Сумерки

9 ПОЕЗД НА ЗАРЕ

Север гордился — еще бы, восемьдесят три года исполнилось, но втайне надеялся жить и жить, прожить по меньшей мере столько, сколько его отец, а тот прожил девяносто один год. А ему что мешает? Ламби хоть уже восемьдесят шесть стукнуло, а здоров как бык! Как-никак его кровный брат! Старик гордился годами и здоровьем брата, как своими собственными. Но сам слабел с каждым днем. Впрочем, еще бы не ослабеть, когда живешь в постоянном холоде и голоде, перебиваешься с хлеба на воду. Полгода пост, а другие полгода мамалыга без мяса… Хорошо еще, Влад нет-нет, да и привезет ему что-нибудь сладенькое из города…

Старик отломил кусочек Марилениной баклавы и облизнул липкие пальцы. Он приготовился уже лечь спать, разулся, и тут ему пришло в голову еще разок перечитать завещание. Старик составил его еще до того, как перебрался сюда. Так, на всякий случай, мало ли что с человеком может случиться.

Поначалу он собирался отписать весь дом Владу, но потом передумал. Времена нынче не те, у владельца такого прекрасного дома сразу появятся и враги, и завистники, будут смотреть косо, да и налоги обременительны! И Север решил оставить всем по комнате: одну Владу, одну — Марилене, а как же иначе, она их приютила, ей по праву полагается, Думитру — он ему там помогал, Джине, Иоане, Иоану Богдану, хоть эта змея Наталия комнаты не заслужила; епископству, пусть Никулае делает с ней, что хочет, зато душа Олимпии успокоится, церкви тоже немало досталось — целая комната! Все остальное тоже Владу, но с условием, что он все продаст, а деньги вложит в какое-нибудь выгодное дело. Господь укажет ему, как поступить! Так же распорядился Север и со своими двенадцатью участками земли в Л. Они так и остались незастроенными пустырями. Север все ждал лучших времен, в конце концов не сумел выплатить налоги, и землю у него конфисковали. Эта поездка решит все! Он все себе вернет! Все же он не кто-нибудь, а адвокат Север Молдовану! Ламби? Север никак не мог решить, как с ним обойтись? С одной стороны, Ламби его приютил у себя в монастыре, а с другой сразу повел себя грубо, не по-родственному, бог знает чего от него требует, просто ненормальный какой-то! Пожалуй, не будь от Никодима письма, неизвестно еще, приютил ли бы Ламби брата? Нет, Ламби ничего не заслуживает, но все же старик смилостивился и выделил ему один участок земли и, расщедрившись, прибавил все бутыли, ящики и бочки, которые некогда служили хозяйственным нуждам, а теперь без дела валялись в погребе у Марилены. Старик все мучился и не знал, как ему поступить с каракулевой шубой, кому ее завещать? Джине, дочери Валерии, или Марилене? Олимпия, конечно, предпочла бы Джину, а старику все же хотелось оставить шубу Марилене. В конце концов скрепя сердце Север решил завещать шубу будущей жене Влада. Так никому не будет обидно. За последнее время мех на шубе еще повытерся, но ее можно будет перекроить. Как-никак настоящий каракуль! Где теперь такой найдешь? Остальная мелочь: чемоданы, постельное белье, шведская папка для бумаг, — единственная вещь, уцелевшая от северовского кабинета, черное портмоне из крокодиловой кожи, карманные часы «Омега», золотую цепочку старик давно продал, — останется Владу… А перочинный ножик он оставит… Киве, кладбищенскому сторожу, пусть и у него сохранится добрая память о господине адвокате.

Закончив чтение, старик растрогался от собственной щедрости. Тем более что ничего отдавать пока еще не было надобности. Он вынул из кармана часы и приложил к уху. Замечательные часы! А ведь им уже шестьдесят первый год. И каждый день Север слышит их тихий и ровный ход. Слава богу, часы еще при нем, в кармане жилета, и перочинный ножик еще лежит здесь, на столе. Нет, Север еще не собирался отдавать богу душу, перебираться туда, где обитали Олимпия и Ливиу. Нет, нет! Он еще поживет! Слабость пройдет, как только он выберется отсюда!

Руки и ноги у него окоченели, а по позвоночнику будто пролегла ледяная дорожка. Старик прикрутил фитиль и погасил лампу. Комната сразу наполнилась запахом керосина. Север натянул одеяло до самого подбородка. Все будет хорошо. День-два он погостит у Марилены и передохнет. Потом поедет в Бухарест. Там он остановится у Джины и поживет у нее, пока не добьется приема. Не может это долго тянуться. Все образуется, устроится. Первым делом он пожалуется, что ему не ответили ни на одно из его четырех писем. Не могли же они по пути затеряться, все четыре Влад отправил как заказные, и у Севера имеются квитанции. А после того, как он изложит подробно всю свою историю, ему, бесспорно, вернут и дом, и земельные участки. Недаром он был членом коллегии адвокатов, он знает, как взяться за дело, чтобы его выиграть. И потом это его выстраданное право. Он не какой-нибудь Беша, мелкая сошка, он адвокат Север Молдовану, кое-что сделавший для своей страны. Он был руководителем делегации в Алба-Юлия в 1918 году… хотя нет, сегодня, вероятно, не стоит упоминать о подобной деятельности…

Зазвонил колокол. Послышались шаркающие шаги монахов, возвращающихся в свои кельи. И опять тишина. Старик уснул. Ему приснилась Олимпия. Она собирала цветы, кроваво-красные маки, на берегу широкой реки. Река протекала где-то наверху, а он, Север, стоял почему-то в долине.

— Что ты делаешь, Олимпия? — удивленно спросил Север.

— Собираю тебе цветы, — ласково ответила она, и это его встревожило.

С какой стати она вздумала собирать цветы, никогда она этим не занималась, и главное, как не вовремя, он-то занят хлопотами о доме.

— Где Ливиу? — сердито спросил он.

Олимпия ответила так же ласково, словно говорила с больным:

— Он не намного опередил тебя.

Это вконец его рассердило, он хотел отчитать ее, сказать что-то резкое, но закашлялся.

От кашля он проснулся. Кашель душил его, глаза слезились. С трудом он отдышался и снова лег. Что за нелепости снятся! Не страшно, все просто, и все же… Вещи в келье начинали обретать очертания. Старик посмотрел в окно: небо сквозь ветви каштанов светлело, становясь мутно-серым.

Пора. Север поднялся, оделся. Застелил постель. Умылся холодной водой из своего облупившегося таза. Севера пошатывало, и он то и дело хватался то за спинку кровати, то за спинку стула. Откуда такая слабость? Ах да, он же ничего не ел. Сейчас он поест, и ему станет лучше.

Старик сел за стол и принялся грызть кусок засохшей просвиры с зачерствелым сыром. Вечером он ничего не прихватил с собой из трапезной, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. Ламби не должен ничего знать, иначе он воспрепятствует да еще нагрубит. От него всего жди. Пусть, пусть Ламби узнает, но позже, потом, после того как Север сядет в поезд и уедет. Перочинным ножиком старик отрезал несколько кусочков начавшего плесневеть сыра. Ел он медленно, задумчиво, боясь повредить свои искусственные зубы черствой затвердевшей просвирой.

Покончив с едой, он рассовал по местам вещи. Он все правильно рассчитал: брат звонарь идет на колокольню. Сейчас зазвонит. Послышался благовест к заутрене. Старик выждал, пока все не уйдут в церковь.

Маленький чемодан он приготовил еще с вечера. Прихватил плащ и эбеновую трость с набалдашником из слоновой кости; поклонился деревянному распятию и надел шляпу. Хотя все монахи были в церкви на молитве, он вышел из кельи крадучись, будто вор, тихонько закрыл дверь на замок и положил ключ в карман. Колени подгибались. Шатаясь, спустился старик по каменным ступенькам и мелкими шагами, сутулясь, засеменил к воротам.

Только выбравшись на дорогу, пролегавшую через неубранное кукурузное поле, Север почувствовал себя вне опасности и несколько сбавил шаг. Небо на востоке заалело. На листьях поблескивали капельки росы, воздух пахнул сырой землей, ягодами, спелым грецким орехом. Громко щебетали проснувшиеся птицы. Жить по соседству с такой красотой и так редко выходить за ворота! Он был слаб, вот и теперь ноги его плохо держат, а чемоданчик, в котором и нет ничего, словно налился свинцовой тяжестью.

Север шел, тяжело налегая на трость. Все чаще он останавливался, ставил чемодан и глубоко вдыхал утренний воздух. Переждав, когда уймется сердцебиение и колотье в висках, Север поднимал чемодан и брел дальше. Стоило ли ему одному пускаться в такой дальний путь? Доберется ли он один? Может, лучше было дождаться каникул Влада и поехать с ним вместе? Ничего, потихоньку-полегоньку… До станции минут пятнадцать ходу, самое большое — двадцать. Как только он сядет в поезд, он — вне досягаемости. Он попросит кого-нибудь помочь ему сесть в вагон. Платформа слишком низкая на этой злосчастной станции, и садиться в поезд неудобно… Все будет хорошо, просто он ослаб, отвык ходить, но ничего… ничего…

Дорога поползла в гору, к селу. Подъем испугал Севера. Он остановился и посмотрел на часы. Двадцать пять шестого. Поезд в шесть тридцать. Время еще есть, можно посидеть, отдохнуть… минут десять. Он перешагнул канавку, поросшую травой. Остановился под орехом, поставил наземь чемоданчик и сел на него, опершись спиной о ствол. Старик положил руки на колени, чтобы унять дрожь. В ушах звенело, лоб покрылся капельками пота. Север снял шляпу и положил ее на траву. Сейчас немного отдохнет, преодолеет гору и выйдет к станции. И тогда — все в порядке. Интересно, что значит этот сон? Эти кроваво-красные цветы Олимпии? Нет, ему не хотелось об этом думать. Лучше подумать о чем-нибудь другом. Например, о Ламби. Старик даже усмехнулся в усы, подумав, как рассвирепеет брат и как испугается, узнав об исчезновении Севера. Хе-хе! Знай наших, он пока еще Север Молдовану!..

Глухо шелестели кукурузные поля. Легкий ветерок играл северовским белым чубом. Старик вспотел. Так и простудиться недолго. Он нагнулся за шляпой. Голову пронзила страшная боль, словно череп треснул под тяжелым ударом. От внезапной боли старик дернулся и застыл, согнув колени и опираясь спиной о ствол. Рука старика касалась угла чемодана, а полуоткрытые глаза с удивлением и болью смотрели на черную шляпу, валявшуюся на траве.

Листья шелестели все тише. Муравей, взобравшись на чемодан, перебрался на руку и пополз вверх по рукаву. С дерева свалился орех, глухо стукнув о землю. На руку старика вползали все новые и новые муравьи и поднимались вверх по рукаву. Первый с трудом пробрался сквозь всклокоченную бороду, добрался до пожелтевшей морщинистой щеки и подполз к глазу, смотревшему на него удивленно и печально. За этим муравьем последовали и другие. В орешнике чирикали воробьи, и откуда-то из-за холма, с другого конца кукурузного поля, из кроваво-красного тумана утренней зари послышался отдаленный паровозный гудок.