Сумерки

5 ТОРЖЕСТВЕННОЕ СБОРИЩЕ

Воспоминание о пострадавшем ординарце Васе, о дружеском ужине отодвинулось в прошлое. Дело шло к зиме. На улице валил мокрый снег. Около часу дня в кабинете Севера зазвонил телефон. «Секретарь духовной Академии имеет честь осведомиться у господина Севера Молдовану, не соизволит ли он принять во второй половине дня господина Софроние Марку, ректора Академии». Недоумевающий Север ответил, что будет ждать господина ректора к 17.30. Велико было искушение сразу же спросить о причине визита, но господин адвокат Север Молдовану считал ниже своего достоинства вступать в беседу с секретарями. Растревоженный неизвестностью, мучимый любопытством, старик так больше и не сел за письменный стол. Начатая глава мемуаров осталась недописанной, новости в 13.00 он послушать забыл.

Заложив руки за спину, прохаживался Север по кабинету, останавливался иногда и смотрел в окно. За дверью, завешенной синей шторой, раздавались легкие шаги. Это вернулась домой Тамара. В прихожей она разувалась и ходила по дому в толстых белых носках. Из соседней комнаты с другой стороны доносилось негромкое звяканье посуды. За окном чернел мокрый асфальт, торопились редкие прохожие с зонтиками, торчали голые деревья, время от времени громыхал желтый трамвай или военная машина разбрызгивала веером коричневую грязь…

Он смотрел, но ничего этого не видел, раздумывая, зачем он понадобился ректору.

Софроние Марку почти ровесник Ливиу, упокой его душу, господи! Марку — малый не промах и тонко разбирается, где богово, а где человеческое. Север, правда, с ним дела никогда не имел, но знает, что человек он надежный и основательный. Акции у него и в транспортном объединении, и в трамвайном тресте… Правда, скоро цена всем этим акциям будет медный грош, но главное, что, пока другие умирали на фронте, этот даром времени не терял. Особняк его в парке Эминеску тоже не малых денег стоит… И все чисто, не подкопаешься. «Богу богово, а кесарю — кесарево!» Что ему понадобилось от Севера? Не иначе, тут замешана политика. Марку, как все церковники, национал-царанист… Но если дело в политике, то старается он понапрасну… Хватит с Севера политики. Уж если он со своими либералами расплевался, то не затем, чтобы под дудку царанистов плясать. Все же Марку от него чего-то нужно, смотри, сколько церемоний развел, словно аудиенцию испрашивал. При теперешних-то нравах, когда об элементарной вежливости забыли, — мог ведь к себе в ректорат пригласить. Нынешняя молодежь и не на такое способна, а этот как-никак высокопоставленное лицо… Нет, похоже, что Софроние Марку во всех отношениях человек достойный.

Олимпия позвала Севера обедать, с отсутствующим видом он появился в столовой и молча уселся за стол. Повязал салфетку, проглотил две ложки супа. Постный! Одно название, что суп! Надоели ему овощные отвары, он хочет щей со свининой или куриного бульона, в котором золотыми блестками плавает жир! Подумать только, даже этого он не может высказать вслух. Рожи и Олимпия смертельно обидятся. Не они же виноваты, что мяса нет, а если иной раз и попадается, то втридорога. Что за негодяи эти спекулянты!

Он придвинул солонку и в сердцах стал солить и перчить суп. Золотистый суп сделался грязно-желтым.

— А потом будешь жаловаться на почки, — заметила Олимпия.

«Что ж поделаешь, — подумал он, — если у меня стали пошаливать почки. Но постнятиной я сыт по горло!»

Он проглотил ложку супа, лицо у него покраснело, он поперхнулся, закашлялся и поднес к губам салфетку. Один перец! Сейчас Олимпия опять начнет издеваться. Ну нет, этого он не допустит! До последней капли он съест эту гадость. Но Олимпия молчала. Она смотрела, как он нехотя хлебает суп, и в глазах ее вспыхивали знакомые насмешливые искорки.

Рожи собрала глубокие тарелки и принесла второе, а он, держась очень прямо и важно, обтер усы салфеткой и приготовился к разговору с Олимпией. Пусть и она внесет свою лепту: позаботится принять гостя получше.

— Звонил Софроние Марку, просил принять его после обеда.

Олимпия оживилась. Все церковное кровно ее касалось. Правда, Марку, хоть и носил рясу, не был настоящим духовным пастырем, и все же… Она положила Северу в тарелку картофель, приготовленный по-французски, постаравшись, чтобы яиц и сметаны ему досталось побольше.

— И что же ты ответил? — озабоченно спросила она.

— Что жду его к пяти тридцати…

Она облегченно вздохнула. Очень хорошо, что он согласился. Нельзя отказывать церкви, кто бы не просил от лица ее и о чем бы не просил. Они с Валерией твердо усвоили это от старого Исайи с младенчества и навсегда. И тут же Олимпия подумала о доме, он давно уже стал обузой. Этот визит как нельзя кстати. Можно будет посоветоваться с Марку.

— Марку сказал, что ему нужно?

— Нет.

— Может, он собирает пожертвования?

Север перестал жевать и посмотрел на нее, сердито нахмурив брови.

— Какие еще пожертвования? У меня и так, кроме имени, ничего не осталось.

— На церковь и последнее отдают.

— Оставь меня в покое со своей церковью! Сколько я себя помню, я всегда только жертвовал, жертвовал и жертвовал! Разве построили бы собор без господина адвоката Севера Молдовану? Чего тебе еще? Последнее отдавать? Пора бы уж церкви обо мне позаботиться. Попрошу-ка я Никулае…

Эта неожиданная мысль его рассмешила. Олимпия, заметив, что он улыбается, сочла, что настало время поговорить о доме.

— Ты говоришь, Никулае… Знаешь, я подумала, с домом можно поступить так…

Север насторожился.

— Интересно, интересно, с каким это домом?

— Да с нашим домом.

— А при чем тут Никулае?

Олимпия, боясь, как бы не напортить, говорила очень мягко:

— Это я и хочу с тобой обсудить. Я подумала, а не пожертвовать ли дом церкви?

Старик даже не разозлился — такой это ему показалось нелепицей, он захохотал.

— И долго ты думала?

— Другого ответа я от тебя и не ждала. — Олимпия иронически улыбнулась. — Я же сумасшедшая идиотка.

Север улыбался. Он священнодействовал, приготавливая себе «шприц»[17], отмерил четверть стакана вина и разбавил минеральной водой. Без этой церемонии и обед не в радость. Правда, сегодняшний скудный обед и запивать смешно, а честно говоря, не только сегодняшний. Но отказаться от ритуала значило признать себя побежденным. Он пригубил напиток, обмакнув в него усы. И это входило в ритуал, сначала ощутить легкое покалывание минеральной воды, потом душистую терпкость вина.

— Ты соображаешь, что говоришь, Олимпия, — благодушно произнес он. — У власти коммунисты, а мы отдаем дом церкви? Нет, я, слава богу, еще в своем уме…

Олимпия поняла, что ее предложение не только неосуществимо, но и опасно. Коммунисты… Но сдаваться ей не хотелось.

— Пока еще не они у власти, и кто знает…

Старик с удовольствием допил свой стакан, крякнул и утер рот салфеткой. Это тоже было частью ритуала. Ласково, как разговаривают с умненькими, но чересчур наивными детьми, он обратился к Олимпии:

— Насчет «пока» ты безусловно права… Но всякий умный человек сообразит, что не сегодня завтра они придут к власти, и надо быть осмотрительнее. Только ты да Никулае можете верить, что вернутся времена Юлиу Маниу[18]. (Он произносил Маниу, напирая на «а».) Никулае меня не удивляет, он, похоже, впал в детство, но ты-то, как ты можешь так думать?

Рожи убрала мелкие тарелки и на блюде внесла четыре покупных пирожных. Олимпия пренебрежительно отозвалась:

— Ты полагаешь, если они захватят власть, то сумеют ее удержать?

— Одному богу известно, — ответил Север, открывая перочинный нож и разрезая пирожное на четыре кубика. Он наколол ножом один кубик и отправил в рот.

Олимпия собралась было напомнить, что пирожные не режут ножом и тем более с ножа не едят, но только вздохнула: сорок лет она повторяет это изо дня в день, а все без толку, — и заговорила о другом:

— Может, Софроние хочет о чем-то с тобой посоветоваться?

Роль советчика была Северу особенно лестна, и люди, обращающиеся к нему за советом, пользовались его особым расположением. С непререкаемой уверенностью он учил всему, начиная от сушки грибов и кончая ремонтом трамваев. Предположение Олимпии ему понравилось. Такое ему в голову не приходило. Он сразу вырос в собственных глазах и веско произнес:

— Вероятно, так оно и есть. Софроние Марку, человек полезный, надо принять его получше…

Олимпия встала из-за стола.

— Не беспокойся, я позабочусь…

После обеда старик прилег на часок отдохнуть, но сколько ни старался, уснуть не смог. Встал. Сполоснул лицо холодной водой, подровнял ножницами усы. Надел черный костюм и шелковый галстук, привезенный Ливиу с Мариленой из Флоренции, и пошел к себе. Походил туда-сюда по кабинету, перелистал газеты, рассеянно читая заголовки, и, начиная с четверти шестого, неотрывно смотрел в окно. Ничего нового он там не увидел. Вот, помахивая портфелем, прошествовал кривоногий толстяк, адвокат Беша. Чего он только не делал, чтобы отвертеться от фронта, и отвертелся, а Ливиу погиб… Беша зашел в колбасную и появился оттуда с объемистым пакетом. Дошел до угла. Свернул и исчез. Что он мог купить — торгуют-то одной кониной? Впрочем, Беша, может статься, ест и конину… Показалась машина, принадлежащая примэрии, — огромный, порядком обветшавший, но все еще внушительный «мерседес». Машина дала проехать трамваю и остановилась напротив дома Севера. Нет, нет, не у магазина, а напротив его дверей. Старик достал из жилетного кармана часы на золотой цепочке. 17.30. Из «мерседеса» вышел Софроние Марку в рясе, котелке и раскрыл зонт. Сопровождал его человек в сером пальто и мягкой серой шляпе, явно не духовного звания. Старик не знал этого человека, пытался угадать, кем бы он мог быть, и очень разволновался. Укрывшись одним зонтом, они поспешно перешли улицу и вошли в подъезд. Шофер заглушил мотор, наступила тишина, в сгущающихся сумерках машина напоминала жука-гиганта.

Север поторопился зажечь канделябр, сел за стол и прислушался. Раздался звонок, невнятные голоса в прихожей. Шаги по коридору. Голос Олимпии: «Прошу. Вас ждут!» В дверь постучали. Старик расправил плечи, приосанился и встал.

Первым в комнату вошел незнакомец, поприветствовав хозяина легким кивком головы. Север с неудовольствием посмотрел на его будничный в клетку костюм. Софроние Марку представил его:

— Доктор Ион Ион, главный врач муниципалитета.

Ах, вот оно что, новое начальство! Север наслышан об этом молодом человеке, говорят, он весьма энергичен и весьма левых взглядов. В его молодости сомневаться не приходится: у него лицо мрачного голодного студента, который ложится спать в нетопленой комнате, сунув ноги в шапку. Энергии ему, видно, тоже не занимать: в тридцать три года — а больше ему и не дашь — он главный врач города, и у него кабинет в муниципалитете. Пост этот тоже свидетельство, что он сторонник левых. Да и имя у него плебейское. Север насквозь видит этого господина или, как теперь говорят, товарища — Ион Ион его, кажется, зовут?!

Север, гостеприимно улыбаясь, указал гостям на кресла.

— Очень рад, проходите, пожалуйста, садитесь…

И все трое опустились в кожаные темно-коричневые кресла вокруг круглого дубового столика на львиных лапах.

Софроние потер руки.

— Зима приближается…

При этих словах улыбка осветила его мясистое лицо жандарма или тенора.

— Да и пора уж, — с готовностью поддержал разговор старик, поигрывая цепочкой от часов.

Доктор Ион сидел на самом краешке, точно каждую секунду готов был встать и уйти. Неожиданно он громко и басовито кашлянул, как бы напоминая, что пришел сюда не за тем, чтобы рассуждать о погоде.

— Да-а… — произнес Софроние с широкой улыбкой и развел руки, будто собираясь обнять собеседников. Ряса его распахнулась, и матово блеснул фиолетовый атлас подрясника. — Мы бесконечно признательны господину Молдовану за нашу встречу.

— Ну-ну-ну, — засмеялся Север, — пока еще благодарить не за что.

Он взглянул на доктора Иона, но на лице у того было все то же хмурое безразличие. Не переставая улыбаться, Север спросил:

— Откуда вы родом, господин доктор?

— Из Хэлмэджиу.

Тон ответа у любого отбил бы охоту продолжать беседу, но старик, изображая воодушевление, радостно всплеснул руками и воскликнул:

— Подумать только! Стало быть, мы с вами оба горцы?

Ион Ион свирепо кашлянул, давая понять, что не склонен к пустой болтовне. Он терпеть не мог фальши. Северу стало не по себе: а что если они пришли лишить его имущества? Но тут же успокоился, взглянув на сияющее лицо Софроние.

— Стало быть, мы с вами горцы, — повторил Север, нарушив угнетающую его тишину, и с неподдельным интересом спросил: — А вы специалист в какой области?

— Гинеколог.

Север чуть было не воскликнул: «Неужели?!», но вовремя удержался. Нет, он не любил людей такого склада. Такие люди чаще всего двуличны. Этот уж точно политикан! Занимайся он своей гинекологией, зарабатывал бы раз в десять больше, чем в муниципалитете, но ему, видно, дороже политика. Кто знает, куда он метит? Окажется еще, что никакой он не врач, а просто-напросто агент коммунистов. Пора наконец выяснить, зачем они пожаловали.

В кабинет вошла Рожи в черном платье с белым воротничком и в белом передничке. Этот наряд извлекался из сундука ради особо торжественных случаев. Она расставила на столе хрупкие, как скорлупки, чашечки, разлила в них дымящийся кофе из изящного кофейника с тонким, как лебединая шея, носиком, расставила розетки с клубничным вареньем и положила в каждую хорошенькую серебряную ложечку. Рядом с розетками она поставила хрустальные бокалы с минеральной водой. Хозяин и гости молча следили за ее ловкими, проворными руками: старик с видом гордым и важным, Софроние, во весь рот улыбаясь, а хмурое лицо доктора красноречиво гласило: «Избавьте меня от ваших дурацких церемоний!»

Рожи вышла. Север указал рукой на накрытый стол и спросил:

— Могу ли я быть чем-нибудь полезен, господа?

Ректор отхлебнул обжигающего кофе и с улыбкой принялся излагать цель визита. Доктор слушал внимательно, словно следил, как бы ректор не сболтнул чего лишнего. Старик откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки. Софроние говорил, лицо Севера мрачнело. Речь шла о том, что Иону Иону поручено организовать медицинский факультет, со временем, вероятно, возникнут и другие факультеты, и в городе откроется свой университет. А покамест надо организовать комитеты для популяризации этого начинания и сбора средств. Неоценимую помощь могла бы им оказать госпожа Олимпия, известная своей общественной деятельностью. Старик понял, что идею создания университета подал лидер царанистов Помпилиу Опрян, но совсем не понял, какую роль в этом деле отводят ему, Северу Молдовану. Может, они нуждаются в его громком имени, чтобы придать своему начинанию солидности? С чего это вдруг царанисты стали так печься о просвещении? Что это: игра на чувствах избирателей или вербовка сильных союзников в нынешней сложной ситуации? Безусловно, они преследуют какую-то цель. Но что это может сулить лично ему, Северу, он еще не ведал. И хотел спокойно это продумать. Пока что его просят принять участие в торжественном собрании, которое состоится на будущей неделе и наметит основные организационные мероприятия…

Север решил согласиться, — участие в собрании ни к чему не обязывало. До будущей недели у него будет достаточно времени, чтобы вникнуть в суть дела. Он поблагодарил за оказанную ему честь, подчеркнул, как лестно ему участвовать в столь благородном начинании, обещал сделать все от него зависящее, чтобы принять участие в высокоторжественном собрании, которое состоится…

— Где оно, кстати, состоится, господа?

— В большом зале префектуры, господин адвокат, в восемнадцать часов, — улыбаясь, отвечал ректор.

— Понимаю, понимаю, — отозвался старик с чрезвычайной серьезностью, — для мероприятия такого масштаба, от которого зависит будущее нашего города, это самое подходящее… самое подходящее…

Доктор Ион снова кашлянул, давая понять, что разговор закончен. Гости поднялись и откланялись. Север их проводил и запер за ними дверь.

На другой день с самого утра Север, то сидя за столом, то расхаживая по кабинету, думал, как ему надлежит вести себя в создавшейся обстановке. Он слушал румынские и заграничные передачи по радио, сопоставлял факты, листал своды законов и «Правительственный вестник». Он был возбужден и взволнован, так волновался он только в юности накануне ответственных словесных баталий. Давно уже он не чувствовал в себе столько сил и бодрости. Он готовился, как полководец, к решительному сражению, стараясь предусмотреть все до мельчайшей мелочи. С математической точностью он вычислил: если возможен союз такого рода, как союз Софроние Марку с Ионом Ионом, то положение царанистов шаткое, а значит, и забота об университете, — не более как желание пустить пыль в глаза. Впрочем, университет и Севера мало заботил. Для него важно, что сейчас возникла такая ситуация, когда он, Север Молдовану, мог утвердиться в этом непривычном и неустойчивом обществе, где никогда не знаешь, какая опасность тебе угрожает.

В конце концов он выработал план действий, предусмотрел все возможные повороты и сложности.

Север проигрывал для себя ту роль, в которой выступит на готовящемся сборище. Закрывшись в кабинете, он часами сидел в кресле, откинувшись на высокую спинку и полузакрыв глаза, отрабатывал мысленно каждый свой жест, выверял каждое слово, рассчитанное на публику.

Это будет его прощальный спектакль — бенефис. Он еще покажет всем этим мошенникам и идиотам, на что он способен — он, Север Молдовану, не чета своим сверстникам, которые либо впали в детство, либо трясутся, потеряв почву под ногами.

Последний день перед собранием тянулся мучительно долго. Север был возбужден, глаза его лихорадочно блестели, на все расспросы Олимпии он отвечал уклончиво, не желая до времени посвящать ее в свою политическую затею. Не женского ума это дело!..

В пять часов Север уже стоял перед зеркалом, причесывая свою красивую седую, слегка волнистую шевелюру, любуясь ее шелковистым блеском. Затем облачился во фрачную пару. Последний раз он надевал ее в день похорон Ливиу, упокой его душу, господи, а сегодня Олимпия вместе с Рожи старательно ее вычистила, повесила на воздухе, чтобы выветрился запах нафталина. Север внимательно оглядел себя в зеркале и остался собой доволен: вид у него хоть куда. Давно он не присматривался к себе так пристально и отметил с удовлетворением, что до дряхлости ему далеко. Фрак придавал ему стройности, седина — аристократизма и внушительности, легкая сутулость — степенности и солидности. Истинный джентльмен, каких теперь и не встретишь. Ему бы в Англии жить — вот где люди ценят достоинство и чтут традиции…

Грезы его прервала Олимпия, сообщив, что пришел Петер. Да, Петер, Петер, он совсем позабыл о нем… Он велел Петеру подать машину, отвезти его и дожидаться у префектуры конца заседания. До префектуры было рукой подать, но он никогда бы не позволил себе явиться на подобное собрание пешком. Приезд и отъезд на машине составляли существенную часть задуманного. В прихожей Рожи подала ему соболью шубу с воротником из черной выдры. Он надел котелок, прихватил парадную трость черного, инкрустированного серебром дерева, с набалдашником в виде головы пантеры, важно взглянул на Олимпию и, следуя ритуалу, наклонился и коснулся губами ее лба. Он почувствовал, что взволнован, и это его обрадовало: он входит в роль. В дверях он обернулся, махнул женщинам рукой.

— Ну, с богом! — сказал он и степенно вышел.

Женщины смотрели ему вслед, и неизвестно отчего глаза их наполнились слезами.

Когда подъехали к префектуре, Севера кольнуло разочарование: швейцара, который бы распахнул дверцу машины не было. Петер, изучивший старика до тонкости, выскочил из машины и открыл перед ним дверцу. Перед префектурой не стояло никаких автомобилей, старик встревожился — неужели он поторопился и будет первым, но что теперь поделаешь… Размеренным шагом он направился к главному входу, поднялся по широкой лестнице, с удовлетворением отметив, что она застелена красной дорожкой, приберегаемой для особо торжественных случаев. Гардеробщик, кланяясь, подхватил у него на ходу котелок и трость, помог снять шубу, смахнул щеткой воображаемые пылинки. Север был доволен. Все шло заведенным порядком, совсем как в прежние времена. Он направился к высоким резного дуба дверям, ведущим в зал заседаний. Сделав два шага, он остановился и обернулся к гардеробщику:

— Подай мне трость, любезный.

И прошествовал дальше, слегка опираясь на элегантную трость, подчеркнув одной-единственной деталью величавость старости.

Он отворил массивные двери и застыл на пороге, недоставало ему только герольда, который возвестил бы собранию о прибытии гостя. Север обвел глазами зал: на высоких окнах тяжелые портьеры из алого бархата были приспущены, белые мраморные колонны сверкали, паркет вокруг терракотового ковра блестел. Человек двадцать стояли группками и тихо переговаривались. При его появлении разговоры смолкли, сидящие встали. Остался сидеть только епископ Никодим. Его черная ряса, подбитая алым атласом и подпоясанная широким алым поясом, струилась мягкими складками, пышная белая борода ниспадала на грудь, сверкали панагия и очки в золотой оправе. Он сидел в своей черной шелковой камилавке на красном плюшевом кресле и казался неким священным идолом.

Сверкание трех огромных хрустальных люстр с позолоченными подвесками сначала ослепило Севера, и он не мог сдвинуться с места, но потом он подошел к беседующим, недоумевая про себя, где же они поставили свои автомобили. Оказалось, все пришли пешком, кроме епископа, а он отправил шофера за покупками, поэтому Север и не увидел его автомобиля. С Никодимом Север поздоровался за руку, с остальными кивком головы, будто в церкви. Епископ пригласил его сесть, указав на соседнее кресло.

— Чем все это пахнет? — шепнул он, щекоча своей бородищей Северу ухо.

Север в ответ, кольнув его острой бородкой, прошептал:

— Знаешь, Никулае, по-моему… дерьмом!

Они повернулись друг к другу, бородка и бородища, Никодим ошеломленно моргал глазами. Север терпеливо выжидал, и наконец оба разом расхохотались. Оглушительный смех Никодима раскатился по залу, все смолкли и удивленно на него оглянулись.

— Очередное жульничество царанистов, — прибавил Север. — Увидишь, какую я сыграю штуку. Только, смотри, помалкивай…

Никодим все еще хохотал:

— Ох! Будь ты неладен, Север. Давно я так не смеялся!

Он с восхищением хлопнул Севера по колену и принялся протирать запотевшие очки. Старик, довольный собой, не спеша оглядывал присутствующих.

Неподалеку от них через два пустых кресла сидели Исидор Маркус, представитель еврейских прогрессистов, и господин Гринфельд, глава общества домовладельцев. Север любезно им улыбнулся. Присутствие Гринфельда его не удивило, но Маркус… Помпилиу Опрян на всякий случай решил, видно, всех умаслить.

Справа от них сидели директор Национального Банка Ангел Мога, адвокат Беша и Стан Мэзэрин, директор трамвайного треста — высокий человек с оттопыренными ушами и торчащим кадыком. Мэзэрин был в мятом выцветшем пиджаке, в мятых серых брюках, галстук у него скособочился, клетчатая рубашка была неглажена. «Больше было б пользы организовать фонд помощи Мэзэрину», — подумал старик, глядя на его испитое лицо и серые грустные глаза. Мэзэрин как раз объяснял, что страдает бессонницей: изжога доняла. И сода ему не помогает…

— Ты слишком плотно ужинаешь, — вмешался в разговор краснолицый заика Беша.

— Я вообще ничего не ем, — жалобно возразил Мэзэрин.

— Ты ешь слишком много, уверяю тебя! Знаешь, как я ужинаю? Запиваю яблоко стаканом холодной воды! — и Беша выпятил двойной подбородок с такой гордостью, будто поставил мировой рекорд, и повторил еще раз, — яблоко и стакан воды!

— А этого мошенника зачем пригласили? — спросил Север у Никодима.

— Если пригласили всех мошенников, то почему обижать этого? А как иначе понимать демократию?

— Эхе-хе, — вздохнул Север с горечью.

Всякий раз, глядя на тучного цветущего Беша, он думал о Ливиу… И тут же не понятно почему вспомнил предложение Олимпии и развеселился: оно смешило его своей наивностью, только женщина способна такое придумать.

— Знаешь, Никулае, что надумала Олимпия?

— Что?

— Подарить наш дом церкви.

Никодим растерянно поморгал, вникая в услышанное. Потом заговорил, и подрагивание его голоса выдавало улыбку, неприметную из-за пышных усов.

— За чистые помысли воздастся ей на небесах…

— Она твердит, что церкви надо помогать всем, чем можно.

— А разве ты не согласен?

— Конечно, согласен, но у меня же ничего не осталось. Не пора ли церкви обо мне позаботиться?

Широкая улыбка раздвинула пышные усы Никодима.

— Воздадим друг другу любовью, — изрек он, ухмыляясь, и с восхищением добавил: — Ну и шельмец ты, Север, не мытьем, так катаньем своего добьешься. Любопытствую, что ты на сегодня заготовил?..

Север засмеялся, польщенный, и тут же оглянулся, не услышали ли их нескромные уши. Он встретился взглядом со своим домашним врачом, здоровенным, жизнерадостным детиной, господином Аврамом Дамианом, который разговаривал с директором газеты «Светоч», Ионеску. Представители газеты «Дакия», «Румынское единство» и «Голос» сидели в том же ряду.

— Добрый вечер, Север, — приветствовал его Аврам. — Как самочувствие? Головокружения продолжаются?

Северу сейчас не хотелось обсуждать слабость своего здоровья. В другое время он охотно бы поговорил на эту тему, но сегодня, — нет, ни в коем случае! И он шутливо ответил:

— Как рукой сняло, стоило мне начать ужинать яблоком и холодной водой.

— По рецепту Беша, — захохотал Аврам.

Север тут же пустил разговор по другому руслу:

— Знаешь, я познакомился с доктором Ионом Ионом.

Аврам презрительно поморщился и отмахнулся.

— Мог и не знакомиться!

— Плебс! — прошипел Ионеску из «Светоча».

— Ничего не поделаешь, — примирительно отозвался Север, — люди-то всякие…

Он взглянул на Иона Иона, тот с тем же хмурым безразличием, с каким сидел в доме Севера, теперь перелистывал бумаги в папке и тихо переговаривался с Софроние Марку.

— А ты что о нем скажешь? — спросил Север Никодима.

Епископ брезгливо поджал губы.

— Он же одних баб лечит?

— Да, гинеколог.

— А мне он для какой надобности? — скривился Никодим.

— Да при чем тут профессия? Что он за человек? Он же из этих…

«Этими» именовались и коммунисты, и царанисты, а раньше легионеры или немцы, но, произнося «эти», собеседник не сомневался, что будет правильно понят.

Никодим внимательно посмотрел на Иона Иона, словно собирался тут же составить о нем мнение, и, повернувшись к Северу, сказал:

— А бог его знает…

— Везет вам, за все у вас бог в ответе, — засмеялся старик.

В зал вошли префект уезда Даниел Скутару, глава царанистов Помпилиу Опрян и Илие Мэнэилэ, примарь. Все трое были во фраках. Скрипя лакированными туфлями, они пересекли зал, и казалось, ступают они по снегу, а не по мягкому ковру. На почтительном расстоянии от них следовала стенографистка, блондинка с прической под Алиду Вали и бережно, как драгоценность, несла в руках блокнот и стаканчик с остро отточенными карандашами фирмы Хардмут.

Все трое с улыбкой поклонились епископу, а поскольку Север беседовал с его преосвященством, они поприветствовали и его — и никого больше, что очень старика утешило, и он ответил им с такой величественностью, что куда было до него епископу Никодиму, общепризнанному идолу и покровителю муниципалитета. Вошедшие уселись за длинный, покрытый стеклом, стол орехового дерева. Стенографистка примостилась за маленьким столиком справа. Помпилиу Опрян поднялся, окинул зал взглядом и выразил надежду, что все оповещены о цели, ради которой собрались. Однако он желает напомнить досточтимому собранию, что его партия, по чьей инициативе начата деятельность по культурному подъему страны, добилась, чтобы в обсуждении приняли участие представители всех партий, независимо от программ, а также представители всех национальностей и вероисповеданий.

— В тяжкую годину испытаний, — заключил он, — все мы должны сплотиться вокруг единой благородной цели.

Он поднял руку с растопыренными пальцами и резко сжал их в кулак: «Сплотимся же, будто пальцы одной руки!»

Послышалось несколько неуверенных хлопков, и воцарилась мертвая тишина. Север откашлялся и встал. Несколько секунд он постоял молча, слегка ссутулившись и опираясь обеими руками на элегантную трость.

— Уважаемый коллега, уважаемые господа, с вашего позволения я задам вопрос, который попрошу занести в протокол.

Помпилиу Опрян, все еще продолжая стоять, потер руки и одарил зал улыбкой.

— Разумеется, разумеется, уважаемый господин Молдовану. Все заносится в протокол! Мы слушаем вас внимательно.

«Алида Вали», держа карандаш наготове и приготовившись строчить, даже высунула кончик языка.

— Благодарю вас, — величественно произнес Север. — Я вижу здесь представителей многих группировок и партий, но хотел бы уточнить, присутствует ли тут представитель самой деятельной и многообещающей партии? Я имею в виду коммунистов.

Наступила тишина. Епископ Никодим вытер усы белым крахмальным платком, вокруг освежающе повеяло лавандой.

Застывшая недоуменная улыбка Помпилиу Опряна заиграла радостным оживлением.

— Конечно, господин адвокат, коммунистическую партию представляет доктор Ион Ион, главный врач муниципалитета.

Север поблагодарил председателя и сел, но не совладал с искушением и взглянул на Иона Иона. Взгляды их встретились, и старику стало не по себе от холодной иронической усмешки доктора. Он понял, что только Ион догадывается, какие козыри собирается выложить сегодня Север. Но времени обдумать это у старика не было: Помпилиу Опрян перестал улыбаться и начал торжественную речь. Говорил он громко, взволнованно, в голосе его звучали патетические нотки. Север прислушался.

— Господа, у меня нет сомнений, что медицинский факультет, этот краеугольный камень будущего университета, в самом ближайшем времени станет реальностью. Материальные наши возможности ничтожны, и если мы все-таки дерзнули пригласить вас сюда, то лишь потому, что считаем: час великих свершений пробил! Нет, не только для нашего города, не только для нашего уезда, но и для всей нашей страны! И поэтому дело создания медицинского факультета — дело государственной важности!

Он умолк и строго оглядел аудиторию, словно проверял, все ли прониклись важностью доверенного им дела.

— И для государства, и для человека, господа, — продолжал он, — главное в жизни престиж. Тот, кто теряет престиж, теряет его навсегда, а тот, кто его сохраняет — не роняя, тот его сохраняет — будь то человек или государство. Так будем же дорожить престижем нашего города, нашего уезда, нашей страны!

Север нахмурил брови, он всегда хмурил брови, когда чего-то не понимал. Сейчас он не понимал, кто роняет престиж и кто его сохраняет. Впрочем, Опрян есть Опрян, сколько Север его ни слушал, никогда ничего не понимал… Может, потому и жена Опряна сбежала с его шофером. Потом-то она вернулась. Правда, говорят, Опрян долго не хотел ее принимать обратно, но шофер пригрозил: если не заберешь свою бабу, пойду в «Румынское единство» и расскажу, куда, бывало, тебя возил. И Опрян сдался. «Одно время, — вспоминал старик, — Олимпия собиралась созвать комитет и исключить из благотворительного общества госпожу Опрян. Но раздумала, решив, что приличнее сделать вид, будто ничего не знаешь, чем нарываться на скандал, который неизвестно еще чем кончится. Север тогда сказал ей: «Можно подумать, что в вашем обществе только одна шлюха!» Но все это давняя история…

— Для нашей страны, — говорил Помпилиу Опрян, — настало трудное время. И казалось бы, я со своим проектом рисковал прослыть фантазером. Но ни один человек не упрекнул меня, ни один не сказал: «До университета ли нам сейчас?» Нет! И я это расцениваю, как одобрение моей идеи, и хочу поделиться нашими планами. Наши предки, господа, переживали еще более трудные времена! Пусть над нами, шумя крылами, летает смерть, — жизнь возрождается из смерти! И, может быть, именно в смерти зарождается жизнь!

Он перевел дух, выпил полстакана воды и поставил его обратно на желтый с красным жестяной поднос, казавшийся аляповатой заплатой на блестящей поверхности стола.

— Да, господа, у нас есть еще возможность показать всем нашу жизнеспособность. Медики горячо поддержали нашу идею. Предлагаю учредить исполнительный комитет, организовать группу «друзей университета», административный совет и избрать делегацию, которая вынесла бы наш проект на обсуждение к министру…

Хлопки прозвучали отчетливее и увереннее, чем вначале.

— Переходим, господа, к обсуждению, — объявил Помпилиу Опрян и сел.

По залу прошел легкий шумок, но никто не попросил слова. Епископ Никодим заерзал.

— Это мой долг, — шепнул он Северу, будто прося прощенья, и поднялся с величественностью, которая стала за долгие годы привычкой. Голосом пастыря, наставляющего свою паству, он обратился к сидящим в зале:

— Праотцы наши, учреждая епископство, пеклись не о том лишь, чтобы было кому крестить, венчать да причащать, а пеклись они прежде всего о том, чтобы свет божественной истины рассеял тьму невежества нашего. В тяжкие времена учреждалось епископство…

«Переливает Никулае из пустого в порожнее, — думал Север. — Обязательств на себя брать не хочет, вот и расточает елейные речи, умасливая «ратника просвещения» Помпилиу Опряна. А польщенный «ратник», мотая головой, как лошадь, отнекивается: «Ах, увольте, увольте, какой же я ратник?» Словно без него это не известно».

Никулае заторопился.

— Да поможет бог нашему делу. Да послужит университет на благо городу нашему и просвещению душ. Благословение всем, кто внесет свою лепту в наше общее дело! — и Никодим, перекрестив всех, сел.

Затем плаксивым голосом запричитал Стан Мэзэрин, ухитрившись не упомянуть ни о своих трамваях, ни — что еще удивительнее, — о факультете. Примарь Илие Мэнэилэ говорил из осторожности не только тихо и сипловато, но и до неприличия коротко.

— От всей души… э-э, не так ли?.. идею создания факультета… И постараемся, не так ли?.. сделать все возможное и… э-э… невозможное… Благодарим за начинание, не так ли?.. и присоединяемся…

Господину Гринфельду до смерти хотелось курить и, желая хоть чем-то себя занять на этом бесполезном на его взгляд сборище, он попросил слова. Говорил он, размахивая правой рукой, в которой, казалось, держал свою любимую трубку. Северу понравилось, с каким изяществом Гринфельд поставил на место Помпилиу Опряна и всю его шайку царанистов.

— Национал-либеральная партия, к которой я имею честь принадлежать, активно содействовала благоустройству города, возведению православного собора, и не менее активно намерена содействовать и созданию университета…

«Все они намерены, — думал Север, — вот и этот преподавателишка, что-то раньше я его не видел, говорит от лица «скромных представителей молодого поколения учителей» и благодарит за… так… так… и предлагает — что же он предлагает? — марки? Какие марки? Ах, печатать марки в честь создания университета! Вот те на! До чего додумались скромники-грамотеи!»

Тощий патлатый субъект, поправляя то и дело сползающие на нос очки, обещал от себя лично и от всех собратьев по перу организовать платные литературные вечера и жертвовать сборы на «святое начинание». Север признал в нем известного местного поэта.

«Дураком будет тот, кто наймется вас слушать не то, что вам деньги платить», — подумал Север и, погладив бородку, удовлетворенно отметил, что все идет так, как он и предполагал: ничего, кроме громких фраз. Но уж ничтожнее и глупее этого рифмоплета вряд ли кто-нибудь выступит. Самое время вмешаться. Решающий момент настал!

Поэт говорил, в зале перешептывались, скрипели стульями, зевали. Медленно, обеими руками опираясь о подлокотники, старик поднимался со своего места. Поднялся и застыл, ссутулившись, положив левую руку на набалдашник трости. Затем полуобернулся к залу, в зале наступила мертвая тишина. В ослепительном свете люстр седина его мягко светилась. Он увидел внимательные глаза Никодима, различил в них улыбку и озабоченность и чуть было не подмигнул ему. Он заговорил, — благородством и болью дышало его взволнованное лицо. Говорил он, то и дело останавливаясь, как бы подыскивая слова, держа точно рассчитанные паузы.

— Глубокоуважаемые… сограждане… Я пришел не за тем, чтобы говорить, я пришел внести свою лепту… У меня погиб сын. Никого у меня не осталось. Все, что у меня есть, я хочу отдать медицинскому факультету… В каждый кирпич… (здесь пауза была особенно длинной) дома, который привыкли называть «Дворцом Молдовану», вложен мой тяжкий многолетний труд… Я дарю его медицинскому факультету… Господа, пять этажей — это пять факультетов… У нас нет необходимости обращаться за помощью к евреям или немцам… Пусть дети ваши получат дар от меня… в память погибшего на войне сына… адвоката Ливиу Молдовану… Да поможет вам бог завершить задуманное…

И мимоходом, будто это не имело значения, скороговоркой заключил:

— С попечительским советом факультета будут оговорены права сироты, сына Ливиу…

И медленно опустился в кресло. Первым зааплодировал Аврам Дамиан, зал разразился овацией. Все были в восторге. «Ну еще бы!» — подумал старик. Помпилиу Опрян вскочил и, захлебываясь, громко заговорил:

— Я глубоко взволнован, господа! Поступок господина Севера Молдовану, нашего знаменитого адвоката, возвысит нашу эпоху в глазах тех поколений, которые придут нам на смену. Все мы разделяем скорбь моего друга Севера. Что может быть благороднее его жертвы? Сына ему не возместишь, но те родители, чьих детей он одарил будущим, благословят его и вознесут горячие молитвы, утишая его великую скорбь. Этот подвиг красноречивее любых слов!

Все горячо и от души захлопали, радуясь, что больше не будет пустых и громких речей, что Север избавил их от необходимости говорить и действовать.

К старику потянулись руки, он пожимал их и чувствовал, что волнуется, и сам верил в неподдельность своего волнения. Возбуждение зала улеглось. Север поднялся и слабым разбитым голосом попросил:

— Позвольте мне уйти, я очень устал…

Ответом ему был сочувственный гул. Молча, не спрашивая ни у кого разрешения, поднялся и Никодим. Благословляя, простер над сидящими руку и двинулся вслед за Севером. В полной тишине, опираясь на палки, шествовали два старика один подле другого. Никодим, выставив вперед окладистую бороду и толстый живот, выступал величаво и торжественно. Север, подтянутый, сутуловатый, ступал осторожно и неторопливо.

Молча прошли они под взглядами присутствующих через зал и вышли на улицу. После яркого света они ничего не могли разглядеть. Мутный свет фар прогромыхавшего мимо трамвая осветил дожидающиеся их автомобили.

— А ты почему не остался?

— Зачем? Ты одним ударом разделался с их смехотворным сборищем.

— Ну и как?

— Я же говорю, хитер, как старая лисица.

Никодим с восхищением похлопал его по спине.

Они подошли к автомобилям. Шоферы молча стояли у распахнутых дверок.

— Ох, Никулае, боюсь, надвигаются тяжкие времена…

— И я боюсь.

Пожимая друг другу руки, они не торопились их разнять, стояли и молчали, продлевая ощущение спокойствия и защищенности.

— Да сохранит нас господь, — произнес Никодим серьезно.

— Аминь, — отозвался Север и задержался, наблюдая, как Никодим садится в автомобиль. Тот сперва подобрал длинные полы рясы, сунул внутрь епископский жезл, потом обеими руками снял с головы камилавку. С камилавкой в руках влез в машину и устроился на сиденье. Каждый раз Север наблюдал, как неповоротливо садится в автомобиль Никодим, и готов был в любую минуту прийти ему на помощь.

Шофер Никодима захлопнул дверцу, и Север успокоенный направился к своей машине.

— Домой, господин адвокат?

— Нет, Петер, прокатимся немного по городу.

— Понимаю, господин адвокат.

Старику хотелось тишины. Ему хорошо было на мягком сиденье в убаюкивающей темноте машины. Он приоткрыл окно и вдохнул свежий, влажный, пахнущий палой листвой воздух. Снял шляпу и откинулся на потертый плюш спинки.

— Если я вздремну, сделай милость, разбуди, когда подъедем к дому…

Он твердо знал, что Петер скорее всю ночь просидит в машине, чем решится потревожить его сон. Север чувствовал, что устал и опустошен, будто актер после самозабвенной игры в трудной роли. Неудивительно, что ему хотелось спать, он ведь так и не уснул после обеда.

На другой день Северу не сиделось дома, и несмотря на морозец в десять часов утра он отправился на прогулку. Вчерашний дождь обернулся сегодня мокрым снегом. Честно говоря, старику хотелось услышать, что скажут люди о его вчерашнем выступлении. Но на улице — конечно же из-за мерзкой погоды, прохожих почти не было. Те два-три человека, что поздоровались с ним, казалось, склонили голову ниже и почтительнее. Но скорее всего это ему почудилось. Вряд ли они уже прочли утренние газеты. Да и знакомство-то было шапочное: один парикмахер, другой секретарь из суда, третий — владелец книжного магазина «Глобус», а четвертый — не то коммивояжер, не то еще кто-то… Словом, все люди не его круга…

Порывами задувал влажный холодный ветер, несмотря на подбитое мехом пальто, старик продрог до костей. На улице было почти безлюдно. Сеялся дождь пополам со снегом. Мимо продребезжал желтый трамвай. Прогромыхал древний драндулет и обдал тротуар грязью.

Север остановился. Из-за угла показалась рота советских солдат в длинных серых шинелях. Север вдруг почувствовал себя одиноким и беспомощным. Солдаты шли и пели чужие, непонятные песни. А дома осунувшаяся, похудевшая Олимпия все время раздражалась и ворчала. Она не понимала, почему он официально не оформил дарственную, почему ограничился красивыми фразами, которые привели всех в такой восторг, а пользы, кроме как для его самолюбия, — никакой. Она все боялась — куриные бабьи мозги, — что их выгонят из дома. Кто выгонит? Помпилиу Опрян вместе со своими царанистами, которые дышат на ладан? Или либералы, что недалеко от них ушли?..

Старик уныло побрел к дому. Ноги у него заледенели. Черт бы побрал эти башмаки на прессованном картоне, до войны таких не делали! И почему он не надел галоши? Кажется, они прохудились и пропускают воду? Надо будет сказать Рожи, чтобы снесла их в починку. Как-никак настоящий довоенный каучук.

Вечером придет Влад ночевать. Старик зашел в колбасную купить на ужин чего-нибудь вкусненького. Магазин был пуст, на никелированных крюках висело несколько колбас подозрительно красного цвета. Нет, нет такую колбасу он покупать не станет. Ходят слухи, что в Сибиу поймали банду, которая воровала детей и делала из них колбасу. Дрянные времена… А то ли еще будет…

Так ничего не купив, он вышел из магазина. Они накормят Влада чем-то добротным, натуральным. Например, печеной картошкой с маслом. Липовым чаем с ромом. У Олимпии есть еще несколько бутылок настоящего довоенного рома с Ямайки. Можно будет купить у Махата пирожных. Они знакомы давным-давно, Махату старик доверяет.

Маленькая старомодная кондитерская с четырьмя облупленными мраморными столиками как раз по пути. Посетителей не было. Махат стоял за прилавком, меланхолически поглядывая сквозь витрину на улицу. Лицо круглое, как на детском рисунке, под носом черная щеточка усов. Взглянув на эти усики, люди начинали лихорадочно копаться в памяти, пока с изумлением не обнаруживали, что усики эти точь-в-точь как у Гитлера. Во время войны Махат два года просидел в концлагере. А теперь кое-кто придирался к его усикам — слишком уж напоминают гитлеровские. Махат нервничал, но сбрить их пока не решался.

«Ну точь-в-точь, как у того истеричного маляра!» — подумал старик, входя в кондитерскую, закрывая за собой дверь.

— Привет, дружище, — произнес он вслух.

Хмурый Махат в белом крахмальном переднике поклонился.

— Честь имею, господин адвокат. Чем могу служить?

Старик оглядывал витрину с пирожными. Одному богу известно, где Махат ухитряется добывать сметану, белую муку, яйца, мед, орехи, изюм, и что уж совсем невероятно — кофе и настоящий шоколад. Румяная баклава, истекающая медовым сиропом, шоколадные «индианки» со взбитыми сливками, бисквиты с золотистым кремом, воздушные «катаифы»… Но цены!.. Один «Саварен» стоил пяти буханок хлеба. Только спекулянты и нажившиеся на войне нувориши могли позволить себе покупать пирожные у Махата, прочие честно глотали слюнки. Север исподтишка, чтобы Махат не заметил, поглядывая на цены, торопливо соображал, что он может себе позволить.

— Две «индианки», пожалуйста.

Влад их очень любит. Одно ему и одно Олимпии. Север скажет, что свое он съел в кондитерской. Махат скрылся за тюлевой занавеской и вынес пирожные.

— Махат, а чем эти плохи?

— Вчерашние, господин адвокат.

Да, Махат заслуживал доверия. А может, ему рассказали о вчерашнем собрании? Неизвестно. Как всегда он был безупречно корректен и отменно вежлив. Спросить его напрямик? Невозможно. Махат — кондитер, а не цирюльник, болтать не любит, коротко ответит, и все.

Север расплатился: «индианки» обошлись ему в десять буханок хлеба! Прощаясь, Север приподнял шляпу. Махат поспешил распахнуть перед ним дверь и держал пакетик с пирожными, пока Север раскрывал зонт.

Старик совсем продрог, пока добрался до дому. Олимпия ждала его, он протянул ей пакет.

— Тебе и Владу, — сказал он, снимая пальто.

Олимпия нетерпеливо раскрыла пакет, близоруко сощурив глаза, оглядела пирожные, мгновенно прикинула, сколько они стоят, и бессознательно по-хозяйски поддела мизинцем взбитые сливки и лизнула.

— Купил бы одно, для ребенка. Мне-то зачем? А почему себя обделил?

— Свое я съел в кондитерской.

— Ну конечно! Разве можно было удержаться? Раздаривает дома царанистам и ест пирожные у Махата! Герцог Николя де Нидвора просто жить не может без пирожных! У него все есть, ему только пирожных Махата не хватает! Жильцы не платят, дом он подарил, пенсия такая, что и в лупу не разглядишь, адвокатурой не занимается, зато пишет мемуары и ест пирожные у Махата! Ты понимаешь, что завтра мы умрем с голоду, что тогда делать?! Вещи распродавать?!

— Вынеси пирожные на холод, а то крем скиснет.

— Вынеси на холод, — передразнила она. — Он меня учит! Может, возьмешься вместо меня дом вести?

Старик, не слушая ее брюзжанья, пошел к себе. В кабинете было холодновато, дрова они теперь экономили. Он наклонился к камину и поправил тлеющие в нем ветки. Ветки зеленые, сырые, заискрили, затрещали, комната наполнилась дымом. Старик положил сверху сухое полено, уцелевшее в дровянике от былых времен. Однако осталось таких всего ничего, скоро топить придется только этими тонкими, разбухшими от воды прутиками.

Север снял пиджак и достал из шкафа теплую верблюжью куртку. И она доживала последние дни: светилась на локтях, ворс повытерся, вишневый атлас на обшлагах посекся. Олимпия была права: с деньгами дело обстояло хуже некуда. В этом месяце они задержали жалованье Рожи, Марилена не получила денег для Влада. Надо что-то придумать, что-то продать без ведома Олимпии… Но, господи, что продашь без ее ведома?..

Вздохнув, он уселся за стол и надел очки. Взял газету «Светоч», и в глаза ему бросился жирный заголовок: «Во имя будущего университета». Он принялся читать, но терпения ему недостало, он перескочил через несколько абзацев и выискал глазами строки, где говорилось о нем. Читал он жадно, словно о совершенно неизвестном человеке, и растрогался до глубины души его благородством. Подзаголовок гласил:

Далее приводилась его речь и ответ Помпилиу Опряна.

Старик даже прослезился, читая собственное выступление, он и впрямь готов был поверить, что совершил нечто героическое, достойное всяческих похвал.

Газета «Голос», всегда подчеркивающая свою «независимость», на первой полосе тоже поместила статью, правда, менее пространную, но не менее патетическую:

Далее следовала речь старика, и заключали статью следующие слова:

Растроганный Север достал платок и громко высморкался. Протер запотевшие очки, откинулся на высокую спинку кресла и, закрыв глаза, застыл в неподвижности. Им владело блаженное ощущение легкости, казалось, стоит ему взмахнуть руками, и он взлетит, как бесплотный херувим. Если бы он читал когда-нибудь «Фауста», то попросил бы мгновенье остановиться сейчас. Он забыл недовольство Олимпии, забыл, что в доме нет денег, забыл о холоде и сырых дровах. Он был невесом и легок, он парил в чистой, прозрачной вышине, куда едва доходил смутный гул поверженной ниц, обожающей толпы. Именно такое чувство и должно быть у любого порядочного человека, который благодарственными молитвами вознесен в святые и из блаженного рая призываем время от времени опять на землю, чтобы творить на ней благое.

Но ему день сулил не только благое.

Ожидая Влада, они с Олимпией, как обычно, уселись в гостиной поиграть в рами. Играли молча, без азарта, думая каждый о своем. Олимпия выигрывала и, забирая с кона фишки, торжествовала. А старик в ответ бормотал традиционные в таких случаях слова:

— Ничего, ничего, мы еще свое возьмем!

И они начинали новую партию. Тишину нарушало лишь постукивание белых фишек, пахнущих целлулоидом.

Время позднее, а Влада все еще нет, хотя обычно Марилена или ее служанка, славная старушка из Брада, приводили его засветло.

— Где же он? — спросила Олимпия скорее себя, чем Севера.

Она, и не глядя на часы, знала, что Влад запаздывает.

Старик полез в жилетный карман и отвел руку с часами как можно дальше: в рами он играл без очков и вблизи не различал стрелок, хмыкнул и сунул часы обратно.

Молча начали новую партию.

Снова каждый думал о своем, оба тревожились, играли рассеянно, избегая глядеть друг на друга. Север снова полез за часами, посмотрел на них, отведя руку — шесть! — и произнес:

— Что могло случиться?

— Уж не заболел ли? — предположила Олимпия, подвигая к себе фишки. Она опять была в выигрыше, но Север молча стасовал колоду.

Начали новую партию.

Прошло еще полчаса. Рожи пришла узнать, не пора ли подавать на стол.

— Дождемся Влада, — сказала Олимпия, — тогда и поужинаем.

Север в третий раз полез за часами.

— Пойду позвоню, — сказал он мрачно и отправился в кабинет.

Примерно в ту пору, когда погиб Ливиу, Иоан Богдан почувствовал, что ему невмоготу суетливая городская жизнь. Раньше они жили в деревне, и он привык к жизни тихой, размеренной в просторном собственном доме, с двором, садом и собственной нотариальной конторой. Наталия требовала, чтобы он продал и дом, и контору. С каждым днем все настойчивее добивалась она переезда в город. Против доводов, что Марилену пора выдать замуж, а Иоану поместить в хорошую школу, он устоять не смог. Но на свое счастье дома в городе он не купил. «Купим! Купим», — утешал он Наталию, а вместо этого снял дорогую пятикомнатную квартиру в самом фешенебельном районе на берегу реки, по соседству с парком. Теперь Иоан Богдан поздравлял себя с тем, что героически выстоял против атак Наталии, не купил дома и, стало быть, не отрезал себе пути к возвращению. Уезжая из деревни, он надеялся, что когда-нибудь туда вернется.

В городе ему было тесно, душно, он не знал, куда себя деть, чем занять. На досуге в деревне он читал исторические сочинения — коньком его была история Трансильвании до 1918 года, он охотился за старинными журналами и альманахами времен Австро-Венгерской империи. Сделавшись горожанином, Иоан потерял вкус к жизни, забросил свои увлечения, равнодушно смотрел на пожелтевшие листы старых газет, чисто и трогательно пахнущие хорошей бумагой. Не радовал его и парк — он возил по нему Влада в коляске, водил за руку — и несмотря на чистый воздух, подстриженные деревья, ухоженные дорожки тосковал по своему деревенскому саду, по шезлонгу в тени абрикосов, где «История происхождения румын в Дакии» доставляла ему несказанное удовольствие. В городе он чувствовал себя птицей в клетке.

Суетность, которая приводила в ликование Наталию, его угнетала. А Наталия самозабвенно наслаждалась прелестями городской жизни. О такой жизни она мечтала еще до замужества и даже пыталась осуществить свою мечту в деревне, повергая в молчаливое недоумение скромную сельскую «интеллигенцию», иначе говоря, учителя, врача, двух священников, начальника железнодорожной станции и четырех лавочников, именовавших себя «коммерсантами».

В городе она тут же вступила в Женское благотворительное общество и вознамерилась затмить Олимпию, но Иоан Богдан понимал, что никогда ей не быть ни столь светской, ни столь сдержанной и вместе обходительной и естественной, какой была Олимпия. Наталия устраивала один прием за другим, и из-за этих приемов у него голова шла кругом. Тихим оазисом оставалась комната Иоаны, куда он пытался спрятаться. Но его нагружали сотней поручений, ни одно мероприятие не могло без него обойтись, а ему обходилось все это не дешево и в прямом, и в переносном смысле. Он искренне старался быть предупредительным хозяином со всеми этими милыми людьми, что собирались у них по вечерам, но не находил общего языка и очень уставал. Карты его не занимали, а ему приходилось изображать интерес и сочувствие, время от времени подавляя зевки. Он восхищался изяществом и непринужденностью, с какими гости часами болтали о пустяках. Наталии он не удивлялся, он привык к неистощимости ее красноречия, но другие его удивляли: Север, например. С величавой барственностью и неизменной печалью на лице он мог целый вечер разглагольствовать о проблеме, не стоящей выеденного яйца. Перед Севером, да и перед всеми остальными Иоан робел, чувствовал себя неуклюжим тугодумом и опасался, как бы не сказать чего-нибудь невпопад. Заложив руки за спину, он прохаживался по четырем большим комнатам, приостанавливался то возле одного кружка, то возле другого, улыбался в усы, кивком головы соглашаясь с тем, чего не слушал. К действительности его возвращал толчок и шипение Наталии: «Налей воды госпоже Ионеску». С излишней силой нажимал он на рычаг, и вода фонтаном расплескивалась вокруг, и дамы за столом жеманно вскрикивали. Привыкнув со временем к молчаливому присутствию хозяина, гости перестали его замечать, как не замечают чучело медведя в углу комнаты. Иной раз проходя мимо него, будто мимо случайного уличного знакомого, они из приличия спрашивали:

— Как поживаете, господин Богдан?

А он, рассеянно запинаясь, отвечал:

— Ничего… знаете ли… живу вот…

И смущенно улыбался, боясь, что ему придется вступить в более длительный разговор с дамой или господином, которых он и знать-то толком не знал.

После вечера Наталия накидывалась на него:

— Чурбан! Деревенщина неотесанная! Ты же для людей — пугало! Мало того что из-за тебя, скупердяя, я не могу сшить себе нового платья и опять надену муаровое, в котором была уже на балу в префектуре, ты еще своими дурацкими манерами делаешь из меня посмешище!

Он все молча безропотно выслушивал, загадочно, как Джоконда, улыбался, зная, что скоро все это кончится и Наталия уйдет к себе. И она уходила, от негодования громко хлопнув дверью, а он тут же устраивался поудобнее в глубоком кресле, откуда едва виднелась его макушка с ежиком седых волос, надевал очки и погружался в «Альманах наших писателей», изданный в 1911 году Борнемисе из Орэштие, и вновь обретал полноту жизни.

Когда к хлопотливой городской суете прибавился еще и страх перед бомбежками американцев, Иоан твердо решил вернуться к мирной деревенской жизни, где на зорьке будит тебя пастуший рожок и куры безбоязненно купаются в пыли на дороге. Наталии он ничего не говорил, собираясь сперва осуществить задуманное, а потом уж заставить ее смириться, чего бы это ему ни стоило.

В деревне Лунке, где они жили прежде, уже не нашлось ни работы, ни подходящего дома. Агентство по продаже недвижимости подыскало Иоану дом в Вишане, зажиточном равнинном селении с широкими улицами, обсаженными акациями. Дом был не такой просторный, как в Лунке, но крепкий, с добротной изразцовой печью, зимой в нем было тепло, летом прохладно. Невелик был и сад, с огородиком и клумбой цветов, а под деревьями — двумя орехами, абрикосом и грушей, было местечко и для шезлонга.

Наталия разгневалась и бушевала куда неистовей, чем тогда, когда он отказался купить автомобиль. Было это давно, они были молоды и только-только обосновались в Лунке, Иоан был влюблен и уступил, купив «форд». Автомобилем управляла Наталия, ему и в голову не пришло учиться водить машину. В клеенчатой куртке, шлеме и очках Наталия носилась по деревенским улицам, вздымая тучи пыли и оглушительно сигналя. Собаки заливались лаем, куры и индейки в панике разбегались, крестьяне справедливо негодовали, а лавочники восхищались и завидовали. Но случилось так, что «форд» столкнулся нос к носу с Мишкой, огромным быком, который равнодушно и неотвратимо двигался навстречу опасности. Тут уж запаниковал «форд». Резко взяв вправо, он проскочил между двух акаций, проломил витрину с хозяйственной утварью в скобяной лавке господина коммерсанта Путича и затормозил у самого прилавка.

Иоан Богдан всегда легче и охотнее покорялся, нежели настаивал на своем. Потому-то он и уступил тогда Наталии с автомобилем. Но теперь, невзирая на все скандалы, он добился своего: переезд в Вишану был решен. Наталия исчерпала свое красноречие и капитулировала. Она хоть и стремилась удержать мужа под каблуком, хоть и норовила все повернуть по-своему, но даже в угаре боев за свои права не допускала мысли, что посмеет ослушаться, если муж как глава семьи что-то решит. Но и подчинение ее всегда принимало вид бунта. Она устранялась от домашних дел и, нечесаная, в халате, сидела целый день неподвижно в кресле с трагическим выражением лица. В доме все ходили на цыпочках, переговаривались шепотом, ни за чем к ней не обращались, зная на горьком опыте, что смельчак, дерзнувший задать вопрос, будет испепелен взглядом под негодующее и страшное шипенье: «шшшли-ктям-шшивци». Говоря иначе: пошли к чертям, паршивцы!

Переезд в Вишану сопровождался обычным бунтом, и длился этот бунт ровно три с половиной дня.

Иоана осталась у Марилены. Училась она уже в восьмом классе. Наталия наказала не сводить с нее глаз, денно и нощно следя за ее успехами и поведением.

Иоан Богдан снова попал в свою стихию. Он опять открыл нотариальную контору, накупил трудов по истории, приискал человека, чтобы следил за огородом, развел кур и индюшек, раздобыл йоркширских свиней, тупорылых и лопоухих. К рождеству каждая такая свинка потянет килограммов на 180.

Наталия сгоряча распахнула объятия лучшим представителям местного общества, желая вновь погрузиться в омут светских развлечений, но спустя две недели уже катила в город навещать Иоану и вдовую Марилену. Сперва эти поездки участились, потом удлинились, и в конце концов Наталия стала бывать в Вишане лишь наездами. Иоан Богдан наслаждался покоем в обществе доброй старушки Кэтэлины, которая служила им еще в Лунке и взяла на себя и дом, и хозяйство. Наезды Наталии вполне утоляли его жажду беспричинных ссор, в остальном жизнь его текла мирно и благополучно. Он и сам иной раз выбирался в город, нанимал на вокзале носильщика дотащить две неподъемные корзины с деревенскими съестными припасами, которых дочерям хватало месяца на два, а то и на три. Он радовался своим дочкам, гладил словно маленьких по головке, играл с Владом, рассказывал ему исторические легенды и назавтра, самое позднее послезавтра — уезжал с пустыми корзинами обратно. Благодаря заботливой Наталии денег у него в кармане оставалось лишь на трамвай до вокзала и на железнодорожный билет.

Живя с дочерьми в городе, Наталия тоже чувствовала себя в родной стихии. Наконец-то она беспрепятственно может командовать и распоряжаться! Иоан Богдан, хотя и не перечил ей, но и не давал потачки и при случае сам мог проявить власть и принудить ее подчиниться. Что же до Иоаны с Мариленой, то тут ее материнская воля не знала препятствий, Наталию побаивались и решений ее не оспаривали. Во всяком случае, вслух. На деле дочери давным-давно заключили союз и противодействовали матери сообща.

Наталия без труда возобновила светские знакомства и стала подыскивать достойное поприще для своей неуемной энергии. Политика была ее страстью, как она говорила. Еще в 1938 году она сочувствовала легионерам к негодованию Иоана Богдана и Ливиу. Но тогда это было модно — не она одна заигрывала в те времена с зеленорубашечниками. Когда же они во главе с Антонеску пришли к власти, то, ужаснувшись их делам, все со страхом поспешили отречься от прежних симпатий.

Теперь Наталия искала себе новых привязанностей: словесные поединки и беспредметные споры были ее коньком. Правда, война и последние события сбили ее с толку, но в одном она не сомневалась: коммунистов она боится. Восемьдесят югеров земли, доставшихся ей по наследству, приносили доход, за который и впрямь стоило бояться. Отдыхая от светских обязанностей, она жадно прочитывала все пять газет, которые выписывала. Как-то раз, развернув «Светоч», она наткнулась на статью, озаглавленную «На благо будущего университета». Этим она не интересовалась, но глаза ее случайно набрели на имя Молдовану. Поначалу она ничего не поняла, потом изумилась и наконец побагровела от возмущения. Она так и знала! С неописуемым цинизмом Север публично сбросил маску! Наталия спустила толстые ноги со скамейки — усаживаясь, она всегда клала их повыше, чтобы не набухали вены, — и с трудом высвободилась из кресла. Пыхтя от негодования, она двинулась к Марилене, и паркет грозно скрипел под тяжестью ее шагов.

— Ну, что ты теперь скажешь! — крикнула она с порога, победно размахивая газетой. — Вот он, твой любимый свекор. Всем вам дал под зад коленкой — и тебе, и твоему сыну! Читай! Не слушалась меня, наивная идиотка!

И, подбоченясь, она с издевкой громко прочитала речь Севера.

— Видела! Каков гусь! — торжествовала она. — Никого у меня не осталось! Все, что у меня есть, дарю!.. Слыхала? Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь, что он одним ударом копыта пустил по миру — и тебя, и твоего малыша?! Ну поспорь после этого, что он и его благоверная не масоны? Подмазываются к коммунистам! Отдали вас на заклание, отродье Иудино! Вот увидишь, его еще назначат министром, а ты с сыном пойдешь на паперть просить милостыню!

Марилена не очень-то поверила матери, но как истинная дочь своего отца промолчала. Она плохо разбиралась, о чем там в газете речь, а точнее сказать, ничегошеньки не поняла, но не сомневалась, что ни к ней, ни к Владу все это не имеет ни малейшего отношения: не мог старик ни с того ни с сего лишить внука наследства. Это либо опечатка, либо недоразумение; могла и Наталия чего-нибудь напутать; что она смыслит в юридических законах? Но перечить матери не стала, не видя в этом толку. А разъяренная Наталия тут же решила действовать.

Влад должен был пойти ночевать к старикам, и Наталия первым делом решила его туда не пускать. Марилена про себя усмехнулась и подумала: «Пойдет мальчик завтра, когда буря немного поутихнет».

Но в отличие от Марилены, которая об этом и не подумала, Наталия предусмотрела телефонный звонок старика. Она увела Влада в комнату, где стоял телефон, и научила, как отвечать, если позвонит дедушка.

Телефон зазвонил. Влад поднял трубку. Услышав его голос, Север весело спросил, долго ли он еще будет собираться. У Влада заколотилось сердце, и, заикаясь от непривычных слов, он проговорил в трубку:

— Я не собираюсь, у тебя же никого нет…

— Что-что? — переспросил старик, ничего не поняв.

— У тебя же никого нет, значит, и меня нет, — заученно повторил Влад.

— Кто тебя научил говорить такие глупости?

— В газете написано, что у тебя никого нет и ты отдаешь свой дом коммунистам…

— Что?! В какой еще газете? Каким коммунистам?

Этого Влад не знал, но Наталия, подслушивавшая разговор, быстро шепотом подсказала:

— В «Светоче».

— В «Светоче», — послушно повторил Влад.

Ему вдруг стало страшно: они с дедушкой так всегда ладили, а теперь дедушка кричит, и голос у него сердитый.

— В «Светоче», говоришь? — закричал еще сильнее старик, — ты что, читаешь газеты?

Наталия решила, что продолжать разговор, значит, все испортить: главное было сказано. Она нажала на рычаг и отняла у Влада трубку.

— Алло! Алло! Влад! Ты слышишь? Алло!..

«Он бросил трубку!» — подумал старик. Ноги перестали его держать. Он ухватился обеими руками за стол и скорчился, словно его ударили в живот. Охая, перешагнул он порог гостиной, чувствуя, как шатается пол и убегает комната.

— Олимпия, умираю… — прошептал он, прислонившись к дверному косяку. Он побелел, как мел, на лбу проступила испарина.

Рожи и Олимпия бросились к нему, уложили на диван, разули. Он лежал и тихо постанывал. Олимпия не на шутку испугалась, кинулась в кабинет звонить Авраму Дамиану, но доктора не оказалось дома. Вместе с Рожи они принялись тереть Северу виски и руки уксусом. Ему полегчало, он перестал стонать, открыл глаза и едва слышным голосом объяснил Олимпии:

— Наталия… это ничтожество… подучила… настроила мальчика… против нас… он больше не придет никогда…

Это было ужасно. Чудовищно! Влад стал им вместо сына. Когда Ливиу с Мариленой уехали от них и зажили своим домом, они места себе не находили от тоски и одиночества. Что же теперь с ними будет? Но где-то в самой глубине души Олимпию согревало чувство собственной правоты — разве не она требовала от Севера добиться официального опекунства? Но Север как всегда пустился в разглагольствования. Вот он своего и добился! А послушался бы ее, бегала бы теперь Наталия и умоляла разрешить ей повидать мальчика… Но вслух она этого не сказала, щадя упавшего духом старика. А все же с каким удовольствием она бы его поддела. Великий адвокат! Спасовал перед таким ничтожеством, как Наталия!

Олимпия пошла в кабинет и позвонила Марилене. Ей повезло: трубку подняла не Наталия, а то неизвестно, чем бы дело кончилось. Марилена, оказывается, ничего не знала, так она сказала, во всяком случае, — она сидит с приятельницами и как раз собиралась пойти подышать свежим воздухом, ей очень жаль, что так получилось, она знать не знает, что там в газетах, она и не читает их никогда, а мама толком ничего не сказала, ей так жаль, так жаль, она никуда не пойдет, она сейчас же возьмет Влада и приедет к ним, сию же минуту, через десять, нет, через пятнадцать минут они будут у них…

— Твоя невестка с мальчиком сейчас приедут, — известила Олимпия — и тон ее яснее ясного говорил: ну что бы ты без меня делал!

Старик оживился.

— Когда?

— Через пятнадцать минут.

Он сразу воспрянул духом, приподнялся и сел на краю дивана.

— Рожи, — мягко проговорил он, — накрой на стол, поставь прибор для госпожи Марилены. — И обратился к Олимпии. — Будь добра, принеси мне из кабинета очки и газеты.

Он просмотрел сначала «Голос», потом «Светоч». Ну, конечно! Как же он раньше не обратил внимания? «Голос» приводит его слова целиком, а в «Светоче» опустили — не умышленно ли? — последнюю фразу: «С попечительским советом университета будут оговорены права сироты, сына Ливиу…» А эта змея Наталия читает не «Голос», а «Светоч». Что же касается подарка коммунистам, это уж ее измышления, она и не на такое способна…

Он отложил газеты, снял очки и встал с дивана. Он снова был осанистым господином адвокатом Севером Молдовану.

— Завтра подам в суд на этих мерзавцев из «Светоча», — твердо заявил он, сел за стол и стал тасовать карты в ожидании Влада.