Сумерки

4 МОЛОДЫЕ

Женитьба Ливиу Молдовану на Лине Мэргитан считалась делом решенным, хотя вслух об этом никто не говорил. Родители и близкие обменивались многозначительными улыбками и туманными намеками. Север с Олимпией не возражали бы против этого брака не потому, что дружили с Мэргитанами и отец Лины, Панаит Мэргитан, владел обширным поместьем с замком и виноградниками, а потому, что он был генералом. Конечно, до Авереску ему было далеко, но был он единственным генералом в округе, деятельным, уважаемым, и не без заслуг: у него был даже крест Михая Храброго, который он надевал на парадную форму. Панаит Мэргитан не был в восторге от будущего зятя; Ливиу казался ему изнеженным, избалованным, совсем не в его армейском вкусе. Но дружба с семьей Молдовану, а главное, общественное положение и авторитет Севера, делали генерала снисходительнее. Севера с Олимпией будущая невестка тоже не обвораживала — костлявая, долговязая, почти на голову выше жениха, остриженная под мальчика и с желтыми от табака пальцами. Единственный человек, умилявшийся будущей супружеской парой, была генеральша Мэри Мэргитан. Лина ей казалась прехорошенькой, может быть, оттого, что была как две капли воды похожа на нее. Ливиу ей тоже нравился, она относилась к нему с такой теплотой и заботой, какую редко выказывала сдержанная Олимпия.

И только Ливиу и Лина, казалось, не помышляли об этом. Во всяком случае, ни разу не заводили такого разговора. А туманные намеки окружающих их забавляли. Виделись они каждый день, вместе отплясывали на всех балах, даже и на тех, на которых Лине появляться строго-настрого запрещалось. Обычно часов в десять вечера к густым генеральским каштанам бесшумно подкатывала машина с погашенными фарами. Лина выпрыгивала из окна своей комнаты и приземлялась на ухоженный газон. Пока она летела, ее бальное платье раздувалось, как парашют, и белоснежное белье ярко светилось в темноте. Способ возвращения в дом бывал столь же романтичным: Ливиу, прислонившись к стене, служил лестницей, Лина снимала туфли, ставила одну ногу на его сцепленные ладони, другую заносила и ставила ему на плечо и исчезала в темном проеме окна. Вслед ей летели туфли. Генерал так и не проведал об их ночных вылазках, потому что Ливиу и Лина были в приятельских отношениях со всеми газетными репортерами светской хроники. Однажды их чуть не разоблачили. На балу, где собралась весьма разношерстная публика, оказался молоденький газетчик, новичок. Услышав их звучные фамилии на увеселительном вечере колбасников и парикмахеров, он ощутил большой творческий подъем, и Ливиу пришлось приложить немало усилий и, что существенней, значительную часть гонорара за один из немногих своих процессов, чтобы изъять эти звучные фамилии из уже набранной заметки. Но было такое один-единственный раз.

Ливиу с Линой вместе ездили на загородные прогулки, вместе появлялись на приемах и семейных обедах, вместе колесили по городу в Северовой или генеральской машинах, попеременно садясь за руль, и стараясь ни в чем не отстать друг от друга. И наконец вместе подарили городу одну из самых пикантных историй, которая долго служила пищей для светских пересудов.

Клуб автомобилистов впервые в здешних местах устраивал гонки, и Ливиу с Линой загорелись желанием в них участвовать. Они долго спорили, на чьей машине поедут. В конце концов остановились на генеральском «рено» последней модели, пожертвовав северовским «шевроле» несколько устарелого образца. Зная, что старики не одобрят их затею, молодые люди решили никому ничего не говорить, полагая, что обо всем и так растрезвонят газеты.

Гонки назначили на один из майских воскресных дней. Трасса в шестьдесят шесть километров пролегала за городом. Накануне гонок молодые люди проехали по ней на генеральском «рено», внимательно запоминая все ее особенности. На пути лежали три села, где главную опасность представляли стаи свободно разгуливающих гусей, было четыре крутых поворота, следовавшие один за другим, и небольшой участок ухабистого проселка, покрытого щебенкой.

В день состязаний ровно в 5.45 Ливиу вышел из дому, он нервничал, расхаживал взад-вперед по тротуару и курил. Голова у него слегка кружилась, был он не в духе, находя, что вставать в такую рань — варварство. Обычно в это время он только возвращался домой.

Над городом вился легкий туман. День обещал быть ясным и теплым. От кленов веяло влажной свежестью. Ровно в 6.00 подъехала на машине Лина, остановила почти неслышно. Ливиу сел рядом и легонько похлопал ее по спине, но не произнес ни слова. Через двадцать минут они заправились на бензоколонке. С 6.35 до 8.00 простояли где-то на обочине под акациями, тщательно проверяя машину. В 8.30 поехали к карьеру километрах в пяти от Тимиша. День был воскресный, на карьере было тихо и безлюдно. Ливиу с Линой набили два мешка песком и, кряхтя и потея, общими усилиями уложили в багажник. Потом надели купальные костюмы и искупались в утренней освежающей реке, вылезли из воды и стали бросать жребий: кому на гонках вести машину. Вода у ног тихо журчала, на другом берегу куковала кукушка. Жребий выпал Ливиу.

Ровно к 9.30 в числе других одиннадцати участников они прибыли на стартовую площадку. Судьи всех занесли в список. В 9.45 неожиданно прикатил принц Николае, он тоже решил участвовать в гонках. Пятеро автомобилистов сразу спасовали, один из них сказал довольно громко: «Тягаться с ненормальным!» Ливиу с Линой остались. Надели шлемы, очки, длинные по локоть перчатки на пуговках — и стали неузнаваемы. И очень кстати, потому что из сопровождавшей высокую особу полицейской машины вылез полковник. Его высочество прибыл на гонки в голубом двухместном «бьюике», второе место пустовало. Принц тоже был в шлеме, в защитных очках и в перчатках; прежде чем выехать на стартовую черту, он послал всем воздушный поцелуй. Ливиу, не снимая перчатки, вяло помахал ему рукой в ответ.

— Полон оптимизма, паршивец! — процедила сквозь зубы Лина и выплюнула изо рта сигарету.

— Это его дело! А твое: следить, что происходит сзади, и говорить мне.

Судья махнул флажком. Рокот моторов на мгновение всех оглушил, поднялось облако пыли. Такого ни Ливиу, ни Лина не ждали. Слева и справа их теснили идущие обок машины. Чьи они, невозможно было разглядеть.

— Что сзади?

— Ни черта не видно! Одна пыль! — крикнула она ему на ухо и расхохоталась.

Этот смех, непроглядная пыль, возможная опасность разозлили Ливиу донельзя. Он сбавил скорость, пропуская всех вперед.

— Ты что делаешь?!

В голосе Лины звучала обида. Он понял: она огорчена, но объяснять ничего не стал. Последний участник обошел его, а он все притормаживал. Не мчаться же скопом. Машины рассеялись по трассе. Все! Пора! Ливиу стал набирать скорость. Лина поняла, — узкое лицо с лошадиными зубами просияло. Она заерзала, стащила перчатку, зажала ее в кулаке. Минуты через три они обошли несколько гонщиков. Те шли впритирку друг к другу. За первым же поворотом увидели автомобиль, валявшийся вверх колесами. В первом селе переехали гуся, а во втором увидели четырех раздавленных предшественниками и успокоились. В третьем обошли еще двух гонщиков.

— Его среди них нет! — прокричала Лина.

Они настигли его минут через шесть. Остальные были давно позади. Лина все время стояла на коленях, следя за дорогой сзади, теперь она развернулась и впилась взглядом в голубой «бьюик», из которого торчала голова принца в шлеме, похожая на большое кофейное зерно. Обойти «бьюик» не удавалось, каждый раз он маневрировал, преграждая им путь.

— Вот шельма! — прорычала Лина, колотя кулаками по коленкам.

Ливиу вел машину, стиснув зубы, держась в двух метрах от принца. Впереди был последний поворот. «Бьюик» слегка занесло в сторону, этого оказалось достаточно, чтобы проскочить. Они поменялись ролями. Но Ливиу не стал прижимать «бьюик», не из благородных побуждений, нет, — он знал, чем это грозит. Принц гнал вовсю. Того и гляди, обойдет. Лина снова повернулась: «бьюик» шел почти рядом. Ослепительный никелевый радиатор сверкал на полкорпуса позади них. Вдруг Лина увидела, что принц начинает слегка отставать, будто пятится назад, и заорала во все горло: «Все! Он выдохся!» Ливиу вздрогнул, как конь, которого стегнули хлыстом, мертвой хваткой вцепился в руль и впился глазами в черту. Они вихрем пересекли финиш, голубой «бьюик» остался сзади; толпа ликовала, люди размахивали руками, платками, шляпами.

Остановились они далеко в поле, выключили мотор, сняли шлемы и услышали невозможную необъятную тишину. Метрах в ста от них остановился «бьюик». Легкий ветерок холодил вспотевшие лица. Слышно стало, как бурлит вода в радиаторе. Потом раздались тяжелые шаги.

— Отец, — спокойно сообщила Лина. — Он-то как пронюхал?

— Наверно, полковник доложил. Увидел нас в списке и доложил.

— Поздравляю! — крикнул генерал. — До чего докатились: машину украли! Прикажете узнавать от полиции? Решили себе шею свернуть?

— Успокойся, папа. Мы знали, что все будет нормально.

— Ах, знали. С оракулом советовались? Знали!

— Господин генерал, господин генерал… — вежливо напомнил полковник. — Их высочество в ожидании…

— Чего ему надо? — спросил в недоумении Ливиу.

Генерал и полковник стояли возле машины, потные, красные, скрипя портупеями. За их спинами, беспокойно потирая руки, мельтешил главный судья.

— Их высочество ждет, — едва слышно повторил он.

— Ну и идите, поздравьте его с победой. Ясно? — сказал полковник. — Бегом!

— Что-о-о? — оторопело спросил Ливиу.

— А то, что и требовалось доказать, — насмешливо пояснил генерал. — Соревнования выиграл их высочество принц Николае. Вы пришли вторыми! Баста!

— Но как же так? — запротестовал Ливиу. — Все же видели, что он пришел вторым, а мы первыми.

— Плевать на всех! На то он и принц! Неужели не ясно?

— Тсс! Вот он сам! — прошипел полковник.

Оба вытянулись. Лина и Ливиу остались сидеть в машине. Принц шел, улыбаясь, запыленный, на руке у него висели шлем и очки. Чуть позади него семенил главный судья.

— Поздравляю, молодые люди, — сказал принц, протягивая им руку. — Вы были великолепны! Не ожидал встретить таких серьезных противников… Давно занимаетесь гонками?

— Недавно, ваше высочество! А точнее, сегодня попробовали впервые! — ответила Лина, усаживаясь поудобнее.

Ливиу быстро вмешался, не дав принцу возможности даже удивиться.

— Раз уж вы, ваше высочество, вышли в победители, надо бы уладить дело с несчастными гусями.

Полковник от неожиданности почему-то прищелкнул каблуками, генерал закашлялся, точно подавился, а судья покрылся испариной и утер ладонью лоб.

Принц залился краской.

— Разумеется, — произнес он. — Не беспокойтесь, я распоряжусь. Мы возместим владельцам убытки, это мы берем на себя, не правда ли, господа?

Он повернулся и дал знак всем следовать за собой. Они направились к судейскому столу, а Ливиу и Лина, усталые и безучастные, так и остались сидеть в машине. Издали до них донесся голос принца:

— Генерал, говорят, оба юноши — ваши сыновья… Поздравляю, поздравляю…

С неделю весь город перемалывал случившееся. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнения, что Ливиу и Лина скоро поженятся.

Но разговоры о женитьбе прекратились, как только на светских балах, всегда в сопровождении мамаши, стала появляться Марилена Богдан. Марилена была дочерью нотариуса, в городе они жили недавно, с первых же дней она стала выезжать и обратила на себя внимание. Старый Север с давних лет знал Иоана Богдана, они вместе учились когда-то в будапештском университете, правда, Иоан был двумя годами моложе. Встречались они и в Бухаресте: Иоана тоже избирали несколько раз сенатором. Север очень обрадовался встрече со старым приятелем и вскоре пригласил его с семьей на ужин. Так состоялось близкое знакомство Ливиу с Мариленой. С того времени она прочно «вошла в их круг», как тогда говорили, то есть в круг друзей Ливиу и Лины. Лина отнеслась к новой знакомой по-дружески и вела себя с ней так же по-мальчишески просто, как с Ливиу. Как-то, когда Ливиу провожал Лину домой, она неожиданно предложила:

— Посидим?.. Мне нужно с тобой поговорить…

Они сели на каменный парапет, окружавший генеральский двор.

— Надеюсь, — начала она, — ты никогда не лелеял надежду на брак со мной?..

— Нет, — честно признался он и, помолчав, спросил. — А ты? Будем до конца откровенны.

— Я тоже. Отлично. Значит, я в тебе не ошиблась, парень! Закурим.

Закурили.

— Ты влюблен в Марилену? — поинтересовалась она. — Только не юли, мы же договорились: говорим все начистоту. Так?

— Да.

— Это мне и хотелось услышать. Знаешь, а я исчезаю.

— Ты что?

— Улетаю. Хочу научиться водить самолет. У мамы есть племянник… мой кузен Мике, я тебе рассказывала о нем. Сейчас он в Бухаресте, в английском посольстве. Полечу с Мике в Англию. Поступлю на курсы пилотов и выйду за него замуж. И вообще надо быстрей сматываться отсюда, пока Гитлер не наложил свою лапу.

— Ты пессимистка.

— Нет, реалистка. Я рада за тебя. Марилена отличная девушка, будь уверен.

Молча покурили.

— Послушай, — сказала она. — Через недельку я улетучусь. Хорошо бы нам больше не встречаться.

— С чего вдруг?

— Да так. Мы с тобой всегда были притчей во языцех в этом вонючем городишке. Почему бы не сыграть последнюю шутку. То-то все рты разинут!

Ливиу грустно усмехнулся.

— Ладно, по рукам. Только обещай написать мне, когда станешь английской леди.

— Обещаю.

Он помог ей влезть в окно и бросил вслед туфли…

Спустя два месяца после ошеломительного исчезновения Лины весь город обсуждал предстоящую женитьбу Ливиу Молдовану на Марилене Богдан.

Для венчания выбрали маленькую скромную церквушку за городом, выбрали не за скромность, а потому что не в пример городским церквям, большим и холодным, со было легче натопить. Погода стояла промозглая, приближалась зима, и Марилена в воздушном подвенечном платье могла простыть, да и не только она: мог простудиться и епископ Никодим, который из дружеских чувств к Северу, — когда-то они вместе учились в Сибиу и тогда его звали не Никодим, а Никулае, — поддавшись уговорам, согласился венчать молодых. Никодим был старше Севера, но держался молодцом. Худо было то, что он не знал обряда, сам он никогда никого не венчал и уповал только на приехавшего из своего дальнего монастыря Ламби да на приходского священника Ману, тщедушного, юркого старичка, усмехавшегося в усы на протяжении всей службы, точно все это для него забава. Ламби тоже не помнил обряда, да и участвовал он в венчании, когда был молодым дьяконом. Один только отец Ману, быстро сообразив в чем дело, уверенно и деликатно взялся руководить святыми отцами, превратившись не то в режиссера этого спектакля, не то в суфлера. Северу, когда он понял, что происходит, стало дурно. Он извлек из кармана редингота белый, надушенный Олимпией платочек и вытер высокий лоб. Север горько жалел, что привлек к венчанию отца Никодима. Но мог ли он предположить, что владыка не знает венчального обряда? Да что говорить о Никодиме, если даже эта бестолочь, его родной братец Ламби, умолчал о своем неведенье и теперь громовым голосом, от которого гаснут свечи, до умопомраченья тянет ектеньи, пока поп Ману не подскажет ему, что делать дальше. Но дурнота прошла, как только он пригляделся к лицам окружающих. Все завороженно смотрели на богатые облачения святых отцов. А Адриан Мога, державший под руку невесту, обернулся и весело подмигнул Северу, совсем как в былые времена, когда они были школярами. К Северу вернулось хорошее расположение духа. Если уж Ади, а он теперь как-никак министр, считает, что все идет как надо, значит, так оно и есть. Окончательно Север в этом уверился через несколько дней, на протяжении которых весь город говорил о самой пышной за последнее время свадьбе. Старик полностью успокоился, хотя строгая чинная служба была бы ему больше по душе. Но такие уж настали времена, даже от самого епископа не знаешь, чего ждать.

Длинная череда автомобилей, украшенных гирляндами белых роз, привлекла внимание прохожих: они заполонили улицу и церковный двор. Мелкие ремесленники, служащие, рабочие ближайших фабрик, в одиночку и с женами, собирались кучками и обсуждали происходящее. Некоторые в свое время были клиентами Севера и толковали о новобрачных со знанием дела: знали они все — и что есть у жениха, и что дает за дочерью Иоан Богдан.

С вечера лил дождь, но за ночь ветер развеял тучи, и сейчас сияло яркое желтое солнце, и освещенные дома и деревья отбрасывали черные тени. Было светло и холодно. Иногда ветер приносил с гор едва уловимый запах снега и морщил лужи, оставшиеся от вчерашнего дождя. Женщины жались друг к другу, кутаясь в черные и коричневые шерстяные шали, пряча ладони в рукава. Мужчины притоптывали грубыми башмаками, стараясь отогреть озябшие ноги.

— В свадебное путешествие поедут либо в Египет, либо в Индию посмотреть на пирамиды, — многозначительно сообщил длинный лысый парикмахер с усами, похожими на пиявки.

— В Индии нет пирамид, — робко возразил рабочий с табачной фабрики.

Парикмахер поглядел на него свысока.

— И в Индии есть, — веско произнес он и с презрением отвернулся.

— Да, да, конечно, есть, — подтвердил кто-то: авторитет и осведомленность парикмахера ни у кого не вызывали сомнений.

— Есть-то они есть, но другие, — мрачно заявил господин Марку, владелец лавки «Колониальные товары и деликатесы», и все облегченно вздохнули.

— Да они куда хошь могут поехать, даже в Африку, денег-то у них куры не клюют, — заключил кто-то.

Все молча кивнули, а кое-кто и поддержал.

— Что правда, то правда…

— Это уж как пить дать…

— Денег у них, будь здоров…

Мясник Моисе в коротком расшитом полушубке, в серой барашковой шапке и в сапогах, начищенных до блеска, сунул руки в карманы и, выпятив живот, откашлялся. Все замолчали.

— Прошлой осенью, об эту пору, зовет меня к себе господин Богдан, — начал он рассказывать, — и просит: «Моисе, зарежь мне двух свиней». — «Ладно», — говорю. А свиньи у него йоркширские, каждая по сто восемьдесят килограммов весу. — Он помолчал, ожидая ахов и охов, захлебнулся сам от восторга, хохотнул, смачно сплюнул и продолжил. — А погода стояла сухая, не то, что нынче, и работал я во дворе. Вдруг вижу, являются двое мастеровых. Господин Богдан подошел к ним и давай о чем-то толковать. Ну, думаю, все одно узнаю, в чем у них там дело, господин Богдан мне сам скажет, как своему. Те вскорости ушли, а старик меня и спрашивает: «Как ты думаешь, Моисе, кто эти люди?» — «Не знаю, — говорю, — но похоже что мастеровые». — «Так-то оно так, — говорит он. — Но они есть мои разорители, уже пол-имения из меня вытянули». Я прямо ахнул. Да и как было не удивиться-то? «Как же так, господин нотариус?» — спрашиваю. «А вот как, — говорит. — Они мне строят виллу из мрамора в Семеник, на вершине горы. Виллу эту я готовлю в приданое моей дочери Марилене, чтобы летом она могла там прятаться от жары».

— Не в Семеник, а в Бэиле Геркулане, — надменно уточнил парикмахер.

— Ну и ну! — удивились все.

Моисе опять откашлялся.

— А мне господин Богдан сказал, что в Семеник, кто же лучше знает, а?..

Рабочий с табачной фабрики закурил и уселся на парапет.

— Тоже мне персона! — ухмыльнулся рабочий. — Как же! Станет тебе господин Иоан Богдан докладываться!

И без того красная физиономия мясника пошла красными пятнами, но отбрить наглеца он не успел, все засуетились и уставились на двери церкви.

У Марилены голова шла кругом, она готова была и расплакаться и засмеяться. Все трогало ее: густой бас Ламби, белая борода епископа Никодима, гнусавые голоса певчих, хождение вокруг аналоя, точно в хороводе, когда берутся за руки и поют «Потеряла я платочек белый», запах ладана, мерцание свечей в таинственном полумраке церкви, размоченный в меду пряник. Она блаженствовала и чувствовала, что любит всех, в особенности Адриана Могу, который держал ее под руку и ободряюще ей улыбался водянистыми голубыми глазами. И вот она рядом с Ливиу, опирается на его руку, но тут настал час поздравлений. Все стали подходить к ней с пожеланиями счастья. Первым облобызал ее епископ, щекоча бородой. Марилене вдруг захотелось уткнуться лицом ему в плечо, зарыться в пышную белую бороду и отчаянно разреветься. Поздравители шли один за другим: поцелуи сдержанные, влажные, губы крашеные, губы холодные, губы старческие, губы ласковые, руки надушенные, холодные, потные, жесткие, руки говорящие, глаза сияющие, насмешливые, налитые слезами…

— Как только приедем домой, забьюсь куда-нибудь в уголок и поплачу, — шепнула она Ливиу, когда они двинулись от алтаря к выходу.

— Не стесняйся, валяй прямо сейчас, доставишь всем огромное удовольствие.

— Сейчас не хочу.

Странное оно — счастье, от него грустно. И слезы близко, и смех близко, и ком в горле…

Они переговаривались шепотом, улыбаясь направо и налево, их качало из стороны в сторону, как лодку на волнах.

— Я тебя люблю, — шепнул Ливиу у самого выхода из церкви.

— Надеюсь. После того, что я вынесла…

От яркого солнечного света она зажмурилась. Кто-то предупредительно набросил ей на плечи меховую накидку, чтобы она не озябла. Какие-то смешные типы с фотоаппаратами мельтешили шагах в десяти от них. Люди столпились, образовав коридор, они шли узенькой полоской асфальта. Женщины становились на колени перед епископом, тянулись поцеловать край его одежды или руку. Он неуклюже шагал, высоко задирая ноги, чтобы ненароком на кого-нибудь не наступить, точно перешагивал через лужи. Смотреть на это было смешно. Окруженный толпой женщин, он был похож на черное привидение, освещенное солнцем и охваченное паникой.

Сесть в машину, впрочем, как и вылезти из нее оказалось делом нелегким из-за длинного шлейфа. Марилена выслушала не менее пятидесяти наставлений и советов, прежде чем нашла простое решение: подобрав, перекинула шлейф через руку и уселась.

Она даже не почувствовала, как Ливиу взял ее за руку, он виделся ей словно сквозь дымку, усталый и улыбающийся. Люди, обступившие машину, тоже улыбались и махали руками, точно провожали их на другую планету. Захлопали дверцы автомобилей. Приглушенный шум моторов, убаюкивающее покачивание на ухабах деревенской дороги. Рискуя растрепать прическу, Марилена откинулась на плюшевую спинку сиденья, слезы сами потекли по щекам. Хорошо, что Ливиу этого не видел, было уже темно, шофер не включал фары, а фары других машин светили в спину. Боже, как все долго тянулось, и пока все расселись по машинам, — их было не меньше тридцати, — успело стемнеть, и хорошо, что стемнело. Ливиу сидит с ней рядом, вот его рука, он тоже упал, тоже запрокинул голову… Неужто она больше не барышня Богдан, а госпожа Молдовану? Она крепко сжала руку Ливиу и почувствовала ответное крепкое пожатие. Дорога еще предстояла длинная, проехали только треть пути, но вот замелькали освещенные бульвары, сверкающие витрины, послышались звонки трамваев, гудки машин, свистки регулировщиков, которые повелительным жестом останавливали движение, чтобы пропустить свадебную процессию. На тротуарах теснились зеваки…

Марилене казалось, будто она после нудных школьных занятий, мучительных экзаменов, всей этой головокружительной канители вдруг получила в дар долгожданные каникулы. Она плакала от счастья, от полноты чувств, от облегчения, но только не из-за разлуки с домом, как плачут иные невесты, по мнению Марилены либо круглые дуры, либо те, кого баловали в детстве. Мариленино детство было изуродовано властной матерью: Наталия была сторонницей суровых методов воспитания, а сказать точнее, методов, которыми легче всего отравить ребенку жизнь. Чтобы уверовать в пользу такого воспитания, нужно было не иметь ни капли юмора. А у Наталии его и не было. Марилена с ужасом вспоминала, как шесть лет кряду по три раза в неделю она барабанила на рояле дурацкие, однообразные, нескладные этюды под неусыпным надзором фрейлейн Вольман. О, эта фрейлейн Вольман! Кошмар Марилениного детства: старая дева, безжизненная, бесчувственная, изнуренная болезнью желчного пузыря, желтая, долговязая, с вытянутым лицом, в неизменном черном до пят потертом платье, пахнущим анисовыми каплями. Нет, сейчас, слава богу, рядом с ней Ливиу, а вовсе не фрейлейн Вольман, а та, может быть, давно почила, царствие ей небесное; она-то прекрасно знала, что у воспитанницы нет музыкального слуха, но молчала, чтобы не лишиться заработка. Шесть лет кряду три раза в неделю бдительно стояла она над девочкой и безжалостно била ее бамбуковой тросточкой по тонким розовым пальцам, если они не попадали на нужную клавишу. И когда после шести лет тиранства фрейлейн Вольман, мать поддалась новым педагогическим веяньям и отдала Марилену учиться во французский пансион вдали от дома, девочка не знала еще, горевать ей или радоваться. Пансион назывался «Нотр Дам де Сьон» и находился в Галаце; преподавали там монахини, которые являли собой образец послушания и говорили только по-французски. Начались новые четыре года мучений: звонок будильника раздавался в пять утра, за исключением воскресенья, когда он звонил в шесть. О, этот пронизывающий посленочный холод! Утренняя зарядка в одних майках, выстуженная капелла с акустикой, как в горах, — и «Аве Мария», чарующая душу даже тем, у кого нет музыкального слуха! В огромной со сводчатыми потолками зале, где они занимались, было до жути холодно, в узкие готические окна еле пробивался серый свет утра; зато темнело здесь очень рано. Директриса поднималась на кафедру, раскрывала молитвенник и молилась, тихо шевеля губами и перебирая черные и белые бусины четок. А за черными партами, съежившись и дрожа от холода, сидели воспитанницы. У них уже начинала оформляться грудь, и в глубинах тела зарождались неясные, томительные и пугающие желания. Девочки тоже шевелили губами, и по выстуженной зале плыл размеренный, тихий, благочестивый, издевательский шепот: «ante-apud-ad-adversus circum-circa…[6]»

А под партами гуляли альбомы в бархатных пурпурных переплетах. Эти стихи, передаваемые с огромным риском из рук в руки, будили в воспитанницах школы странное беспокойство. После молитвы завтракали — хлеб с маслом и чай, — только разжигая себе аппетит, и шли на уроки. Преподавали у них монахини, набожные, неразговорчивые, чопорные, не знающие ни слова по-румынски. Только и свету в окошке, что уроки литературы, ее преподавал мужчина, молодой, красивый. Вспоминая его потом, Марилена обнаруживала, что рот у него был, как у лягушки, уши оттопырены, но он единственный во всей школе говорил на их родном языке и всегда улыбался. Этого ли не достаточно, чтобы казаться красивым, он и казался им красивее, чем Рудольфо Валентино. Бывало, какая-нибудь из учениц, набравшись отчаянной храбрости, вперит взор прямо ему в глаза, так что он покраснеет до ушей, а девицы вокруг затрепещут как молодые ивы. Но увы, счастье длилось недолго: как-то на уроке — о незабвенный день! — учитель прочел им стихи озорного Минулеску. Этот урок оказался роковым: в классе, как в любом классе любой школы, нашлась доносчица, которая наябедничала директрисе. И учитель пропал, будто сквозь землю провалился, девочки ничуть бы не удивились, если бы узнали, что он умер под пытками в подвале этой противной школы. Ах, как там было холодно, — «барышни, снимите шарфы, нужно закаляться!» — и как им всегда хотелось есть, и как долго тянулось время от завтрака до обеда, который состоял из ломтя зачерствелого хлеба, смоченного водой и посыпанного сахаром. Да и за этим приходилось стоять в очереди в десять часов утра и в пять вечера. Воспитанницы подходили к окошку, за которым виднелась сверкающая медь кухонной утвари, никогда не знавшая ароматов мяса, овощей, булькания супа. Всюду царили холод и чистота, холод доводил до отчаяния, а чистота ожесточала. Девочки мечтали выспаться, понежиться в постели, съесть хрусткий соленый огурец и сочное жаркое, приправленное чесноком.

Однажды после каникул Марилена привезла из дому тетрадку с переписанными стихами; какая-то» из доносчиц не оставила этого без внимания. «Oh quelle horreur!»[7] — шипели возмущенные монахини. В школу срочно вызвали Иоана Богдана. Он примчался с другого конца страны. Марилена обрадовалась, что приехал отец, а не Наталия. Он сидел, дожидаясь в приемной, пустынной и холодной, и улыбался. Усы у него уже начинали белеть. Он еще не знал, из-за чего его вызвали, но все же улыбался, уверенный, что из-за какой-нибудь ерунды. Марилена отлично знала отца и, увидев его сияющие глаза, поняла, что он как всегда на ее стороне.

— Чем ты им насолила?

— Стихами Франсуа Вийона, папа.

— Это мне ничего не говорит. Прочти-ка…

— Они на французском, папа.

— Тогда переведи, если можешь…

Она прочла:

— И все? Я не вижу в них ничего дурного…

— Есть и другие.

— Прочти.

Она прочла знаменитое четверостишие: «Я — Франсуа, чему не рад…»

— Гм, поговорю с директрисой. По-моему, она расшумелась из-за пустяка. Стихи совсем, невинные.

Марилена бросилась на шею. Отец! Он всегда вставал на ее защиту. Вот только не смог избавить ее от фрейлейн Вольман. Тут Наталия взяла верх… Марилену не исключили, зато поставили ей самую низкую оценку по поведению — серьезное наказание для такого высоконравственного учебного заведения…

…Выйдя из машины, Марилена увидела среди других барышень Иоану. Сестра была в розовом длинном платье и стояла под руку с кавалером. Лицо Иоаны сияло радостью. У Марилены сжалось сердце: вот на кого теперь обрушит Наталия все свои педагогические методы. Марилена помахала сестре, та послала ей воздушный поцелуй и прижалась щекой к плечу своего кавалера, а он счастливо, бессмысленно, по-дурацки улыбался. Марилене захотелось предупредить сестру, чтоб была поосторожней, наверняка аргусовы глаза матери следят за ней из толпы. Жилось Иоане немногим легче, чем Марилене. Все же каким-то чудом сестра избежала занятий музыкой, хотя у Иоаны в отличие от Марилены был слух, да и училась сестра в местном женском лицее «Кармен Сильва», тоже печально известном, но не со столь изнуряющим режимом, как Мариленин пансион «Нотр Дам». «Надо будет почаще звать ее к себе, — подумала Марилена. — Ливиу, кажется, с ней ладит»… Кто-то осыпал молодоженов пшеницей, — несколько зерен застряли у Марилены в волосах, несколько скатились за лиф платья.

— Надо, чтобы Иоана почаще бывала у нас. Ты, по-моему, нашел с ней общий язык.

— Иоана — прелесть! Мы ее научим бороться за свою независимость, разумеется, если она даст отставку своему недотепе. Смотри, как она на нем виснет, а что если увидит мать?..

На другой день утро выдалось холодное и сырое. Ливиу и Марилена, немного печально и немного растерянно, смотрели из окна спального вагона на выстроившихся на перроне стариков. Север держал под руку Богдана, Олимпия — Наталию. Последние минуты перед отъездом, — говорить уже не о чем, и с нетерпением ждешь, когда же поезд отправится. Пахло дождем и гарью. Марилена поежилась. Ливиу обнял ее за плечи.

— Следи, чтоб она не простыла, — наказала Наталия.

— С едой поосторожней, — добавила Олимпия.

— Не давай ей курить.

— Говорят, итальянцы кормят кошатиной…

— Бумаги у вас все в порядке?

— Не пейте холодную воду в жару.

— Фотоаппарат захватили?

— Не злоупотребляйте кофе!

— Дурно влияет на нервную систему…

— Марилена, накинь платок, не стой так…

Поезд медленно тронулся. Старики засуетились, замахали и вскоре исчезли из виду. В вагон ворвался сырой ветер. Ливиу закрыл окно в купе. Марилена сбросила туфли, вытянулась на диванчике и перекрестилась.

— Слава богу, кончилась мука.

Ливиу присел рядом. Они поцеловались.

— Я без сил… Ты как знаешь, а я буду спать, и если ты посмеешь меня разбудить до Флоренции, разведусь!

— Я тоже скоро лягу, только посмотрю газеты.

— Вот уж не думала, что ты интересуешься политикой!

— Надо знать, что делается в мире. Особенно, если едешь в гости к дуче. Знаешь, какие там дела творятся…

— Что бы там ни творилось, нас, я думаю, это не касается.

— Будем надеяться.

Он отгородил ее простыней от света. Марилена разделась, поцеловала Ливиу, натянула одеяло до подбородка. И сразу погрузилась в убаюкивающий полумрак. Вагон мягко качался, слышен был шелест газет и стук колес на стыках. «Спальный вагон Кука. Молодчага этот Джон Кук или Джеймс, или как там его зовут? Может, Уильям, надо спросить у Ливиу. Нет, лень! «Ne pas se pencher en dehors»[9] — выстукивают вагонные колеса. И зачем понадобились этому Куку спальные вагоны? Все-таки его зовут Джеймс или, вернее всего, Джон!»… Глаза у Марилены слипались, ее приятно покачивало, а колеса говорили, говорили, говорили… Ей привиделся торт «Пунш», потом почему-то борода епископа Никодима, приставленная к лицу Адриана Моги, а потом — что уж совсем невероятно — новый секретарь Ливиу, вечно непричесанный и невыспавшийся, он нагло пожирал глазами Иоану… «Бедная Иоана, у нее сейчас латынь, ах, какая скучища эта латынь, хорошо, что я навсегда от этого избавилась… вот я еду путешествовать, а за занавеской сидит Ливиу, шелестит газетами, и мы едем в поезде, в поезде, в поезде…»

Ливиу и в самом деле не интересовался политикой. И он, и его друзья, сидя вечерами в кафе, подтрунивали над теми, кто часами подряд обсуждал «последние события», вместо того чтобы сыграть в преферанс или рами. Жизнь и без того занудна — политика ее не красит, а выгоды приносит одним мошенникам; Ливиу честный адвокат, он и так проживет, ему политика ни к чему. Правда, если бы Север с Иоаном Богданом ему не помогли, он навряд ли отправился бы в свадебное путешествие. И не подари Север к свадьбе «опель», Ливиу остался бы без машины. Но отец тоже прожил жизнь честным человеком, или Ливиу ослепляет сыновняя любовь? Надо будет как-нибудь выкроить время и, набравшись терпения, поворошить старые отцовские процессы. Может, тогда Ливиу поймет, почему Север стал либералом, — поступок совершенно необъяснимый! Для Ливиу что либералы, что любая другая партия — все одно, союз мошенников с простаками, где мошенники, прикрываясь энтузиазмом простаков, обделывают свои грязные делишки. В глубине души Ливиу надеется, что Север принадлежит к простакам, тем более что старик рьяно, хотя и безуспешно, пытался и Ливиу втянуть в свою партию. Что же касается Адриана Моги, то этот, по убеждению Ливиу, типичный и закоренелый простак. Мога пытается сочетать в себе поэта и политика, а что получается? Стихов он сто лет как не пишет, и политик из него, мягко выражаясь, странноватый. Во всяком случае, не устаешь удивляться той наивности, искренности и убежденности, с какой он провозглашает все эти дурацкие лозунги. Актерство какое-то, а не политика. Как бы не поплатиться ему за это! Но из всех друзей отца Адриан Мога, безусловно, самый приятный. В нем, по крайней мере, жив дух молодости. И душой, и поступками он младенчески чист. «Что же он нам подарил? — подумал Ливиу, вспоминая. — То ли арабские священные свитки, то ли изумительный хрустальный сервиз на двадцать четыре персоны… И то и другое стоит бешеных денег…»

Да, надо, надо полистать газеты, а то из-за этой предсвадебной кутерьмы не знаешь, что кругом делается. Заниматься политикой незачем, но знать, что происходит в мире, нужно, особенно, когда воздух смердит неприятностями, а ты едешь в такую страну, как Италия, где все только и делают, что славословят своего дуче. Какому здравомыслящему человеку может внушить доверие рожа этого бритоголового евнуха?.. Вот пожалуйста:

«Фашистская власть» — какое зловещее словосочетание! Что общего у англичан с «фашистской властью»? Зачем они туда пожаловали? Разнюхать, не найдется ли подходящая кость для британского льва?.. Подозрительный визит…

Они так много разглагольствуют о мире и справедливости, что того и глядя вцепятся тебе в горло. Да, видно, приспело время… Подлое время! Самое подходящее для поездок… Особенно к дуче…

«Военные гимнасты» — что-то новенькое!.. Ливиу поморщился и с отвращением перевернул страницу. Ему сразу бросились в глаза три карты Европы: первая была охвачена пламенем, на другой был нарисован голубь мира, на третьей — знак вопроса.

«Тотальная война в Европе»! Впервые вещи названы своими именами, впервые он видит такое зловещее словосочетание. А что бы он ответил на вопрос о войне? Конечно, велико искушение ответить: «Не знаю». Но если отвечать на этот в лоб поставленный вопрос честно — война неизбежна. Надеяться на чудо может только ребенок… Нет, несомненно Ливиу относился к тому большинству людей, которые на заданный вопрос с горечью вынуждены были ответить: «Будет». Таблица освобождала его от необходимости читать дальше. Он отложил газеты и стал смотреть в окно. Мимо пронеслись посеребренные инеем поля. Голые акации царапали серое небо. Унылое однообразие. Прогромыхали через железнодорожный мост. Опять промелькнуло поле. Жухлая кукуруза. Почему ее не убрали? Стук колес. Унылость. Однообразие. Будка обходчика. Скрежет переводимых стрелок. Шлагбаум. Акации. Поле. Однообразие, однообразие… Тотальная война в Европе. Тотальная война. Европа. Война. Иней на полях. Акации. Поле. Ливиу опустил штору с вышитой эмблемой румынской национальной железной дороги. Не торопясь разделся в темноте. Надо будет поскорее вернуться, оставаться долго в Италии опасно. Марилена огорчится. Он осторожно ей объяснит. Ливиу надел шелковую полосатую пижаму и забрался на верхнюю полку. Только положив голову на подушку, он понял, как устал за эти дни. Но сон не шел. В голове вертелась проклятая «тотальная война». Он и раньше о ней думал, но не предполагал, что она столь близко. Газет он не читал: всякую новость рано или поздно и так узнаешь. Но на этот раз он узнал ее слишком поздно. А время и впрямь тревожное. Может быть, следовало ограничиться путешествием по Румынии. Интересно, что делается без него в конторе. Этот новый секретарь — отцовское приобретение — не внушал Ливиу доверия. Фактически этого молодчика Корчу нашла Олимпия. У нее особый дар выискивать подобные сокровища, а Северу приходится пристраивать их куда-нибудь. И где она его откопала? Не то он с техническим образованием, не то мастеровой… Почему он не работает по специальности? Надо бы поинтересоваться. Ливиу знал за собой недостаток — верить всем на слово, не утруждая себя проверкой. Не поплатиться бы за это однажды… Этот Корча по любому поводу сообщает, что каждое воскресенье бывает в церкви. Ливиу ходит в церковь только на пасху и рождество, — ну и что? Какой отвратительный субъект! Самое забавное — у Ливиу нет причин относиться к секретарю плохо, но чем-то тот ему неприятен. Потихоньку Ливиу стал засыпать. В голове еще вертелись газетные фразы о войне, яйцеобразная голова дуче, сальная физиономия Корчи…

Марилена так ничего и не узнала о его тревогах, он был как всегда спокойным и улыбчивым, но, сойдя на перрон во Флоренции, он пристально ко всему приглядывался, выискивая признаки надвигающейся опасности. Город был светел, улицы тихи, неяркое солнце дарило мягким неназойливым теплом. На такси Ливиу с Мариленой доехали до гостиницы «Нью-Йорк» на маленькой площади Гольдони. Им отвели номер на втором этаже. Когда Марилена отдернула синие шторы и распахнула окно, перед глазами блеснул Арно, мерно и важно катящий свои пепельные воды. Над рекой выгибался дугою мост о пяти столбах, на балюстраде в равном отдалении друг от друга торчали фонари: три рожка с белыми шарами — светильниками. В комнату ворвался ветер, разметал занавески, наполнил воздух волнующим непривычным запахом сосен и воды. Ливиу понемногу успокоился, тем более что улицы ничем не напоминали о «фашистской власти». Лишь вечером в гостиничном ресторане за соседним столиком оказались три чернорубашечника. Вели они себя как все, если не считать, что сидели за столом в беретах, но это можно было отнести за счет их невоспитанности и, во всяком случае, никак не служило причиной для беспокойства.

На другой день Ливиу с Мариленой купили в гостинице за пять лир путеводитель и отправились осматривать церкви, площади, музеи. К вечеру они валились с ног от усталости, в глазах рябило от картин, статуй, порталов. Но ни Ливиу, ни Марилена не жаловались, боясь огорчить один другого. На следующий день они опять побежали осматривать город, — опять церкви, музеи, старательно подавляемые зевки, перехваченный на ходу бутерброд из плохонького ресторанчика. Вечером они чуть не взвыли от тоски, чувствуя себя участниками марафонского бега, голова и шея болели — днем то и дело приходилось задирать голову вверх, любуясь то башенками, то потолками. После ужина оба молча сидели на берегу Арно и наслаждались возможностью ничем не восхищаться. От реки веяло прохладой, дневная жара спала, на мосту зажглись трехрогие фонари, и свет их отражался в воде. Тихо шелестела река, издали доносился шум людных улиц.

— Ну, что делаем завтра? — спросила Марилена.

— Что хочешь.

— А ты?

— Как на духу? Предлагаю, пожить без путеводителя и без плана… попробовать… если ты не против?..

— Я согласна. У меня тоже предложение. Думаю, ты согласишься.

— Убежден.

— Предлагаю путеводитель вообще упразднить…

Она взяла с его колен книгу и швырнула ее за железную ограду. Книга взлетела в воздух и со всего маху шлепнулась в воду. Намокла и утонула. И оба сразу почувствовали себя свободными и со смехом поцеловались.

На следующий день Ливиу поднялся чуть свет, ушел и вскоре вернулся с корзинкой апельсинов и мандаринов. Пока не съели все до единого, из номера не вышли. Потом они отправились бродить по городу, разглядывали витрины, покупали всякую всячину: брелок, зажигалку, пилочку для ногтей, записную книжку, губную помаду, романы Эдгара Уоллеса на французском языке. Потом им приглянулось маленькое кафе, они уселись на террасе, наблюдая за прохожими. Мимо промаршировал отряд человек в двести, здоровые парни в брюках, заправленных в сапоги, с портупеями и в широкополых шляпах, как у черчеташей. Они горланили какую-то песню, скорее германского, нежели итальянского лада. В Ливиу вновь вспыхнуло беспокойство. Машины остановились. Ливиу вглядывался в прохожих, у всех были недовольные лица. Один из парней крикнул: «Viva Fascio!»[10] И восклицание это повисло в воздухе: никто не откликнулся. Люди проходили молча, некоторые с отвращением отворачивались.

— Кто это? — спросила Марилена.

— Новая власть.

— За что же она борется?

— За мир и справедливость, утверждает дуче.

— Красиво!

Ливиу улыбнулся.

— Как хочется им поверить…

— Да… Но смущает их маскарад…

Тут рекламное шествие цирка Сидоли отвлекло их внимание, и они забыли о парнях дуче. Слоны, клоуны, акробаты на ходулях, пони, величественные верблюды — «Circus Sidoli»[11].

Выйдя из кафе, Ливиу с Мариленой вскочили в первый попавшийся трамвай, и он привез их в Боболи. Они неторопливо бродили по аллеям, вышли на площадь Микеланджело и присели отдохнуть на гранитную балюстраду. Внизу простирался город с сотнями башен и куполов, залитый мягким золотистым закатным солнцем. На другом конце города высились зеленые холмы с разбросанными там и сям белыми домиками — Фьезоле и Сеттиньяно. В этот день они устали, пожалуй, даже больше, чем вчера, но были счастливы, дышали полной грудью, чувствовали себя легко и свободно…

Последующие дни проходили примерно так же. Как-то, гуляя по центру города, Ливиу с Мариленой увидели: человек лет сорока убегал от трех молодчиков в черных рубашках. У витрины антикварного магазина парни приостановились, а беглец юркнул за угол, но прежде, чем скрыться, крикнул: «Бандиты!» С ловкостью, которая привела Ливиу в восторг и в ужас, — тут уж он оценил достижения «военных гимнастов», — один чернорубашечник выхватил пистолет и трижды выстрелил. К счастью, он никого не убил. Прохожие остановились, какая-то женщина истерически заголосила, на другом конце улицы засвистел полицейский, а парни двинулись дальше как ни в чем не бывало, посмеиваясь и сунув руки в карманы.

В начале следующей недели Ливиу с Мариленой решили поехать в Сеттиньяно. Их привез туда маленький, битком набитый трамвай. Они бродили по склонам, а пообедать зашли в маленькую закусочную. Заказали макароны по-милански и попивали золотистое кислое винцо, отдающее немного бочкой. Столик стоял в тени, метрах в тридцати от дороги. Когда пили кофе, мимо них прошло человек десять угловатых, прыщавых юнцов. Шли они гурьбой и, заметив сидящих, — другие столики пустовали, — шумно заговорили. Один что-то крикнул, Ливиу сделал вид, что не слышит, тогда парень направился вразвалку прямо к их столику. Ливиу достал паспорта и сунул парню под нос. Тот внимательно их изучил. Он был недурен собой, с правильными чертами лица, но было в нем что-то отталкивающее, шалопай обещал перерасти в законченную скотину. Осмотрев паспорта, он широко улыбнулся:

— A, romeni Fratelli![12]

И подцепил пальцем подбородок Марилены. Она отшатнулась, он рассмеялся:

— Mio fratello, tu hai la più bella ragazza della Romania. — Он помахал им на прощание рукой. — A rivederci[13].

И присоединился к остальной компании. Юнцы двинулись дальше, гогоча и издевательски поглядывая на Ливиу с Мариленой.

Марилена сидела бледная и напуганная. Хозяин, — человек лет шестидесяти, худенький, лысый, в очках и длинном фартуке, — подошел к столику.

— I fascisti[14], — пояснил он и что-то прибавил, по тону, каким он процедил сквозь зубы это слово, Ливиу понял, что он сказал: «Собаки!»

Они расплатились и, подавленные, направились к трамвайной остановке.

— Пора возвращаться домой, — сказал Ливиу.

— Из-за этих?

— Из-за этих тоже.

— А еще из-за чего?

— Боюсь, скоро война.

— Ты что? Серьезно?

— Не знаю, но лучше быть дома.

— Тогда уедем. Я тоже боюсь, а чего — сама не знаю.

Приехали они домой пасмурным утром. Шел снег вперемешку с дождем. На замусоренном перроне валялись старые билеты, окурки, скомканная бумага. Тут же стояли красные весы с зеркальцем. Марилена решила взвеситься. Ливиу стоял рядом. Она поправилась на полтора килограмма… Под зеркальцем на весах красовалась табличка со стихами, позабавившими Ливиу:

Слава богу, они дома! Ливиу было весело и спокойно. Взяв Марилену под руку, он прибавил шагу. Вдруг он заметил на домах траурные флаги, сердце у него екнуло. Он быстро обернулся к носильщику и спросил:

— Кто-нибудь умер?

Носильщик опустил чемоданы наземь, сдернул с головы засаленную фуражку и ответил:

— Адриана Могу убили.

Недели за две до свадьбы Север разделил надвое свою квартиру из восьми комнат. Спальню, гостиную и кабинет он оставил себе с Олимпией. Четыре другие комнаты отдал молодым, потратив значительную сумму на перестройку. Огромная столовая служила нейтральной территорией и смягчала суровость раздела. Север провел эту щекотливую операцию вопреки желаниям Олимпии, она была против раздела, считая, что свекровь должна помогать невестке и присматривать за ней. Она думала, что Марилена наверняка плохая хозяйка, слишком уж она красива и избалованна. И чтобы Ливиу был все-таки счастлив с женой, Олимпия собиралась взять на себя труд направить и вымуштровать невестку. Кроме того, Олимпию смущали расходы. Молодым потребовалась кухня, ванная, кладовая, а это означало перестройку, то есть шум, хождение по дому чужих людей, грязь и, главное — денежные затраты. Север был без ума от невестки: он задумал облицевать ванную нежно-салатовым кафелем, а кухню — белым. Масляная краска, видите ли, им не годится! Олимпия не признавалась себе, хотя подспудно не могла не понимать, что все ее придирки и недовольство вызваны одним только чувством — ревностью…

Раздел состоялся. Олимпии пришлось утешиться мыслью, что Иоан Богдан тоже потратился, подарив молодым великолепную обстановку, выполненную по заказу известной мебельной фирмой «Бенко и К°». Трата немалая! Мебель привезли в трех огромных синих фургонах, которые тащили запряженные цугом, битюги. Мебель была массивная, орехового дерева, превосходно отделанная, что в нынешние дни редкость: все так и норовят обмануть. По-видимому, Иоан Богдан был в хороших отношениях с этим Бенко, потому что для спальни, помимо кроватей и прочего, была изготовлена весьма изящная шифоньерка со множеством ящиков, отделений и откидным столиком для вышивания с ножками в виде буквы «X». Хозяин фирмы сделал шифоньерку сверх заказа, от себя лично в подарок молодоженам. Правда, Олимпия недоумевала, зачем Марилене столик для вышивания? Когда молодые вернулись из Италии, как-то зашел разговор о шитье, и Олимпия поинтересовалась, умеет ли Марилена штопать носки.

— Это еще зачем? — возмущенно спросила Марилена, и глаза у нее округлились.

— Носки имеют обыкновение рваться.

— Розалия заштопает.

— Прислуга плохо штопает. Это всегда заметно.

— Значит, купим новые. Не ходить же в заплатанных?!

Вот они, современные девушки! И Лина Мэргитан была точно такая же, но она все же дочь генерала, а не нотариуса.

Олимпия в изысканном темно-синем домашнем платье шла через холодную длинную столовую на половину молодых. Дверь в спальню ей преградила толстая краснолицая акушерка.

— Потерпите немного, мадам, скоро кончится! Потерпите!

Какая наглость! — Олимпия была вне себя от возмущения. Она имела такое же право как и Наталия находиться подле Марилены. Шепотом, чтобы Наталия не услышала, что она тут под дверью и ее не пускают, Олимпия спросила, подавляя в себе гнев и обиду:

— Как скоро?

— Одному богу ведомо, мадам, но когда-нибудь все непременно кончится!

Из спальни доносились тихие стоны Марилены. Все же она очень выдержанная. Надо бы ограждать таких неженок от этих ужасных испытаний… Боже, какие глупости приходят в голову! Как оградишь? Олимпия вспомнила, как тяжело она рожала Ливиу. С тех пор у нее больше не могло быть детей… Розалия принесла таз с теплой водой. Акушерка впустила служанку в спальню. В приоткрытую дверь Олимпия увидела Марилену: лицо бледное, измученное, мокрые от пота волосы разметались по подушке, глаза страдальчески уставились в потолок. Олимпия расплакалась.

— Помогите же ей!

— Не беспокойтесь, мадам, я свое дело знаю…

Какая невоспитанность! Ясно, что она сказала: «Не лезьте, мол, не в свое дело!» Олимпия ушла, украдкой утирая слезы белоснежным кружевным платочком. Она досадовала на себя за проявленную слабость. Пора и Марилене узнать жизнь, таков удел всех женщин. Не вечно же порхать по балам, ресторанам, кафе, приходит пора, и сталкиваешься с настоящей жизнью. Она задержалась в желтой гостиной, идти к себе не хотелось. Север там мечется, как лев в клетке, сразу накинется с расспросами, а что она может ему ответить? Олимпия взяла наугад журнал с круглого Марилениного столика. «Мари Клер». Какие глупости! Вот из таких журнальчиков девушки и черпают современные идеи! А дом и хозяйство презирают. Хорошо бы выпускать свой журнал — журнал Женского благотворительного общества. Надо будет об этом всерьез подумать. Там можно печатать советы по ведению хозяйства, модели новых платьев, которые легко сшить самим. Вообще завести отдел кройки и шитья и в каждом номере журнала помещать один урок. Подумать только: не хотеть заштопать носки собственному мужу! «Купим новые!» Легко сказать — купим. Надо сначала научиться зарабатывать. Она об этом и понятия не имеет, всегда жила на всем готовом. Вот Ливиу знает, как тяжело достается хлеб! Но он — мужчина, мужчина, конечно, это совсем другое…

Она вышла из желтой гостиной в коридор, проверяя по пути, вытерла ли Розалия пыль. Когда все будет позади, пойдут гости, поздравления. Верно, для цветов и ваз не хватит…

Ливиу сбежал из дому с самого утра и бродил по городу, не находя себе места. Оставаться дома было невмоготу: все отмахиваются, всем мешаешь, ни от кого толку не добьешься. Где-то на окраине он выпил чашку скверного кофе в подвальчике и снова побрел в центр. Заглянул на выставку молодого художника. Художник притулился в углу и подозрительно смотрел за двумя-тремя посетителями, бродящими по залу. По стенам висели натюрморты — Ливиу терпеть не мог натюрмортов, не понимал и не воспринимал их. Но подолгу стоял перед каждым из желания отогреться после долгого хождения по улицам. Выставочный зал не отапливался, но все же здесь было много суше и теплее, чем на улице. Ливиу делал вид, что всматривается в картины, тянул время и думал, что же делается дома. Особенно долго он стоял у последней картины возле самой двери и собрался было уйти, как вдруг услышал над самым ухом сиплый голос заядлого курильщика:

— Думаю, это картина вам подойдет…

Ливиу с удивлением обернулся. Небритый, в поношенном бежевом пальто, художник производил впечатление человека, который дня три не ел.

— Да? Вы находите?

Ливиу взглянул на картину: думая о своем, он не удосужился ее рассмотреть. Очередной натюрморт: на кухонном столе лежали устрашающего вида нож, две рыбины, кочан капусты и пучок моркови.

— Она похожа на вас.

Гм… Этот тип еще и издевается. Какое же он нашел сходство между Ливиу и кулинарным пейзажем? Ливиу понял, если он не купит картину, то этот изголодавшийся субъект не постесняется попросить денег «взаймы», и ему не откажешь.

— Сколько же она стоит?

— А как по-вашему?

О, да он еще и хитер.

— Честно говоря, я плохо разбираюсь в искусстве, но картина мне нравится. Пять тысяч — разумная цена?..

Художник извлек из кармана пальто маленькую картонную табличку и булавкой приколол ее к раме. На табличке было написано: «Продано!» Ливиу понял, что переплатил. Он достал кошелек и отсчитал деньги.

— Когда закрывается выставка?

— Ровно через неделю.

— Я пришлю за картиной. Вот моя визитная карточка.

Он надел шляпу и вышел. Только этого ему и недоставало: натюрморта с рыбой и капустой! Он вдруг опять забеспокоился. Не слишком ли долго он отсутствовал, — что там, дома?.. А если он нужен Марилене, каково ей там с этими не в меру деятельными бабками? Ливиу ускорил шаг. Перепрыгивая через две ступеньки, задыхаясь, вбежал в дом. В коридоре он увидел Олимпию. В ее близоруких, немного прищуренных глазах затаилась тревога. Ливиу даже забыл снять шляпу.

— Есть новости, мама?

— Пока нет.

Нет! Выходит, Марилена все еще мучается…

— Могу я повидаться с ней?

— Даже меня туда не пускают.

Олимпия старалась говорить спокойно, но в голосе звучала неприкрытая обида: «не пускают!» Но сейчас ему не хотелось ничего выяснять. Он рванулся уйти. Здесь он не мог оставаться. Когда же это наконец кончится?!. Какой ужасный день!

— Пойду куплю цветы…

Олимпия поморщилась. Что за блажь — цветы! Зачем? Все эти месяцы Ливиу только и делал, что потакал Марилениным прихотям. То черная икра, то гусиная печенка, то пирожные со взбитыми сливками, то персики, то грейпфруты среди лета, то бог знает что! А теперь, извольте, — цветы! Принес ли Север ей цветы, когда она родила? Ей хотелось сказать об этом Ливиу. Но он уже убежал. Напрасно он так волнуется… Совершенно напрасно…

На лестнице Ливиу столкнулся с Иоаной. Она бежала из школы, зажав под мышкой портфель. Синяя пелерина, номер на рукаве, белый бант в каштановых волосах, вид озабоченный… Ливиу охватило чувство нежности и радости.

— Куда так стремительно?

— Что у Марилены?

— Пока ничего. Мучается…

— Можно я к ней зайду?

Ливиу улыбнулся и процитировал:

— Даже меня туда не пускают, — он взял Иоану под руку. — Пойдем со мной, а то меня тоска загрызет.

— А куда?

— Куда хочешь. Можно в кафе.

— В какое?

— О, у мадемуазель есть излюбленные места? Как вы отнесетесь к кафе «Бульвар»? Подойдет?

— Нам туда нельзя. Меня тут же выпрут из школы, если директриса узнает.

— Вот как? Кто посмеет, если ты со мной?

Персидские ковры, зеркала, зеленые бархатные диваны произвели на Иоану неотразимое впечатление. А Ливиу наслаждался, глядя на нее. Девочка сияла от восторга: наконец-то она совершает что-то запретное и желанное. Вещи они оставили в гардеробе. Иоана в синей форме с белым воротничком робко села на край дивана и сложила руки на коленях. Ей казалось, что все, — хотя посетителей в этот час было немного, — смотрят на нее. Она пугливо украдкой озиралась по сторонам. Щеки у нее раскраснелись.

— Что закажем? Из пирожных рекомендую «Катаиф» — это со взбитыми сливками. Или «Индианку».

— А можно и то и другое?

— Не смею отказать. Но при условии, что у тебя не разболится живот.

Они расхохотались. Себе Ливиу заказал чашечку кофе. Иоана изящно, как кошка, слизывала взбитые сливки с ложечки, потом посмотрела на Ливиу в вдруг прыснула со смеху, покраснев так, что белыми остались только белки глаз.

— Ты что?

— Я хочу тебе кое-что сказать… давно собираюсь…

— Что же тебе мешает?

— Стесняюсь…

— Стесняешься? Меня? Неужто я такой старый?

— Не в этом дело. Мне страшно…

— Страшно?

— Да. Боюсь, ты расскажешь маме.

— За кого ты меня принимаешь?

— И Марилене не скажешь?

— Ах, ты и ей не доверяешь?

— Доверяю. Но это такое. Лучше, если будем знать только мы с тобой…

— Ах так! Польщен оказанным доверием и гарантирую сохранность тайны. Валяй!

— Вот… Ты знаешь Папаначе?

— Папа… чего?

Иоана залилась краской. Хорошее настроение Ливиу мгновенно улетучилось, стоило ему услышать это имя, но виду, что оно ему знакомо, не подал. Черт побери, неужто Иоана его знает? Значит, эти «военные гимнасты» и до школ добрались… Ужасно!..

— Папаначе… не смейся, Ливиу… — в глазах у нее стояли слезы. — Знаешь ты его?

— Нет. Но фамилию, кажется, слышал… Кто он?

— Студент юридического факультета.

— Значит, он живет не здесь.

— Нет, здесь. Он заочник.

— Чем же он еще занимается?

Она оглянулась по сторонам, потом шепнула ему на ухо:

— Он — один из руководителей Движения.

— Ах так?.. Гм… — Ливиу сделал глоток и, чтобы выиграть время, закурил. Иоана не отрываясь смотрела ему прямо в рот. — Но что общего у тебя с ним? Уж не влюбилась ли ты в него?

— Бессовестный. Как тебе не стыдно… Это он… — она перевела дыхание. — Он… в меня влюбился…

Ливиу стряхивал пепел и так и застыл с вытянутой рукой. Он прищурился и был в этот миг похож на Олимпию.

— Что?! А знаешь, у него губа не дура!

— Не ехидничай, Ливиу. Не знаю, что делать. Он просит моей руки…

— Это хорошо, что он человек действия. — Ливиу раздраженно загасил сигарету в пепельнице. — Слушай меня внимательно. Скажи этому человеку, что тебе нужно кончать лицей. А через год вы вернетесь к этому разговору. Надо будет мне с ним потолковать. Я его попробую излечить от любви к малолеткам. А ты будь с ним построже. Избегай встреч. Если я узнаю, что ты с ним кокетничаешь, прибью и скажу мамаше. Ясно?

Она улыбнулась.

— Да. Ливиу, только никому не говори, пожалуйста.

Она поняла, что Ливиу не шутит, но, признавшись, она почувствовала себя спокойней. Ливиу вдруг опять забеспокоился.

— Пойду позвоню домой. Ты посиди.

Телефонная будка находилась у входа. Трубку поднял Север, Ливиу услышал его возбужденный и радостный голос.

— Все! Быстрей! Побежали!

Иоана вскочила. Ливиу сиял. Они одевались на ходу.

— Ну, кто? — спросила Иоана, еле поспевая за ним.

— Скорее! В цветочный магазин!

Они купили девятнадцать белых лилий — возраст Марилены — и одну красную розу.

— Возьмем такси.

В машине он положил букет на колени Иоане, снял шляпу, провел руками по волосам.

— Подумай только, Джиованна, у нас с Мариленой — ребенок!

Девушка наклонилась к нему и громко, как глухого, спросила:

— Кто же все-таки родился? Он удивленно взглянул на нее.

— Как — кто? Ребенок?

— Мальчик? Девочка? — я спрашиваю.

— А я и забыл спросить! — рассмеялся Ливиу. — Понятия не имею. Да и какая разница?!

Обычно Ливиу с утра не ел. Было девять часов, и вдруг он почувствовал, что проголодался. Он дал Корче распоряжение перепечатать несколько писем, услышал в ответ привычное «Понял, господин Ливиу!» — и направился в спальню. Здесь все было прибрано, а на столике стоял приготовленный завтрак для него и Марилены. Сама она сидела на диване и, зарывшись лицом в красную подушку, плакала. Рядом с Мариленой сидела Тета и пыталась ее успокоить.

— Что случилось?

Марилена зарыдала еще громче.

— Из-за бабушки, — ответила Тета и тихо вышла.

Ливиу сел рядом с Мариленой, притянул ее к себе, погладил по волосам. Постепенно она успокоилась. Он сжал ее лицо в ладонях и заставил смотреть прямо ему в глаза. Лицо ее было мокрым от слез, глаза покраснели и припухли. Даже нос стал красным. Ливиу достал платок и, придерживая за подбородок, как ребенку, старательно вытер ей лицо.

— У тебя нос покраснел…

— А если меня обижают.

— Как обижают? За нос таскают?

Она рассмеялась, но от этого ей стало еще обидней, и она опять разрыдалась.

— Я больше так не могу, Ливиу, не могу!..

За последний год она не раз повторяла эту фразу, но ни разу Ливиу не видел ее плачущей. Он винил себя, что не придавал этому значения. Думал: бабские штучки, обычные дрязги между свекровью и невесткой. Но, по-видимому, здесь дело посерьезнее.

— Давай позавтракаем. За столом все и расскажешь, — предложил он, чувствуя, что умирает от голода.

Он съел два бутерброда с ветчиной и один с клубничным вареньем, выпил большую чашку черного кофе. Марилена едва притронулась к еде. Осторожно он попытался выведать, что же все-таки произошло. Олимпия была человеком сложным, остра на язык и нетерпима. Раз и навсегда решив, что невестка неумеха и ею необходимо руководить, Олимпия вторглась на половину молодых и распоряжалась на кухне, в гостиной, в детской, разве что не в спальне. Больше всего Олимпию раздражало то, что молодые по-прежнему ходят по гостям, кафе, ресторанам, а ребенка воспитывает чужая женщина — нянька, взятая с улицы. Олимпия всякий раз попрекала этим Марилену, а няня попросту сделалась «sa bête noire»[15], иначе говоря, — была ей ненавистна. Олимпия даже Розалию настраивала против невестки, но служанка была ровесницей Марилены, прекрасно ее понимала, и они отлично ладили.

Сегодня утром Олимпия, по своему обыкновению, провела «кухонную ревизию» и ей показалось, что в коробке сильно поубавилось какао. Олимпия во всеуслышанье обвинила в краже няню Тету, заявив, что та наверняка все время ворует из дома «ценные продукты» для своего внучонка не то шести, не то семи лет, и потребовала немедленно выгнать Тету вон. Марилена тоже повысила голос, уволить няньку решительно отказалась, и Олимпия оскорбленная удалилась к себе.

Вот и вся история. Казалось бы, из-за чего шум? Но страсти кипели вовсю. Ливиу еще мог как-то объяснить недовольство матери Мариленой, но не понимал, почему Олимпия взъелась на Тету, вечно хлопочущую по хозяйству, честнейшее и преданнейшее существо. Бедная Тета! Да стоило только разок взглянуть на это огромное колышущееся тело, на это добродушнейшее лицо с маленькими кукурузными зернами вместо глаз, как тебя охватывала вера в человеческую порядочность и сердечность. Удивительно, что в такое скверное время, когда все няньки либо нечисты на руку, либо распущены, либо, в лучшем случае, истерички, удалось найти такое сокровище, как Тета. Ливиу совсем не хотелось с ней расставаться, а еще меньше видеть Марилену несчастной и обиженной. Надо было на что-то решиться. И Ливиу решил: снять квартиру и жить отдельно от родителей. Он понимал, что старики смертельно оскорбятся, но, к сожалению, другого выхода не видел…

— А еще она сказала, что я плохо ухаживаю за тобой…

— Что-то я не заметил, — Ливиу промокнул губы салфеткой, скомкал ее и бросил в тарелку. — А что если переехать.

— Только не к нам, вы с моей мамой тут же вцепитесь друг другу в волосы.

Ливиу был благодарен Марилене, что она избавила его от необходимости самому это высказать. У него никогда не было стычек с Наталией, но он держался от нее подальше, чувствуя в ней человека чуждого. Марилена точно и образно определила, чем бы завершилось их сближение.

Ливиу глянул на часы.

— У меня есть еще время. Схожу к Шлезингеру, узнаю, нет ли у него на примете квартиры.

Он поднялся, поцеловал Марилену, и она посмотрела на него с такой благодарностью, что на душе у него полегчало.

Мимоходом Ливиу заглянул в детскую. Влад под наблюдением великанши Теты сидел на горшке; черешенка рядом с грейпфрутом — впечатляющая картина. Ливиу переступил порог, опустился на корточки, поцеловал Влада и ободряюще помахал Тете, как бы говоря: «Все будет прекрасно!»

В коридоре он неожиданно столкнулся с отцом. Очевидно, накачанный Олимпией, Север спешил на переговоры.

— Ты уходишь? — спросил он разочарованно.

— Да, у меня срочное дело.

Объяснять отцу, какое именно, он не стал. Успеется. У Шлезингера могло не оказаться подходящих да и просто свободных квартир.

— Мне бы хотелось с тобой кое-что решить…

Когда старик употреблял слово «решить», это значило, что разговору придается очень важное значение.

— Я догадываюсь, о чем пойдет речь… Зайду к тебе попозже, после обеда. Тебя это устроит?

— Да, да, конечно…

Хотя Север и сказал «да», но по тону Ливиу понял, что отец предпочел бы поговорить сейчас же. Может быть, судя по виноватой улыбке, он побаивался возвращаться к разгневанной Олимпии ни с чем…

Погода стояла весенняя, теплое солнце растопило последние остатки снега. Приятный ветерок, пахнущий молодыми почками, осушил тротуары. Ливиу шел в плаще нараспашку, держа в руке шляпу. Сейчас бы вытащить Марилену из дому, махнуть с ней куда-нибудь за город или просто прогуляться по улицам. Жаль, что нельзя: дело срочное! Это же надо — подснежники! Обязательно надо купить на обратном пути, только бы не забыть!..

Контора Шлезингера находилась недалеко от Дворца Правосудия. Ливиу свернул на нужную улицу, и тут его окликнули:

— Коллега!

Его нагонял запыхавшийся Беша. Они обменялись рукопожатием.

— Слушайте, уважаемый коллега, не возьмете ли вы на себя защиту Попеску-Мэрджиняну?

Ливиу наморщил лоб, припоминая.

— Напомните.

— Коммунисты…

— А вы почему не беретесь?

Беша испуганно оглянулся и прошептал на ухо Ливиу:

— Чтобы мне в один прекрасный вечер воткнули нож в брюхо? Благодарю покорно. Легионеры такое не прощают…

— Но и мне такое не улыбается, господин Беша! — и тут же с напускной серьезностью Ливиу добавил: — Впрочем, я бы взялся, но, занимаясь такими делами, я боюсь, как бы самому не стать коммунистом, а времена совсем неподходящие…

Беша вытаращил глаза от изумления, потом расхохотался во всю мочь.

— Ха-ха-ха! Шутник! Ха-ха-ха! Здорово! — он восхищенно ткнул Ливиу кулачком в плечо. — Вы неподражаемы! Ха-ха-ха! Обязательно расскажу на коллегии. Ха-ха-ха!

«Рассказывай, рассказывай, — подумал Ливиу. — Кто найдет это смешным, кроме таких ослов, как ты». Когда-то Ливиу предложил Беше одну защиту: дело не политическое, но не менее пакостное. Теперь Беша, по-видимому, нашел повод сквитаться. Дело коммунистов! Вот мошенник! Интересно знать, выиграл ли он тот процесс? Ливиу про него и думать забыл. Но Беша пройдоха, наверняка выиграл…

— А как прошла та защита?

Беша все еще хохотал.

— Какая?

— Кажется, Мэркулеску… экспорт свеклы…

Новый взрыв хохота.

— Ох-хо-хо! Колоссальное дело! Вот это был процесс! Я вам обязан.

— Наверно, вам пришлось туго? Что-то там было нечисто.

— Да, да, вы правы, коллега. Дело было с душком, с душком!.. Но что поделаешь? — тут он остановился, и Ливиу пришлось невольно тоже остановиться. Беша заговорил драматическим шепотом. — Я беден. Так беден, что почти голодаю, поверите, коллега? Очень, очень беден… — прочувствованно заключил он и, заложив руки за спину и опустив глаза, зашагал дальше.

Ливиу улыбнулся. Он знал, что у Беши счет в банке на несколько миллионов, что тот недавно купил участок под виллу возле самого фешенебельного курорта, что ему только что досталось большое тещино наследство.

На углу расстались. Ливиу посмотрел ему вслед: кривоногий Беша шел, переваливаясь с боку на бок, как утка, и его розовый затылок то и дело показывался над воротником пальто из добротного английского сукна. Злые языки поговаривали, будто у Беши все шкафы забиты рулонами ткани.

Ливиу остановился у двери с высоким окошком и латунной ручкой в стиле барокко. После весеннего пьянящего воздуха в нос ударил тяжелый дух книжной пыли. В сумрачной комнате Ливиу едва разглядел маленького лысого Шлезингера, который увязывал на полу внушительную стопку папок.

При виде Ливиу тот оставил свое занятие, разогнулся.

— Хорошо, что ты пришел, — сказал он. — Посмотри на бедного еврея Моисе Шлезингера. Делам моим капут.

Только сейчас Ливиу заметил царящий вокруг беспорядок: на столе и на полу обрывки бумаг, всюду грязь, шкафы опечатаны, а всегда искрящийся весельем Моисе растерян и подавлен.

— Что случилось?

Моисе, не отвечая, уселся на край заляпанного чернилами крашеного стола и закурил трубку. Ливиу тоже закурил.

— Садись, Ливиу, — помолчав, проговорил он. — Мою контору закрыли…

— Как закрыли? Кто?

— Закрыли, и все. А — кто? Спрашивать смешно. Мне запретили заниматься моим делом…

Действительно, смешно было спрашивать… Значит, началось… Жизнь усложняется. И с квартирой дело стопорится… Чем же им мешал бедняга Моисе? Чем же он теперь будет заниматься?

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— Сначала выкурю трубку с тобой за компанию. Потом взвалю на плечи мешок и в дождь, снег и зной пойду бродить по дорогам торговать перьями, как делали мои деды и прадеды: «Перья-а-а! Перья-а-а!»

Ливиу рассмеялся.

— Моисе, дорогой, я тебе очень сочувствую. Это ужасное свинство, но, надеюсь, перьями тебе торговать не придется. Ты же не бросишь своего занятия?..

— Мне запретили, понимаешь?

— Неужели ты не сможешь заниматься тихонько, без вывески? Никогда этому не поверю.

— Я и сам так решил, но хотел от тебя скрыть.

Оба рассмеялись. Они дружили со школьной скамьи, да и сидели за одной партой и полностью доверяли друг другу.

— Ну, таким ты мне больше нравишься. А то я чуть было не поверил в торговлю перьями…

— На всякий случай мешком я запасся…

— Спрячь его подальше. Вот тебе от меня первое дело: нужна квартира.

Моисе посерьезнел, уселся поудобнее на краю стола.

— Квартира?

— Да. Из четырех-пяти комнат. Светлая. Сухая. С удобствами, в центре…

— О-ля-ля! — так Моисе всегда выражал восторг. — А кому?

— Мне лично.

— О-ля-ля! — Моисе спрыгнул со стола и заходил по комнате, остановился, постучал трубкой по стене, вытряхивая пепел, и стал рассуждать вслух. — Такая красивая женщина, как твоя Марилена, должна враждовать со свекровью. Да, ты прав… Молодые — отдельно, старики — отдельно, и в семье наступит мир и любовь на все сто… — он остановился напротив Ливиу, неторопливо стал набивать трубку. — Я правильно понял?.. Есть у меня на примете роскошная квартира. Первый класс! Люкс!.. У Гринфельда!..

У Гринфельда особняк под стать северовскому и расположен ближе к центру, как раз напротив кафе «Бульвар». Ливиу на такое и не рассчитывал, все же он помедлил с ответом, раздумывая.

— Так. А сколько там комнат?

— Всего четыре.

— Ничего, сойдет. А дорого?

— Где ты видел, чтобы у еврея было что-нибудь дешево?

— Не видел. А как насчет других условий?

— Все, как сказано.

— Хорошо, согласен.

Он поднялся и подал Моисе руку.

— Как только уладишь, дай мне знать. И, пожалуйста, не тяни. Поторопись.

— А что я с этого буду иметь?

Ливиу приостановился в дверях и улыбнулся. Он все время ждал этого вопроса, а Моисе хитрил и медлил.

— Как всегда — дружбу. Хотя ты и бедный еврей, но денег от меня не дождешься.

— О-ля-ля! Тебе повезло, Ливиу, что я тебя люблю. Ладно, отказываюсь от денег, дружба тоже неплохое приобретение.

От Шлезингера Ливиу направился в кафе «Бульвар» выпить чашечку кофе и, как водится, встретил здесь приятелей. От них он узнал подробности готовящейся акции против евреев и некоторых других групп населения. Эта расплывчатая формулировка вызвала у него беспокойство.

— Что значит «другие группы»? — спросил Ливиу.

За соседним столиком попивал коктейль полицейский комиссар Пырыяну. Прервав на миг свое самозабвенное занятие, он соизволил обронить одно-единственное слово, призванное внести ясность в разговор.

— Франкмасоны.

Слово не только не внесло ясности, но навело еще пущий туман.

— А как узнать — кто масон, а кто — нет? — спросил Ливиу.

Пырыяну снисходительно улыбнулся, оглядел присутствующих, как бы призывая их в свидетели того, с какими наивными людьми ему приходится иметь дело.

— Узнать нетрудно. И так уже все известно.

— Так кто же масон. Назови хоть одного…

— Например, Дука[16] был масоном…

— Ах, Дука! И как вы это вычислили? Может, и я масон?..

Все слушали разинув рот: когда Ливиу затевает разговор, никогда не угадать, куда он повернется. Пырыяну рассмеялся.

— Вероятно, и ты тоже. Поосторожней со своими жидовскими дружками. Недолго и на неприятность нарваться…

— Ясно. Это ты, как представитель, или по-дружески?..

— Хе-хе-хе… Ах, Ливиу! Прощупываешь почву? Хочешь знать, откуда ветер дует? Так слушай, приятель, мое дело десятое…

— Ах, вот как?..

— Да, так. Я офицер, с меня спрос такой: не думать, а выполнять приказ.

Ливиу был все время серьезен, тут он впервые улыбнулся.

— Хорошо ты устроился, Пырыяну. Но любопытно узнать, мозги ты оставляешь дома, в коробочке, когда идешь выполнять приказ?

Грянул общий смех. Комиссар смеялся вместе со всеми.

На улице Ливиу купил пирожки с мясом и брынзой и букетик подснежников у цыганки. Тащиться со всем этим по проспекту не хотелось, — он взял такси.

Дома он пообедал, почитал про Шерлока Холмса и, собравшись с духом, решился пойти поговорить с отцом. Как ни забавно, он волновался, как школьник, вернувшийся поздно домой; он зашел в ванную, причесался, надел свежую сорочку, галстук.

Отец ждал его в кабинете, сидя за громадным письменным столом из мореного дуба. Ливиу сел напротив в кресло. Север был важен и печален.

— Я слушаю, отец.

— Дорогой Ливиу, мне очень прискорбно видеть, как вы относитесь к нам.

— Дорогой отец, я думаю, мы значительно упростим себе задачу, если исключим из списка тебя и меня. Мама во многом виновата сама.

— Не говори так о матери.

— Я думаю, мы хотим во всем разобраться. Я вовсе не оправдываю Марилену, но ее можно понять. Она молода, ей хочется быть у себя хозяйкой и жить свободно. Ей претят опека и надзор. Вот в чем дело.

Он волновался и хотел закурить.

— Нет, нет, ты же знаешь, я не переношу табачной вони.

— Извини.

— Какой хозяйкой! Вы и дома-то не бываете, шляетесь по ресторанам до поздней ночи. А ребенок брошен на руки чужой женщине.

— Не об этом речь, отец. Мы не маленькие и живем так, как считаем нужным. Мы же не указываем, кому как жить… Боюсь, нам не договориться… — он остановился, перевел дыхание и произнес: — Мы решили жить самостоятельно. Я уже подыскал квартиру.

Печальные глаза Севера погрустнели еще больше, он весь сразу как-то сник, сгорбился. Уперся лбом в ладонь, запустив длинные пальцы в седые волнистые волосы.

— И где же? — спросил он немного погодя спокойным ровным голосом, и Ливиу понял, что старик смирился.

— У Гринфельда.

— Променяли родной дом на жидовский?

— При чем тут национальность?

Север не ответил.

— Для мамы это будет удар.

На этот раз промолчал Ливиу.

Север медленно поднялся, отпер шкафчик и достал оттуда толстую конторскую книгу в твердом переплете.

— Прочитай, пожалуйста, — предложил он, раскрыв тетрадь на первой странице.

Ливиу знал эту запись наизусть, но, чтобы не обидеть старика, сделал вид, что внимательно читает.

Ливиу посмотрел на стоящего рядом отца.

— Мои надежды, — произнес старик, — увы, не оправдались. Ты не смог продолжить начатое мной дело.

— Боюсь, что так, отец. У меня не лежит душа к юриспруденции… По натуре я скорее художник, хотя и напрочь лишенный таланта. Очевидно, мне суждено остаться незаметным, скромным человеком.

Старик положил тетрадь на место и запер шкафчик.

— Но может быть, не все потеряно, — продолжал Ливиу, — и Влад оправдает твои надежды?..

Север как будто не услышал. Только посмотрел на сына внимательно, долго. Ливиу показалось, что на глазах у старика слезы.

Неожиданно для самого себя он обнял отца, поцеловал седую прядь на лбу и, устыдившись своего порыва, быстро вышел. На душе у него, было тяжело. Ему было жаль родителей, но кто-то должен был пострадать. К сожалению, этот жребий всегда выпадает родителям. Возможно, когда-нибудь с ним так же поступит Влад. Это будет возмездие. Старики всегда расплачиваются.

Часов в шесть Ливиу с Мариленой оделись и пошли в кафе «Бульвар». В девять они перебрались в ресторан «Парк», где поужинали в тесной компании, потанцевали и сыграли в преферанс. Вернулись они домой во втором часу ночи.

Прошло полгода с тех пор, как молодые поселились отдельно от родителей. Однажды утром к Ливиу один за другим неожиданно явились два гостя.

Первым был господин Гринфельд. Ливиу сразу догадался, что пришел он по важному делу, и пригласил его не в кабинет, где околачивался Корча, — у Ливиу так и не поднялась рука уволить секретаря, — а в гостиную. Марилена из приличия посидела немного с ними, участливо спросила, как здоровье госпожи Гринфельд, хотя видела ее раз или два в жизни, и, оставив мужчин наедине, ушла.

Господин Гринфельд был человек привлекательный — худой, высокий, седоволосый, в роговых очках. Курил он гаванские сигары и, как только Марилена ушла, тут же обволокся облаком голубоватого дыма, откуда не вылезал до самого конца беседы и лишь поблескивал стеклами очков. Ливиу ломал голову, зачем он понадобился Гринфельду, твердый и сдержанный тон гостя настраивал на серьезный лад.

— Я весь к вашим услугам, господин Гринфельд.

Посетитель еще раза два затянулся, выпустил клуб дыма и приступил к делу. Ливиу всегда уважал людей, говорящих кратко, просто и по существу, и господин Гринфельд, безусловно, заслуживал его уважения.

— Господин Молдовану, думаю, вы осведомлены о нынешнем положении евреев. Мне удалось узнать из достоверных источников, что у нас собираются отбирать и дома.

Он на мгновение умолк, проверяя, какое действие произвели его слова. Ливиу даже бровью не повел, впрочем, нет, одна бровь у него слегка приподнялась; он достал сигарету, закурил, но тонкую серебристую струйку сигаретного дыма тут же поглотило густое облако гринфельдской дымовой фабрики. Ливиу не понимал, чем он может помочь, если конфискуют дома?

— Господин Молдовану, из всех моих жильцов вы единственный, кто способен купить у меня квартиру.

Ливиу позабавило такое предложение, он догадался, куда клонит домохозяин.

— Речь, по-видимому, идет о фиктивной продаже?..

— Безусловно. Вы поняли правильно. Если отнимут весь дом, у меня останутся хоть какие-то средства на жизнь…

Выходит, и этот беден, как Моисе, как Беша. И обращается он за помощью к Ливиу! Вот тебе и на! Учил плешивый лысого: не подпали волос! Но задумано славно! Неожиданно. Ливиу якобы покупает квартиру, переводит на свое имя и по-прежнему платит Гринфельду. Ловко! И придет же такое в голову. Что ж, надо помочь человеку. Голодная смерть ему вряд ли грозит, но раз есть возможность оказать услугу, почему бы не оказать?.. Кто знает, может быть, и Гринфельд ему когда-нибудь поможет. Все эти теперешние беззакония и злоупотребления властей не могут длиться вечно, рано или поздно все кончится…

— А чем вы гарантированы, что я не воспользуюсь своим фиктивным правом и не перестану вам платить за квартиру?

Гринфельд усмехнулся.

— Если бы я хоть чуточку в вас сомневался, то никогда бы не обратился к вам. Мне нужна ваша подпись под тремя строчками документа. Он будет храниться у меня до лучших времен, если они настанут. И поверьте, я тогда в долгу не останусь.

Ливиу развеселился.

— А какие вы можете предоставить мне гарантии?

Гринфельд развел руками.

— Никаких.

— Хорошо, господин Гринфельд. После обеда я зайду к вам, и мы оформим купчую. Мой секретарь оказался бы в этом случае нежелательным свидетелем.

Гринфельд стряхнул пепел с сигары в пепельницу, снял очки, повертел в руках и снова надел. По-видимому, он был сильно взволнован.

— Буду ждать вас к шести часам, — он встал и протянул Ливиу руку. — Я вам чрезвычайно признателен, господин адвокат.

Он внимательно поглядел на Ливиу сквозь толстые линзы очков и произнес:

— Вы позволите вам кое-что сказать?

— Извольте.

— Вашему отцу, господину Северу Молдовану, я бы никогда такого не предложил.

— Почему?

— Большой риск: господин доктор слишком деловой человек.

— Не знаю, комплимент ли это мне, — сказал с улыбкой Ливиу, — кажется, нет…

Гринфельд улыбнулся.

— Я пришел к вам не комплименты говорить, а просить об услуге, и оказать мне ее мог только такой идеалист, как вы, господин Молдовану, — он поклонился. — До свидания.

Ливиу направился в кабинет. «Вот это человек! — с восхищением думал он о Гринфельде. — До чего додумался! И как точно определил Севера и меня, да и вообще наверняка всех и вся… В каком-то смысле и Гринфельд, и отец — люди одного склада. Правда, отец не так прозорлив. А может быть, более скрытен? Ливиу даже немного позавидовал им. Исполины! Ему никогда не сделать того, что сделали они. Не построить особняка, не сделать карьеры. Да и вообще у него, как говорится, кишка тонка. Разве не то же самое сказал ему Гринфельд, прибегнув к иносказанию: идеалист!»

Не успел он подписать бумаги, приготовленные Корчей, как Розалия доложила о приходе Папаначе.

— Пригласи. Господин Корча, отнесите бумаги в суд и можете быть свободны.

Ливиу не собирался рассиживаться с Папаначе, поэтому позвал его не в гостиную, а принял прямо в кабинете.

— Чем обязан такой чести? — спросил он с иронией.

— Я к вам по важному делу, — ответил гость, осклабившись, и сверкнул зубами из-под черной щеточки усов «а ля Гитлер».

Ливиу и не сомневался. Присели. Папаначе невозмутимо разглядывал стены, потолок, паркет, мебель, Ливиу спокойно за ним наблюдал, выжидая, что же он скажет.

Они не виделись с того самого дня, когда в кафе «Бульвар» Ливиу вежливо, но веско предложил Папаначе оставить Иоану в покое. Расстались они тогда сухо и, пожалуй, враждебно. На этом типе и тогда были сапоги, зеленая рубашка, ремень, портупея.

— Хорошо устроились, господин адвокат. Сколько у вас комнат?

— Четыре.

— Недурно. И в самом центре. Плата дорогая?

— Сносная.

— Удивляюсь вам. Платить жиду…

Последовало молчание.

Папаначе опять принялся разглядывать обстановку.

— Мда… Я закурю, не возражаете?

— Пожалуйста.

Он пододвинул гостю пепельницу. Оба молча курили. Этот тип действовал Ливиу на нервы. Он не понимал, что же все-таки ему нужно, но был уверен, — ни в коем случае не квартира.

— И отопление паровое?

— Да.

— Я вас не задерживаю?..

— Ничего. Так чем все-таки обязан?

— Да, да… Именно обязаны… вы обязаны нам помочь…

— Если смогу, то к вашим услугам…

— Сможете… это просто… Наша организация активизируется. В настоящий момент нам необходима мобильность. Особенно мы нуждаемся в средствах передвижения. Вы могли бы нам помочь, у вас с отцом шикарные машины…

— Да. Машины хорошие. А с отцом вы уже говорили?

— Нет еще.

— И не советую.

— Почему?

— Он вам откажет.

— А вы его уговорите. Я для того сюда и пришел.

— Трудно.

— Почему же?

Папаначе терял терпение. Ливиу это понял по его раздраженному тону.

— Трудно, потому что для этого нужно уговорить меня.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь нам помочь?

— Господин Папаначе, у меня не прокатное бюро.

Папаначе сурово взглянул из-под густых черных бровей.

— Вы меня не поняли. Речь не о прокате, а об одолжении.

Ливиу откинулся на спинку стула и выпустил в потолок струю дыма.

— Говорят, женщину и зубную щетку не одалживают, я бы добавил к этому: и машину.

— Очень жаль. Я думал, мы найдем общий язык.

— Что дало вам повод так думать?

— Я считал, что вы — румын.

— Румын.

Папаначе поднялся.

— Румын может оказаться масоном. С такими мы будем беспощадны.

Ливиу тоже встал.

— Это проповедь или угроза?

— Понимайте как хотите, — сказал Папаначе.

— Розалия, проводите господина.

Розалия вытирала пыль в коридоре. Еще никогда к ней не обращались с подобной просьбой, и она в недоумении застыла с тряпкой в руках, изумленно уставившись на Ливиу.

— Не надо, — сказал Папаначе и, окинув ее оценивающим взглядом, вероятно, тут же вспомнил другую девушку. Уже в дверях он повернулся и спросил, опять осклабившись:

— А как поживает ваша свояченица?

И вышел, не дожидаясь ответа.

Последствия этого визита сказались на следующей же неделе.

Север купил виллу в Бузиаше, курортном месте, возле живописного парка. Ливиу с Мариленой ездили туда с друзьями или со своими стариками на уик-энды.

Собирались они туда и в это воскресенье. Ливиу заранее предвкушал блаженство тишины, голубого неба, лесных запахов в старом парке. Целых полтора дня ни о чем не думаешь, валяешься на траве в тени огромных ветвистых груш, вечером сидишь на прохладной террасе, играешь в рами, слушаешь уханье филина и видишь, как над кронами дубов всплывает медлительная луна. Выкроить бы время и пожить там подольше. Если бы не эти чертовы деньги, которых всегда не хватает! Отложить бы все дела недели на две, на три. Он так устал, особенно за последнее время. Визит этого подонка совсем выбил его из колеи. С кем только не приходится сталкиваться. А ведь это не связано с его работой, а политикой он не интересуется. Да и какая это политика?! Нет, Ливиу твердо уверен, долго так не продлится. Этому наступит конец! Нужна только деятельная личность. Антонеску? Власть-то у него в руках, но он слишком хвастлив, чтобы сделать что-нибудь дельное. Да и перед этим подозрительным немецким маляром чересчур лебезит. Нет, от Антонеску толку не жди! О короле Михае и говорить не приходится. Этот просто тряпка! Его папаша Кароль — Ливиу про себя называл его Огузок, — был, по крайней мере, проныра. А Михай — полное ничтожество. Пустое место. Его как будто и нет вовсе. Черт бы их всех побрал! Должен же кто-то появиться и навести наконец в стране порядок? Впрочем, какое ему до всего этого дело?

Он собирался поехать заправиться. Его гараж был рядом с отцовским на одной из маленьких улочек недалеко от Дворца Правосудия. Ливиу остановился возле гаража и остолбенел. Что же это такое? Ключ у него в руке, а… замка нет. И на отцовском гараже тоже нет. Замки сорваны. Он осторожно приоткрыл дверь. Внутри пусто. Машины нет. Заглянул в гараж Севера — пусто. У Ливиу в глазах потемнело. Он быстро вошел в гараж, чтобы никто не заметил, как он стоит и таращится, как баран на новые ворота. Сел на запасное колесо. Странно, что его оставили! Ливиу снял шляпу, вытер платком пот со лба. Руки дрожали. Он никак не мог успокоиться. Банда грабителей! Он закурил. Только выкурив сигарету, немного пришел в себя. Встал, отряхнул пыль с пальто, закрыл дверь не на замок, конечно. Слегка прикрыл, замка-то нет.

Ливиу отправился в полицию прямо к полковнику в кабинет. Они с Севером друзья. Он поможет. Полковник, красный как рак, распекал кого-то по телефону. Долго распекал. Ливиу опять заколотило. Чтобы немного успокоиться, он зашагал по кабинету, устланному мягким персидским ковром. Вконец охрипший полковник со злостью швырнул трубку. И повернул к Ливиу ангельски улыбающееся лицо.

— Здорово, здорово, дружище! Сто лет тебя не видел, Ливиу. Когда сыграем в бридж?

— Дядя Каюс, мне сейчас не до бриджа.

— Что-нибудь случилось? Успокойся, садись, расскажи, — он протянул Ливиу экзотическую пачку сигарет. — Угощайся! Контрабандные. «Папастрос». Потрясающие сигареты: Ради них одних стоит служить в полиции!

Ливиу сел, закурил. Да, сигарета и впрямь отличная.

— Дядя Каюс, у нас с отцом украли машины.

Полковник ничуть не удивился. Напротив, даже развеселился, будто давно этого ожидал.

— Не только у вас, дорогой!

— Я точно знаю, кто это сделал.

— И я знаю… — полковник хмыкнул. — Знаю даже, когда их угнали и где они сейчас. На то я и полиция, чтобы знать больше твоего. — Он заразительно засмеялся, захлебнулся дымом и закашлялся. Кашлял он долго, тяжело, опять стал красный как рак. Ливиу нервничал.

— Дядя Каюс, не хотите ли вы сказать, что я должен молчать?

— Конечно, дружище! — прохрипел тот. — Полиции больше нет. Мы дерьмо, а не полиция. Я связан по рукам и ногам, — он демонстративно скрестил руки. — И ничем не могу тебе пока помочь. Даже если бы у тебя похитили жену, я и на это должен был бы закрыть глаза.

— Что же делать? Как вы можете с этим мириться?

— Терпение, дорогой, терпение, — он поднял руку, как бы желая успокоить Ливиу. — Вы, молодые, слишком горячи. Терпение. Дядя Каюс обещает, вы получите свои машины, и даже раньше, чем предполагаете. Конечно, если они не врежутся в столб. Иди домой, жди, я тебе позвоню и скажу: приходи, мальчик, забирай свой «оппель»… Подожди, дружище, они нам за все заплатят…

Его уверенность успокоила Ливиу. Он встал. Они пожали друг другу руки.

— Терпение и молчание… передай от меня привет другу Северу…

В коридоре у выхода Ливиу встретил Пырыяну. Комиссар ухмылялся. Ливиу горько усмехнулся в ответ, как человек, признавший, что проиграл. Проходя мимо, он хлопнул комиссара по спине.

— Ты — свинья, Пырыяну!

Тот засмеялся, польщенный.

— Я же тебя предупреждал, Ливиу. Предупреждал, помнишь?

Да, да, он помнил. Он помнил многое, чему раньше значения не придавал. Его тошнило от всех этих ублюдков! От Пырыяну! От всех! Сейчас ему хотелось одного, выпить чашечку крепкого кофе, двойного, тройного…

Через полгода пришла повестка, Ливиу призывали. Это было для него неожиданностью. Он растерялся, хотя знал, что можно откупиться; деньги могут все! Но думать об этом ему было противно. Давать взятки он считал ниже своего достоинства, но безотчетный страх подсказывал, что делать что-то надо. В конце концов он решил пойти к генералу Мэргитану. Только генерал мог ему помочь. Марилене он ничего не сказал, зачем зря ее тревожить, вдруг все как-нибудь да обойдется.

Он был подавлен, даже напуган и, придя к Мэргитану, заявил прямо с порога:

— Дядя Панаит, я не хочу подохнуть в России.

Генерал задумчиво взглянул на него.

— Тебя можно понять. Единственное, что я могу для тебя сделать, пристроить шофером в эвакогоспиталь. Все-таки не так опасно. При первой же возможности отзову тебя на родину. А машину ты водить любишь…

Ливиу сразу пал духом.

— Да, конечно…

Все пропало. Продолжать разговор значило бы объявить себя трусом. Ливиу жалел, что пришел. Теперь деваться ему некуда! Крышка. Душа у него ушла в пятки, и лучше всего было бы прямо сейчас выковырять ее оттуда.

— А Беша отвертелся?

— Отвертелся. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так…

— Запомни, ты Ливиу Молдовану, а не какой-то Беша.

Ливиу грустно и понимающе кивнул.

— Да, конечно. Спасибо, дядя Панаит.

— Благодарить меня пока не за что, но, надеюсь, будет.

— А как поживает Лина?

Значит, все пропало. Выхода нет. Конец.

Генерал повеселел.

— Да вроде бы ничего. Сводит Лондон с ума своими выходками.

Ливиу ушел. Просил ли он передать Лине привет? Следовало бы. Кажется, да. Впрочем, не все ли равно? Какая теперь разница, просил или не просил, просил или не просил, раз он едет воевать. За Родину! «Нас было девять из Васлуй, с сержантом стало десять». С сержантом краткосрочной службы господином Ливиу Молдовану. «Идет священная война, и пес Трезор шагает на…»

В кабине рядом с Ливиу сидел Адам. Паренек с гор, типичнейший горец, земляк Севера. Старик привез его в город и на свои деньги обучил ремеслу. Они были родственники, седьмая вода на киселе. Адам автомеханик, и Ливиу удалось взять его вторым водителем к себе на машину. Адам целыми днями распевал свои горские дойны. Ливиу они нравились. Он и сам выучил несколько песен:

Сегодня Адам молчал. И не удивительно: по такой погодке не распоешься. Три дня кряду дробил осенний дождь, наводя тоску. Тут не запоешь — взвоешь! Степь тянулась серая, бесконечная, однообразная. Дорога была и не дорогой вовсе, а потоком грязной жижи, из которой колеса вырывали комья разбухшей глины. Грузовик Ливиу шел первым, и впереди простиралось только низкое серое унылое небо. И не было конца этой грязной дороге, не было конца этому унылому серому небу. Время от времени доносилась артиллерийская канонада. Впереди? Сзади? Дождь стучал по крыше кабины, они этого и не замечали. Ливиу хотелось спать. Его убаюкивало мощное монотонное тарахтенье мотора, пощелкивание дворников на стекле «тик-так, тик-так», как часы.

Несмотря на ненастье, Ливиу был в хорошем настроении. То есть в хорошем по сравнению с тем, в каком бывал обычно, но состояние все равно было такое, что хотелось кого-нибудь схватить за горло. И придушить! Ливиу получил хорошие вести от Марилены. Во-первых, им вернули машины, угнанные шайкой Папаначе. Давно пора! Во-вторых, Мэргитан вот-вот добьется его отзыва с фронта. Но это, пожалуй, не во-вторых, а во-первых. Мэргитан слов на ветер не бросает. Вояка старой закваски!.. Ах, домашняя постель. Кофе. Марилена отлично варит кофе… Запах ее волос… Ливиу закурил…

И тут он заметил впереди три самолета. Они шли прямо на колонну. Гула не было слышно, потому что тарахтел мотор. Ливиу затормозил и выключил двигатель. Адам открыл дверцу и распластался в грязи, слившись с ней. Ливиу не сдвинулся с места, он питал отвращение к грязи. И продолжал курить.

Взрыв.

Бомбы швыряют. Ливиу обернулся и посмотрел назад. Самолеты круто развернулись, сделали новый заход над колонной. Откуда-то сзади повалил густой дым. Кто-то делал ему отчаянные знаки: выходи!

Взрыв.

Еще взрыв.

Да, придется выйти… Он открыл дверцу и прыгнул как можно дальше. Ему хотелось миновать жижу, попасть на обочину, где грязи поменьше. Навстречу ему ринулся шквал свиста, нет, визга, нет, рева, лавина земли, удар, в голову — нет, в поясницу — нет, в ногу… и почему-то запах горелого мяса. И наступила тишина. Отчетливый звук удаляющихся самолетов. И тишина. Потом истошный крик Адама: «Господин Ливиу!» Что он, очумел? Кричит, как ненормальный. Топот ног. «Молдовану ранили». Кого ранили? Его? У него ничего не болит. С ним все в порядке. Но почему он не может двинуться? Кажется, в рот набилась грязь. Что за черт! Не получается… Кто-то переворачивает его. Несколько человек. Он с трудом различает лица. Как сквозь туман. Он как пьяный. Надо им сказать… Зачем они суетятся вокруг него? «Ногу, ногу, осторожно». Чью ногу? «Придется ампутировать… Принесите шприц». Это голос врача, капитана Мэгуряну. Он-то тут зачем? Делает укол? У меня же ничего, ну ничегошеньки не болит, чего они толкутся вокруг? Ах, ясно, хотят сделать противостолбнячный укол. Так положено, если ранили в грязи… «И почки»… Что за почки? Какие почки? Чьи почки? «Вот это уже опасно!» Для кого опасно? Где? Кому? Голос капитана Захарие. Он-то как сюда попал? Он же где-то в хвостовой машине. «Адам, разворачивайся и дуй с ним в госпиталь, во весь опор!» — «Ясно!» Адаму всегда все ясно. Опять включили мотор. Ливиу кажется, что его упаковывают… Зачем же так насиловать мотор? Что такое? Почему его связывают? Боже, какая боль! Что они с ним делают? Что у него за спиной? Они же его угробят!.. Его поднимают, он чувствует, как по лицу хлещет дождь. Носилки вталкивают в машину. Хлопает дверца. Что-то дернуло, ох, какая адская боль в спине. Адам, дружище, ты так и не научился плавно трогать с места, все рывками. Адам! Ох, как мне больно! Боль, боль всюду — ой, моя голова, голова…

Придя в сознание, он по грохоту понял, что все еще едет в машине. Сознание как будто прояснилось. Он попытался приподняться. Увидел забинтованную ногу, бинты были сплошь в крови. От чего? Машину подкинуло на ухабе. Ой, моя голова!.. Надо написать… Марилене… Влад… В кармане фотография… Здесь в кармане… Опять подкинуло… Ой, какая адская боль. Адам, фотография, где, где она?..

Он пошарил рукой. Нащупал ее кончиками пальцев. Попытался дотянуться. Боль, боль так и хлестнула по пояснице, боль, почки, крик…

Носилки опрокинулись, и он рухнул вниз, ударившись лицом о металлический пол грузовика. Машина продолжала путь, и, когда ее подбрасывало, тело его вздрагивало и подскакивало, будто он был еще живой.