, кажется, мог бы озлобиться на советские власти, обошедшиеся с ним так несправедливо - неоднократно приобретал продовольствие и теплые вещи для сражающихся на фронте бойцов и командиров Красной армии. И уже после Победы был удостоен медали "За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 г.г.".
Таким запомнили его в Кировске.
В любых жизненных ситуациях Абдуррахман делал протезы бесплатно, при лечении зубов никогда не допускал, чтобы кто-то заплатил ему за труды. Коренастый, крепкого сложения, с неизменно грустным сосредоточенным лицом, Абдуррахман так мастерски удалял больной зуб, что пациент и не чувствовал этого.
Он был весьма неразговорчивым человеком, свидетельствует о нем Садыг Зейналоглы. Правда, в кругу семьи этого не замечалось, особенно, когда подросли сыновья... А вечная печаль на лице - это след пережитых лихих годов, скитаний по тюрьмам и лагерям, не единожды видел он смерть - глаза в глаза...
В 30-40-е годы большинство азербайджанских семей в Кировске еле сводили концы с концами. Абдуррахман никогда не оставлял без внимания обращения людей о помощи и завоевал в Кировске репутацию этакого Дон-Кихота, готового на все ради ближнего.
На протяжении всей своей жизни он как будто всегда следовал глубокой по смыслу мусульманской заповеди: "Не распространяйте нечестия на земле".
Такова же была и Фатма Бегим. Жизнь ее с виду казалась простой: раз в неделю ходила она на базар, чтобы запастись продуктами до воскресенья на всю семью; амбулатория находилась в Кировске буквально в полусотне шагов от дома Гусейновых, поэтому все переселенцы, посещавшие зубного врача, с которыми вместе в поезде оплакивала она потерянную родину, должны были обязательно отобедать у нее. Не угостив хоть чаем, Фатма Бегам никого не отпускала, так как, чтобы посетить зубного врача, люди проходили пешком несколько километров; целыми днями она то стирала, то готовила, то ухаживала за своими детьми. В 1939 году у Гусейновых родилась дочь Сюнбюль, в 1942 - дочь Сюсян, в 1944 - сын Марат, в 1946 и в 1948 годах - дочери Афруз и Светлана. Еще двое детей умерли, будучи совсем маленькими. В 1951 году - родился сын Гусейн...
И это передо мной, Гусейном, в моем сердце, воображении и памяти, разворачиваются теперь картины и образы этого повествования. Одна надежда питает меня: если не передать словом, то хотя бы коснуться того, что пришлось пережить азербайджанцам.
Невозможно выстроить в одну связную цепь мои первые воспоминания о том месте, где я родился. Воспоминания эти, скорее, похожи на вспышки фотокамеры.
Семиречье, голая степь, кое-где юрты, хлипкие саманные домишки казахов. Это позже спецпереселенцы выстроили здесь поселки крепких каменных домов, посадили сады, развели скотину и птицу, проложили дороги. В поселке Кировском все держалось на сахарном заводе, а вокруг - свеклосовхозы. Нас, детей, посылали весной на прополку, а осенью - на сбор свеклы. Трактора рыхлили бороной землю, а мы собирали клубни и ножами обрезали ботву.
Отец в своем деле был асом. Он сам делал все от начала и до конца, а не как теперь - один врач лечит зуб, другой - подтачивает, третий - снимает мерки... В 50-е годы он еще и медицинское училище закончил, официально стал многопрофильным специалистом.
Из многосемейного двухэтажного дома, они назывались там "стандартными", куда отца поселили по приезде, наша семья со временем перебралась в дом, построенный отцом. Это был первый собственный дом в поселке, прямо рядом с больницей. Тут же по соседству жила семья хирурга Ибрагима Измайлова, татарина по национальности, и семья еще одного врача, украинца Дмитриенко. В поселке проживали кавказские (понтийские) греки, корейцы, поближе к войне появились немцы Поволжья, а в 1944-м - чеченцы.
Неподалеку в огромном селе, порядка тридцати тысяч человек, жили семиреченские казаки. Туда, в основном, направляли ссыльных. В 60-е годы, в период "культурной революции" при Мао цзе Дуне замелькали в наших краях китайцы. Этих никто не высылал, они сами бежали из Китая от голода, их принимали, организовывали в колхозы. Руками китайцев, чрезвычайно трудолюбивых, такие колхозы быстро богатели, становились миллионерами. Помню трагикомический случай, происшедший с председателем одного из таких колхозов, Ж.Алдабергеновым. Раньше его хозяйство, как говорится, на боку лежало, а когда китайцы появились, он их набрал на работу, казахам же предоставил возможность заниматься более привычным делом - скотоводством. За два года поднялся у него колхоз в передовые. Ведь китайцы от зари и до зари трудились. Хрущев присвоил ему звание Героя Социалистического Труда, а еще через два года дал вторую звезду Героя. По закону полагалось теперь установить его бюст на родине. Председатель заказал свой бюст в Алма-Ате. И все бы ничего, но дважды Герой совершил роковую ошибку: пригласил телеграммой самого Хрущева на открытие этого бюста. Ну, тот, как известно, горячий был, разозлился, приказал - уволить. И вот из "миллионеров" перевели того председателя в самое отсталое хозяйство.
Как давно это было! Совсем, совсем в другой жизни... В другой стране...
Но вот что важно: менялись вожди, а отношение к безвинно высланным оставалось фактически прежним. В 1947 году на основании Постановления Совета Министров СССР спецпоселенцы, высланные в 1937 году и имевшие хорошие характеристики, были освобождены от спецпоселения, правда, без права проживания в так называемых режимных местностях. С одной стороны, закончились наконец ежемесячные унижения - отмечаться в комендатуре, что ты не выехал в другое село, в другой район, а если выедешь без разрешения, то тебя, как нарушителя, ждет каторга. С другой стороны, уехать куда-то в крупные города или областные центры (не говоря о столице) не было никакой возможности. Все они автоматически считались режимными зонами.
Дело Абдуррахмана Гусейнова, как и сотен тысяч подобных ему жертв сталинизма, было вновь рассмотрено буквально накануне XX съезда КПСС, где была дана оценка репрессиям как преступлению против собственного народа. И что же? 18 августа 1955 года отца вновь взяли на оперативный учет в КГБ. Ложь, сфабрикованная Орбеляном, продолжала свое существование, хотя, согласно приказу КГБ СССР за № 00511 от 12 августа 1954 года, запрещалось брать на оперативный учет граждан, награжденных государственными наградами. И даже после XX съезда, заклеймившего "бериевщину", Абдуррахман Гусейнов продолжал оставаться "политически репрессированным".
При жизни отец так и не был реабилитирован. Это произошло по Закону о реабилитации политически репрессированных в Азербайджане в 20-50-е годы за подписью Президента Азербайджана Алиева Гейдара Али Рза оглы 15 марта 1996 года.
Отец рассказывал, что уже перед войной наша семья не бедствовала: были две коровы, пять-шесть баранов, на большом приусадебном участке вдосталь росло овощей и картофеля. Река была рядом, огород поливать воды вполне хватало.
А меня с детства буквально притягивали машины. Я с них глаз не сводил, хотя мало их в те годы, когда я родился, в наших краях было. Но зато рядом с нашим домом находился гараж, где стояли автомобили "скорой помощи". И вот в 1962 году произошло в нашей семье немалое, по тем временам, событие: отец приобрел "Москвич-407". Он решил, что если не он сам, то мой старший брат водить будет. Но брат в то время уехал в Томск, поступил в Политехнический институт, а отец ведь был уже не молод. Я родился, когда ему исполнилось 56 лет. Он вождение так и не освоил. Машина стояла, и когда отцу требовалось куда-то поехать, он просил одного из водителей больничного гаража, Иваном Прокопьевичем его звали. Здоровый такой был мужик, серьезный...
Так вот - я научился водить визуально. Меня отец часто брал с собой в поездки, и, примостившись сзади, я пожирал глазами каждое движение Ивана Прокопьевича, повторял его мысленно, старался сам сообразить, что, как и для чего делает шофер за рулем. Но, разумеется, себя не выдавал. Вприглядку и затвердил все наизусть.
Как-то, когда отец отлучился из дома, а мама в саду теребила шерсть, я забрался в машину. Ключи у меня поддельные имелись. Шустрый я был и давно лелеял мысль сам прокатиться. А выезжать из гаража надо было задом. Завел я машину, включил заднюю скорость, выехал за ворота. А там моя старшая сестренка играет с подружкой. Глаза у них загорелись: давай, мол, и нас покатай... Мне - 11, ей - 13. Дети... Я, конечно, преисполнился важности, садитесь, говорю. А впереди огромная площадь была. Сейчас-то она заасфальтирована, а тогда был обычный грунт. Выехали мы на площадь, катаемся по кругу. Весело!
Но ведь тогда машин там у нас - одна в час проезжала. А тут шумит и шумит мотор. Мама и вышла посмотреть, что происходит. Увидела нас испугалась. А я - еще больше. Думаю, расскажет отцу, плохо мне придется. Отец строгий был. Детей никогда не бил, но так посмотрит, бывало, что ноги подкашивались... Об этом взгляде многие, кто его знал, говорили.
В нашем поселке жила семья первого президента Азербайджана, который нашу республику в 1918 году создал, - Мамеда Эмина Расулзаде. Сам он сумел выехать за границу, когда советская власть пришла, а семью его потом в Казахстан выслали. Сын его был талантливый художник и у моих старших сестер и брата преподавал в школе рисование. Позже они переехали из этих мест. И вот встречаю недавно в бакинской газете интервью с внуком Мамеда Эмина Раисом, тоже художником. Ему задают вопрос: "А с кем вы там, на поселении в Казахстане общались?" Он отвечает, что отец его особенно уважал Абдуррахмана Гусейнова, который считался аксакалом, и когда приходил к ним в дом, то они, дети, при нем держались тише воды... Такой он внушал им трепет.
Были у меня основания опасаться отца за проделку с машиной. Мотор у меня заглох, девчонки выскочили из машины и убежали. А я сижу, словно окаменевший. Мама подошла, посмотрела на меня и только коротко бросила:
- Загони сейчас же машину в гараж. Отец придет и разберется с тобой.
Я пролепетал: - Хорошо, загоню.
Трогаю - глохнет мотор, трогаю - глохнет...
Она стоит, смотрит. Я взмолился:
- Уходи...
Хотела она Ивана Прокопьевича позвать, но я упросил ее не делать этого. Она еще раз внимательно так посмотрела на меня и ушла. Успокоился я, завел, тронулся, загнал-таки машину в гараж. А на траве, вижу, свежие отпечатки колес остались. Взял я метлу, замел кое-как следы, но все равно заметно было, что машина из гаража выезжала. Маме пришлось сказать, что если она отцу проговорится, то я из дома уйду. Она пообещала не выдавать меня. А тут и отец как раз вернулся, и в тот день, как назло, именно со стороны гаража. Конечно, он обратил внимание на свежие следы. Углядел я, что он наклонился, рассматривает траву. Сердце в пятки ушло. Затаился, жду, что будет.
Он вошел в дом и сразу спрашивает мать: - Фатма Бегим, что, к нам приезжал кто-то? Она отвечает коротко: - Нет. Но он продолжает настаивать: Неужели наша машина выезжала? А мать: - Да нет... Но отец не унимался: - Как нет? Там же следы на траве, я видел. Мать рукой махнула: - Не знаю, кто там заехал-уехал. Я в саду была...
Однако отец не успокоился. Ходит по комнате, думает. Не выдержал: - Я тебя серьезно спрашиваю, выезжала наша машина?
Пришлось матери признаться, что это я, а сама смеется: - У тебя сын уже вырос, а ты все пропустил. Успокойся, он прекрасно с машиной справляется.
Ну, тут и отец улыбнулся. Я осмелел, вылез из своего укрытия, кручусь возле него, но он молчит.
А я ему:
- Папа, почему ты меня не отругаешь? Отец усмехнулся:
- За что? Понимаешь, я очень рад, что ты умеешь водить. Завтра скажу Ивану Прокопьевичу, пусть он тебя еще подучит. - Строго посмотрел на меня и добавил: - Я так считаю, сынок, мужчина должен уметь все. Будет у тебя в жизни возможность - научись самолетом управлять, кораблем... Я не сержусь...
На следующий день приходит с утра Иван Прокопьевич, окинул меня скептическим взглядом, сказал: - Поехали...
Отправились мы с ним на поле рядом со свеклоперерабатывающим заводом, где по осени свеклу складировали. Летом там пусто было. Передал он мне руль, два круга мы сделали.
- Хватит, - остановил меня Иван Прокопьевич. - Чего зря кататься? Ты прирожденный водитель.
Вот ведь как точно углядел он во мне страсть к машинам, мое призвание. Сколько раз отец пытался приохотить меня к стоматологии - я всячески от этого отлынивал. А вот мамин сын от первого брака - Гочали - стал стоматологом, закончил в Перми мединститут, работал в Каспаровской больнице в Баку. Он с нами в Казахстане жил, когда школу заканчивал, и заразился от моего отца увлечением стоматологией. Дядин сын тоже по этим стопам пошел...
После похвалы опытного Ивана Прокопьевича я оказался на седьмом небе от счастья. 11 лет, несмышленыш, а душа к технике тянулась, страшно занимало: как все это устроено? И в школе у меня практически по всем предметам хорошие оценки были, и закончил я ее с отличием. С русским языком - тоже никаких проблем. Родители между собой говорили по-азербайджански, а с детьми - и по-русски, и по-азербайджански. Так что я и родной язык знал.
Строгость и доброжелательность - вот как я назвал бы атмосферу, царящую в нашем доме. Во всех конфликтных ситуациях мама была главной. Но не потому, что последнее слово было за ней, или она всех судила, давала оценки, нет!.. Мудрость ее заключалась в том, что она никогда не спорила, ни на чем открыто не настаивала. Просто высказывала свое мнение и умолкала, предоставляя право каждому подумать самому. Скажет отцу: - Надо бы сделать так-то и так-то. Он настаивает на своем. Что ж, - замечала мать, - делай, как знаешь... И уходила.
Полчаса, час минует. Отец мается, ходит, думает. Да, - говорит наконец, - ты права...
Чувствовали ли мы свою отверженность, некую печать рока на своей судьбе? Были ли в нашем пестром, воистину интернациональном мире какие-то стычки или трения на национальной почве? Я часто слышал впоследствии эти два вопроса, когда люди узнавали историю моей семьи.
Начну со второго вопроса, ответить на который совсем легко: никаких столкновений из-за того, что кто-то рядом был другой национальности, никогда не случалось. Ходили на свадьбы друг к другу, вместе отмечали праздники, уважали обычаи соседей, будь то мусульмане, христиане или вообще неверующие... И нас, детей, этот вирус вражды к иному, чем ты, человеку, никак не затронул. Невозможно даже представить, чтобы кто-то среди нас вдруг начал кичиться: мой народ древнее, образованнее, культурнее... Все это я прочитал черным по белому гораздо позднее, когда вспыхнул карабахский конфликт. Когда углубился в историю взаимоотношений народов в Закавказье.
А на первый вопрос отвечаю так: взрослые - несомненно. Изгнание и муки, предшествующие ему, обустройство с нуля на новом месте, совершенно другой образ жизни, другая среда, к тому же необходимость регулярно отмечаться в комендатуре у садиста Юдина, для которого все мы были просто вредный и опасный сброд, - не могли не травмировать навсегда душу каждого переселенца. Ну, а мы, дети, уже родившиеся и выросшие там, в чужих краях, тоже, так или иначе, несли на себе клеймо отверженности. Но подобное клеймо рождало и дух сопротивления: чем глубже ты задет временем, тем сильнее хочешь от него оторваться. Живешь как бы на опережение...
Мы торжествуем над жизненными невзгодами, противопоставляя им нашу одержимость трудом, творчеством, наконец, любовью... Есть и еще одна жизненная мудрость, которая давалась, правда, с трудом: хочешь быть счастливым - не ройся в памяти. Большинство изнаших отцов и дедов, испытавших изгнание, именно так и старались жить на новом месте, оберегая детей от отравы своих мучительных воспоминаний и не бередя попусту собственных ран, что совсем не значило, будто нам, молодым, не рассказывали о Родине.
Азербайджан представал в этих рассказах далекой обетованной землей, без вины утраченным раем, страной из сказок и снов... И мне, ребенку, слушая эти рассказы, казалось, будто это и я бродил по Нахчиванским горам. В тишине на их голых верхушках слышишь разве что шелест редких сухих былинок... Что сравнится с этими рожденными фантазией образами никогда не бывшего?..
Я побывал впервые в Азербайджане в 1969 году, когда уже закончил первый курс автодорожного института в Ташкенте. А ведь сначала хотел поступать в Томский инженерно-строительный институт на факультет автомобильного транспорта. В этом городе уже учился мой старший брат. Помню, я приехал к нему еще школьником, и город мне очень понравился, но стояло лето. А вот когда я навестил его во время зимних каникул, то угодил как раз в сорокоградусные морозы, да еще шел густой непрерывный снег. Нет, думаю, зачем менять нашу лютую казахстанскую зиму на такую же? Поеду-ка лучше поступать в теплый Ташкент. Так и вышло, что учился я в Узбекистане.
Отец, поскольку долго невыездной был, на родине сумел побывать лишь в конце 70-х годов. Но родня нахчиванская нас изредка навещала. А папин старший брат кербелаи Аббас, не выдержав разлуки, фактически сам на высылку напросился. Приехал к нам и здесь остался, его взяли и приписали к комендатуре, и он тоже больше никуда без специального разрешения поехать не мог.
Маме удалось съездить на родину, когда мне лет пять было. Именно тоска по матери, вдруг охватившая меня, пятилетнего, в момент ее отъезда - в дни, которые я никогда не забуду, - наверное, впервые и по-настоящему пробудила во мне сознание. Начался отсчет моей сознательной жизни. Помню, сидел я за нашим домом, а рядом - быстрая извилистая река. Смотрел на воду. Меня увидела жена моего дяди, подошла и спрашивает: "Ты что здесь один делаешь у реки?" И я ей ответил: "Ты знаешь, у меня мамы нет". Смотрю - а она заплакала...
Чем я был до этого? Просто живущим. Личность началась с этой трещины в детском мирке, с ощущения покинутости, одиночества. С этого озарения смыслом причастности моего "я" к жизни, с ощущения ее хрупкости. Того озарения, которым в совокупности и отмечена двойная природа тоски. Не было больше земли, неба, детской беспечности - было лишь бесконечно тянущееся время отсутствия матери, его жесткая, беспощадная ткань окутывала меня со всех сторон. Внезапно тогда я почувствовал, что моя кровь, мое тело, каждый вдох и все вокруг поражено небытием, почувствовал себя и окружающий мир пустым и легким, как ковыльный пух в степи. Казалось, и меня сейчас подхватит и унесет ветром. А матери - корня, удерживающего, не было подле меня...
В ту первую мою поездку в Азербайджан я не добрался до Нахчивана. Меня просил не ездить туда отец. Загнанная внутрь боль от собственных страданий выплеснулась в страхе за меня, своего сына. Там была пограничная зона, и он опасался, что меня могут остановить, узнать, кто я, задержать... Так что я сдержал слово и просто прожил неделю у своей старшей сестры Сюнбюль в Баку. Закончив в Челябинске институт торговли, она уже работала здесь и, в общем-то, скоро поднялась по служебной лестнице до уровня директора Бакторгодежды. А в то время она снимала комнату в центре города у одной русской женщины. В Нахчиван я попал только в 1975 году перед поступлением в аспирантуру Московского автодорожного института. Я приехал в Баку, чтобы спокойно здесь позаниматься. Там, где я уже работал после окончания института, в Сырдарьинской области Узбекистана, хоть мне и предоставили две комнаты в государственном коттедже, такой возможности не было. В мое холостяцкое жилье набивались по вечерам друзья, и разговоры наши ежедневно переваливали за полночь.
А в Баку, тем временем, окончательно переехали родители. Шел 1972 год, и всякий оперативный учет наконец ликвидировали. Мама настояла на переезде. Отец сопротивлялся. Много сил его было вложено в наше кировское житье. Да и место было красивое, живописное, обихоженное руками ссыльных... Азербайджанцы, русские, греки разбили великолепные сады. Немецкие колхозы так вообще по виду напоминали крошечные осколки Германии: домики, будто пряничные, все побелено, покрашено, цветы кругом, улицы чистейшие. Позади нашего дома от реки небольшое ответвление было, как арычок. Отец особенно это место любил, все говорил матери: "Разве будет у нас в Баку такой арык?" Он, конечно, был человек земли, даже несмотря на свою профессию. Он душой чувствовал ее красоту и силу. Земли - в том огромном философском смысле, когда воспринимаешь ее как основу основ.
В Баку родители купили дом в поселке Разина. Подремонтировали его, а затем переехали. И отец очень мучился из-за отсутствия воды, к которой мы привыкли в Казахстане: такой ледяной, что зубы ломило, чистейшей, будто хрусталь. Та вода напоминала ему горные источники в родной Арафсе...
В Нахчиван в 1975 году меня подбила съездить дочь моего двоюродного брата. Очень ей хотелось там побывать. У ее отца был "Москвич", она сама водила, но в Нахчиван путь неблизкий, поэтому решили, что будем вести машину по очереди. И поехали мы короткой дорогой - через Армению, через Сисиан, родные места моей мамы. Мимо Уруда проехали, издалека видели поселок, где Гейдар Алиевич Алиев родился... У Гориса на трассе замешкались, не знали, где повернуть на Нахчиван. Указатель стоял на армянском... Видим, навстречу нам "Запорожец", шофер - армянин. Остановился. И не только объяснил, как нам дальше ехать, но и километра два впереди нас проехал (хотя направлялся в противоположную сторону), чтобы вывезти на нужную дорогу. Мелочь, кажется, но ведь были же нормальные человеческие отношения!..
В тот раз я до Арафсы не доехал. Мы пробыли в городе несколько дней, впервые познакомился я с нахчиванской родней. Воспоминаниям и разговорам не было конца... От них я и узнал, что дом Гусейновых в Арафсе не сохранился и по-особому, сердцем понял нежелание отца посетить места своего детства и юности. Увидеть такие развалины - значит, заново остро пережить все случившееся тогда, все обиды и несправедливости, нанесенные ему людьми...
Я немало размышлял о том, что же произошло в 20-е и 30-е годы, в частности в наших местах. Мне кажется, в том типе мышления, который стал господствующим у советских вождей, отсутствовала категория выбора. Ее исключили из рассуждений. Проблему выбора подменили проблемой технических решений. Это как если бы говорили не о том, "куда и зачем двигаться", а "каким транспортом" и с "какой скоростью". Людей тревожил вопрос: "Справедливо ли поступает власть?" А им орали: "Это будет эффективно!" Здесь и различаются такие категории, как выбор и решение.
Хорошо ли, справедливо ли срывать людей - от грудных младенцев до стариков - из родных мест? - это проблема выбора.
В какие поезда их грузить, кого арестовывать, а кого отправлять в расход? - проблема решения.
Справедливо ли заселять земли одного народа представителями другой национальности? - проблема выбора.
Как стимулировать быстрейшее переселение удобного нам народа на земли неудобного? - проблема решения.
Только впоследствии я узнал, что существовал план в конце 30-х годов окончательно отдать Нахчиван армянам, образовать так называемую "христианскую полосу" на границе СССР с исламским миром, продолжая политику Николая II, обещавшего армянам во время I мировой войны три ханства: Эриванское, Карабахское и Нахчиванское.
...В последней войне в 90-х годах армяне ни одного метра нахчиванской земли не смогли взять. Но здесь, конечно, велика роль Алиева, как духовного лидера, он всех нахчиванцев объединил. Если бы во время войны за Карабах Гейдар Алиевич находился в Баку, у армян ничего бы не вышло. Государственная воля Алиева, его авторитет вдохновили бы и сплотили нацию на жесткий отпор захватчикам.
За дилеммой "выбор - решение" стоят не какие-нибудь частности, а проблемы бытия, изменение в подходах не только к правам человека, но и к праву целых народов на свое самобытное историческое существование. Азербайджанцев повели от общества, устроенного по типу семьи, к обществу, организованному на манер колхоза. Нам ломали формулу нашего традиционного жизне- и мироустройства. Хотели превратить целый народ в перекати-поле...
То, что армяне по отношению к своим соседям оказались лучшими и способнейшими учениками советской власти, вовсе не свидетельствует об их преданности этой власти. Они выполняли собственную миссию.
ГЛАВА 18
Падающий Минарет
Горело "Исмаиллийе"*... Черный дым валил из высоких, в каменном орнаменте окон. В языках пламени вспыхивали еще ярче диковинные цветы, затейливые узоры, золото арабской вязи по фасаду. Это здание - жемчужину архитектуры Баку - он особенно любил. Напротив, с крыши гостиницы "Метрополь", захлебываясь от ярости, строчили пулеметы. Весь город полнился криками, стонами раненых, хрипением умирающих, дробью копыт пролетающих конников, сухой оружейной пальбой с Шемахинки...
______________ * Здание мусульманского благотворительного общества в центре Баку. Построено в начале ХХ века азербайджанским миллионером-нефтепромышленником М.Нагиевым и названо в честь умершего молодым сына - Исмаила. В настоящее время в этом здании размещается Президиум Национальной академии наук Азербайджана.
Сливаясь с закатом, поднималось над Баку зарево пожаров. Душно пахло горевшей нефтью.
Мостовая изрыта окопами, тут и там чернеют тела убитых. Об одно из них он чуть не споткнулся совсем молодой парень, видно, рабочий с промыслов. Копна черных волос в крови, в широко открытых глазах - безбрежное небо в багровых отблесках падающего в ночь солнца...
Ледяной хазри* доносит со стороны моря гул пушечной канонады. С кораблей Каспийской дивизии стреляют по нагорной части города.
______________ * Хазри (азерб.) - норд, северный ветер.
Куда он шел? К мечети Таза-пир, вокруг которой искали спасения тысячи беззащитных горожан?
Домой к Нариману Нариманову, который срочно позвал Мамеда Эмина Расулзаде, лидера партии "Мусават", и главного советского комиссара Степана Шаумяна, чтобы попытаться договориться о прекращении кровопролития?
К председателю Бакинского Совета Джапаридзе?
Что же, что могло остановить этот ад? Эту дикую охоту за мусульманами?
Начинает накрапывать дождь. Впереди усиливается стрельба. К нему бегут какие-то люди, заламывают руки, тычут в спину прикладами, сбивают с головы папаху. Их лица сливаются под дождем в одно мутное пятно. Он слышит топот множества копыт в соседнем переулке, рявкающие пулеметные очереди теперь уже со стороны Двойных крепостных ворот. И все эти звуки внезапно перекрывает нарастающий слаженный рев, исторгнутый из сотен мужских глоток:
Раз, два - и Баку в руках у нас,
Раз, два - и в руках у нас Кавказ...
Многие тебе лета, Андраник паша,
Живи нам на радость, Андраник паша.
Это не песня, нет! Это языческое заклинание. Воплощение разгулявшейся дьявольской стихии.Он видит показавшихся из-за поворота на Николаевскую первых всадников и понимает: дашнаки...
- Скольких людей они постреляли, порезали, сколько домов разорили в городе, сколько сирот осталось... - тихий шепот рядом еще одного, как и он, арестованного. Это старик в истертом суконном пиджаке, голова не покрыта, ноги босые...
Ему нечего ответить на это. Он прикрывает веки. А перед глазами оплывающая в огне арабская надпись на "Исмаиллийе": "Мусульмане, ваш век умирает с вами. Готовьте своих потомков для будущего".
Может быть, и его век сейчас оборвется от пули где-нибудь в окрестных дворах... Готовил ли он потомков? Научил ли распознавать коварство и зло?.. Значит, плохо готовил и плохо учил, если вновь, как и в 1905, пылает Баку, мечутся обезумевшие от страха женщины, прижимая к себе детей... Но для отпора мало было объединиться, мало различать добро и зло, надо было взрастить в сердцах ненависть. Вот, чего он не умел...
- Да, ты не умел этого...
Алимардан бек произнес эту фразу вслух, но сам не услышал своего голоса. Его волнами охватывал жар, лоб - весь в испарине, слабость не дает пошевелить даже рукой, чтобы дотянуться до стакана с горячим чаем на низеньком столике подле дивана. В горле - режущая боль. Как некстати свалила его стамбульская лихорадка. Клонит в сон. А в снах - горящее "Исмаиллийе"...
Те страшные четыре дня марта 1918 года в Баку, когда большевистский арест, возможно, спас ему жизнь, Алимардан бек старался не вспоминать, но сейчас болезнь, ослабив напряжение от дел, способствовала тому, что в сознании воскресли картины мартовского кошмара. Сколько там было убито дашнаками мирных граждан? Шесть, десять тысяч?.. Начали с русских, с жены и дочери присяжного поверенного Леонтовича, которых застрелили просто так, из озорства прямо на улице, а потом покатилось кровавое колесо по городу, не щадя ни богатых, ни бедных кварталов, ни больниц, ни стариков, ни детей... Расстреливали десятками несчастных, нищих иранских чернорабочих "амшари"... Где же была их хваленая пролетарская солидарность? Все ложь... Армяне дашнаки и большевики - находили в насилии общий язык... Как там сказал Шаумян уже после бойни на заседании Бакинского Совета?.. "Национальный состав нашего города пугал нас"... Еще бы!.. Они хотели бы видеть Баку без азербайджанцев... И Дашнакцутюн стал для малочисленных большевиков ударной силой террора. Они открыто раздавали им оружие.
Но как же доверчивы мы, мусульмане!.. От этой мысли Алимардан бек едва не застонал. Явившись на заседание Азербайджанского национального совета, проходившего в "Исмаиллийе" буквально накануне резни, видные представители армянской общины Тер-Микаэлян, доктор Тер-Захарян и Тагионосов предложили дьявольскую провокацию: вместе выступить против большевиков. Сами же имея в виду затем руками дашнаков нанести мусульманам удар в спину... Мусульманский национальный совет не взялся бы за оружие, если бы его не спровоцировали на это армяне, называя себя союзниками...
Тагионосов... Имя это перенесло Алимардан бека совсем в другие времена... 1906 год. Тифлис. Совещание в Зеленом зале Дворца наместника. Разговоры с наблюдательным умницей Маевским...
Тагионосов, как ни вилял, и там был уже очевиден, впрочем, как и позиция всей их делегации. А записка Маевского не произвела ровно никакого влияния на политику царской власти на Кавказе. Да и все посулы Воронцова-Дашкова мусульманам оказались блефом.
Дашнаки раскачивались между агонизирующей Оттоманской Империей и Россией. В 1911 году во время итальяно-турецкой войны они призывали всех армян "к борьбе с общим врагом под знаменем Турции", а когда ее позиции резко ослабли в результате первой Балканской войны 1912-1913 годов и Турция потеряла почти всю свою европейскую часть, когда войска Англии, Франции и России подошли вплотную к Стамбулу, дашнаки стремительно переориентировались на союз с Россией и начали активную подготовку вооруженных выступлений против Порты.
В 1912 году они создали Армянский национальный совет с исполнительным органом - Национальным Бюро, куда вошли все знакомые лица... Хатисов, столь памятный по совещанию у наместника в 1906 году, ныне - глава дашнакского правительства Армении; Завриев, ведавший внешними связями Дашнакцутюна; авантюрист Андраник, теперь сеявший со своими головорезами смерть на территории Азербайджана...
Да, как же он забыл! Алимардан бек усмехнулся. Еще епископ Месроп, один из тузов тифлисской буржуазии, закадычный приятель жены Воронцова-Дашкова... Это с ее подачи наместник убедил царя продолжать оказывать покровительство турецким армянам. Он целиком перечеркнул политику министра Лобанова-Ростовского, предостерегавшего русские власти от втягивания в ненужную войну с Турцией за чужие интересы. В воображении Воронцова-Дашкова армянские террористы и убийцы выглядели, похоже, невинными агнцами, несправедливо обиженной потерпевшей стороной. Графу словно память отшибло: он в один момент забыл про тысячи мирных жителей азербайджанских сел, истребляемых дашнакскими бандитами, о сожженных деревнях, о десятках жертв террора - застреленных, заколотых кинжалами, разорванных бомбами, в числе которых, кстати, было немало и представителей высшей царской администрации на Кавказе...
В Баку постоянно доходили слухи о переговорах, которые вел наместник в Тифлисе вплоть до своей отставки в 1915 году с Завриевым, Хатисовым и Месропом. Ни один представитель мусульманской общественности никогда на подобные совещания не приглашался. Их, мусульман, вообще не спрашивали, верна ли позиция России в отношении кавказских проблем. И до чего все дошло? Проблемы эти завязались в такой узел, что одной дипломатией их было не развязать.
Что Воронцов-Дашков посулил дашнакским главарям? Ну, конечно, он, по известной русской привычке, делил шкуру неубитого медведя: он заверил их, что Россия поспособствует созданию автономной Армении за счет турецких территорий - вилайетов Восточной Анатолии и Киликии. Армяне же, разумеется, пообещали помощь своих боевиков российской армии в случае войны с Турцией.
Именно армянское лобби склонило царское правительство к дипломатическому демаршу против Турции накануне мировой войны. И для России это обернулось в конце концов необходимостью воевать еще на одном фронте турецком. Кроме военных неудач - это ничего не принесло. А что получили в итоге армяне? Разве могла Турция во время военных действий терпеть внутри государства изменников? Тех, кто наносил ей предательские удары в спину? Да и какая бы страна терпела подобное? Теперь армяне на весь мир кричат о геноциде 1915 года. Но разве изгнание их из Турции, сопряженное с жертвами, не явилось естественной реакцией турецкой власти на их собственное поведение? Дашнаки подожгли бикфордов шнур, вызвавший взрыв огромной силы, в результате которого и Закавказье было ввергнуто в жестокие межнациональные конфликты, опустошившие этот цветущий край... Политическая близорукость царя и его министров, желание поживиться за счет турецких территорий, а, может быть, и дорваться наконец до вожделенных черноморских проливов возобладали, и армяне втянули Россию в очередную авантюру.
Возглавляя газету "Каспий", Алимардан бек имел возможность получать много достоверной информации о событиях в Закавказье. Ему ли не помнить дашнакских листовок 1900-х годов, где царя не называли иначе, как "тиран", "Николай кровавый", а то и просто "Николашкой". И вот он стал в одночасье "Государем Императором", против которого не рекомендовалось учинять террора. Какая трогательная забота! Только слепой и глухой могли не понять, что примирение дашнаков с царизмом носило чисто конъюнктурный характер. Это о них сложили поговорку: "он тебя и купит, и продаст, а сам и виду не подаст". Свои националистические и разрушительные планы они по-прежнему продолжали ставить во главу угла.
Однако резолюции дашнакского съезда в Женеве в 1913 году таили в себе воистину адские замыслы. От грузинских друзей из Тифлиса Алимардан бек получил тогда сверхсекретную информацию о принятом на этом съезде решении, которое он помнил буквально наизусть: "послать своих людей на Кавказ под видом панисламистских эмиссаров, дабы путем пропаганды возбудить мусульманское население против России и поднять восстание, последствием чего будут репрессии со стороны русского правительства с последствием ослаблением мусульманских масс, а потому Дашнакцутюн не встретит сопротивления мусульман в будущей работе на Кавказе; кроме того, минует опасность объединенных действий против армян со стороны кавказских мусульман и турок в Анатолии".
Разве можно было поверить, что подобной информацией не располагали жандармы, пронизавшие осведомителями весь Кавказ? А если располагали жандармы, неужели ее не имел на своем столе наместник? Так о чем лепетали ему здесь, в Стамбуле, выброшенные из России революцией и гражданской войной бывший министр иностранных дел Временного правительства Милюков и бывший министр иностранных дел Российской империи Сазонов? На что надеялись они, в чем пытались его убедить эти люди, уже неизвестно кого и что представлявшие? Что Россия вновь возьмет под контроль Закавказье? Что самостоятельное существование независимого Азербайджана невозможно? И это в момент, когда сама русская Россия трещала по швам своих территорий, имела, как минимум, шесть правительств, не считая большевистского!
Алимардан бек почувствовал, что нарастающий жар снова погружает его в сонное забытье...
Сны... Короткие и яркие, будто искры в камине. Горящее "Исмаиллийе"... Здесь, в Стамбуле, кто-то и на самом деле видел вещие сны. Может, промозглый воздух стамбульской зимы вызывал в сознании эти странные миражи?.. А, возможно, сама история, дышащая здесь в каждом камне, в каждой пяди земли, отзывалась эхом предостережения от забвения ее уроков, обостряла дар видеть и понимать концы и начала происходящих на твоих глазах событий...
Здесь погружалась в вечность легендарная Византия...
Здесь всходил ослепительный молодой месяц Оттоманской Порты...
И теперь, будто дредноуты в мировом океане, тонули наследники византийского могущества и славы - три империи: Турецкая, Российская и Австро-Венгерская... Тонули, вовлекая в смертельные воронки своей катастрофы другие народы и страны.
Знаменосец и сподвижник Пророка Эйюб Ансари был убит при первой осаде Константинополя арабами в 670 году. Место его захоронения приснилось мулле из армии Мехмеда II как раз тогда, когда турки, осаждавшие Константинополь, уже готовились к отступлению. Воодушевленные этим видением, они штурмом взяли город. И Мехмед II повелел на том месте, которое приснилось мулле, соорудить беломраморную мечеть, а рядом гробницу для останков Эйюба, выложив ее голубой майоликой...
Это место из ставшего теперь историей сна очень любил Алимардан бек... Оно располагалось вдали от городской суеты. Подворье... Платаны... Огромное кладбище, где мужские надгробия напоминают тюрбан или феску, а на женских цветок... От кладбища дорожка ведет на холм, на вершине которого деревянный домик - кофейня, откуда открывается захватывающий вид на старый город, расположенный, как и Рим, на семи холмах, на холодный и мутный Босфор, разделяющий два континента... А дальше, в дымке тумана - ласковое Мраморное море...
Сны... Алимардан бек словно погружается в теплые волны, и они мягко покачивают его, как на материнских руках... Всплывает в памяти лицо иранского посланника в Турции Мирзы Махмуд хана, рассказывающего ему свой сон, когда он увидел падение одного из минаретов Ая-Софии... А вскоре под ударами англичан в марте 1917 года пал Багдад...
Тот же март... Горящее "Исмаиллийе"... Вповалку - трупы людей на бакинских улицах... Его арест... Побег...
Кажется, иранец этот свой сон пересказал еще Талаат-паше... Всемилостивый и милосердный Аллах, какая судьба уготована Турции?.. Сердце Алимардан бека тоскливо сжимается. Ему не забыть слез на глазах турецкого министра иностранных дел Ришада Хекмет бея во время своей аудиенции, когда тот говорил ему: - Надо добиться признания самостоятельности. Ваше обращение к нам меня трогает, и в каких бы условиях ни были мы сами, мы не можем отказать вам в помощи...
О, Алимардан бек прекрасно видел, в каких они были условиях... Сколько кабинетов высоких турецких персон вплоть до дворца султана прошел он с тех пор, как 28 сентября 1918 года приехал из Батуми в Стамбул в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра Азербайджанской Республики! И везде ощущал настроение неуверенности в будущем, даже растерянность... Ему опять припомнились слова персидского посла, горячо переживавшего оккупацию Багдада: "Защита этого священного для всех мусульман города была поставлена очень слабо. К сожалению, тогда умер Гольц-паша, а такие бонвиваны, как Халил-паша и другие, не могли, конечно, защитить Багдад, таким господам нужны веселье, кокотки, вино... Нельзя было сомневаться, что с падением Багдада потеряно все..." Он понимал причину смятения Мирзы Махмуд хана. Начиная с VIII века, когда Багдад являлся столицей халифата династии Аббасидов, этот город представлял собой духовный и культурный центр всех мусульман. Завоевание и оккупация его английскими войсками воспринимались персидским посланником не только как знак скорого и окончательного падения Оттоманской Империи, которой в то время принадлежал Багдад, но и как угроза для будущего независимого существования всех исламских стран региона.
Да, ржавчина расслабленности подтачивала Оттоманскую Империю... Когда в начале 1900-х годов Али-мардан бек впервые посетил Стамбул, он это ощутил очень явственно... Перед его глазами мелькают эпизоды того давнего визита: встречи с видными представителями неофициальной Турции, с философом Реза Тевфиком, с Ассад-пашой, проходившие на квартирах иностранцев и на острове Принкипо. С первого его шага на турецкой земле абдулгамидовский режим приставил наблюдать за ним двух шпионов. Вспомнил салон популярного поэта Джевет бея. Фантастические по рисунку, яркие ковры из Смирны настоящей ручной работы. Окно. А там - смутно виден изгиб исчезающего в сумерках меланхолического Босфора. В салоне - атмосфера приподнятости и творческого горения. Сам Джевет бей - турецкий патриот, скорбящий о судьбе Родины, читает свои стихи:
Когда черная ночь стучится в твои двери,
Кто захочет узнать: улыбаешься ты или рыдаешь?
Не все ли равно для судьбы?
Равнодушная, она проходит мимо тебя.
Гигант, давящий ничтожного муравья, его не замечая.
Фаталист по натуре, Алимардан бек не мог не проникнуться поэзией Джевет бея... И он задавал себе тот же вопрос: что погубило Турцию, некогда победительницу?
Тогда в Византии, когда ждали "их", были больше заняты последней домашней ссорой базилевса* с его венценосной супругой, или вчерашней дракой в цирке, чем врагом, стоявшим у самых ворот столицы.
______________ * Базилевс (греч.) - титул правителя Византии.
Теперь ждут "они". И не о единодушной и дружной защите родины думало большинство потомков гордых победителей Византии... Как и много сотен лет назад в Константинополе, в Стамбуле оставалась, похоже, неизменной обстановка распада. Прежние победители решали в начале XX века поглощающие все их мысли такие "важные" вопросы: какой великий визирь спихнет другого с его кресла и сумеет ли младотурецкий комитет расправиться со своими противниками из партии "либерального соглашения"? Роли с течением времени переменились... Но нельзя было не учитывать, что на этих исторических подмостках появились и новые зловещие действующие лица, и мощные закулисные игроки...
Нынешние государственные мужи Турции, с которыми встречался в ходе своей дипломатической миссии Алимардан бек, последние полгода всеми силами стремились удержать страну от окончательного сползания в небытие. Как там ему с горечью сказал морской министр Рауф бей в ноябре 1918 года? "Если бы мы не приняли предложенных нам Антантой условий, мы должны были бы проститься с мыслью о дальнейшем существовании турецкого государства. И если бы вы, азербайджанцы, вздумали оказывать нам помощь, то были бы уничтожены..."
И это прозвучало как раз в тот момент, когда "антантисты" приняли решение взять Баку, без которого немыслимо существование Азербайджана... А те же иранские высокопоставленные чиновники пытались извлечь свою выгоду: рассуждали о полезности единения Азербайджана и Персии, вспоминая период ханств Закавказья, подчинявшихся власти персидских шахов. Да они вспомнили бы еще времена Ноя!
Только самостоятельность!.. В разрешении этого вопроса - наше будущее; от него зависят жизнь или смерть азербайджанских турок. В этом были убеждены Алимардан бек и его сподвижники, возглавившие молодую республику. Ради отстаивания интересов Родины предстояло ехать и на Парижскую мирную конференцию, чтобы в Европе наконец услышали голос азербайджанского народа.
Как бы ни мучила его лихорадка, но Алимардан бек не мог не улыбнуться, вдруг вспомнив свою встречу в конце декабря минувшего года с мистером Брауном, человеком, как ему сказали, приближенным к президенту Америки Вильсону, где он вручил ему Меморандум о ситуации в Закавказье для передачи своему правительству.
После того, как Алимардан бек представился, мистер Браун вскричал: "Ах, Азербайджан! Вы, значит, из армян!.." Пришлось показывать ему на карте Баку и разъяснять, какие народы и где населяют Закавказье...
Да, вот чего не сумели мы, азербайджанцы, по своей скромности и неумению выпячивать свои беды напоказ, мысленно посетовал Алимардан бек: мы не добились известности в мире. Этого не скажешь, конечно, об армянах, да и о грузинах тоже. Они, пусть и уродливо, как армяне, но простроили европейские и американские связи. Но - наша звезда взойдет...
Он наконец окончательно провалился в сон и не слышал, как в кабинет тихо вошел его секретарь Гашим бек, подбросил угля в камин и осторожно задернул занавеси на окнах.
Он проспал без снов почти до десяти утра. Никто не тревожил его. Январское солнце, впервые за много дней проглянувшее в облаках над Стамбулом, пробилось сквозь шторы, оживило строгую и мрачноватую обстановку кабинета Алимардан бека в номере старейшего отеля "Пера Палас", где он проживал.
Утро принесло ему желанную бодрость: болезнь отступила. Однако пришлось согласиться с помощниками, что рисковать не стоит и лучше весь этот день провести дома. Тем более что надо было оформить свои донесения о последних беседах в правительстве Турции и об аудиенции у султана для отправки с курьером в Азербайджан. Пароход на Батум будет послезавтра, а вот на Марсель... Сколько еще предстояло ждать? В Стамбул пока не прибыли остальные члены азербайджанской делегации на Парижскую мирную конференцию, хотя грузины и армяне уже находились здесь... Что происходило там, на родине?.. Алимардан бек был практически отрезан от информации из Закавказья, и сердце его отягощала тревога.
14 января утром он прочел в местной газете, что, проездом в Париж, в Стамбул прибыл один из дашнакских лидеров Аветис Агаронян и в ожидании отъезда во Францию поселился в отеле "Токотлиан". Алимардан бек сразу же отправил туда Гашим бека, чтобы узнать, когда они смогут встретиться. Тот пригласил его к себе на следующий день. Но болезнь Алимардан бека помешала, и вот сегодня Агаронян обещал зайти к нему сам в "Пера Палас".
Особых надежд на эту встречу Алимардан бек не возлагал: он знал цену дашнакскому слову. Но сейчас все личные чувства перевешивал государственный интерес: выработка единой позиции трех новообразовавшихся республик перед лицом мирового сообщества. Если Азербайджан, Грузия и Армения не сумеют солидарно выступить в Париже, не заявят жестко о своем праве на самостоятельное существование, согласно провозглашенному президентом Соединенных Штатов Вильсоном принципу "самоопределения наций", если будут продолжаться междоусобные распри, - в Закавказье воцарятся большевики. Вряд ли этого хочет Запад. Но Запад не хочет и никогда не будет поддерживать раздираемые кровавыми столкновениями страны. Мировая война за четыре года напряженных, потребовавших миллионы жертв сражений, и так истощила его ресурсы. А, главное, больше никто не хотел воевать. Солдаты массово бежали из окопов, то тут, то там вспыхивали бунты и революции. Главы западных государств не могли не понимать: нужна передышка.
Алимардан бек чувствовал кожей: если у "красных", как говорил ему Милюков, действительно 500 тысяч штыков, Европа и Штаты, скорее, смирятся с Россией в ее нынешнем статусе, будут искать к ней иных подходов, чем двинутся в лобовую атаку.
На кого, на что было надеяться Азербайджану сейчас? Турки? Алимардан бек, вздохнув, вспомнил разговор с Рауф беем... Турция сама находилась в стане побежденных. Хотя даже несколько турецких полков, на короткое время вступивших в Азербайджан, принесли туда порядок и спокойствие. Немцы? Представитель Германии на Кавказе фон Кресс уверил их, что он сторонник образования самостоятельного Азербайджанского государства, и в Гяндже в присутствии Халил-паши, командующего турецкими войсками на Восточном фронте, произнес за обедом тост, в котором выразил сердечное пожелание о скорейшем взятии Баку, столицы этого государства. Но одновременно грузинское правительство, находящееся под его влиянием, долго не пропускало по своей железнодорожной линии войска и снаряды для Баку. А на войне дорог каждый час...
Англичане? Английский полковник Тампл, с которым Алимардан бек имел беседу, больше интересовался армянскими проблемами, причем очевидно было: всю информацию, абсолютно искаженную, в частности о положении в Карабахе, полковник имел именно от армян, перестраивавшихся, судя по ситуации, то под большевиков, то под англичан. К тому же полковник дал недвусмысленно понять Алимардан беку: британский адмирал Гальтроп, с которым Топчибашев просил его связать, получил формальные указания из Лондона официально не принимать представителей государств, отделившихся от Российской Империи. Англичане явно выжидали. Америка, Швеция, Голландия и Италия, с представителями которых он также встретился и вручил свой меморандум, кроме туманных обещаний о поддержке независимости малых народов, ничего конкретного не предложили.
Но Алимардан бек не отчаивался: Закавказская федерация, созданная Грузией, Азербайджаном и Арменией по примеру Швейцарского союза, обладала бы тем необходимым весом на мировой арене, какой мог бы способствовать более активной и действенной ее поддержке западными странами, тем самым прочно оградив Закавказье от посягательств большевистской России. При этом, имея общесоюзные организации, грузины, армяне и азербайджанцы сохранили бы свою внутреннюю автономию, а все пограничные споры потеряли бы всякую остроту.
Он так и заявил американскому дипломатическому представителю в Турции господину Хейку, что, без сомнения, ни один из кавказских народов не захочет больше жить в одной империи с русскими. Азербайджанцы отвергают большевизм, хотя не против социализма как основы благополучия и справедливого распределения труда и его плодов, но разрушение материальной культуры и насильственное отбирание чужого для них неприемлемы. Азербайджанцы желают идти своей дорогой и жить по своим представлениям и силам. А вот Сазонов, явно с голоса армян, продолжает везде высказываться о неспособности к самостоятельному государственному существованию азербайджанцев! Сколько же лет наш древний народ унижали снисходительным отношением, словно к младенцу!
Разволновавшись, Алимардан бек поднялся из-за письменного стола и заходил по кабинету. Он вспомнил свою поездку в 1916 году вместе с Агабалой Гулиевым и другими видными представителями мусульманской общины к заместителю командующего кавказским фронтом генералу Мышлаевскому с ходатайством оградить мусульман от армян, жаждущих кровавого столкновения с ними. А равно испросить у власти разрешения о сборе денег в пользу семейств азербайджанцев, погибших от рук армян в Карсской области.
Призрак 1905 года ожил в 1915-1916 годах в Карее, где произошли массовые погромы не только турок, но и азербайджанцев. Но власть и тогда, покровительственно похвалив их за законопослушание, не приняла никаких мер в отношении разгулявшейся дашнакской стихии. Городской голова Елисаветполя, член Государственной Думы Халибек Хасмамедов, собрав местных мусульман и произнеся пламенную речь об ужасах трагедии в Карее, не поставил перед людьми, жаждущими действий, никаких вопросов, кроме благотворительных.
Армяне же в мае того же 1916 года с немалой помпой собрали в Петрограде с разрешения властей съезд представителей так называемых "армянских комитетов" и состоявших в ведении католикоса "комитетов братской помощи". Все это были структуры Дашнакцутюна и решали они совсем не проблемы "помощи", а задачи политического характера, касающиеся тактики и деятельности армян при окончании войны. Благотворительные цели являлись здесь только ширмой стратегии объединения армянства всей России и зарубежья. Агитация в пользу "несчастных армян" становилась мощным орудием для укрепления своих общественно-политических позиций.
Ушел в отставку Воронцов-Дашков, новым наместником стал Великий князь Николай Николаевич. И хотя он отклонил идею о создании постоянно действующего легального Армянского Центрального комитета на всей территории Российской Империи, но отнюдь не стремился помешать дальнейшей организации многочисленных армянских съездов и конференций в Петрограде, других городах России и Закавказья, распространению дашнаками всякого рода легенд о небывалых в истории человечества "страданиях армянского народа". А главное продолжали успешно функционировать все каналы доставки оружия и денег на развитие армянской террористической сети. На поверхности армяне устраивали шумную рекламу в прессе своим якобы выдающимся национальным качествам, из-за которых их так ненавидят всякого рода завистники, а в глубине, в подполье, наращивали силы боевиков, разрабатывали изощренные провокации и планы новых терактов. Когда же беженцы-армяне из Вана, Алашкерта, Басена, благодаря деятельности дашнаков в Турции, хлынули на территорию России, дашнакские лидеры стали в оправдание себе валить собственные провалы на Российскую имперскую политику. Но вот рухнула империя. Революция в России перевернула все. История начиналась заново. Но армянские националисты продолжали игру теми же краплеными кровью картами. Они в короткий срок сумели испортить отношения с грузинскими социал-демократическими лидерами и грузинской интеллигенцией, заявив свои права на Батум и на некоторые другие грузинские территории. При этом пытались еще столкнуть грузин с азербайджанцами, заявляя, что они согласны отказаться от Карабаха в обмен на Батум.
По степени авантюризма армянская политика напоминала бы поведение больных в сумасшедшем доме, если бы на каждом ее этапе не просматривался холодный, трезвый расчет. Однако надежды армян на то, что окружающие их народы - покорное, безвольное стадо, которым они могут манипулировать в своих интересах, в итоге никогда не оправдывались. А надежда - что ж! Алимардан бек усмехнулся. Согласно древней восточной мудрости, надежда - это веревка, которой многие удавились...
Он посмотрел на часы: к полудню обещал подъехать Агаронян. Оставалось менее получаса. Какие известия принесет он с Кавказа?! Неужели до сих пор продолжается эта безумная армяно-грузинская война, вызвавшая повсеместно голод и сыпной тиф? Хороший же козырь против создания федерации они дают в руки всем ее противникам! Необходимо срочно разрабатывать и свой, отдельный план, не связывая Азербайджан политически с ненадежными соседями. Но тогда дашнаки обязательно будут претендовать на Карабах и Нахчиван. С новой силой вспыхнет там их террористическая деятельность, и азербайджанцам придется вместо того, чтобы укреплять молодую республику, отражать атаки боевиков какого-нибудь Андраника...
Алимардан бек, конечно, еще не мог знать, что буквально через два месяца, 26 марта 1919 года правительство Армении вручит командующему английскими войсками на Кавказе генералу Томсону меморандум с требованием немедленного решения проблемы Карабаха, Карса и Шарура. А уже 12 апреля, поддавшись этому давлению, английские войска, совместно с дашнакскими отрядами, войдут в Карс. 2 мая армяне займут Арпачай и Сарыкамыш, затем Мерденек, Олти и Казвин. 3 мая дашнакские генералы Дро и Деви подпишут документ, где Нахчиван объявляется составной частью Армении. И в середине мая при поддержке англичан Нахчиван будет взят...
... - Агаронян... - тихий голос секретаря прервал его мысли.
- Проси...
Мягко ступая по ковру, Топчибашев пошел навстречу
Полтора часа беседы пролетели незаметно и оставили в душе Алимардан бека ощущение все той же досадной неопределенности. С октября месяца, когда он впервые говорил здесь, в Стамбуле, с армянскими и грузинскими представителями о федерации, и они, в общем, с ним согласились, много воды утекло... Теперь Агаронян находил невозможной саму мысль сесть предварительно за стол переговоров с грузинами и относил решение всех вопросов пограничных споров непосредственно в ведение Парижской конференции. То есть, видимо, имел все основания думать, что Европа и Северо-Американские Штаты поддержат армянские претензии. Но армяне просчитаются... Теперь Алимардан бек был в этом почти уверен. Проблемы Закавказья окажутся в Париже за скобками! Державы-победительницы, из ряда которых так оглушительно выпала Россия, будут усердно кроить наследие Австро-Венгерской и Оттоманской империй, рассчитаются с проигравшей Германией, а представители бывшей Российской Империи в лице опять же бывших членов Временного правительства всеми силами станут подталкивать страны "Согласия" поддержать антибольшевистское "белое" движение. Ну а как "белые" видели будущее Кавказа - Алимардан беку было хорошо известно даже из тех редких сообщений, которые он получал из Баку дипкурьерами. Конец 1918 года прошел для Азербайджана под страхом интервенции со стороны Добровольческой армии Деникина, целью похода которого на юг являлось восстановление верховной власти Российской Империи в Закавказье. Разумеется, армяне способны договориться и с Деникиным, рассчитывая при его помощи отхватить у грузин Ворчало, Лори, Ахалцых, Ахалкалаки и упирая на то, что именно армяне являются "историческим союзником" России. В отношении же мусульман - они наверняка запустят старый жупел "пантюркизма" и постараются подтолкнуть русских завоевывать для армян Карабах, Зангезур и Нахчиван... Если не получится с русскими - подключат англичан, пугая теперь большевизмом.
- Похоже, идея федерации похоронена... - прервал молчание Гашим бек, здесь же, в кабинете Алимардан бека, приводивший в порядок записи только что состоявшейся беседы.
- Да, трудно быть в союзе с элементами, коим не доверяешь, - задумчиво сказал Алимардан бек. - Когда осенью прошлого года они сорвали здесь мирную конференцию по Закавказью представителей стран Антанты, Турции и Ирана и начали военные действия в Грузии за Ворчало, а также террор в Карабахе и Гейча-Зангезурской зоне, я впервые по-настоящему заколебался насчет федерации. Но не отойду от главного моего принципа: "Каждая общность людей, обладающая правом на самостоятельное существование, должна и другим предоставить возможность воспользоваться этим правом". Возможно, я слишком полагаюсь на демократические принципы. Жизнь жестоко развеивает последние иллюзии.
- Но какие же интриганы! - воскликнул Гашим бек. - Победила Антанта, и они решили, что никакие переговоры с Турцией, Азербайджаном и Грузией им теперь не нужны - их аппетиты, мол, полностью удовлетворят союзники.
- Неслыханное по наглости поведение, - продолжал Топчибашев. Прочитайте-ка мне, Гашим бек, то место в разговоре, где Агаронян упомянул Тифлис...
- А... - улыбнулся секретарь, - я едва удержался от реплики, услышав подобное.
Он порылся в страницах записей и достал нужный листок: - Вот... Слушайте: "С грузинами невозможно... И все это главным образом из-за Тифлиса, на который будто мы, армяне, претендуем. А между тем у нас никаких претензий на Тифлис нет. Мы его оставляем грузинам; как бы Тифлис не сыграл для Грузии такую же печальную роль, как этот Константинополь для Турции... Я говорил и в Тифлисе: мы решили оставить Тифлис совсем, все армяне выселятся из него, тогда он обратится в грузинскую деревушку и погибнет!.. Поверьте, что так и будет..." - закончив чтение, Гашим бек рассмеялся: - Каков, а? Сколько спеси, презрения к народу-соседу... Прав был насчет них Чавчавадзе!
- А вам известен, Гашим бек, национальный состав Тифлиса? - неожиданно спросил Топчибашев. - Я имею такие данные на 1917 год: всего жителей 246910 человек. Из них грузин - всего 25%, а армян 33%... Как вам такая картина? Недаром Шаумян сильно переживал о национальном составе нашей столицы после бакинских погромов в марте 1918-го... Для них Баку был слишком мусульманским! И, тем не менее, сегодня в азербайджанском парламенте от Дашнакцутюна представлено семь человек! И такая позиция остается неизменной даже в разгар армянской агрессии в Зангезуре и Карабахе. Невозможно вообразить, чтобы в Эривани заседали в парламенте азербайджанцы! Мы первыми, и пока единственными, провозгласили - после защиты независимости республики - солидарность народов Азербайджана и всего Кавказа.
- Вы же знаете, чего нам не хватает... - Гашим бек опустил глаза.
- Знаю! - твердо сказал Топчибашев. - Еще Наполеон говорил: одна газета стоит полка! И в самом скором времени мы исправим это положение. Я согласен с председателем нашего парламента господином Агаевым. Мы как нация должны докричаться до ушей европейских народов. Приобрести друзей, влияние, силу... Обратить общественное мнение Запада в нашу сторону. До сих пор наш народ был известен узкому кругу тюркологов. Это жизнь в лоне империи насильственно делала нас отсталым второсортным народом. Лишала собственного исторического существования. Теперь же, когда мы обрели столь желанную независимость, армяне представляют Азербайджан в глазах мира синонимом дикой страны, обитатели которой якобы, кроме разбоев, никакого другого права не знают. Нам предстоит создать в Западной Европе очаги своей пропаганды. С одной стороны, чтобы разбивать ложь армян, а с другой - знакомить людей с нашей культурой. Азербайджан для Европы - terra incognita... Надеюсь, ненадолго...
Он замолчал. Потому что побоялся высказать вслух опасение, мучившее его с некоторых пор: "Такое положение можно было исправить за короткое время. Но вопрос: есть ли оно у них, это время?.." И мысленно же добавил: "Как будет угодно судьбе..."
Заканчивалась сырая и ветреная стамбульская зима. Уже давно сюда прибыли члены азербайджанской делегации на мирную конференцию, которая была в самом разгаре, а Франция все не давала им визы. Только из газет, которые к тому же приходили сюда с опозданием, можно было узнать, что вопрос об Азербайджане уже обсуждался в отсутствии его представителей, а президент Вильсон вообще был против допущения Азербайджана к работе конференции. Чему, конечно, немало способствовала лживая информация об "ужасах", якобы творящихся там, которую интенсивно распространял Агаронян.
В Министерстве иностранных дел Турции Алимардан беку дали посмотреть номер парижской "Журналь де Деба", где был напечатан меморандум армянской делегации на мирной конференции.
С чувством брезгливого отвращения Топчибашев прочел, в частности, что "под руководством сторонников панисламизма или пантурамизма злые элементы поднимают голову и возобновляют деятельность. Будучи бессильны против союзников, они с остервенением выступают против вечного козла отпущения, армянского народа, которому они не прощают его симпатии к державам "Согласия".
Разумеется, именно здесь крылась причина, почему им не давала визы Франция: ведь азербайджанцы - враги Европы, "злые элементы..." Армяне распространили свои интриги и на поле дипломатии, пугая державы "Согласия" якобы неизбежной новой войной в Закавказье. Они писали далее, что, "составляя три миллиона, азербайджанцы представляют ужасную силу и в данное время имеют в колоссальных размерах оружие, которое досталось им, отчасти, от турецкой армии и, отчасти, оставлено русскими войсковыми частями. Если не будет положен конец вооружению и военной организации татарских полчищ, утверждали далее авторы меморандума, - то они на Кавказе вызовут новую катастрофу. Армянский народ погибнет, а от этого дело союзников потерпит фиаско..."
Чудовищная ложь, угрозы, шантаж, заискивание (они называли Антанту своим "великим союзником"), напыщенное самомнение (они именовали свою армию - "элементом, могущим воспрепятствовать восстановлению варварства") вот, что представлял из себя этот текст.
От бессильного гнева у Топчибашева сжималось сердце... Выходило, чем чудовищнее клевета, тем большее доверие она вызывала. А вопль о "поголовном истреблении армянского народа" был тем неоднократно пережеванным гарниром, без которого не обходилось ни одно армянское блюдо.
Стараниями подкупленных журналистов западной прессы и своих агентов влияния армяне, кажется, уже прочно ассоциировались в сознании европейцев как союзники, "пострадавшие в войне за общее дело".
Топчибашев задыхался в Стамбуле. Все мысли его были устремлены в Париж, где оказалось некому дать по рукам зарвавшимся клеветникам. Ведь армяне наверняка бы поджали хвост, если бы ему удалось выйти на трибуну с материалами независимой Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию всех насилий, произведенных армянскими националистами над мусульманами в пределах Закавказья. Неужели Европа не понимает, какую угрозу несет миру национализм, возведенный в ранг особой исключительности одной нации? Эта зараза способна роковым образом подорвать все устои демократии и гуманизма...
Топчибашев шел по набережной в направлении моста Ени-Керпю. Пестрая восточная толпа амбалов, носильщиков, торговцев, нищих окружала его. Теплые дни оживили городские улицы, усыпали Босфор юркими лодками, и даже резкие крики чаек звучали после затяжной зимы обещанием радости.
Пробужденный весною Стамбул сейчас как никогда оправдывал свое название - Дар-Саадед - Дом счастья... Что бы там ни болтал армянин, Топчибашев вспомнил слова Агароняна о Стамбуле, - возрождение придет и на эту землю, ложь развеется, а правда останется...
Взгляд его уловил странную неподвижную точку в мельтешащей веселой толпе. Люди обтекали замершую одинокую фигуру мужчины в сером, сидящего на каких-то ящиках и устремленного лицом к морю. Если бы ветер не трепал его русые волосы, человек казался бы высеченным из камня... Подойдя ближе, Алимардан бек различил, что на его плечи накинута офицерская шинель русской армии, но без погон. Сегодня в Стамбуле никого было не удивить этим: десятки тысяч бывших белогвардейцев и гражданских лиц, эмигрантов из России, потерявших там родных и близких, свое имущество, бежали в Турцию от большевиков, приплывали на утлых суденышках из Батума, Одессы и Крыма. Большинство из них нищенствовало здесь, продавало последнее, любыми путями старалось добраться до Европы... Многие умирали, спивались, кончали жизнь самоубийством.
Человек обернулся внезапно, и глаза их встретились. Что-то подтолкнуло Алимардан бека, и он поздоровался по-русски.
Офицер не удивился, ответил, хотел снова отвернуться к морю, но вдруг, вглядевшись в Топчибашева, встал и быстро спросил: - Вы из Закавказья?
- Из Баку, - улыбнулся Алимардан бек, стараясь не выдать невольную жалость к его обтрепанной одежде и изможденному лицу. "Как бы, не обидев, предложить ему помощь..." - мелькнула мысль.
- Из Баку... - повторил офицер и опустил голову.
- А вы давно из России? - осторожно нащупывал почву для продолжения разговора Алимардан бек.
- Из России?.. - тот усмехнулся. - Что считать Россией, господин?..
- Топчибашев, - подсказал Алимардан бек.
- А моя фамилия... А, да Бог с этим... - махнул рукой офицер. - Но я вовсе не эмигрант. Эти хоть сделали свой выбор. У меня же его не было. До объявления мира я считался военнопленным. Теперь - свободен... - Он засмеялся отчаянным смехом. - Совершенно свободен! Все, чему я присягал, уничтожено: армия, родина... Мой дом теперь за границей - в независимой Грузии. И мне неизвестно, жива ли моя семья...
- Постойте, - мягко сказал Топчибашев, - где же вас взяли в плен?
- Я подполковник, и до 12 марта 1918 года исполнял обязанности начальника артиллерии укрепленной позиции, а проще - крепости Эрзерума и Деве-Бойну, командовал 2-м эрзерумским крепостным артиллеристским полком... - с достоинством отчеканил офицер, губы его скривились в болезненную гримасу. - Но прежде чем я попал в плен к туркам, нас бросили свои... Еще в половине декабря 1917-го Кавказская русская армия самовольно оставила фронт, короче говоря, разбежалась... - Он опять рассмеялся тем же отчаянным смехом. - Из эрзерумской артиллерии не изменили присяге лишь мы, офицеры. Остались по долгу службы при своих пушках околосотни человек, а пушек было почти четыреста... Сами мы их вывезти не могли, ждали приказа командующего армией и подкрепления. Можете представить себе таких фантазеров?
- Отчего же? - серьезно возразил Топчибашев. - Вы выполняли свой долг!
- Спасибо, что вы это понимаете... - офицер помрачнел и замолк.
- Позвольте, господин подполковник, - сдержанно сказал Топчибашев, пригласить вас отобедать со мной. Мне бы очень хотелось подробнее узнать об осаде Эрзерума. Согласитесь, за столом беседовать удобнее, чем на этом базаре, - он обвел рукою гомонящую толпу вокруг. - Здесь рядом есть неплохое заведение, и хозяин мне знаком.
Офицер заколебался. На лице его отразилось сомнение. Но Алимардан бек, как бы отметая всякие возражения, добавил:
- Вы окажете мне честь...
То, что узнал за обедом Алимардан бек, потрясло даже его. История, рассказанная подполковником Твердохлебовым (он все-таки назвал ему свое имя)*, добавила еще одну главу в летопись армянских бесчинств в Закавказье, вновь вскрыла весь тот клубок, сплетенный из измены, трусости, лицемерия, преступлений, ненависти и национального чванства, который они высокомерно именовали "армянской политикой".
______________ * "Очерки" подполковника Твердохлебова в полном виде опубликованы в сборнике "История Азербайджана по документам и публикациям". Баку, Элм, 1990.
- Как я уже говорил, - рассказывал подполковник, - с декабря 1917-го регулярная русская армия ушла с Закавказского фронта. И в Эрзеруме дашнаки тут же создали свой союз, поименовавший себя "Союзом армян-воинов". Какие это были воины, нам еще предстояло узнать на деле. Начальником эрзерумского гарнизона стал армянин из Болгарии - некто Торком. И тут началось: однажды ночью несколько солдат одной из армянских пехотных частей разграбили дом именитого турка, убили хозяина. Командующий армией генерал Одишелидзе собрал к себе всех командиров и резко потребовал принять чрезвычайные меры к поимке преступников. На этом все дело и кончилось. А в конце января Торком устроил грандиозный парад с салютом из пушек и с молебном. Произнес речь по-армянски, где, как потом нам перевели, провозгласил автономию Турецкой Армении, а себя - царствующим ее правителем. Вскоре тот же Одишелидзе со скандалом удалил его из Эрзерума. Мы, русские офицеры-артиллеристы, смотрели на все это, как на жуткий спектакль, и старались ни во что не вмешиваться, тем более что приказа о переподчинении артиллерии армянам никто не отдавал. Мы служили там именно в российской артиллерии. А штаб командующего армией не раз разъяснял, что военное имущество вовсе не передано в собственность армянам.
Массовая резня турок началась в соседнем Эрзинджане, затем - в селении Элидже прямо у нас поблизости. На пути от Ерзыка до Эрзерума не осталось ни одного мусульманского селения: все они были сожжены или разрушены, а кто не успел убежать - уничтожен. Армянские боевики превратились в зверей. А седьмого февраля армянский террор охватил сам Эрзерум.
Солдаты, оставив казармы, ходили группами от дома - к дому, грабили, стреляли при малейшей попытке дать отпор, случайно попавшихся на улице жителей арестовывали. Так, у нас в бане при казарме оказались запертыми более семидесяти "заключенных". На одном из базаров был устроен пожар, собеседник провел рукою по лицу, словно смахивая эти воспоминания, и продолжил: - Знаете, я прошел войну, видел смерть... Но здесь... Трупы женщин на улицах, дети с выколотыми глазами и - разгулявшаяся пьяная банда, творившая самосуд...
- Я знаю, - тихо откликнулся Топчибашев. - Я видел такое в Баку зимой 1905-го и в марте 1917-го...
Алимардан бек слушал все это так, будто глядел в зеркало собственных воспоминаний: личико младенца, поднятого на штык, кричащее человеческими голосами пламя подожженного дашнаками дома...
- Значит, вы поймете меня... - покачал головой подполковник. Противодействовать зверствам армян мы были бессильны, а прикрывать своим именем творившиеся злодеяния не желали ни одной минуты. Удалось связаться со штабом командующего, доложить обстановку. Начались переговоры по радиотелеграфу между командующим турецкой армией Вехиб-пашой и нашим генералом Лебединским, потом вмешался некий председатель Комиссариата Гегеч-кори... И что мы узнаем в итоге? Для установления порядка среди армян в Эрзерум посылались доктор Завриев и Андраник...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги