Это отступление в дела давно минувших дней, затрагивающее важнейшую тему гражданской ответственности за свое слово, выводит меня непосредственно еще на одну судьбу, опаленную уже совсем недавними событиями в Закавказье, а именно - карабахской драмой, начавшейся холодным февралем 1988 года... Мне рассказали об этом человеке в Баку, подарили его книги. И я сразу же захотел встретиться с ним, наверное, единственным из армян, выразившим протест против разбойничьих действий Армении в отношении Карабаха, чему он был свидетелем, прожив в НКАО почти год в самый разгар событий. Кажется, само провидение избрало его в летописцы и толкователи этой трагедии, забросив в степанакертский котел, где вываривались очередные кровавые планы армянского экспансионизма. И провидение не ошиблось - Роберт Аракелов выбрал праведный путь честного свидетельства об увиденном и услышанном.
"Эрудиция и основательные познания в целом ряде естественных и общественных наук, сочетание в интеллекте одновременно двух начал, как некогда модно было говорить, - "и физика, и лирика", а также факторы сугубо личного свойства (из которых отметим лишь три: жену-азербайджанку, привязанность к городу Баку и русскоязычность), - все это содействовало тому, что, не согласившись с ролью статиста карабахских событий, он стал их своеобразным Нестором" - узнал я об Аракелове из предисловия к книге "Карабахская тетрадь". Прочел я эту его книгу, и еще одну - "Нагорный Карабах: виновники трагедии известны". Причем до самой встречи с ним слегка сомневался, что такой человек действительно существует. В свое время в Ереване и Степанакерте статьи Роберта Кароевича сочли мистификацией, а Галина Старовойтова в одном из своих выступлений заметила, что не верит в возможность существования хотя бы одного армянина, осуждающего карабахский сепаратизм. А между тем кандидат математических наук Роберт Аракелов не просто жил в Баку и писал свои книги, он, как мне рассказали, в середине 90-х годов, будучи уже на пенсии, давал уроки математики азербайджанским ребятишкам, часто выступал по телевидению. Правда, лица его не показывали, берегли, потому что соплеменники-армяне после выхода в свет его беспощадно-правдивых книг назначили за его голову награду. И я опять же вспомнил исторические документы: подобная тактика вполне в духе армянских националистов, живущих по законам волчьей стаи, что в XIX веке, что в конце XX, когда, например, в Ханкенди был убит Артур Мкртычан, председатель Верховного Совета самозванной Нагорно-Карабахской республики, а начальник аэропорта Ходжалы Ишханян была взорвана в собственном доме, застрелен на улице руководитель армянской общины Нагорного Карабаха Григорьян, расстрелян в 1999 году прямо в здании Национального собрания премьер-министр Саркисян и еще ряд депутатов... Да что говорить, они добрались даже до Виктора Петровича Поляничко, государственного деятеля России, видевшего насквозь армянские интриги.
Встретили меня в квартире Аракеловых радушно. Жена Роберта Кароевича, учительница, тут же накрыла на стол. А я все никак не мог поверить, что вижу перед собой здесь, в центре Баку, настоящего армянина, во многом искупившего своим единоличным гражданским мужеством национальный позор Армении, выбравшей себе в вожди политических ничтожеств вроде Зория Балаяна...
Роберт - поэт по складу натуры, начал рассказывать мне о красоте карабахской земли, откуда тянутся его корни, а затем незаметно мы перешли к вещам серьезным. Наш диалог мне и хочется передать тебе, мой друг. До сих пор я нахожусь под его впечатлением.
- Знаете, о чем бы я спросил, нет, не руководство Армении, а простых армян: стоил ли Карабах, который они захватили, будущего, которое они потеряли? А почему не руководство - объясню: в результате этой войны в Армении сложилась прослойка военно-политических вождей - выходцев из Карабаха. Они отличаются особой спайкой, захватили большинство властных структур, взяли под контроль общественно-политическую ситуацию в республике. Армения попала практически под безраздельную власть карабахского трайба, говорит Роберт.
- На последних президентских выборах даже международные наблюдатели отмечали огромные масштабы фальсификаций в пользу Кочаряна, - заметил я.
- Еще бы! - Роберт смеется. - Как же без фальсификаций! Пиарщиков из Москвы пригласили... Ведь Кочарян все больше теряет авторитет и влияние. В результате его политики Армения переживает острейший кризис самоизоляции. Она так и не смогла определить свое место в мире. Когда повсеместно происходит интеграция в крупные международные сообщества, в том числе и в экономическом плане, Армения представляет собой некий застойный анклав на фоне бурно развивающихся соседей, например, Азербайджана. Вы посмотрите, горячится Роберт, - Армения - единственная страна, организовавшая настоящую этническую чистку территорий. И что? Остались наедине с собой, уверовав в собственное мессианство, и теперь стали делить уже сами себя по регионально-трайбовому признаку. А экономика в развале, отток трудоспособных граждан из республики вместе с семьями, а не просто на заработки, приобретает катастрофические размеры. Попробуйте-ка узнать реальную цифру нынешнего населения Армении - нигде не найдете! Бо-о-льшой секрет!
- Идеи национальной исключительности несовместимы с современным глобализирующимся миром, - соглашаюсь я, - достаточно лишь посмотреть на процессы в Европе...
Роберт машет рукой:
- О чем вы говорите! Тот самый человек, под руководством которого армяне и захватили чужие территории, бывший президент Левон Тер-Петросян теперь поставил под сомнение победу в Карабахе. Он выступил с заявлением, смысл которого сводится к очень простой и очевидной истине: Карабах не стоит самоизоляции Армении.
- Но в республике, кажется, его не услышали?
- Еще бы! Его обвинили в капитулянтстве... Уже не один век армяне, к сожалению, живут в плену огромного количества мифологем. Они совершенно утратили грань между мифами и реальностью. Здесь и миф о "Великой Армении", и миф о непобедимости армянского оружия... А под покровом красивого мифа скрываются грязь и криминал. Действующий президент Кочарян повинен в грабеже и мародерстве во время захвата армянскими вооруженными формированиями азербайджанского города Агдам. Именно с таким разоблачением выступил недавно лидер партии "Республика" Арам Саркисян. А в захвате города непосредственное участие принимали отряды наемников, прибывших из Сирии, Ирака и ряда арабских стран. Они подчинялись напрямую Р.Кочаряну и А.Гукасяну.
- История повторяется, - замечаю я, - в начале века происходило то же самое, например, когда отряды Андраника терроризировали Нахчиванский край...
- В одной из московских газет в 1998 году историк Григорий Волынский писал, что Андраник в Нахчиване и Зангезуре сравнял с землей более 40 азербайджанских деревень, из Эриванской губернии в 1918-1920 годах были изгнаны 280 тысяч азербайджанцев, не менее 70 тысяч убиты... Если это не геноцид, то что же? Статью Волынского опубликовала солидная демократическая "Общая газета"...
- Как думаете, Роберт Кароевич, почему на гораздо меньшие злодеяния с такой живостью откликается мировое общественное мнение, а ...
Он перебил меня:
- Не догадываетесь? У армян за столетия сформировались по миру мощные лоббистские группы, к тому же прекрасно развита система пропаганды. На все это нужны немалые деньги. "Операции" с азербайджанцами - тоже один из источников поступления средств... Сегодня все это к тому же крепко завязанона "теневом" бизнесе, - помолчав, продолжает Роберт, - Кочарян ведь контролировал весь рынок стройматериалов, созданный им на Худаферинском мосту в Карабахе. Именно с его разрешения все ценное после разрушения зданий в Агдаме, Зангилане, Физули, Губадлы свозилось и распродавалось там... Теневой капитал - вот кто затеял так называемый конфликт вокруг Нагорного Карабаха! И, сросшись с армянским общинным зарубежным капиталом, раздул карабахский пожар.
- Я так и знал, что "теневой" бизнес играл во всех этих событиях большую роль...
- Да, и об этом я пишу в своей новой работе "Откровения "комиссара", разоблачая весь тот тенденциозный бред, который Зорий Балаян выдал под видом книжонки "Между адом и раем", изданной, кстати, в Москве и представленной там же с большой помпой весьма знакомыми и зловещими персонажами, у которых руки по локоть в крови невинных жертв... Балаян, не стесняясь, пишет в своем опусе, как им помогали все эти нуйкины, оскоцкие, старовойтовы, боннэры, московская и зарубежные общины армян... В Москве особую роль играл так называемый Центр русско-армянских инициатив, вовглавляемый неким А.Вартаняном, президентом фирмы "Империал", хозяином нескольких ресторанов, в том числе и известного в столице "Серебряного Века"... Целую колонну "Нив" Вартанян приобрел для карабахских сепаратистов... Кстати, он не раз выступал в московской прессе, в частности в "Независимой газете" и в "Литературке", со статьями, где живописал для русского читателя мрачные картины перспективы сотрудничества России с Азербайджаном. Мол, азербайджанская "нефтяная дипломатия" затянет Россию в опасный стратегический омут... Вы же понимаете цену и искренность этой "заботы"? Кстати, находясь в Карабахе, я впервые основательно задумался над проблемой спюрка, над вопросом о том, что же собою представляет эта сеть национально-религиозных общин. Тема эта непростая, но и в ней тоже спрятан один из ключей к причинам армяно-азербайджанского конфликта. А знаете ли вы факт, что когда в 1923 году в Нагорном Карабахе был проведен референдум по вопросу статуса автономии, то большинство его населения, в том числе и армянского, поддержало этот акт? Людям уже тогда ясно было, что пребывание области в составе Азербайджана сулит большие экономические выгоды и перспективы. А вот когда в СССР развился и укрепился "теневой" сектор, который в Армении получил огромный размах, то и в Карабахе пошло активное сращивание внегосударственных и полугосударственных хозяйственных образований, носивших криминальный характер. В результате чего там появилась целая прослойка людей, благополучие которых напрямую зависело именно от взаимодействия с теневыми хозяйственными объектами Армении. Иными словами, многонациональная область превращалась в пространство, где начала доминировать еще одна армянская община. А общинная психология - страшная вещь! Можно по-разному относиться к Марксу, но то, как он, в частности, охарактеризовал жизнь человека в общине - поражает своей точностью. Он писал, что жизнь в общине это "пребывание в порах общества". Здорово сказано! Не в обществе, а именно в порах, то есть в его пустотах. И вот - спюрк: живет, скажем, человек в стране N и знает, что его предки являлись выходцами из страны М. Спрашивается, что является его родиной: N или М? Для нормального человека, то есть не общинника, его родина, конечно же, N, то есть место, где он родился, и, быть может, родился его отец. Однако, если этот некто - общинник и воспитан в нравах и обычаях этой общины, то родиной своей он, оказывается, должен считать страну М, откуда родом его далекие предки. Следуя этой логике, Пушкин должен был считать себя эфиопом, поскольку его прадед Ибрагим Ганнибал происходил из этого уголка Африки, а, например, Лермонтов шотландцем, ибо его далекий предок родом из Шотландии...
А что такое сеть общин с точки зрения финансового рынка? Это своеобразный холдинг, или, если угодно, консорциум, а каждая отдельная община - финансовая структура, оформленная наподобие акционерного общества. В сети, как в холдинге, каждая община формально самостоятельна, но контрольный пакет принадлежит холдингу в целом, то есть общему совету председателей или совету директоров этих общин. Руководство из единого центра при наличии оперативной связи между общинами позволяет холдингу в нужный момент направлять все средства сети в нужное место, в соблазнительную часть мирового рынка, и тем самым спекулировать валютой и скупать акции и прочие ценные бумаги или, наоборот, сбрасывать их, и на всем этом иметь огромные барыши.
Человек, воспитанный в общине, никогда не станет полноправным членом гражданского общества. Не стали таковыми и общинники, переехавшие в Армению. У них ведь совершенно иной опыт - опыт обитателей "пор общества", социальных кротов. Зато они принялись насаждать в ней те нравы и представления, которые впитали в себя под воздействием своих дашнакствующих духовных пастырей. Загоняя самих себя в "поры общества", в стесненные обстоятельства и замкнутые пространства, общинники всегда злы, ехидны, саркастичны по отношению ко всему, что не вмещается в общинные представления, что шире их ограниченного мирка. А цели всегда одни и те же: утвердить в обществе мировоззрение общинника, разрушить все государственное, общенародное... Эту разрушительную функцию в сфере идеологии в Армении взяли на себя партии и организации, воспитанные в сети зарубежных армянских общин, например, Дашнакцутюн, Рамкавар и прочие, с ними схожие. Они окончательно развратили Армению, развратили духовно, насадив среди ее населения идеологию национального чванства и национальной нетерпимости.
В конце концов республика и превратилась в то, что она сегодня собой представляет, когда ею де-факто правят общинники из Карабаха... Как писали в "Комсомольской правде", "армянские пенсионеры могут себе позволить менее половины хлебного пайка узников сталинских лагерей". А председатель Союза писателей Армении Давоян признался в "Литературной газете": "Мы все еще экономически, морально катимся вниз". Уж куда как красноречивее!..
- Но зато они имеют до зубов вооруженную армию, - вставляю я.
- О! Это особая история... - вздыхает Роберт. - В конце 80-х - начале 90-х годов в Армении денег было еще меньше, чем у Азербайджана. Как же они вооружились? На рубли купить было уже ничего невозможно, но в долларах исчислялся армянский зарубежный капитал. Он-то и взял карабахскую авантюру на свое валютное обеспечение, что и предопределило изменение ситуации на карабахском фронте. Помимо этого, Армения завязала тесные связи с теми службами Российской армии, которые ведали реализацией военной техники, и, прежде всего, с Управлением торговли Минобороны России, где сидел генерал Ка-ракозов. Эти связи позволили удешевить приобретение вооружения, поскольку оказалось возможным перейти от заключения официальных договоров к тайным сделкам, оплачиваемым взятками. В свое время Государственная Дума России даже ставила вопрос о привлечении Каракозова к ответственности и лишения его генеральского звания, но, говорят, "рыночные демократы" его отстояли...
- Похоже, вы во многом разгадали тайну карабахской трагедии, - замечаю я.
- Какая тайна! - смеется Роберт. - Сплошной расчет. Боссы зарубежной армянской диаспоры трезво рассудили: идет глобализация, финансовая, экономическая, и в целях самосохранения им надлежит как можно скорее преобразовать свой общинный капитал в капитал более современный, мобильный, извлекающий прибыль и строящий свое благополучие на использовании дешевой рабочей силы. Ну, вы же знаете, почему сегодня все производство переводят из развитых стран в "третий мир"... Армения и стала таким "третьим миром" для богатых общинников, они и решили, почему бы к ней не присоединить еще и благодатные земли по соседству?..
- А для чего в Карабахе находился Вольский? - спрашиваю я.
- Официально-то он ехал в Карабах как беспристрастный усмиритель страстей, в действительности же являлся прямым пособником сепаратистов. Я наблюдал все это там, на месте. Но разоблачил его, между прочим, Балаян. Разумеется, невольно, но он оказал Вольскому медвежью услугу. Балаян написал, что именно Вольский способствовал налаживанию сепаратистами экономических связей с различными регионами Советского Союза в обход Азербайджана, именно он помог созданию в Степанакерте нового политехнического института без согласования с соответствующими органами Азербайджана.
- Чем же объяснялись его симпатии? - не без усмешки спрашиваю я.
- Вот, вот, - смеется и Роберт, - сей "предприниматель" делал свой бизнес. Горбачев знал, кого посылать! Уверен был, тот и себе капиталец поднакопит, и его, Горбачева, не обидит... Я вообще уверен, заплати азербайджанцы Вольскому больше, и он переметнулся бы на их сторону. Да вот не догадались, не раскошелились... Нынешний глава российских промышленников и предпринимателей, кажется, именно в Карабахе добыл свой первоначальный капитал и набрался бесценного деляческого опыта. Но тут, надо заметить для справедливости, полезного опыта набрались обе стороны.
- Что вы имеете в виду? - удивляюсь я.
- Ну как же! Вольский - по части бизнеса, а сепаратисты - по части подкупа государственных мужей, - мой собеседник говорит об этом с брезгливостью. - Этот опыт сепаратисты с успехом используют и по сей день... Приведу вам пример. Как-то в одной из российских газет появилась статья Армена Ханбабяна под названием "Объективность посредников берется под сомнение". Там Ханбабян сообщал о том, что губернатор Александр Лебедь выступил с резкой критикой в адрес Минской группы ОБСЕ за то, что она придерживается рекомендаций Лиссабонского саммита в деле урегулирования карабахской проблемы. Генерал предлагал принять за основу разрешения спора "общепризнанное право народов на самоопределение" и заодно стращал: "Желание продиктовать свою волю армянскому народу, как это сделали в 1921 году большевики, неизбежно приведет к возобновлению широкомасштабных военных действий". Это обращение генерала было опубликовано в газетах Армении и Карабаха и вообще широко разрекламировано во многих СМИ. Когда я прочитал это, сильно удивился. С чего бы это, думаю, Лебедь занялся проблемами армян? Почему воспылал пламенной страстью к сепаратистам? Неужели все те же проклятые деньги соблазнили генерала? И в своих догадках оказался, увы, прав. И вот уже в другой российской газете читаю, - Роберт берет из папки с вырезками газетный листок, - слушайте: "Вопрос об участии армянской диаспоры России в поддержке генерала Лебедя был решен практически в полном объеме, и первые 240 миллионов рублей стали достоянием "народных республиканцев". Помните, так называлась тогда вновь созданная партия, которую Лебедь возглавил?
Я киваю, а Роберт продолжает: - И это случилось буквально через десять дней после возвращения Лебедя из Еревана. Словом, подобно Вольскому, Лебедь оказывал заурядную платную услугу. Впрочем, в этом плане у армян немалый опыт. В начале прошлого века армянская диаспора во Франции в лице некоего Чобаняна заказала французскому археологу Моргану написать историю армянского народа, естественно, весьма тенденциозную. Сейчас эта книга считается классикой в армянской историографии...
Роберт задумчиво умолкает, и из-за окна становятся слышны звуки утомленного летней жарой красавца Баку, всегда с открытой душой принимающего людей любых национальностей и религий лишь бы они приходили с миром. .
...А я вдруг неожиданно вспоминаю о нахчиванской Пещере, вместившей по небесному повелению праведников, предназначенных к вечной жизни и навсегда остающихся для потомков путеводной звездой.
И вижу, будто на офортах Гойи, другую пещеру - подземный адский поток низменных страстей, коварства, вражды, ложных целей и идолов насилия... И копошащихся в этом потоке кротов, слепых для всего возвышенного и прекрасного, для братских чувств и благородных стремлений.
- Я вот сейчас мысленно подытожил историю дашнакских бесчинств на Кавказе, - вдруг говорит Роберт. - И на ум мне пришли слова великого француза, поэта Эжена Потье: "На бойне нажилась клоака". Но, может быть, так будет не всегда?..
На этом вопросе, мой друг, я и заканчиваю свое письмо, потому что не знаю на него ответа.
Твой Эрих
ГЛАВА 15
Отверженные
Абдуррахман устало прислонился плечом к дверному косяку и окинул взглядом комнату, где они с Фатмой Бегам провели столько счастливых часов. Теперь, когда вещи в дорогу были наскоро собраны, их жилье напоминало разоренное гнездо. Укрощенный одинокой занавеской неяркий свет из окна окутывал все золотистым покровом, а фигурка неподвижно сидящей жены с прижатой к груди перепуганной Роей казалась изваянием.
Внезапно женщина обернулась к нему, и глаза их встретились. Абдуррахман прочитал в них надежду. Эти любимые глаза умоляли его пообещать, что весь морок с обыском и людьми в форме - развеется, что никуда их не вышлют, и жизнь потечет дальше привычной чередой дней. Прямой по натуре, Абдуррахман впервые заколебался, тем более что энкаведешники задерживались: назначенный ими час, к которому они обещали вернуться за ним, давно миновал. Но что-то в глубине души не позволило ему успокоить жену. Вернее, он знал что именно: горький опыт общения с такого сорта людьми. Они любили поиграть с намеченной жертвой, дать ей видимость передышки, чтобы потом еще больнее было, когда окончательно захлопывался капкан.
Он отрицательно покачал головой, и Фатма Бегам еще крепче и отчаяннее прижала к себе девочку. Тяжелое молчание повисло в комнате.
За ним пришли ближе к вечеру, и уже ни о какой высылке не говорилось. Абдуррахману объявили, что он арестован. И теперь поезд увозил его одного из Нахчивана в вагонзаке, душном, набитом источающими страх перед неизвестностью мужскими телами. Абдуррахман и не догадывался, что впереди его опять ожидает ненасытная Баиловская тюрьма, "образцовое" ведомство ее начальника Григория Пчеляна. Абдуррахман вспоминал, стиснув зубы, как его и еще четверых мужчин доставили в Нахчиванское отделение НКВД, и там, в прокуренном кабинете молодой лейтенант с привычной фамилией Петросян сунул ему с небрежной усмешкой постановление об аресте. Вспоминал свой охрипший голос, который, не подчинившись рассудку, ясно отдававшему отчет в происходящем, спросил: "За что вы меня арестовываете?" И ответ запомнил, равнодушно-циничный, будничный: "Так надо..." И свой шепот, уже совсем неуместный и даже рискованный, чреватый ямой на задворках Нахчиванской тюрьмы, "образцовом" ведомстве человека со столь же привычной фамилией Аршак Аванесович Геворков, в ведомстве, где лишь периодически проводимые расстрелы освобождали место вновь арестованным. Шепот, выдавший знание о творящемся беззаконии: "Вы арестовываете меня за то, что я азербайджанец?.." И поймал брошенный взгляд - ненавидящий - упоенного собственной властью Петросяна...
В 1930-1931 годах была уничтожена элита крестьянства Нахчиванской Республики и Карабаха. Людей частью расстреляли, частью осудили и отправили на строительство Беломорского канала, а более пожилые с семьями под видом раскулачивания были высланы на берега Аральского моря в безжизненную пустыню. Точное количество этих людей на сегодня установить невозможно, как пишет в своей книге "Кровавая память истории" бывший министр внутренних дел Нахчиванской Автономной Республики Садыг Зейналоглы, член Комиссии по реабилитации репрессированных в 1920-1950 г.г., потому что после ареста и казни Берии был подготовлен приказ, на основе которого по Азербайджану было уничтожено 26000 дел, из них - немалое число дел именно на жителей Нахчиванской Автономной Республики.
В 1937 году только с пятого по пятнадцатое августа по всему Нахчивану в результате спецоперации НКВД было арестовано 9559 граждан. Во всех подобных операциях самое активное участие принимали сотрудники армянской национальности. В 1930-31 годах особо отличался замначальника Нахчиванского ОПТУ Орбелян, который, как пишет Садыг Зейналог-лы (сам из семьи спецпереселенца в Казахстан), буквально уничтожил мужское население сел Милах, Арафса, Бегахмед, Нигаджир Джульфинского района, Кечили, Кюкю, Кулюс Шахбузского района. А в конце 30-х годов в Нахчиване зверствовали работники НКВД Багдасаров, Исраилян, Ионесян, Эвонян, Агаджанов, Сейранов, Вартан Агопов, Парсегов - будущий руководитель парткома НКВД всего Азербайджана. Но, как уже говорилось, палачи азербайджанского народа закрепились в карательных органах практически повсеместно: Астара - Аракелов; Лерик Хачатуров; Агджабеди - Саркисов; Зангилан - Заргорян, Маркарян, Казичян; Джебраил - Аванесов, Джмирдян, Бабаян; Астрахан-Базар - Авакян, Баграт Исраилян; Пушкин - Закарян; Ярдымлы - Севонян; Самух - К.Пет-росян; Масаллы - А.Аванесов; Карягин (Физули) - Сааков, О.Шиханян, Вартанов; Казах - Григорян. Пал царский режим, пришла другая власть, а армянская сеть, наследуя цели и методы дашнаков, продолжала действовать в Закавказье. Архивные документы бесстрастно свидетельствуют об этом.
В ноябре 1937 года был арестован живший в Нахчиване выдающийся азербайджанский писатель-философ Гусейн Джавид, чья земная жизнь закончилась могилой №59 в деревне Шевченко Тайшетского района Иркутской области...
Посмертное возрождение его имени началось лишь в 1981 году по инициативе Гейдара Алиева, не побоявшегося изнутри самой коммунистической системы заговорить о репрессированном ею художнике и тем положить предел замалчиванию его глубокого яркого творчества. Перенос праха Гусейна Джавида на Родину и величественный мавзолей его памяти в Нахчиване - все это будет потом, потом...
А пока, как дровами, набитые людскими телами поезда уносились из родных мест в неизвестность... И плакала, плакала на опустевшем Нахчиванском перроне старуха, сбросив с головы чадру, рвала на себе волосы, царапала впалые щеки, протягивала в дымную пустоту убегающих рельсов дрожащие руки: "За что? Скажите, за что? Зачем вы разрушили мой очаг?.."
Фатму Бегим и Рою вместе с другими женщинами, стариками и детьми погрузили в товарные вагоны спустя несколько месяцев после ареста Абдуррахмана.Никто не знал, где их мужья, отцы, братья. Никто не мог ответить, что ждет горемык, куда их отправят.
В вагонах наскоро соорудили отхожие места и нары, и стыдливые азербайджанки переживали еще и нравственные муки оттого, что им придется круглые сутки находиться на виду, вместе с мужчинами в одном помещении.
Фатма Бегим как будто окаменела. И даже короткий сон не приносил облегчения: ей все время казалось во сне, что она падает в бездонный черный колодец, тщетно пытаясь уцепиться руками за шершавые выступы его стен, удержаться, выкарабкаться, уцелеть...
В вагоне, кроме нее с Роей, было еще четыре семьи и одинокий немолодой мужчина, совершенно седой, с красивым замкнутым лицом. Сразу же в начале пути старший из конвоиров предупредил людей, что пользоваться туалетом на станции нельзя, нельзя переговариваться из окон с посторонними, а также пить сырую воду. В сутки раз будет выдаваться кипяченая вода для чая и горячий обед.
Напротив двери, в противоположной стороне вагона, приделанное к полу дощатое возвышение с круглым отверстием посередине - отхожее место. Рядом небольшая бочка, то ли для воды, то ли для мусора. В вагоне Фатмы Бегим мужчины сразу же отгородили отхожее место занавесками. Но тогда, в 1937 году, азербайджанцам "повезло" с туалетом. А вот в теплушках, в каких везли чеченцев, карачаевцев, турок-месхетинцев в 1944 году во время их массового выселения в Среднюю Азию и Казахстан, просто "забыли" об отхожих местах. И женщины, воспитанные в строгих исламских традициях почитания мужчин и старших, на протяжении долгого пути были лишены возможности справлять нужду, стеснялись и нередко умирали прямо в вагоне от разрыва мочевого пузыря.
Поезд движется медленно. Подолгу стоит на остановках. Охрана цепью проходит вдоль вагонов, солдаты простукивают стены и пол, ищут - не подпилены ли где доски, не расшатались ли: опасаются побегов...
На одной из остановок с шумом раздвигается дверь. Появляется офицер в сопровождении двух вооруженных солдат, что-то говорит по-русски. Тот самый их одинокий попутчик переводит. Двое мужчин с ведрами спускаются из вагона и вскоре возвращаются с водой. Из одного ведра наливают бочку, из другого наполняют самовары и чайники. Люди немного оживают: будет чай. Дверь вновь со скрежетом закрывается.
Фатма Бегим наблюдает за происходящим, будто из другого мира. Она сидит, скорчившись, не делая ни одного движения. Старая Рейхан, соседка по нарам, наклоняется, шепчет:
- Попей чаю, дочка. Сколько дней ты уже не ешь, не пьешь... Почернела вся.
- Зачем? - едва раздвигает запекшиеся губы Фатма Бегим.
- Э-эх... - вздыхает старушка. - Если молодые жить не хотят, что нам, старикам, делать? - она гладит высохшей натруженной рукой черноволосую головку Рои и продолжает. - Не торопи смерть, сама придет. Что хорошего, если девочку сиротой оставишь?
Фатма Бегим молчит, и старая Рейхан, сокрушенно покачивая головой, начинает тихо напевать печальные баяты.
Тянется, тянется дорога... Приближающиеся большие станции узники угадывают по звуку репродукторов. Там поезд останавливался очень редко, а если и останавливался, то состав всегда загоняли на самые глухие пути, подальше от нарядных вокзалов и беспечно снующих по платформе вольных людей.Однажды где-то уже за Ростовом поезд неожиданно замедляет ход и, дернувшись несколько раз, замирает. В наступившей тишине снаружи слышны резкие голоса конвойных, чьи-то истошные вопли и плачь. Дверь раздвигается, и Фатма Бегим видит в открывшемся проеме ослепительное солнце и кусочек бескрайней зеленой степи, наполненной стрекотанием кузнечиков и пеньем птиц.
- Можно выйти... - командует один из военных, и дети, уставшие от тесноты и неподвижности, шумной стайкой устремляются на свежий воздух следом за мужчинами. Женщины остаются в вагоне. Фатма Бегим жадно вдыхает запахи степных трав и чувствует, как кружится, плывет голова. Она почти теряет сознание...
С десяток мужчин солдаты собирают у одного из вагонов. Детям конвойный делает запрещающий жест. Все тянут головы в ту сторону. Женский плач там становится все надрывнее. Из дверей теплушки вытаскивают что-то длинное, завернутое в белое, передают с рук на руки. И какая-то женщина чуть ли не вываливается из вагона на землю, причитая и крича... Ее удерживают... Мужчины и старики стоят, опустив головы, и даже ребятишки, только что со смехом валявшиеся в густой пыльной траве, затихают. Все звуки перекрывает разом стук железа лопат о землю...
Наконец стража командует: "По вагонам!" И скорбный поезд, набирая ход, двигается дальше, оставляя за собой метрах в пятидесяти от насыпи холмик свежей желтоватой земли.
Полушепотом молится старая Рейхан... Молчаливы мужчины. Затаились в своих уголках дети.
Фатма Бегим смотрит, как Роя, осторожно зажав кружку с остывшим чаем прозрачными пальчиками, подносит ее к губам, и тихонько говорит дочери:
- Пей, родная, пей... Нужно жить...
Она не сказала вслух, но подумала о том, вспомнив рассказы Абдуррахмана о лагере, что для таких, как они, жить - значит не поддаться той темной страшной силе, которая пытается извести их со свету, схоронить безвременно под холмиками земли в чужой стороне... Эта мысль пришла к ней, как озарение, и она вдруг успокоилась и как будто другими глазами увидела все вокруг: и этот жалкий вагон, и людей в нем. Жить - вот то единственное, что они могли противопоставить произволу нелюдей. Жить, помогая и поддерживая друг друга, - в этом и заключалась сегодня их борьба.
Эшелон перевалил Волгу, затем реку Урал и устремился на юг. На людей в щелястых теплушках пахнуло жаром, как из тендира. Даже ночи не приносили облегчения; скрипел на зубах песок, и тонкий его слой теперь покрывал все в вагоне, песок забивался в волосы, в глаза, в уши... Вода, которую приносили в ведрах, имела горько-солоноватый вкус и не утоляла жажды. Поезд вошел в зону закаспийских пустынь.
"Куда нас везут?" - этот безмолвный вопрос мучил людей, с тоской разглядывавших на остановках в открытую дверь вагона расстилающийся перед глазами простор. До горизонта - безжизненные пески, солончаки, поросшие колючкой края насыпи, над которыми обжигающий ветер закручивал маленькие злые смерчи. И каждый втайне ужасался тому, что именно здесь однажды остановится поезд и прозвучит приказ выходить... И каждый чувствовал: конец пути близок.
По ночам плакали, маясь от духоты и жажды дети, а бессильные помочь чем-либо старшие уже не находили слов, чтобы успокоить, утешить их.
Все больше свежих могильных холмиков оставлял за собой состав. Все суше становились глаза женщин. Все безнадежнее - у мужчин. Дни, проведенные в пути, уже не считали. Казалось, этой дороге не будет конца.
А уже миновал месяц, как их оторвали от дома...
- В преисподнюю что ли везут нас?.. Какие наши грехи? - говорит старушка Рейхан своему старику мешади Аббасу. Рейхан третий день почти не встает: ослабели, отекли ноги, она задыхается, жадно ловя горячий воздух посиневшими губами.
- Что ты, что ты, жена! - мешади Аббас вместе с невесткой подкладывает в изголовье Рейхан одеяло, чтобы той было легче дышать. - Не думай о плохом... Мы с тобой столько лет прожили в мире и согласии, да продлит Аллах твою жизнь...
Рейхан молчит, глаза ее закрыты. Мешади Аббас внезапно пугается, осторожно касается руки жены, чувствует ледяной холод, и лицо его становится растерянным: - Ты слышишь меня, Рейхан? Слышишь? Открой глаза! Да перейдет на меня твоя болезнь... Помнишь, как я тайком приходил к твоему дому, чтобы подсмотреть, как ты работаешь в саду?..
- Наш Алабаш никогда не лаял на тебя... - вдруг шепотом откликается Рейхан, веки ее вздрагивают, приподнимаются, а лицо разглаживается и освещается слабой улыбкой. Подбодренный переменой в состоянии жены, старик продолжает погружаться в прошлое, чтобы вырвать ее из цепких лап окружающего их кошмара, куда неумолимо вползала смерть.
- А помнишь, как я впервые увидел тебя? Я пришел к реке напоить коня, а ты пригнала ягнят на водопой... С того дня ты лишила меня сна и покоя...
- Ах, какая вода в нашей реке... Сладкая, будто шербет... Говори, говори, Аббас!.. А потом что... - голос Рейхан тает с каждым словом, превращается в легкое дуновение воздуха, хищно впитываемое жарким дыханием пустыни, обступившей двух стариков со всех сторон и надвигающейся все ближе и ближе, сжимающей теснее и теснее в объятиях песка, бесконечного, равнодушного, неутомимо пожирающего все живое.
- Рейхан...
С того места на нарах, где примостилась Фатма Бегим, ей не видно лица старика, но она вдруг замечает, как начинают мелко-мелко дрожать его плечи и голова. Ей самой перестает доставать воздуха, она хватается рукой за горло, чтобы разорвать душащий ее ворот платья, и тут же слышит истошный крик невестки Рейхан и понимает: все кончено...
После похорон Рейхан ночью в вагоне особая тишина. Даже дети не плачут. И Фатма Бегим забывается коротким сном, пока серый рассвет не продирается между решеток в верхней части наглухо задраенных окон. Или это голоса мужчин разбудили ее? Сквозь стук колес она едва различает разговор:
- Не убивайся так, мешади Аббас! Твоя страдалица Рейхан теперь созерцает свет... А вот нас еще неизвестно, что ждет, - это говорит тот самый их одинокий спутник, Исмаил. Он, наверное, ровесник Аббаса, но выглядит не погодам молодцевато, несмотря на свою седину. По всей его манере держаться видно, что он из ученых слоев. Обитатели теплушки лишних вопросов не задавали, но с самого начала прониклись к нему уважением.
Старик молчит, зато вступает его старший сын, Сафар:
- Разве наша мать заслужила такую смерть, Исмаил бек? В этой пустыне...
- В этой пустыне... - задумчиво повторяет Исмаил бек.
- Куда теперь прийти нам, ее детям и внукам, чтобы поклониться ее праху?.. - горестно продолжает Сафар.
- Я разделяю вашу скорбь. Но позволю себе напомнить: мусульманину не нужно надгробий... Великий Аллах все знает о каждом. Человек не оставлен им без призора. Когда небо откроется и станет вратами, и горы задвигаются и станут миражом, безмерно всемогущий Аллах соберет наши кости, и людям будут показаны все их деяния. Кто сделал добра на вес пылинки - увидит его, и кто сделал зла на вес пылинки - увидит его. А пока, до наступления этого Великого Дня, для нас, живых, очень важно то, что сказал один поэт: "Коль помним о ком, тот жизнь прожил вторую", - Исмаил бек читает эту строку по-арабски, а затем переводит на азербайджанский и продолжает. - Теперь вторая жизнь твоей матери зависит от вас, ее близких, сынок. Первую же, я уверен, она прожила достойно. А, значит, будет так, как записано в Священном Коране:
"У каждого есть степени (оценки)
Тех дел, которые они свершили,
Чтобы (Господь мог) полностью воздать
за их дела.
И им не нанесут обид несправедливых"*.
Вновь звучит музыка арабской речи, великое Слово Пророка, и убогое их пристанище как будто озаряет сияние...
"Силы небесные, - молит про себя Фатма Бегам, - помогите мне выстоять! Сохраните мою семью! Пусть вернется Абдуррахман живым... Да не знать нам больше худых дней..."
Разговор продолжается. Придвинувшись ближе к Исмаил беку, мешади Аббас взволнованно спрашивает:
- Ты ученый человек, Исмаил бек, объясни мне, чего эта власть хочет? Я при русском царе батрачил, работал, не разгибая спины, а теперь, при большевиках, в Нахчиване башмаки шил. Один иранский мастер меня научил еще в деревне. Ко мне в мастерскую толпой шли, на любую ногу мог угодить. Легкая у меня получается обувь, удобная. Кому поперек дороги встало мое ремесло? Никогда в горле у меня не першило - чужой доли не заедал... И сыновья мои труженики. В чем же дело, скажи?
Исмаил бек опускает голову. Собеседники терпеливо ждут. Неутомимо стучат колеса. Летит в вагон вместе с ветром колючая песчаная пыль, заметает людей, оседает на лицах пепельной усталостью.
- В этом поезде такой вопрос может задать любой, - наконец говорит Исмаил бек. - А кто знает, в чем дело, те либо давно во рву, либо - в бегах... - он усмехается и сам спрашивает у старика, не сводя с него горящих глаз: - Ты помнишь 1905 год?
Мешади Аббас даже слегка отшатывается от собеседника, его и так измученное лицо приобретает выражение страдания. Теперь он молчит, теребя рукой полу старенького истертого пиджака.
- Знаю, что ты можешь сказать. Я слышал такое не раз, - не дождавшись ответа, продолжает Исмаил бек. - Не вороши, мол, этот костер. Он уже давно догорел... Так?
- Нет, не так... - с трудом выговаривает мешади Аббас и опять замолкает.
- Да так, так! - горько смеется Исмаил бек. - Мы, азербайджанцы, зла не помним. Когда я уже после летних убийств и поджогов 1905 года попал 14 сентября в Баку, то приехавший туда царский наместник Воронцов-Дашков как раз объявил мир. А город дымился еще, и не все мертвые с улиц были похоронены. Пылали Балаханы, после погромов азербайджанских домов на Сураханской казалось - там пронесся ураган. В городе бесчинствовали мародеры, все лавки азербайджанских купцов были разграблены. И что же я увидел? Объявили мир, началось всенародное веселье. Армяне и азербайджанцы братались на улицах, клялись в вечной любви, пели и танцевали. Карету губернатора на руках донесли до дома... И удивительно, как мало мы сумели из этого урока 1905 года извлечь...
Исмаил бек прикладывает ладони к лицу и закрывает глаза, словно защищаясь от мучительных видений прошлого, что преследовали его, а затем говорит:
- Я ни в чем не упрекаю простой народ. Я говорю об образованных людях, о богатых беках и промышленниках... Правда, с учеными, понимающими людьми и тогда поступали так же, как и теперь. В том кровавом году 29 августа я находился в Батуми с Мамедгулу беком Кенгерли. Какой это был человек! Профессиональный военный и адвокат, он всеми силами старался обеспечить права нашего отсталого и забитого народа. Он собирался уехать из Батуми в Париж вместе с группой молодых людей, чтобы помочь им получить там европейское образование. И вот за час до отплытия парохода армянский боевик зарезал его... Ему шел всего сорок второй год... Вот почему из Батуми я вернулся в Баку... Но и это еще не все, уважаемый мешади Аббас... Мне предстояло чашу горя испить до дна... Моя родня, и та, что недавно стала моей женой, решили, что смогут укрыться от бакинских бесчинств в Тертере... Как все мы были наивны! Мой отец не сомневался, что русская власть защитит их, к тому же начальник Шушинского уезда генерал Пивоваров много раз гостил в нашем доме, в его честь устраивались пиры... Но когда хорошо вооруженные банды Амазаспа начали истреблять азербайджанские села, власть и пальцем не пошевелила... Сырхавенд, Демирли, Чираглы, Гаджигарванд, Пурхуд - все эти деревни были разграблены и сожжены, а сотни людей стали беженцами, десятки убиты. В Тертерской низине банды взяли в окружение селение Умудлу. Староста обратился за помощью к Пивоварову, но тот сослался на недостаток солдат и отказал. И тут жители Умудлу попали в западню. Они решили покинуть село, посадив на телеги стариков, женщин и детей, но по дороге их встретил староста соседнего армянского села Хейвалы Ваник, будь проклят его род, он предложил беженцам укрытие в своей деревне. Ему поверили, и караван направился туда, а там - всех мужчин хладнокровно перестреляли, а женщин, детей и стариков зарезали, будто жертвенных баранов... Мои близкие, моя молодая беременная жена Сона - все они нашли в Хейвалы свой конец... Когда я добрался туда, меня ждали лишь камни, скрывающие их тела... Я поседел в одну ночь...
- Камни... - отзывается мешади Аббас. - Я видел камни, из которых сочилась кровь, брат... Я жил тогда в Зангезуре... Больше 20 сел разрушили дашнаки в наших краях. Из Охчу-Шабадага мы успели тайными тропами убежать в Ордубад, а когда вернулись - из расщелины скалы на окраине нашего села капала кровь, и все камни вокруг были липкими от крови... В ту расщелину армяне бросили 62 тела, некоторых - еще живыми. Все это были женщины и дети. А сначала они убили нашего моллу Гасана Эфенди, который умолял их не трогать хотя бы малолеток... Теперь все это забыто.
Мешади Аббас сокрушенно машет рукой.
- Нет, нет... Этому забвения нет! - Исмаил бек даже привстает от волнения. - Мой друг Мамед Саид Ордубади опросил сотни свидетелей, записал их рассказы, в 1911 году вышла его книга о том, что творилось в 1905-1906 годах в Казахе и Гяндже, в Баку и Нахчиване. Ни в чем он не покривил душой! Там люди сами говорят о том, что видели и пережили. Книга так и называется "Кровавые годы". Мы не злопамятны, но и не забывчивы, мешади Аббас! Это сегодня книгу Ордубади запрещают даже упоминать. Как говорится, гусь - в отлете, ворона - в почете. Но ведь так будет не всегда... Если не мы с тобой, то твои внуки узнают правду. Да и наши имена, всех безымянных расстрелянных и ссыльных вспомнит Азербайджан!
- Значит, оттуда тянутся корни наших бед? - задумчиво говорит мешади Аббас.
- Бери глубже... - Вздыхает Исмаил бек. - Армянам наша земля нужна, а мы для них - лишние. Вон их сколько сегодня во власти! Рядом с самим усатым вождем в Москве - нарком армянин... - последние слова он произносит настолько тихо, что мешади Аббас лишь угадывает их смысл. - Этого Анастаса Микояна, даром что учился в Нерсесянской духовной семинарии в Тифлисе, даже свои звали Анаствац - безбожник. Он в отрядах Андраника воевал в Турции около Вана в 1914 году, а подготовку они в Джульфе проходили. И когда он уже за большевиками пошел, все равно с дашнаками якшался. Летом 1918 года в Шемахинском уезде, на подступах к Геокчаю, когда армянские банды прорывались к Гяндже, Микоян был комиссаром в бригаде еще одного известного дашнака Амазаспа. Что они в тех местах с людьми творили - тоже не забудется никогда. У большевиков-армян на Кавказе не было армии, а у дашнаков - была. Они использовали друг друга. И дашнаки бы победили, но тут Россия большевикам помогла, послала Красную армию. Но дашнаки-то ведь никуда не делись! Это вожди за границу ушли, остальные пристроились при советах, но не изменили свою суть...
Разговор теперь ведется совсем шепотом, и Фатма Бегим уже ничего не разбирает.
Постепенно оживает теплушка. Одна из женщин подгоняет проснувшихся детей к бочке для умывания, по очереди бережно поливает из кружки теплую воду в подставленные ладошки. Фатма Бегим ищет для Рои в чувале чистую кофточку, а сама неотступно перебирает в памяти беседу мужчин, и на сердце ее отчего-то ложится тревога.
Через сутки происходит то, чего они все одновременно и ждали, и боялись. Поезд останавливается, и к ним долго никто не приходит, а когда дверь вагона наконец открывается, офицер объявляет, что стоянка здесь будет долгой. Где они находятся и сколько им все-таки предстоит стоять, - таких вопросов никто не осмеливается задать, однако все уже поняли, что паровоз от состава отцепили, и теперь их десяток вагонов превратился в настоящую тюрьму.
Когда поезд стоит и нет ветерка, жара становится совсем невыносимой, к тому же стены и крыша теплушек нагреваются так, что внутри них человек чувствует себя, словно рыба, выброшенная на берег.
Узники, и взрослые и дети, почти не встают со своих нар, отказываются от обеда и только пьют теплую воду, от которой еще сильнее пересыхает горло. Вонь из отхожего места смешивается с запахами пыли и давно не мытых тел: за всю дорогу им устраивали всего две бани.
- Приехали?.. - мешади Аббас смотрит воспаленными слезящимися глазами на Исмаил бека. - Бросили нас в песках умирать?.. Вон, даже станции не слышно и других поездов нет... - Мне почему-то кажется, что мы в Красноводске, - задумчиво говорит Исмаил бек. - Странно, здесь же тоже лагеря есть... Могли бы туда всех загнать. Не знаю, почему в поезде держат. Чего ждут?
- Приказа из Москвы, - подхватывает разговор хаджи Гасан, еще молодой и очень воинственно настроенный мужчина. Если бы не старики, он давно бы сцепился с конвоем и расстался с головой. С ним вместе едет старая мать, брат пятнадцати лет и собственная семья - жена и трое детей, включая годовалого сына. В глазах хаджи Гасана играет неутолимая ярость, видно, это и поддерживает его, а сейчас он даже пытается зло пошутить: - Приказа об организации колхоза, - продолжает хаджи Гасан. - Заставят песок на коровах пахать...
- Да я бы сейчас и пустыню пахал, и камень дробил - лишь бы не быть здесь заживо похороненным, - вставляет Сафар.
- Еще успеешь, напашешься... - с ненавистью говорит хаджи Гасан, - так просто умереть не дадут, пока могилу сами себе не выроем... Эх! Почему я в гачаги не ушел!
- Прекратите, - Исмаил бек поднимается и садится на нарах. - На свою голову беду накличете - это ладно, о детях подумайте. Я так чувствую: скоро дальше поезд пойдет. Силы беречь надо.
- Чтобы пустыню пахать... - мрачно роняет так и не успокоившийся хаджи Гасан.
- Может, и пустыню, - примирительно говорит Исмаил бек. - Чего азербайджанец трудом не добьется? У него и в пустыне сады расцветут...
Разговор обрывается из-за того, что с лязгом и грохотом открывается дверь теплушки, и в проеме двери вырастают трое конвойных. В руках у одного из них листок бумаги. Он оглядывает притихших людей и что-то говорит по-русски. Исмаил бек, подойдя ближе к двери, переводит:
- Он спрашивает, здесь ли находятся Фатма Бегим Миркасум кызы с дочерью и семья Гусейнова Кафара Гасан оглы, жена его, Захра мешади Алекпер кызы, здесь?
- Да... - тихо отзываются женщины. Фатма Бегим, вся сжавшись в комок, подносит дрожащую руку ко рту, чтобы не закричать: всего самого жуткого ждет она от людей в форме.
Наступает пауза, и в этой тишине люди слышат, как снаружи раздаются чьи-то шаги. Конвойный оборачивается, машет кому-то и кричит:
- Здесь, здесь!
За его спиной вырастают две бледные мужские тени. В одной из них обросшей и исхудавшей - Фатма Бегим узнает Абдуррахмана. А из глубины теплушки еще один женский голос кричит: - Кафар!.. И в ту же секунду Фатма Бегим теряет сознание... А крики уже несутся по всему составу. Почти в каждом вагоне появляются новые заключенные.
- Откуда? - быстро спрашивает мужчин Исмаил бек.
- Из Баиловской. Везли паромом сюда, в Красноводск, да шторм задержал... - отвечает Абдуррахман, с нежностью глядя на жену и дочь и с ужасом замечая, как изменила их долгая дорога.
Вагонная дверь вновь открывается. Все поворачиваются в ту сторону, ожидая, что это принесли еду или позовут кого-то за водой, но в теплушку теперь входит незнакомый военный в сопровождении солдат из конвоя. Он безошибочно и сразу находит взглядом Исмаил бека, а тот почему-то не спешит подняться ему навстречу. Кажется, этого человека он ждал.
- Сеидов Исмаил бек... - говорит военный. - Встать! С вещами на выход...
Легкая усмешка знания своей будущей судьбы пробегает по красивому лицу Исмаил бека. Они все-таки разыскали его. И пощады ему не будет. Да он и не ожидал иного. Жаль только, что все написанное, передуманное, пережитое весь его мир канет теперь навсегда в небытие, развеется ветром по барханам... И некому теперь будет помнить о Соне и их нерожденном дитя... Но это здесь... А Там они будут снова вместе. Пора. Он медленно встает и также неторопливо идет по вагону к двери. Проходя мимо мешади Аббаса, успевает незаметно шепнуть:
- Сохрани мою тетрадь...
Потрясенные люди провожают его прямую стройную фигуру отчаянными взглядами. У выхода Исмаил бек останавливается и, обернувшись, говорит:
- Прощайте все. Да хранит вас Аллах...
- Ну, ну, живее... - раздраженно торопит его военный. Дверь задвигается за ними, и наступает тишина.
Поезд опять в пути.
Фатма Бегам чуть-чуть ожила от счастья встречи с Абдуррахманом. И жара уже не кажется ей такой изнурительной, и есть, кому поведать о том, что они пережили с Роей за время разлуки.
А в теплушке ожидалось большое событие. Случилось оно за несколько дней до прибытия на конечную станцию.
Ночью весь вагон проснулся от сдавленных женских стонов, и все взрослое его население мгновенно поняло - началось... На остановке Абдуррахман долго стучал в дверь вагона, но к ним так никто и не пришел.
- Справимся своими силами, - успокоил людей Абдуррахман, и так как все уже знали, что у него медицинское образование, то, действительно, напряжение спало.
А следующей ночью родовые схватки у жены Мамеда Наги Талыбова - Гончи возобновились с новой силой.
Люди быстро перетаскали и переставили узлы и чемоданы, отгородили одеялами освобожденный закуток. Туда принесли воду, тазы, полотенца. Все мужчины и дети перешли на другую половину вагона. За занавеской остались только трое женщин, а Абдуррахман возбужденно ходил по середине теплушки, прислушиваясь к тому, что происходит в том углу.
Стоны становились все сильнее и надрывнее, вдруг раздался громкий короткий вскрик, а, спустя мгновение, - тоненький младенческий писк. В муках родившийся человек, впервые раскрыв глаза, увидел над собой закопченный грязный потолок товарного вагона.
Мужчины поздравляли отца новорожденного, который тут же сказал, что решил назвать сына Эльдаром. Этот мальчик, когда станет взрослым, будет работать начальником смены Ташкентского аэропорта... А сейчас, завернутый в пеленку, он мирно спал рядом с утомленной, но счастливой матерью.
- Одни уходят, другие приходят, - рассудительно говорит мешади Аббас, сидя за ночным неурочным холодным чаем и покосившись на Абдуррахмана.
- Даст Бог, не иссякнет наш народ, - улыбается тот.
- Вот только обидно: одному - талан, а другому - палан*, - вздыхает старик.
______________ * Палан (азерб.) - наспинная подушечка у носильщиков и грузчиков
- Я уверен, мы нигде не пропадем, - твердо говорит Абдуррахман.
- Вот и он так же говорил... - с грустью замечает мешади Аббас.
- Кто?
- Да тот, кого увели... - мешади Аббас многозначительно замолкает.
Абдуррахман наконец решается. Он уже слышал от Фатмы Бегим об Исмаил беке, и теперь есть шанс расспросить о нем поподробнее у его главного собеседника.
- Расскажешь о нем? - неуверенно спрашивает Абдуррахман.
Старик придвигается к нему ближе и начинает говорить...
Уже почти рассвело, а беседа все продолжается. Наконец мешади Аббас достает с нар из-под изголовья небольшой мешочек, сшитый из ковровой ткани.
- Вот... - он любовно поглаживает пестрый ворс. - Здесь у меня все самое дорогое. Сюда я и убрал его тетрадь...
Он вынимает из мешочка завернутый в кусок шелка предмет, аккуратно разворачивает его. Там - толстая тетрадь в кожаном переплете с застежкой.
- А этот шелк - от кялагая его убитой жены. Все эти годы он носил его у сердца...
Мешади Аббас опускает голову. Задумывается, а потом, внимательно и строго посмотрев на Абдуррахмана, говорит:
- Знаешь, Абдуррахман бек, о чем я размышлял? Не знаю, как дальше сложится наша жизнь, но нельзя, чтобы эта тетрадка Исмаил бека лежала просто так. Я плохо грамоте обучен, а ты - образованный. И судьба твоя подсказывает мне, что не подведешь ты меня, надежный ты человек и к тому же - моложе меня... Возьми тетрадь, прочти... А вернешься в Азербайджан - сделай так, чтобы и другие узнали о его судьбе... О нашей судьбе...
Пальцы старика вздрагивают, пока он осторожно и почти любовно вновь прячет тетрадь в старинный шелк.
- Возьми... - он протягивает сверток Абдуррахману. - Спрячь...
На сороковые сутки поезд доползает до маленькой станции.
- Уштобе, Уштобе... - передают узники друг другу название, радуясь, что знакомым повеяло от него: Уштобе - это же Учтепе, по-азербайджански - три холма. Двери вагонов раскрываются, появляется конвой.
- Все... Приехали... Выходите!
Быстро опустевают опостылевшие теплушки. Ноги у людей за эти дни ослабели и подгибались. Все шли неуверенно, стариков качало, а некоторые пожилые женщины передвигаться самостоятельно не могли - их поддерживали мужчины. Дети похудели и побледнели.
А вокруг - снова люди в военной форме, теперь уже другие. Поодаль стоят в ряд грузовые машины. Много машин.
И опять жара, и опять хочется пить, но вокруг - сухая выжженная степь. Казахстан...
Наконец начинается долгожданная погрузка людей и их нехитрого скарба. "Что теперь будет с нами?" - думает сейчас каждый, устраиваясь в кузове. Заработали моторы, и машины понеслись вереницей по пыльной дороге. По обочинам - редкая зелень, попадаются и речушки, и пологие холмы. Воздух опьяняюще действовал на людей, возбуждал в них угасшую энергию и надежду... В машине, в которой ехал Абдуррахман, слышались даже смех и шутки. Прибывших издалека переселенцев занимало все: степь, изрезанная оврагами, виднеющиеся вдали юрты, напоминающие палатки на эйлагах. В стороне от дороги, недосягаемая для поднятой грузовиками пыли, змеится тропинка. По ней к ним навстречу едут на лошадях мужчина и женщина.
- Это казахи, - говорит кто-то. И все приглядываются к этим людям, к их непривычному облику, одежде. Теперь предстояло ведь вместе с ними жить бок о бок. Что это за народ?..
А дорога все бежит и бежит. Миновали какой-то маленький городок, мелькают селения. Повеяло прохладой, стало меньше пыли. Показались на горизонте высокие горы. Машины переезжают один, второй, третий мост через притоки бурной полноводной реки. За рекой - остановка. Поселок Кировский.
Отныне начиналась новая жизнь.
ГЛАВА 16
Камень обособления
На углу Дворцовой около Военного Собора остановился невысокий человек лет сорока. Снявши шляпу, он обстоятельно перекрестился, глядя на храм, и замер как бы в раздумье.
Ветерок трепал белокурые пряди его волос, но мужчина не торопился надеть шляпу, весь отдавшись свежести этого февральского утра, покою лениво просыпающегося Тифлиса. Кое-где во дворах слышались гортанные выкрики продавцов мацони и свежеиспеченных лепешек, напевные голоса молоканских женщин, разносящих по домам молоко, сметану и творог. Немногочисленные экипажи проносились в сторону Головинского проспекта.
Внезапно выглянуло солнце, и туманное утреннее небо окрасилось в голубовато-зеленые тона персидской бирюзы. На город наконец-то наступала весна.
Остановившегося у собора мужчину звали Владимиром Феофиловичем Маевским. Он имел чин надворного советника и некоторое время назад служил около пяти лет вице-консулом России в различных городах Восточной Турции.
Сейчас он вошел в тот возраст, когда по жизни ступаешь замедленным шагом философа, и чем дальше, тем больше позволял инстинкту самосохранения ограничивать жизненно важные порывы в твердом намерении лучше не познать истины, чем обмануться. Дипломатическая служба тоже немало способствовала сдержанности характера. Однако теперь для него самым главным стало - не потерять присутствие духа на этом зрелище, какое разворачивалось у него перед глазами, зрелище, подобном кровавым средневековым хроникам, и не впасть при этом в жалкий эгоцентризм (славяноцентризм, армяноцентризм, грузиноцентризм), который вокруг него повседневно провозглашался во всевозможных обличьях.
Вот и теперь его приезд в Тифлис вызван был политической акцией, которую устраивал в своем дворце недавно назначенный наместник на Кавказе граф Воронцов-Дашков, намеревавшийся, разумеется не без высочайшего повеления, добиться примирения в ожесточенном конфликте армянского и мусульманского населения края. В конфликте, сотрясавшем, практически, все закавказские губернии в течение всего минувшего 1905 года и грозившем пожаром перекинуться в 1906-й.
В Тифлис съехались самые авторитетные представители обеих сторон, и сегодня, 20 февраля 1906 года, совещание должно было открыться.
У Маевского интерес к этой встрече был еще обусловлен и тем, что, служа в вилайетах Турции, населенных армянами, он выработал на этот счет свое мнение, подкрепленное фактами, и теперь, зная о событиях в Закавказье, хотел дополнить всю картину последними завершающими штрихами, чтобы затем подать записку по поводу этих событий на имя министра иностранных дел. Маевского раздражали демагогические объяснения происходящего в этом регионе, которыми потчевали общественность газетчики. Ничего, кроме иронии, не вызывали у него многозначительные и пустые по существу пассажи, вроде: "армяно-азербайджанское столкновение было войной цивилизации против азиатского варварства". Особенно отличались французские газеты в сентябре 1905 года, на пике смуты. Например, в "ТАН" он тогда прочел, что "армяне наиболее образованная и трудоспособная нация по сравнению с другими народами Кавказа. А турецкий народ имеет консервативное мышление и придерживается традиций, которые диктуют ему уважать царское самодержавие". А вот "Матэн" после бакинских погромов писала еще определеннее: "Пропасть разделяет эти два народа. Инстинкты и цивилизация столкнулись в Баку. Азербайджанцы взялись наказать свободолюбивых армян, идеалы которых представляют большую опасность для правительства".
Маевский чувствовал, что близок к разгадке причин той трещины, которая переросла в нынешнюю пропасть. Уж, конечно, борьбой "инстинктов и цивилизации" объяснять это было, по меньшей мере, наивно, тем более что он никогда не придерживался мнения о существовании в мире лишь единственной, подразумевалось - европейской, цивилизации, к которой, вероятно, каким-то путем сумели присоединиться армяне. Почему в праве на собственный цивилиза-ционный путь эти писаки отказывали, например, Китаю или Индии? Не говоря о том, какой вклад в развитие человечества внесла цивилизация арабов...
"Со своим уставом да в чужой монастырь..." - мысленно усмехнулся Владимир Феофилович, вспоминая подобных западоцентристов, коим и в России несть числа. А уж скольких, наверное, усилий и влияния, не говоря уже о деньгах, стоило, чтобы в Европе (!) признали армян за самых трудолюбивых, свободолюбивых и образованных... Ведь там, в Париже, где бывал Маевский, до сих пор жили в убеждении, что в Петербурге медведи по улицам ходят, перса от турка не отличали, а турецкий народ от закавказских мусульман. И чтобы так за армян болеть!? Да...
Он огляделся, ища глазами скамью: ему захотелось посидеть здесь немного. Разгоравшийся тихий день клонил к покою и уединению, а до собрания во Дворце наместника оставалось еще порядочно времени.
Кто-то окликнул его по имени-отчеству, Маевский обернулся и увидел идущего к нему быстрым шагом присяжного поверенного Шахмалиева, с которым накануне познакомился в Дворянском собрании, а рядом с ним неизвестного молодого человека, с виду похожего на студента.
- А я вас еще на Ольгинской заметил, - сказал Шахмалиев, слегка задыхаясь от скорой ходьбы, - да вот не сразу мог подойти, ждал Аркадия. Кстати, позвольте вам представить, уважаемый Владимир Феофилович, нашего тифлисского журналиста Аркадия Петровича Бурнашева. Он из газеты "Кавказ", ученик незабвенного Василия Львовича Величко.
Пожимая руку Аркадия, Маевский с любопытством разглядывал молодого человека. Все, связанное с судьбой и фигурой Величко, автора книги "Кавказ", которую недавно запоем прочел Маевский, страшно его волновало. Величко занимали те же вопросы, которые мучили и его, только, похоже, тот нашел ответы гораздо раньше.
- Наши представители на совещании, приехавшие из закавказских уездов, поселились в гостинице "Ориантъ", - продолжал Шахмалиев. - Собрались весьма уважаемые люди. Главному редактору газеты "Каспий" и нашему, будем надеяться, депутату в первую Государственную Думу Алимардан беку Топчибашеву уже известно о вас с моих слов. Он хотел бы узнать ваше мнение о том, что же на самом деле происходит в Турции.
- А меня, напротив, интересует то, что на самом деле происходит на Кавказе... - усмехнулся Маевский.
- Не сомневаюсь, ваши собственные наблюдения и то, что вам расскажет господин Топчибашев, расширят картину, - заметил Шахмалиев. - Как важно посмотреть на ситуацию без предвзятости, с третьей стороны!
- Пока не назовешь что-то по имени, то и не увидишь его... - загадочно обронил его собеседник и добавил после паузы: - Вам не кажется, что настала пора назвать все по именам? - Маевский взглянул прямо в лицо Шахмалиева, но тот не успел ответить, как его опередил Аркадий:
- Так Василий Львович только этим и занимался, - волнуясь, сказал он. И что заслужил? Отлучение от любимого дела - от газеты, изгнание из Тифлиса и преждевременную смерть...
- Вот как? - быстро повернулся к Аркадию Маевский. - Мне об этом ничего неизвестно... Расскажите-ка, сделайте милость, подробнее, господин Бурнашев!
- Это целая история, Владимир Феофилович, - печально сказал Шахмалиев. - Давайте до вечера ее отложим. Я приглашаю вместе поужинать. Тогда и поговорим. А пока пойдемте, я вас с господином Топчибашевым познакомлю.
Они неторопливо направились на Дворцовую улицу, куда к резиденции наместника уже начали вереницей подъезжать кареты, экипажи и фаэтоны.
Маевский рассеянно смотрел на прибывающую публику, предчувствуя, что ему предстоит быть зрителем спектакля, в котором основное действие протекает за кулисами.
В это время в своем кабинете во дворце Его сиятельство граф Воронцов-Дашков окончательно утверждал порядок предстоящего совещания с Главноначальствующим гражданской частью на Кавказе генералом Маламой.
Представителя высшей придворной аристократии, богатейшего землевладельца и промышленника с наказным атаманом Кубанского казачьего войска, кроме официальных отношений, связывали тонкие нити дружеской приязни: оба они любили лошадей и охоту, оба не понаслышке знали, что такое война... Принадлежность к казачеству, а Воронцов-Дашков был войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск, только усиливала эти узы, рождала особую доверительность в их общении, к чему Илларион Иванович, по своей натуре, да и по положению, был вообще-то не склонен. Его насыщенная событиями биография, личного друга императора Александра III, высокого сановника, офицера и государственного деятеля с потугами на реформатора, полная таинственных страниц, могла бы стать предметом романа.
Кавказ Воронцов-Дашков знал еще с тех времен, когда по его личному ходатайству в 22 года был переведен туда в гвардейские части для участия в Кавказской войне. Пришлось ему пожить и в Тифлисе с 1859 по 1861 год, состоя на службе адъютантом и командующим конвоя тогдашнего кавказского наместника, князя А.И.Барятинского.
Обычно холодное и высокомерное лицо графа выражало сейчас хорошее расположение духа. Пока удалось добиться главного: собрать представителей противостоящих сторон в конфликте, потрясшем все Закавказье, который в газетах иначе, как революция, не называли, но Илларион Иванович избегал этого слова, предпочитая нейтральное - беспорядки. Тем более что изнанка многих здешних событий не являлась для него загадкой. Теперь надлежало навести порядок, причем наступило время дипломатических методов. Граф намеревался провести в Закавказье глубокие преобразования и приступил к подготовке записки на Высочайшее имя по управлению краем. Но один очень важный шаг он уже сделал... Едва вступив в должность наместника, Илларион Иванович употребил все свое влияние, чтобы отменить закон об изъятии церковных имуществ Армяно-григорианской церкви и указ о передаче армянских школ в ведение Министерства просвещения. Так, 5 августа 1905 года была опубликована грамота о возвращении имуществ и разрешении вновь открыть школы. В самый разгар резни католикос отслужил обедню в честь царя, а дашнаки организовали в крае демонстрации любви к престолу.
Можно сказать, что он выиграл борьбу с консерваторами из правительства и Священного Синода, видевшими корень закавказской смуты в деятельности Эчмиадзина, поощряющего и поддерживающего революционеров. Воронцов-Дашков прекрасно знал содержание донесений, которые направлял в Святейший Синод для передачи императору прокурор Эчмиадзинского Синода А.Френкель, настаивавший на нелояльности к власти Эчмиадзинского патриархата, полностью, по его мнению, пронизанного влиянием дашнаков, анархистов и других националистических армянских фракций. Указывал Френкель и на главенствующую роль в беспорядках наводнивших в эти годы Закавказье турецких армян.
Теперь вот и Государь Император в письме к нему от 8 января сделал весьма прозрачный намек, чтобы наместник сбалансировал свою политику.
Илларион Иванович, с досадой вздохнув, взял лежавшее перед ним на столе царское послание и еще раз перечитал его окончание:
"...Тем не менее я был уверен, что в ту минуту, когда вы призовете войска для энергического подавления беспорядков, они выручат из самой тяжелой обстановки. Так, по-видимому, и случилось, насколько я вижу из ваших телеграмм. Теперь уже нужно довести дело усмирения силою оружия до конца, не останавливаясь перед самыми крайними мерами.
Предпочтительнее отправлять более крупные отряды, нежели мелкие, которые потом же приходится выручать.
По моему личному и давнему мнению, к армянам доверия питать никакого нельзя; они безусловно во главе всего заговора возмущения на Кавказе (выделено нами - Г.Г.).
Самыми преданными до сих пор являются мусульмане, не дай Бог, чтобы они изверились в русском могуществе. Очень жаль, что они видят предпочтение к армянам.
Даже турки тычут нам в лицо наше неумение справляться с беспорядками, а это неприятное сознание!.."
Откуда у Государя возникло мнение о преданности мусульман? - не переставал удивляться граф. Кто навеял ему это заблуждение? Разумеется, о том, чтобы отказать в доверии армянам, и речи быть не могло. Воронцов-Дашков собирался как раз еще больше укреплять связи своей администрации с влиятельными людьми из армян. Что ни говори, а капиталы у них!..
Для Якова Дмитриевича не составляли секрета раздумья графа. И о том, что писал ему Государь, он также был осведомлен, однако знал он и о том, что Воронцов-Дашков последним получил 10 десятин нефтеносных земельных участков на Апшероне, в Балаханах, оставшихся после нефтяного бума и объявленных "заповедными". Там с помощью "Товарищества братьев Нобель" он и организовал промысел, суливший немалые доходы. Вряд ли подобное могло произойти без содействия Союза нефтепромышленников, где всем заправляли армяне. Это было, по сути, скрытой формой взятки.
Имелась и еще одна причина благоволения Воронцова-Дашкова к армянам. Супруга его, Елизавета Андреевна, устроила, наверное, самый популярный и блестящий в Тифлисе великосветский салон по образцу петербургских. Там завсегдатаями были представители самых богатых армянских семей и среди них известный дамский угодник епископ Месроп, которому, как поговаривали злые язычки, графиня выказывала особое личное расположение. Но об этом воспитанный в старом духе Яков Дмитриевич предпочитал даже не думать, втайне по-мужски сочувствуя 69-летнему графу. Тот полностью находился под каблуком у своей жены.
- Надеюсь, нынешнее совещание покажет сторонам наше беспристрастие, внезапно сказал Илларион Иванович, словно подытоживая свои размышления. - Мы дадим всем свободно высказаться, а в том, что вы, Яков Дмитриевич, как председательствующий, не позволите разгореться страстям - не сомневаюсь.
Малама с благодарностью за доверие наклонил голову, думая при этом, что задержавшие совещание на пять дней армяне, не явившиеся в Тифлис в официально назначенный наместником срок, скоро попросту сядут графу на голову. А на собрании наверняка попытаются своим обычным гвалтом помешать нормальному ходу обсуждений.
- Главное - без политики. Никаких споров о партиях, выяснений, кто зачинщики беспорядков... Есть проблемы в просвещении, проблемы крестьянские, по землеустройству. Впереди я замыслил большие реформы. Вот что надобно обсуждать. В этом направлении и держите собрание, Яков Дмитриевич, - в приказном тоне продолжил граф. - А чтобы мусульмане не чувствовали себя обойденными вниманием, поддержите кандидатуру господина Топчибашева при выборе председателя редакционной комиссии.
- Непременно будет исполнено, Ваше сиятельство. Вот только... - Яков Дмитриевич замялся.
- Продолжайте же... - острые кончики поседевших усов Воронцова-Дашкова вздрогнули, взгляд потяжелел: он почувствовал, что генерал имеет для него неприятное известие.
- Разговора о партиях не избежать, - Малама сказал это, как в ледяную воду прыгнул. - Из Тифлисского жандармского управления, от Безгина, я имею последние донесения. Осведомители сообщают о состоявшемся недавно собрании революционного Дашнакцутюна. Разумеется, как у них принято, все имена и названия зашифрованы кличками. Однако можно понять, что речь, в основном, шла о территории Нахичевани. Некий "Амазасп" предложил буквально "не допускать татар-кочевников подняться весной в горы". А ведь вопрос о перекочевке - это вопрос жизни и смерти для крестьян, от этого зависит их богатство - скот. Предлагалось устраивать вооруженные засады в тех местах, где расположены летние пастбища. Резолюция собрания однозначно свидетельствует, что террор они прекращать не собираются. Так и написано, что террору могут быть подвергнуты все неофициальные и официальные лица без разбора степени и должности.
- Оставьте донесения, я ознакомлюсь, - с трудом скрывая раздражение, сказал граф. Лицо его стало каменным. - Я не собираюсь объявлять управляемый мною край скопищем государственных преступников. В Петербурге некоторые ждут от меня именно этого. А я уверен, что корень всего в малоземелий крестьянства, в сохранившихся временнообязанных отношениях крестьянина и землевладельца. Надо быстрее предоставлять в частную собственность отводимые крестьянам наделы, развивать промышленность, строить новые железные дороги. Без армянского капитала здесь не обойтись... Предстоит убедить мусульманский образованный слой, что всем, власти - в первую очередь, выгодно именно сотрудничество, а не война.
- Но как убедить в этом армян?.. - не удержался от реплики Яков Дмитриевич, рискуя вновь вызвать раздражение графа. Но тот молчал, и потому Малама продолжил, осторожно подбирая слова: - Согласитесь, Ваше сиятельство, армянские "маузеристы" и своих не щадят, примеров достаточно... А такие, как миллионщик Манташев, субсидируют дашнаков. Иначе - откуда у них столько оружия? После событий в Баку жандармами изъято в крае свыше тысячи винтовок "Мосина" и "Бердана", шестьсот револьверов "Маузер"! На армию хватит!
- Но корень-то! Корень в чем? - тихо спросил граф.
- Вы о земле говорили... В земле-то и корень, Ваше сиятельство, сказал Малама, ободренный вниманием собеседника. - За землю идет борьба, за ее передел. Сейчас около миллиона армян не принадлежат к коренным жителям края. Эти безземельные пришельцы уже захватили огромные пространства казенных земель. Князь Голицын хлопотал перед Министерством иностранных дел еще в 90-х годах о выдворении турецких армян. Но это не привело ни к чему. Султан отказался их принять, и они, правдами и неправдами, получили российское подданство. Теперь всячески теснят с земли грузин и магометан...
При упоминании имени князя Голицына, своего предшественника, грозившего добиться, чтобы на Кавказе остался один армянин и то лишь в виде музейного экспоната, и за это едва не убитого в покушении, Воронцов-Дашков сделал презрительную мину, вздохнул, но ответил генералу дружелюбно, правда, с твердостью, не допускающей развитие этой темы:
- Русская политика непрестанно с Петра Великого и Екатерины II базировалась на доброжелательном отношении к армянам, которые и отплачивали за это нам во время военных действий активной помощью нашим войскам. Покровительствуя армянам, мы приобретали верных союзников, всегда оказывавших нам большие услуги. Да, в 90-х годах прошлого века эта исконная политика резко изменилась. Армяне получили от министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского категорический отказ в заступничестве перед Турцией, я не говорю уже об эскападах князя Голицына. К чему это привело? Воронцов-Дашков надменно приподнял брови. - К антирусским настроениям среди вообще всех армян, в том числе и русских подданных, вовлеченных тем самым во враждебное русскому правительству революционное движение.
Вам прекрасно известно, Яков Дмитриевич, что в конце прошлого года я просил Государя освободить меня от нелегкой ноши наместника, предчувствуя, что мне в моей деятельности в Петербурге будут чинить препятствия. Но Государь выразил желание, чтобы я остался. Так что я и впредь буду проводить - и убеждать Его Императорское Величество в правильности этого курса - политику покровительства армянскому населению, дабы в лице армян иметь благодарных верноподданных. Или кто-то хочет, чтобы они искали защиты в будущем вне России?
Последнюю фразу граф практически выкрикнул. Лицо его покраснело, дряблые щеки задрожали.
"Крепко, крепко, знать, влип Его сиятельство, так и поет с голоса этого паркетного шаркуна Месропа, но не прост этот епископ, совсем не прост...", подумал генерал Малама и вспомнил здесь, усмехнувшись про себя в связи с определением наместника - "благодарные верноподданные", старую казацкую поговорку: "ласковое теля двух маток сосет..." Однако вслух, разумеется, ничего не сказал, скрыв досаду в почтительном молчании.
- Ну, а мусульманам, я думаю, обижаться не придется... Недаром я назначил своим помощником такого известного либерала, как Султан-Крым Гирей...
К графу вернулось хорошее расположение духа, он хотел еще что-то добавить, но в этот момент в кабинет вошел начальник его канцелярии Петерсон, доложивший, что к совещанию все готово, и публика собралась в Зеленом зале.
Напольные часы мелодично пробили час пополудни. Воронцов-Дашков поднялся, глаза его оживленно заблестели.
- Ну, с Богом, Яков Дмитриевич! - сказал он торжественно. - Начнем...
В Зеленом зале Дворца собрались губернаторы Баку, Тифлиса, Эривани и Гянджи, все члены Совета наместника, его помощник Султан-Крым Гирей, генерал Ширникин, начальник Канцелярии наместника господин Петерсон. Азербайджанское население представляли: из Тифлиса - присяжный поверенный А.Шахмалиев, Г.Едигаров, Ш.Мирзоев, казий Мовлазаде; от Эривани - А.Эриванский, А.Гаджибеков; от Нахичевани - Э.Султанов, Н.Шахтахтинский; от Елисаветпольского уезда - А.Хасмамедов, А.Зиатханов; от Зангезурского уезда - Д.Султанов; от Шушинского уезда - Д.Нурибеков, К.Исабеков, И.Кулиев; от Нухинского уезда - Г.Джалил; от Казахского уезда - И.Векилов; от Арешского уезда - С.Султанов; от Алхалкалакского уезда - М.Палавандов; от Борчалинского уезда - Р.Ахундов, А.Ахвердиев; от Баку - А.Агаев, А.Топчибашев, К.Карабеков, И.Гаджиев.
Армянскую сторону представляли, в частности, редактор газеты "Мшак" Калантар, из Тифлиса - инженер Хатисов и С.Арутюнов, из Баку миллионер-нефтепромышленник А.Хатисов, Мушкесян, доктор Степанов, Аракелян, Тагионосов, Тер-Аванесов, архимандрит Мурадян и другие.
На встрече присутствовали журналисты из газет "Тифлисский листок", "Кавказ", "Новое обозрение", "Мшак", "Арач", "Каспий", "Иршад". Председателем редакционной комиссии был избран А.М.Топчибашев.
Открывая совещание, Воронцов-Дашков обратился к собравшимся с речью, где сказал, в частности:
"Господа! Вот уже год дорогая вам родина, Кавказ, ввергнута в страдания. Все усилия со стороны правительства не привели к успеху, а только лишь к некоторой локализации зла, к некоторому затишью. Но ради спокойствия на Кавказе и ради вашего спокойствия - этим мукам пора положить конец. Необходимо обсудить административные меры, которые могли бы оказать действенную пользу. Армяно-азербайджанский конфликт на руку только разбойникам и группе смутьянов. Я собрал вас здесь для того, чтобы вы сами могли принять какие-то меры. Но я прошу вас в своих обсуждениях не касаться прошлого, не искать виновных. Не в том вопрос, кто виноват вэтой смуте, а какие средства действительны для прекращения зла, губящего материальное благосостояние страны".
После выступления наместника, сразу покинувшего собрание, было решено провести частные совещания, в результате которых каждая сторона должна была выработать свою программу, а затем обсудить ее на совместных заседаниях. Под председательством генерала Маламы съезд обсудил повестку переговоров. Самыми важными и спорными оказались два вопроса: перегон мусульманами скота на летние пастбища и ликвидация армянских бандитских отрядов, терроризирующих мирное население.
После утреннего заседания к беседующим в гостиной дворца Топчибашеву, Маевскому и Шахмалиеву подошел делегат от Баку Гаджиев, лицо которого выражало крайнее волнение.
- Прошу прощения, господа, что прерываю ваш разговор, но я хотел бы просить, господин Топчибашев, чтобы мне дали выступить сразу после перерыва. Я разделяю позицию наместника и председательствующего Маламы, что прошлого касаться не следует и надо на верных и прочных условиях заключить мир... Хорошо, мир, но ведь это не отвечает на главный вопрос: как нам жить дальше? Если дашнаков не остановить, мира не будет. Они организовали резню, их вина доказана фактами. Я об этом молчать не намерен. Тем более что, выступая, Хатисов призвал говорить откровенно...
Почти неуловимая усмешка тронула губы Алимардан бека, они переглянулись с Маевским, и Топчибашев спросил:
- Вы поверили в искренность господина Хатисова?
- Нет, - поморщился Гаджиев, - но он в своем выступлении бросил нам вызов, предложив назвать здесь причины столкновений...
- "Не поставив правильного диагноза, нельзя лечить болезнь", насмешливо продолжал Маевский цитировать только что прозвучавшее выступление армянского нефтепромышленника, - "выяснение истины - наша главная цель", уже почти открыто смеялся Маевский.
- Ну да, - наконец улыбнулся и Гаджиев. - Вот я и хочу "выяснения беспощадной истины"...
- Попробуйте, - Алимардан бек пожал плечами. - Но я уверен, как только вы начнете выяснять, - заседание превратится в крикливый армянский базар.
- Предложение Хатисова - не скрывать ничего, - немедленно ограничится запрещением говорить о вещах, для армянских делегатов неприятных, - добавил Маевский.
- Они сразу обвинят нас в панисламизме, - мрачно сказал Шахмалиев.
- Обязательно обвинят, - согласился Алимардан бек, - только никак не понять, почему этот "панисламизм" у мусульман проявляется исключительно по отношению к армянам? Почему мусульмане мирно уживаются с русскими, грузинами?.. - Топчибашев замолк, задумался на секунду и продолжил: - Они наверняка захотят и на совещании спровоцировать нас на скандал. Этого никак нельзя позволить. Мы должны оставить эмоции, сохранить холодную голову, несмотря ни на что...
- Не будет мира, пока все эти "хумбы" и "джан-федаи" не распустят и не разоружат... - с решимостью в голосе проговорил Гаджиев.
- Э-э, господа, я слышу вы настроены воинственно, - из-за спины Алимардан бека, как из-под земли, выросла фигура Тагионосова, на его губах блуждала сладенькая улыбочка, маслянистые глаза быстро пробежали по лицам разом умолкнувших мужчин. Никто не заметил, как он подошел и, видимо, уже давно прислушивался к разговору.
- Ради воинственных настроений и собираться в этом зале не стоило, господин Тагионосов, - сухо возразил Алимардан бек.
А Шахмалиев не без иронии добавил:
- Наша делегация точно к дате, намеченной наместником, прибыла в Тифлис, и вот с 15 февраля ожидали вас исключительно с целью выяснения истины...
- Истины? - вкрадчиво переспросил Тагионосов. - А у меня складывается впечатление, что вы не там ищете... Истина лежит на поверхности, если только спросить себя: а зачем этим тайным и нетайным организациям устраивать резню, от которой так сильно страдают сами же армяне?
Тагионосов торжествующе оглядел собеседников. И Гаджиев, прежде чем спокойный и сдержанный по натуре Топчибашев сумел как-то остановить его, с пылкостью несправедливо обвиненного ринулся отвечать:
- Да ведь есть немало сведений, что сами же армяне жалуются на свои дашнакские комитеты! Я собираюсь зачитать на заседании один документ. Это устав армянского революционного Союза. Вы спросили, зачем этим организациям устраивать резню? Там есть ответ. Вы получите его, господин Тагионосов!
Лицо армянина покрылось потом, а глаза приобрели кинжальный блеск. Их разговор уже привлек внимание других делегатов совещания, прогуливавшихся по залу, подтянулись поближе ушлые журналисты в ожидании назревающей острой дискуссии.
Тагионосов ничего не успел возразить, как раздался еще чей-то каркающий голос: - Провокация!
Маевский обернулся: сзади стоял нефтепромышленник Хатисов.
- Это провокация! - резко повторил тот, четко выговаривая каждый слог и обращаясь к Гаджиеву. - Кто докажет подлинность вашего документа? Без таких подтверждений его нельзя предавать публичной огласке!
- Вы... - глубоко возмущенный, Гаджиев побледнел, - вы подозреваете меня в подделке? Вы полагаете, что я мог бы представить собранию ложный документ? Я готов покончить с собой, если кто-то усомнится в моей чести!
Эта фраза, высказанная с такой искренней горячностью, не оставляла сомнений: Гаджиев способен исполнить свои слова. Маевский нюхом дипломата мгновенно оценил, что в данной ситуации силы не равны: на одной стороне было оскорбленное чувство собственного достоинства, на другой - столетия интриги. Против такой отмычки для сердец лучше оставить в замке изнутри ключик сдержанности.
- Значит, вы сочувствуете деятельности Дашнакцутюна и его борьбе, вплоть до покушения на власть в лице князя Голицина, господа... - почти равнодушно сказал Маевский, обращаясь к армянам, и в этой его фразе звучал не вопрос, а, скорее, утверждение. Произнося ее, Владимир Феофилович бросил быстрый выразительный взгляд на Алимардан бека. И тот принял игру. Оторопевшие от лобового удара незнакомца армяне еще не успели и рта раскрыть, как Топчибашев вошел в разговор: - Позвольте представить вам, господа, Владимира Феофиловича Маевского, в недавнем прошлом вице-консула в Турции.
Краткий миг знакомства несколько разрядил обстановку, но армяне не забыли выпад Маевского, и агрессивный Хатисов, по натуре высокомерный краснобай, все же решил не оставлять слова вице-консула без последствий, тем более что его побуждало к отповеди простодушное выражение лица Владимира Феофиловича. И армянин угодил в эту ловушку. Он покровительственно спросил:
- Неужели вы, господин Маевский, служа в Турции, не разобрались в том, для чего там возник Дашнакцутюн? У этой партии одна задача - самооборона. Ей пришлось спасать наш народ от притеснений в Турецкой Армении, а очевидные несправедливости князя Голицына - вызвали активный протест и появление дашнаков здесь, на Кавказе. Вы будете с этим спорить?
- А вы, я надеюсь, не будете спорить с известной фразой одного из создателей Дашнакцутюна? Ее неоднократно цитировали французские газеты, она обошла самые отдаленные уголки Турции. Я цитирую: "Надо пролить кровь, и армяне получат все желаемое", - Маевский смотрел в упор на Хатисова, оставаясь по-прежнему безмятежным. Он продолжил: - Могу свидетельствовать как очевидец, что на поприще пролития чужой и армянской крови тайные армянские организации, служившие идее создания возможно большей смуты на возможно большем пространстве, проявили столько бесчеловечности и жестокосердия по отношению своих же братьев-армян, что приходится-таки сомневаться в существовании у них каких бы то ни было человеческих чувств вообще... Какая же это самооборона? Какая борьба за права человеческого существования?
Проезжая летом 1895 года по Эрзерумскому и Ванскому вилаетам, я видел на своем пути еще не разоренные беспорядками богатейшие армянские селения. Материальному достатку турецких армян могли бы позавидовать армяне Закавказья. Многие районы Турции почти в полной экономической зависимости от армян. А вы говорите про невыносимо тяжелое турецкое иго...
Поверьте, я изучал вопрос! До появления в Сасуне Дамадияна в 1893 году, затем Бояджяна в 1894-м армяне и с курдами жили в мире...
- Вы хотите сказать... - прошипел ошарашенный речью Маевского Тагионосов.
- Я утверждаю, - спокойно перебил его Владимир Феофилович, - что в Турции, а потом и на Кавказе происходило искусственно созданное кровопролитие...
- Согласен, - неожиданно сказал Хатисов, - искусственно созданное... Властью, жандармами, охранкой...
Маевский даже засмеялся от подобного иезуитского хода оппонента: похоже, и прижатый к стенке, он будет упорно выдавать черное за белое.
- Металл узнается по звону, а человек по слову, - вздохнув, уже серьезно сказал он. - Вы увлекаетесь красноречием до полного забвения логики. Еще в прокламациях по поводу захвата Оттоманского банка я подмечал эту армянскую черту... Армянам ли в России говорить о притеснениях властями, жандармами... Они сами часть власти - Лорис-Меликов, Тергукасов, Делянов, Алхазов, Лазарев... Вы не забыли эти имена? Почему сегодня вы берете под защиту террористов, делающих все, чтобы сокрушить власть? Это гипноз?
- Гипноз? - Хатисов несколько растерялся, он не совсем понимал, к чему собеседник употребил это слово.
- Именно так, господин Хатисов, - кивнул Маевский и продолжил: - Нам, порой, кажется, что на известную тему мы мыслим и рассуждаем самостоятельно. Но, зачастую, это лишь самообман. Большая часть наших мнений и убеждений слагается под влиянием гипноза, не только людей, но и тех идей, которые появляются в среде известного сообщества. Дашнакские агитаторы, увлекая людей своими революционными проектами, создают очевидный хаос и анархию. И чем тогда, как не гипнозом, внушением, можно объяснить веру в то, что нетерпимое положение вещей создавал князь Голицын, что Дашнакцутюн борется за права человеческого существования армян... Факты говорят обратное... Но даже вы, образованный человек, их не видите.
- А умоляющие о пощаде жертвы резни в Ване и Сасуне, в Константинополе, 45 человек убитых армян в прошлом году в Нахичевани - это тоже гипноз? зловещим шепотом выдохнул Хатисов.
- Я скорблю о невинно убиенных, - смиренно сказал Маевский. - Но у меня создается такое впечатление, что вы слушаете, но не слышите меня. Позвольте повторить: Дашнакцутюн усердно работал над искусственным созданием антиармянских движений. Это искусственно созданные кровопролития. Но дашнаков ничто не смущает. Они организовывают Содом и Гоморру под знаменем восстановления Армении. Только кому будет нужна такая Армения на крови? От революционного гипноза предостерегал Ванский епископ Богос армянскую молодежь. И погиб, можно сказать, у меня на глазах под ножом одного из представителей тайных армянских организаций в день самого большого христианского праздника, 6 января 1896 года... Прямо в церкви, заметьте, господин Хатисов, а вы вместе с господином Тагио-носовым упорствуете в защите подобных террористов-подпольщиков...
- Господа, господа!.. - задыхающийся голос начальника канцелярии наместника Петерсона, еще издали примирительно протягивающего к ним обе руки, прервал беседу в ее самый напряженный момент. Видимо, кто-то, опасаясь возможной вспышки скандала, предупредил его о ведущемся в гостиной разговоре.
- Господа, - приблизившись, умоляюще повторил Петерсон, - через полчаса начинается новое заседание. Прошу всех в столовую к чаю...
Пятое заседание, состоявшееся 25 февраля, открылось с включенного по требованию мусульманской стороны вопроса о перегоне скота на летние пастбища*. По этому вопросу выступил редактор армянской газеты "Мшак" Калантар, который, в частности, сказал:
______________ * В этой главе использованы материалы книги Мамеда Саида Ордубади "Кровавые годы". Баку, 1991.
- Вопрос перехода на летние пастбища - один из важнейших на Кавказе, потому что он касается не только самих кочевников, но и всего населения. В этот период большая его часть приходит в движение, кочевники встречаются друг с другом, и между ними даже в спокойные времена происходили стычки.
Во всяком случае, учитывая враждебное отношение друг к другу армян и мусульман, возникновение новых конфликтов представляется неизбежным.
С этой точки зрения мы в этом году, по меньшей мере, должны запретить всякое кочевье. В то же время надо рассматривать вопрос шире. Ведь проблемы кочевья касаются не только Кавказа, но и всей Европы. Например, в Швейцарии, в Тироле. Но мы во многом отличаемся от Европы. Европейским кочевникам надо пройти всего несколько часов, и переселяются только пастухи и погонщики скота. Наши кочевники зачастую неделями бывают в пути. Например, переходят из Джавадского уезда в Зангезурский и Ной Баязидский уезды. Это более двухсот верст пути. На своем пути они, хочешь-не хочешь, должны проходить через армянские села, но ведь даже в мирные времена были случаи воровства, пожаров и обид, возникающих из-за этого. А правительство не принимало никаких серьезных мер для того, чтобы примирить стороны. Правда, проблемы кочевников поднимались в 1905 году, генерал-губернатор Эривани дал приказ прекратить кочевье, но никто его не выполнил, и тогда же губернатор Гянджи просил разрешения у правительства прекратить передвижение кочевников и задержать их в долинах. Еще в 1861 году наместником было издано распоряжение о кочевниках. Но оно было неудовлетворительным и потому не принесло никаких результатов.
Прежде всего, надо было создать для людей на пастбищах нормальные условия, однако правительство ничего для этого не сделало. Османское правительство создало для своих пастухов гораздо больше условий, чем российское. Турки еще в 1841 году приняли ряд правительственных мер, которые постепенно привели к тому, что курдское население отказалось от кочевой жизни. Кочевье принуждает человека к униженной и бесправной жизни. Но народы с низкой культурой кочуют. И кочевой образ жизни мусульман наносит вред всему Кавказу. Надо сделать так, чтобы и они отказались от такого образа жизни, осели в деревнях и занялись сельским хозяйством или ремеслом. В настоящее время у мусульман ощущается тяга к этому, в некоторых районах население сеет хлопок, рис и постепенно переходит к оседлой жизни, однако во многих местах тяга к кочевью не пропала. И в условиях, когда нет явных причин для кочевой жизни, государство и правительство должны принять меры и создать условия, чтобы кочевники перешли к оседлой жизни. В противном случае добиться прогресса на Кавказе будет очень сложно. Правительство обязано запретить кочевать. Надо разделить эти два враждующих народа так, чтобы какое-то время, живя порознь, они забыли о своей вражде. Это предложение на пользу не только армянам, но и мусульманам. Мы, представители армянской стороны, настоятельно требуем положить конец кочевой жизни.
Ему начал отвечать Ахмед бек Агаев:
- Предложения господина Калантара противоречат науке о народах и национальном прогрессе. Каждый народ проходит в своей истории три этапа развития...
Во время выступления азербайджанского делегата Маевский потихоньку вышел из зала, заметив, что его вызывает Аркадий Бурнашев.
- Вот, я хочу вас познакомить, Владимир Феофилович, - торопливо сказал молодой человек, - Мамед Саид, он собрал бесценные материалы, касающиеся недавних событий в Закавказье, опросил сотни очевидцев и собирается подготовить книгу, основанную целиком на документах. О нынешнем совещании он там тоже будет писать. Побеседуйте, а мне пора бежать в редакцию, сдавать статью в номер.
Маевский с любопытством разглядывал своего нового знакомого: волевое лицо, упрямые складки возле рта, открытый прямой взгляд - все выдавало в нем недюжинный характер.
- Давайте дослушаем выступление Ахмед бека, - предложил Мамед Сайд, - а потом я вам кое-что объясню.
Они потихоньку вошли в зал и сели в последнем ряду кресел.
Агаев продолжал свою речь:
- ...всякого рода правительственные и государственные меры сделать оседлыми кочевников или заставить кочевать оседлых людей будут напоминать попытку правительства заставить северный ветер дуть на запад.
Миллионы людей живут от таких продуктов животноводства, как молоко, сыр, мясо или шерсть. И господин Калантар, предлагающий разом приказать им "не кочуй", не задумывается над вопросом, а чем будут жить эти люди? Совершенно очевидно, что господин Калантар готов ради незначительного числа армян, живущих в горах, обречь на смерть тысячи мусульман.
Легко предложить отменить кочевье, сложнее показать кочевникам путь к новой жизни. Был ли господин Калантар хоть раз среди кочевников? Видел ли он, как летом люди и их скот - коровы, овцы стремятся на горные пастбища?! Как объединены они бессознательным стремлением в горы.
И запретить это свыше человеческих сил и возможностей. Зимние пастбища летом превращаются в ад, реки пересыхают, трава сгорает, появляются миллионы насекомых, которые жалят людей и животных как змеи. Лихорадка, именуемая малярией, также не жалея ни людей, ни животных, убивает их. Неужели господин Калантар хочет оставить людей в столь отчаянном положении? Странное милосердие! Странное человеколюбие. Сначала нужно навести порядок на зимних пастбищах, необходимо, чтобы правительство провело туда воду, посадило леса, благоустроило эту местность, а затем уже предлагать кочевникам отказаться от кочевья. Иначе никакие указы не будут действовать. Потому что всякий указ, всякое повеление, противоречащие законам природы, наносящие вред жизни и существованию людей, пусты и невыполнимы. Зимние пастбища, пришедшие сейчас в такой упадок, некогда были цветущими и прекрасными землями. И их расцвет был результатом заботы о них правителей. Правительство, проведя сюда воду по кяхризам*, благоустраивало эти земли, и народ, осев, занимался там торговлей и ремеслами, земледелием. Сейчас же правительство совершенно забросило эти земли, не ведет там никакой работы. И потому у него нет никакого права запрещать кочевье. Такой указ никто исполнять не будет. И мы, мусульмане, будем рассматривать подобную акцию как наказание ни в чем неповинного народа. Так можно угодить армянам, но это не приведет к миру...
______________ * Кяхриз (азерб.) - подземный водопровод.
На этом месте выступления Агаев от эмоционального напряжения ощутил сильное головокружение, он вернулся на свое место, а затем его проводили в другое помещение дворца, позже, почувствовав себя лучше, он вернулся в зал.
Во время всей этой суматохи Мамед Саид, побледневший от волнения, шепотом обратился к Маевскому:
- Вы понимаете, понимаете, в чем суть происходящего? Эти люди на Кавказе без году неделя, но они чувствуют поддержку русской власти и потому считают возможным для себя диктовать азербайджанцам, требовать ломки сложившегося веками традиционного уклада их жизни. И потом - для пастухов и членов их семей переселение на лето в горную местность - это спасение от жары и безводья низин... Что же получается? Мы - аборигены, хозяева этого края, а оказались самой незащищенной стороной, выступаем в роли униженных просителей, тогда как во время кочевья грабят и убивают наших крестьян, воруют у них скот. Какое сердце выдержит подобное!
Мамед Саид, говоря все это, непроизвольно повысил голос. На них стали оглядываться. Но потрясенный до глубины души азербайджанец не замечал ничего вокруг. Глаза его пылали, казалось, он сам вот-вот ринется выступать. Маевский дружески положил ему на плечо руку, как бы успокаивая, смиряя порыв оскорбленного в нем чувства справедливости.
- Остыньте, Мамед Саид, прошу вас...- мягко сказал он. - Предчувствую, ваши словесные баталии с армянами только начинаются. Вы сами скоро убедитесь, что вести с ними споры с открытым забралом - значит обречь себя на заведомое поражение. За столетия добровольного существования в общине они выработали весьма изощренные приемы взаимодействия с окружающими их иными народами, это у них уже закрепилось на уровне психологии...
- Если бы только словесные баталии, господин Маевский... Если бы только словесные... - прошептал, опустив голову, Мамед Саид.
А Владимир Феофилович уже размышлял над тем, с каким коварством могут использовать армяне вроде бы обычную житейскую проблему перекочевки скота на летние пастбища. Вспоминая выступление Калантара, он еще и еще раз отмечал про себя те напор и презрение, звучавшие в его голосе, когда армянин подчеркивал слово кочевники по отношению к местным мусульманам. "Когда понадобится, - думал Маевский, - они так и понесут в Петербург, в Европу: что, мол, с них взять, это же кочевой народ... Сегодня - здесь, завтра там... Кто будет разбираться, что эти крестьяне имеют каменные дома, живут в больших селах, а пасти стада уходят в горы лишь в знойное летнее время?" Он вздохнул и устремил взгляд на следующего оратора.
Говорил Кара бек Карабеков:
- Необходимое заявление господин Ахмед бек Агаев сделал. Я лишь хочу добавить, что прежде, чем запретить кочевье, правительство должно привести зимние пастбища в такое состояние, чтобы там можно было жить и летом. Но если запрет на кочевье будет издан сейчас, то пламя армяно-азербайджанского противостояния охватит весь Кавказ.
Но армяне, очевидно договорившись гнуть сообща свою линию, не отступали, а председательствующий Малама, не понимая во многом подоплеки разворачивающегося противостояния, не вмешивался. Между тем в полемику вступил Саркисян:
- Жара и отсутствие воды - только повод. Остальные народы живут на зимних пастбищах, не кочуют и прекрасно ведут свои дела. Мне думается, что живущие в низменности мусульмане, не находя пользы в содержании скота, могут продать его жителям горных районов и заняться земледелием. Мусульманские лидеры должны именно это посоветовать своему народу.
Мухаммед бек Шахмалиев взял слово после него:
- Выступавшие до меня господа Калантар и Агаев подняли проблему кочевников. Господин Калантар предлагает правительству запретить кочевье и тем самым покончить с проблемой. Из выступления господина Агаева следует, что кочевая жизнь мусульманских народов проистекает из их истории и научно обоснована. Со временем мусульмане, возможно, откажутся от такого образа жизни, и для этого не будет нужен никакой правительственный указ. По моему мнению, подобные выступления раскрывают лишь одну сторону проблемы. А вторая сторона заключается в том, что скотоводством занимаются не только мусульманские народы, в Дагестане, Закаталах, Самуре, Тейванте и других местах люди тоже разводят скот и получают от этого выгоду. Причем скотоводство нужно не только этим народам, но и их соседям. Иначе они потеряют средства к существованию, нынешнее положение вещей помогает им выжить. Поэтому я предлагаю обсудить, как облегчить условия кочевья, а не его запрет.
Совещание грозило зайти в тупик, и первым не выдержал делегат от мусульман Гаджиев:
- Мы собрались здесь не для того, чтобы слушать прекрасные выступления о формах управления в Швейцарии и остальной Европе. Конечно, хорошо жить как в Европе. Но наша цель принять конкретное решение, потому что через месяц начнется сезон кочевья на летние пастбища. Мы должны рассмотреть эту проблему и принять единое решение.
Его слова пробудили наконец активность председателя собрания генерала Маламы:
- Господа, вижу, если обсуждение будет продолжаться в таком же духе, мы услышим много прекрасных выступлений. Но я прошу вас прийти к окончательному решению.
Сидевший до того с бесстрастным видом Петерсон тоже счел своим долгом вмешаться:
- Господин наместник уделяет этому вопросу особое внимание. Но обсуждение на этом собрании носит скорее теоретический, чем практический характер.
И генерал решил подвести итог:
- Сейчас невозможно запретить кочевье. Если народ традиционно занимается какой-либо деятельностью, то его лишь постепенно можно приучить к другой.
За ним выступили Зиядханов и Топчибашев, а в конце, видя, что их уловки не прошли, взяли слово Хатисов и Аветисов.
В заключение генерал Малама зачитал следующую резолюцию, подготовленную редакционной комиссией:
- Во-первых, в этом году не чинить кочевью никаких препятствий. Во-вторых, созвать два заседания, на первом из которых рассмотреть проблемы кочевья этого года, а на втором - обсудить эти вопросы на будущее. И таким образом постепенно переводить кочевые народы к оседлой жизни.
На этом заседание закрылось.
Выходя из Дворца наместника вдвоем с Мамедом Саидом, Маевский столкнулся лицом к лицу с Тагаоносовым. Казалось, тот специально ожидал его, однако, увидав, что Владимир Феофилович не один, несколько растерялся. Его глаза настороженно изучали лицо Мамеда Саида. Он не знал его и потому не решался определить, подойти ли ему к Маевскому, а подойти, судя по всему, хотелось.
Маевский решил облегчить ему эту задачу. Дружелюбно улыбнувшись, он спросил как ни в чем не бывало:
- Довольны ли вы результатами этого дня переговоров, господин Тагионосов?
- Я как раз хотел пригласить вас за ужином обсудить это в нашем кругу, - облегченно заулыбался тот. - Будем рады видеть вас среди членов армянской делегации, уважаемый господин Маевский.
- Постойте, - Маевский обернулся в сторону своего спутника, - позвольте я прежде познакомлю вас с писателем Мамедом Саидом Ордубади. Он как раз сейчас работает над книгой о событиях в Закавказье в 1905 году, куда намеревается включить и материалы нынешнего совещания.
Что-то дрогнуло в лице Тагионосова. Однако губы его продолжала растягивать улыбка, выглядевшая теперь как приклеенная.
- Очень рад, очень рад, - пробормотал он, - но можно ли надеяться, что книга будет правдивая?
- В истории нашей литературы нет опыта создания лживых книг... - тихо сказал Мамед Саид, - и я не собираюсь нарушать эту традицию. Ради суетного слова браться за перо - грех.
Тагионосов смотрел на него, не отрываясь, даже с какой-то жадностью, и от этого его почти сластолюбивого взгляда Маевскому стало не по себе. А Ордубади, больше не обращая внимания на армянина, стал прощаться с Владимиром Феофиловичем, договариваясь встретиться здесь же, во Дворце наместника, завтра.
Армянин как будто растворился в вечернем тифлисском воздухе. Когда Маевский оборотился туда, где тот минуту назад стоял, там было пусто.
28 февраля 1906 года начался шестой день армяно-мусульманских мирных переговоров. Стороны вновь долго обсуждали отдельные нюансы проблемы кочевья, а затем перешли к рассмотрению седьмого пункта программы, выдвинутой мусульманами. Этот пункт огласил генерал Малама: "Необходимо создать такие условия, чтобы служащий мог исполнять свои обязанности, никого не опасаясь".
После некоторого общего молчания слово взял Ахмед бек Агаев:
- Вот уже несколько лет мы, народы Кавказа, находимся в странном положении, когда, боясь определенной группы людей, никто не может ни свободно высказывать свои мысли, ни надлежащим образом исполнять свои обязанности. Чиновники, предназначенные рассматривать проблемы населения, всегда чего-то боятся. Если же кто-то решается открыто высказать свою мысль или какой-то чиновник решит дело по совести, тут же появляются какие-то письма с печатями, угрозы о возмездии. Так жить нельзя! Этому необходимо положить конец. Некоторые облеченные властью люди стали настолько трусливы, что из страха перед этими письмами забыли о совести и человечности. Преклоняясь перед лицами, посылающими эти устрашающие письма, они проявляют к противной стороне жестокость и несправедливость. Подобные явления следует назвать террором и постараться как можно скорее избавиться от них. В государстве, где запрещается свободно говорить и писать, возможен террор, направленный на освобождение людей от гнета и жестокости, террор против угнетателей и притеснителей. Но когда террор уничтожает справедливость, его терпеть далее нельзя.
Если в нашей губернии будет продолжаться террор, принуждающий человека, чиновника бояться поступать по совести и на благо своему народу, толкающий его на несправедливость и низость, откуда же у нас могут появиться справедливость, равенство? Сейчас большинство, если не все поголовно чиновники, униженно склонили головы перед террористическими группами, делают только то, что угодно им, причиняют другой стороне муки, страдания, бесконечную несправедливость.
Мы, мусульмане, не намерены долее терпеть такое положение и открыто заявляем, что до тех пор, пока дела будут идти таким образом, до тех пор, пока в Закавказье будут править группы террористов, здесь не восстановятся ни мир, ни покой. Мы не интригуем против кого-то. Но во имя мира обращаем внимание собрания на эту проблему и заявляем, что на Кавказе многие ответственные лица и руководители, боясь армянских террористов, вершат дела не по совести. Какие бы меры ни принимались для восстановления мира и порядка, эти люди по-прежнему будут причинять одной стороне муки и обиды, и потому желаемый порядок никогда не восстановится.
Лишь только Агаев закончил говорить, как вскочил начальник канцелярии наместника Петерсон и под бурные аплодисменты армянской делегации с важностью произнес:
- Сейчас не время для подобных выступлений. Здесь надо обсуждать только один вопрос.
- Интересно, какой вопрос он имеет в виду? - с едкой насмешкой спросил Ордубади у Маевского. - Уж не о том ли, какие подношения более всего любит принимать его сиятельный начальник?
- А что? - Маевский согласно кивнул. - Для чиновничества нет более приятной темы...
- И не понимают, что в обмен на эти дары сатана забирает их души... Мамед Сайд сказал эту фразу так тихо, что Владимир Фиофилович едва угадал ее. Но фраза эта удивительно точно вписалась в его постоянные раздумья о том, насколько же мало встречалось вокруг людей, для кого не потеряли значения полные высокого смысла слова. Он все чаще и чаще сталкивался с теми, кто всему знали цену и ничему - ценности... Вот и на тифлисском совещании столкнулись эти два типа людей. И взаимопонимание между ними невозможно.
Маевский вынырнул из своих дум. Зал возбужденно гудел.
- Простите, господа, - Ахмед бек Агаев с недоумением пожал плечами, разве нас пригласили сюда не для того, чтобы мы могли говорить о наболевшем и говорить откровенно? Но, судя по всему, некоторым это не нравится. Впрочем, нам нет дела до того, нравятся наши слова кому-то или нет. Наша основная цель при обсуждении данного вопроса - сообщить всей России о низких, подлых поступках чиновников, которые, позабыв о своем долге, совести и чести, о достоинстве, подчиняются известному шантажу. Может быть, после этого они опомнятся, все-таки вспомнят о том, что они мужчины?
"О, чистая душа, - отметил с печалью Владимир Феофилович, - не растленная циническим словоблудием великосветских салонов. Империя бы должна опираться на таких граждан, сохранивших в характере и в мыслях дух рыцарства, доверие к слову, уважение к институтам государства и не изживших надежду на то, что власть призвана равно заботиться обо всех своих подданных..."
Слово взял почтенный кербалаи Исрафил оглы Гаджиев:
- Я не знаю, чем это так исключительна армянская нация?! Мало им того, что, приняв христианство, они стали одним народом с русскими, мало им того, что они прогрессивны и богаты, им, значит, только еще террора не хватает!!! Но ведь и мы однажды можем стать террористами. Тоже сможем хранить маузеры и винтовки, бросать бомбы, убивать лучших из армян, убивать губернаторов. Но мы ведь ничего подобного не делаем, потому что это низко, подло по отношению к власти.
Обсуждение этого вопроса имеет единственную цель - потребовать у правительства, чтобы оно исполняло свой долг, свою работу, вершило справедливость без страха, с достоинством. Если этого не произойдет, то и мы вынуждены будем перейти к террору.
Его выступление вызвало еще большее волнение среди собравшейся в зале публики. Армянские представители начали громко возмущаться, грозя сорвать заседание.
Редактор газеты "Нодар" Испандарян подскочил к председательствующему Маламе и, по-женски заламывая руки, истерически прокричал:
- Мы, армяне, покидаем переговоры, мы не можем оставаться здесь и слушать подобные доносы!..
Пока несколько смущенный нарастающим скандалом Яков Дмитриевич пытался успокоить его, кербелаи Исрафил оглы Гаджиев невозмутимо заметил:
- Ну и уходите! Никто вас держать не станет.
Ситуацию оценил Тагионосов. Он понял, что сейчас они многое проиграют, если подчинятся эмоциям и покинут совещание. Ушлые газетчики раструбят до самого Петербурга, что армяне дрогнули.
- Нет! Нет! - воскликнул он. - Я не согласен с коллегой Испандаряном. Мы должны остаться здесь и выслушать наших мусульманских коллег. Мы, как и они, не хотим, чтобы в нашей губернии царил террор, и государственные служащие из страха перед террористами топтали справедливость и честь, мучили людей. Однако я прошу мусульман говорить так, чтобы и мы поняли...
- Что тут понимать, господин Тагионосов? - обратился к нему с места Агаев. - Вам же отлично известно, о каком терроре идет речь!
Встал Шахмалиев и, обращаясь к армянам, заговорил спокойно и жестко:
- Разве вы не видите, что мы приехали сюда не для того, чтобы воспевать и расхваливать правительство? Мы хотим открыто сказать, что государственные служащие, боясь террора, берут сторону армян. Подобное положение невыносимо.
Кроме того, такие вещи портят и наш народ. Теперь и наши люди задумываются о том, что если напугать государственных служащих, то любое дело может решиться. Мы считаем своим долгом заявить: пока существует террор, о мире не может быть и речи.
Возникла некоторая пауза, армяне громким шепотом совещались между собой и наконец, когда Малама уже хотел объявить перерыв, заговорил Арутюнов:
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги